Истинная ведьма

Глава 1

Евгения Ломанова

Истинная ведьма

В голубизну морозного дня ввинтился волчий вой.

— Беги! — прохрипел всадник, еще не доехав до меня.

Я выпустила из руки веревку от санок и повернулась к ним. Быстро отломала еловую ветку, а потом указала всаднику на лес за собой:

— Гони под деревья.

— С ума сошла?! Там стая полсотни, не меньше!

— Гони, кому говорю!

Он как раз со мной поравнялся и я не жалея хлестнула по крупу коня веткой, что сжимала в руке. А сама побежала вперед, туда откуда они выскочили. До елок не добежала, упала на колени и стала веткой разметывать первый попавшийся лошадиный след. Снега не слишком много, скоро и трава сухая показалась. Я бросила сверху ветку, сдернула зубами варежку. Подышала в ладонь, а потом и пошептала. Припечатала к земле поверх ветки. Оглянулась назад и вздохнула от облегчения. Не зря старалась, всадник меня послушался и скрылся среди деревьев. А в следующий миг из-под ближайшей ели выскочил матерый волчара. Я медленно повернула голову и застыла столкнувшись с янтарным взглядом.

Медленно встала. Страх показывать нельзя. Им мой заговор не переступить. Человек на коне тут чужак, а по моему следу ни одна нечисть ходить не смеет, что там о каких-то волках говорить?

Еще несколько серых теней присоединились к вожаку, но вперед соваться не смели. Мы все еще мерились взглядами. Из-за деревьев слышался приглушенный рык.

Я закинула косу за спину и нахмурилась. Вожак сверкнул янтарными глазами и хвостом не пошевелил, но возня под деревьями затихла, а потом серые тени стали отступать. Будто беззвучный приказ получили.

Вожак ушел последним, не потеряв достоинства и не взглянув на меня напоследок. Я выдохнула и осела на снег. Новая стая? Хотя откуда? Скорее эта парочка за собой их притащила. Мы недалеко от границы моих владений были.

Я пошла назад. Куда они делись-то? Подошла по своим следам к брошенным санкам. Еще не хватало их тут бросать. Я из-за веток, что припрятаны были под лапником, чуть коленки и руки не обморозила, чтоб точно вовремя собрать. А раз собрала, будет доброе зелье.

В лесу, где-то недалеко заржал конь. Я уже за веревку взялась, собираясь дальше идти по своим делам, платок поправила и варежку надела. Где-то рядом? Немного подумав, пошла по следам лошадиных копыт. Вроде кричал всадник громко, да только коня точно подрала стая. Жалко животину.

Оба нашлись неподалеку. Под темными кронами ельника, после яркого морозного солнца было темновато, но я их увидела. И тут же остановилась. Конь стоял свесив голову к своему хозяину, что лежал на земле. Этого мне еще не хватало!

Вздохнув, я пошла вперед. Погладила коня по гриве, он сам, подчиняясь моему желанию, отодвинулся в сторону. Глянула мельком и руку на круп ему положила на пару мгновений. Хороший конь. Не до смерти его загнал хозяин. Царапины быстро заживут. Судя по крови на копытах, он еще и проредить стаю успел. Ай, молодца! А боком он шел видать от магии волчьей. Это ничего, через часок развеется само.

Мужчина лежал раскинув руки. Шапка сбилась вперед на лицо, нижнюю часть закрывала борода. Плащ, одёжа и сапожки богатые. Откуда в нашем захолустье такой гоголь? В первый раз вижу. И как мне его поднять? Здоровый-то какой! Да он на голову меня выше, если не больше.

Отодвинула шапку в сторону. Бледное лицо, но неожиданно красивое. Только мне на него любоваться было незачем. Крови не видать. Руки ноги целы… Касаться его не хотелось, повела ладонью над телом и хорошо, что даже варежку снимать не стала. Одернула руку, как только до груди довела, будто меня обожгло. Пришлось поискать веточку и ей уже раздвигать полы одежды.

Вот дурень! Кто ж такое на себя, да к голому телу цепляет?! В вороте рубахи поблескивал кругляш оберега. Да если бы. Выглядел он как обычный, но вот сила, что он был напитан... Я даже поморщилась, как от дурного запаха. Ну вот и что мне с этим делать? Трогать не хочу, не снять, иначе тут, как только я уйду, нечисть пир закатит, со всей округи и от соседей набегут. Удивительно, что он только молодую стаю к себе притянул. То-то я удивилась, откуда у нас стая на полста голов взялось. Может просто одурел от магии поганой, вот ему и мерещилось?

Еле сорвала черный амулет. Парень тихо вздохнул, будто груз я с него невесть какой сняла. Но в себя не пришел. Ну что за невезение? Бросать поганую бирюльку в лесу было опасно. Пришлось взять ее с собой. Завязала аккуратно, чтобы не касаться лишний раз, в платочек и сунула в карман. Там мешочек с травами обережными, всегда при мне, защитит на время от этой гадости, а дома я уже разберусь. Полушубок только бы не просмердел.

Разобравшись с самым главным, снова оглядела молодца. Ну и как мне его до дома дотащить все-таки? Конь понятливо всхрапнул. Хорош, да только мне на спину ему эту тушу нипочем не закинуть. Пришлось за санками возвращаться. Свой груз на спину коня пристроила кое-как. а молодца на санки. Волочились по снегу и руки и ноги, тяжеленный он был ужас, но так я его все-таки до дома доволочь смогла.

Моя избушка уютно пристроилась на поляне не так уж и далеко, но я едва жива туда добралась. Васенька выскочил меня встречать, на коня, что смирно шел за мной, даже не взглянул.

— Мурк? — качнулся из стороны в сторону пушистый кошачий хвост.

— Ох, не спрашивай, — еле дышала я, тащить санки по утоптанному снегу было еще тяжелее, чем по-мягкому. — Потом расскажу. Коня обиходишь? Чуть не загнали его, бедолагу.

Котейка не боясь под копыто попасть, встал перед конем. Тот остановился, еще больше понурившись.

— Не боись, — натужно подбодрила я его, таща дальше его хозяина. — Он у меня ученый, почище меня. Жив будешь и бегать еще резвее.

Затащила, каким-то чудом не надорвавшись, парня в дом с трех попыток. Так и подмывало бросить во дворе. От холодка и сам очухается. А может и нет… Ну и ладно. Весной приберу. Кто его в мой лес, да в такую пору звал? У меня своих дел что ли нету? Самая пора, дел невпроворот, луна уже на ущербе, а мне

Стянула с него плащ и сапоги. Меховая оторочка на плечах делала его совсем уж саженным в плечах. То есть это я так подумала. А оказалось и без него плечи у него были ого-го какие! Тело ладное, подтянутое. Руки мозолистые, да не как у мужиков сермяжных мозоли-то. Тут руки явно к мечу приучены. И не посмотрела, есть ли, на седле притороченный. Еще приметила на пальце тяжелый перстень. Да мне-то он к чему?

Васенька об ноги мне потерся.

— Не до тебя, касатик мой, — отмахнулась я, а потом вспомнила: — Ох! Там еще в кармане тулупчика, погляди. Да осторожнее.

Котик понятливо мурлыкнул и отошел от меня и почти сразу за моей спиной раздалось его рассерженное шипение. Котик мой и так пушистый, а теперь и вовсе в два раза больше себя самого стал, так шерсть вздыбил.

— Я же сказала, чтоб осторожнее, — попеняла я ему.

Сердито подвывая на одной ноте, кот фыркнул. Мне было не до того. Раздевала раненого. Навидалась я всяких, да вот на этого глаза, как девчонка, чес слово, поднять лишний раз боялась. Стянула рубашку и штаны и поскорее прикрыла одеялом. И чем его родители кормили, что такой могучий?

Я еще раз внимательно ощупала его одежду. И предчувствие не обмануло. Нашла булавку, хитро запрятанную в шов и еще заклепку странную на штанине. Э, парень… Как же тебе повезло, что ко мне в лес твой конь свернул.

Вася, еще не до конца успокоившись, подошел ко мне проверить, не нужна ли помощь.

— Зарыл? — без умысла спросила я его. Кот фыркнул, вроде как обиженно. Я ласково потрепала его по ушкам. — Ну не злись. Я тебе потом сметанки налью. Ну не виноватая я, что он мне на пути попался.

Котик мой уворачиваться от ласки не стал, но и сидеть рядом с хворым не захотел, ушел за печь.

Я обернулась и застыла. Сердце не с того ни с сего екнуло и я вцепилась в косу, как в какой-то оберёг. На меня, глазами синими-синими, смотрел очнувшийся молодец.

— Ты кто такая?

От вопроса заданного далеко не дружелюбно, я пришла в себя. А голос у него тоже особенный. В лесу я этого не поняла. Глубокий, внутри будто дрожь просыпается от него… Еще краснеть начни — девица!

— Ведьма, — и резким движением откинув косу за спину, гордо подбоченилась. Мне стыдиться нечего. Я девушка честная!

Парень зыркнул по сторонам. Травы кругом, полки с горшочками да мешочками. И котел посередь кухни имелся. Все как положено в ведьмином логове.

Да по мне и так видно, будто я не знала. Дар он такой, печатью на весь облик ложится. Кто понимает, в единый миг распознает.

— Ты меня от волков спасла?

— А кто же еще? — я отошла к столу. Там из коробочек стала крошеные травки в кружку ссыпать. Васенька уже и с самоваром пособил. Заварить и горячим напоить этого болезного, да поскорее спровадить. Я кинула взгляд в окошко. Неужели я так долго его сюда тащила? Сумерки уже почти! Эдак он еще и ночевать останется! Вот же не был печали, да сама себе нашла!

Обнаружив, что на нем только исподние штаны остались, парень нахмурился.

— Ты зачем меня раздела? Я не ранен.

— Нужен ты мне больно, — я даже оборачиваться не стала. А щеки румянцем покрылись из-за горячей воды, конечно же. — Если ты такой здоровый, чего же на землю с коня свалился? Надо было тебя там оставить? Ну прости, не догадалась! Спину ломала, тащила. Да разве ведьме спасибо говорят?

Еще и рассердила сама себя. Ну что ты на пустом месте? Разве он понимает?

— Спасибо. Вещи мои отдашь и златом возмещу за труды.

— Да вон они, — едва повернув голову указала, куда сложила его пожитки. — Думаешь я красть такое буду? Зачем мне?

— А мне почем знать? Мужу своему богатую одежду подарить захотела, вот и прибрала.

У меня ложка из рук вывалилась. Я резко обернулась.

— Издеваешься?!

— Шучу, — встретил он мой разъяренный взгляд своим спокойным. — Благодарствую, что не бросила помирать в лесу.

Он успел штаны и рубашку натянуть. И правда высоченный. И черный весь, ну чисто ворон. А глаза будто еще ярче стали. Ладный, с какой стороны не глянь… И откуда мне было знать, что такие бывают?

— Раз ты ведьма, скажи, что за хворь со мной приключилась?

— Хворь? — я презрительно фыркнула и указала на блюдце, где мои находки лежали.

— Что это?

— Тебе лучше знать. Кто тебя на тот свет решил отправить раньше срока, не скажешь?

— А амулет где? — совсем другим голосом спросил он и зашарил по груди.

— Выкинула.

— Да как ты посмела?!

— Что? — я аж растерялась от резкой смены тона. От неприкрытой угрозы мурашки по спине побежали.

— Это подарок моей невесты! А ну верни!

— Так вот кто от тебя избавиться решил? Ну, поздравляю. На славу себе невестушку ты выбрал, ничего не скажешь!

Глава 2

Только что жар уже кости казалось лизал, а тут вдруг такой холод окатил, что дыхание в груди сперло, останавливаясь. Или меня водой облили, чтобы подольше мучилась?

Я раскрыла глаза, через мутную пелену пытаясь хоть что-то рассмотреть.

Что это?! Глаза раскрылись во всю ширь сами собой. Не пелена это мутная от боли — и правда, вода! И я в ней целиком. От изумления еще и хлебнуть успела и тут только поняла, что дыхание мое пресеклась не от того, что резко холодно стало, а от того, что дышать мне уже нечем! Вскинула голову — солнце наверху воду золотит. Рванулась к нему изо всех сил.

Выплыла, хоть и темнеть взор уж начал, а сердце казалось разорвется от натуги. Слева рогоз шуршит, справа мостки. До них догребла и вцепилась мертвой хваткой. Огляделась — озеро вроде какое-то, мне не знакомое, вокруг него сосняк.

Что это творится-то? Как это я из костра да в воду перенеслась?! Я такой могучей силой колдовской не обладала. Зашептать, зелье сварить, со зверями договориться — это все я могу. Заклятье не сложное тоже. Но чтоб так? Да я и не слышала о таких могучих колдунах, чтобы могли

И тут подумала. А чего я возмущаюсь-то? Не сгорела заживо и жалуюсь? Вот смех-то!

Снова вспомнила про костер и невольно на руки свои взглянула и плечи. Целые, ни ожогов, ни следов от каленого железа, ни от кандалов. Не скупился на гостинцы в вотчине своей князь. На веревке за собой притащил и от души гостью угостил. Отблагодарил за мою доброту князюшка Вороней. Ох, уж отблагодарил! Век помнить буду…

И забрезжило будто. Так вот что случилось-то! Это же я его прокляла! Вместе с невестушкой его постылой! Прямо там, в огне! И что же это получается? Так он меня раззлобил, что я прямо из костра невесть куда и прыгнула? Такое возможно. Нет сильнее колдовства, чем проклятье ведьмино.

Я снова огляделась. Странно. Зима же была, просинец в разгаре, а тут лето в самой поре. Изок на исходе, а может уже и липень наступил.

Не русалка в воде куковать, стала выбираться. Дно — ил сплошной, еле выбралась, держась да грубые доски.

У мостков кучка одежды и обувка. Я мимо прошла. Мне чужого не надо. Хотела отжать немного сорочку и разглядела какая она тонкая. Да еще и с кружевом таким искусным — никогда такой красоты не видала! Будто морозный узор на тонком льду. Пока осторожно ее отжимала, все казалось что эта паутинка разорвется, со спины соскользнула коса и закачалась, капая водой. Я застыла.

Это что такое?! Схватила косу обеими руками и уставилась во все глаза, забыв про рубашку. Это не мои волосы! Моя каса будто из меди отлита, а эта русая, даже мокрая золотом отливала! Стала я еще и себя осматривать и совсем растерялась. Вроде я, а вроде и нет? Руки мои, но такие гладенькие и мяконькие, будто у боярыни. Побежала обратно к мосткам, чтоб в воду поглядеться.

Глянула и не пойму ничего. Черты лица точно мои. Но вот тут маленечко, там чуточку — да не то! И узнавала и не узнавала себя. Не касаясь еще и того, что цвет волос совсем другой, брови вроде как потемнее моих. Какого цвета глаза разглядеть не смогла, но тоже вроде светлые, как у меня были.

Что же это получается? Я не я все же? А кто же тогда?

— Барышня! — тут как завопят с берега, я аж дрогнула.

Оборачиваюсь, а там девка молодка стоит, красная вся, будто прибежала сюда, одета чудно и на меня сердито так смотрит.

— Я вас битый час ищу! Что же вы молчите?

Меня? Я поднялась, рассматривая ее. Платье синее, рукава узкие и стан так обтягивает, что даже срамно маленько, а юбка широкая, вроде колокольчика. Сверху как фартучек, да такой беленький, да тоненький, еще и с кружевом, что я все-таки не поняла, это для красоты или все-таки для того, чтобы от грязи защитить. Еще на ее платье белые-белые ворот и вокруг запястий отвороты имелись. Как же с такими работать, ума не приложу. Девка чистенькая вся такая, ладненькая — ну какая же это работница?

— И чего вам в такое время купаться приспичило? А вдруг увидит кто? Стыдно же!

Пока говорила, девка ко мне по мосткам прошла. Топала так, что они подпрыгивали и я чуть покачнулась. А девка как подошла, так сразу меня за руку схватила и за собой тащит! Я опешила, признаться по совести, от такой ее смелости, но пошла за ней. Делать мне больше нечего было на этих мостках. Глядишь и пойму чего, поговорив с этой чудной девицей.

Оказалось, что та одежа, что на бережку лежала, моя. Так решила девка, я спорить не стала. Мне в исподней рубашке не слишком приятно было оставаться. Слишком уж тонка.

— Ох, набегалась я из-за вас. Хоть бы записочку оставили, куда идете. Я по городу бы не бегала, пыль поднимая людям на смех.

Город? Вот сраму-то было бы, явись я туда в таким виде непотребном! Забили бы камнями еще, как гулящую.

Зашуршала ткань.

— Руки-то поднимите. Чего вы, как не живая?

Рубашка, что была на мне не до конца просохла, но что уж поделать. Руки я подняла и девка ловко натянула на меня платье. Застегивалось оно сзади, мне и не управится. Тоже стан обтянутый, руки так и потянулись грудь прикрыть. Край нижней рубашки кружевом выглядывал из-под рукава — красиво. А ткань какая легкая, да гладкая! Никогда такой не видала. Даже у князя… Вспомнила его и чуть зубами, как от боли, не скрипнула.

Девка тем временем меня ругала, да на месте не стояла. Косу мою в момент к голове прикрепила, я не рассмотрела чем. Я повела головой. Непривычно. Будто шапку надела на голову. И тут девка еще и ткань тонкую мне на голову накинула. Не платок, а полоса прямая как отрез. Прозрачная, что твоя паутина!

— Ногу поднимите. Да, что ж вы как не в себе сегодня?

Девка присела у моих ног, сердито глядя. Нос в конопушках, глаза голубые. Парни таких милах любят. Справная девка.

Я застыла, глаза во всю ширь раскрыв, когда почуяла, как ее руки по ноге моей скользнули под юбку. До колена, потом она их убрала. Пока я соображала, она на меня обувку чудную надеть успела. Оказалось она на меня натянула, что-то вроде чулка. Только такой тонкий, что и словами не передать. Даже тоньше чудного платка, что на моей голове теперь красовался. Теперь я хорошо его рассмотрела. Как и обувку. Не сапожки и не лапти. Как их назвать еще я не знала. Так точно по ноге сели, что я только диву далась. Закрывали носок, пятку и по бокам стопу, сверху тоненьким ремешком крепились. Такие легкие, что и не поймешь, что обута. Чудно!

Девка с работой своей управилась. Напоследок подобрала и сунула мне в руку не поими чего. Палка будто длинная, а на ней вроде как ткань приделана. В общем, она-то сунула эту чуду мне в руки, а я не взяла, вот она и упала к нашим ногам.

— Да, что ж с вами не так-то все? — ворчала девица и снова давай совать мне в руки эту штуку. — Зонтик уже удержать не можете? Может, обессилели совсем? Придем домой, давайте вы покушаете уже, как положено?

Чем дальше тем чуднее. Наконец озарило меня. Получалось, что я в чужое тело подселилась? Новой хозяйкой? И похоже не

— Ну долго вы стоять-то будете? И правда, измываетесь только надо мной и над собой больше всего. Как приехали сюда, каждый день сама вы не своя. Разве так можно? Не бережете себя, барышня, а так нельзя!

И потащила меня за собой. Мы поднялись на пригорок и по тропке совсем недолго прошли, как я увидела город. Едва не споткнулась, но девка ничего не заметила, шагая впереди.

Таких больших городищ я не видывала никогда. Все диковиненней и диковенней. Я уж удивляться устала. Что это за город такой? Дома чудные, высокие, улицы широкие. В центре и вовсе высоченное белое здание и наверху, как луковки сияют золотом. Да разве ж такое возможно, крышу золотом крыть? Смех!

Княжий город, где я перед кончиной побывала, да не своей волей, сплошь деревянный был, а тут похоже из камня строили. Слыхала я о таком, да и то стольный град только мог таким похвастаться. Только Великий князь в хоромах каменных жил, а тут что же? Совсем все запуталось как клубок. Оставалось только смотреть во все глаза, да не зевать.

— Зонтик-то откройте. С вашей кожей нежной, только на таком солнцепеке расхаживать. А ну как веснушки появятся?

— Как у тебя? Выведу.

Девка встала, как молнией ее в макушку поразило и на меня уставилась. Сопит, ну чисто еж. Потешная она все же.

— Вот не грех вам, Ирина Дмитриевна, над печалью моей смеяться?

— Как ты меня назвала?

— Это не я. Это родители ваши, царство им небесное, — надула губы девка, выхватила тут странную палку из моих рук, как-то потянула и с легким “Пуф”, я аж вздрогнула, сделалась она диковиной новой. Будто гриб, лучше я ничего не измыслила. Только под такой диковиной от дождя не спрячешься. На нем вроде как ткань была натянута хитро на спицах, а она прозрачная, узорчатая. А девка, сунув мне в руки сие чудо, развернувшись и потопала дальше.

Пошла я за ней. Больше-то некуда. Шла, да думу думала. Что же это делается? Обе мы Ярины получается? И по батюшке тезки. Я девка простая, даром, что ведьмой стала, но по имени-отчеству меня никто не величал. Отца родного я не помню, зверь задрал, когда я едва из люльки вылезла, но звали его редким именем — Димитрий. Разве такие совпадения бывают? Вот и матушка моя рано померла, не надолго отца пережила, оставив меня, да сестриц, сиротинушками горькими. Ох, как же схоже жизнь у нас обеих протекала!

Пока мы шли, я по сторонам поглядывала и еще больше диву давалась. Может я в другой какой мир все же попала? Кругом поля с разнотравьем и таким, что у меня в руках зудело пойти и собрать самые ценные. А тут оно росло никому не нужно получаться? А уж как мы вышли к полю обработанному, так и вовсе… Никогда такой пшеницы не видала. Колосья, как из золота, огромные, зерно крупное, тяжелое, к земле стебли клонит. Это ж сколько с такого богатства урожая можно собрать? Весь свет белый сыт будет! Потом мы и мимо ячменного поля прошли, и он был чудо как хорош.

Только не к городищу мы шли. Девка меня в сторону повела, по дороге поплоше и снова ворчать начала и чудны ее речи были:

— Вот ведь захолустье. И когда мы отсюда выберемся? Даже извозчиков нет. Разве же это нормально?

Кто такие “извозчики” я примерно поняла. Зело удивилась — если это “захолустье”, то каково же городище побольше? А стольный град? Это ж помыслить страшно!

Так глазела по сторонам, столько поражалась, что и не заметила, как мы к высоким воротам подошли. Девка уверенно малую калитку открыла и внутрь вошла.

— Ну чего вы тут? — минутки не прошло, как она выглянула, не дождавшись меня.

Ворота тяжелые, еще и крашенные. Да только сути своей от этого они не меняли. Ну как оберег какой? Но тут девка, сердито нахмурилась, схватила меня за руку и ну тянуть за собой! Вот дурная! Смерти моей хочешь? В таком богатом доме да от ведьмы нет защиты — в жизни не поверю!

— Да входите вы уже, чего упрямитесь-то? Ну хватит вам уже!

Я тут же сопротивляться прекратила. Раз разрешение дано, переступила порог спокойно. И снова вытаращила глаза, застыв столбом соляным.

Глава 3

Такой богатой крапивы я не видывала никогда! Зеленью изумрудной, выше меня, вытянув стебли стройные и зазывно свесив золотистые маковки, она гордо стояла куда глаз не кинь. Только перед воротами немного вытоптана. Вот досада!

— Пойдемте уже кушать, Ирина Дмитриевна! Набегалась я за вами, уже живот к спине липнет. Да, что ж вы сегодня, как оглашенная?

Не обращая на нее внимания, я глянула на ворота. И ничего не углядела. Как так? Подумала немного и решила наверняка проверить. Положила руку на теплое дерево. Может оберег где-то спрятан, от чужих недобрых глаз? Раз меня уже пригласили войти, то вреда от того мне не будет. И снова ничего. Что за диво?

Девка устала ждать и снова за руку меня схватила, потащив за собой, по тропке среди крапивной заросли. Ох, хороша! Сколько я лаптей износила, собирая ее по всей округе и не упомнить. А тут нате вам. Я и не ведала, что она такая высокая вытянуться может. Ежели простую ткань делать рано еще ее собирать, но для меня щас самая пора!

Так залюбовалась, что и дом как следует не рассмотрела. Вроде на два этажа. Девка затащила меня внутрь и руку отпустила, только когда дверь за нами захлопнулась. Оказались мы… в сенях? Только какие же это сени, если они больше домишек в которых простой люд жил? Пол досками выстлан! Еще и с окнами высокими, по сторонам от двери и лестницей, каких я никогда не видывала. Дверей несколько имелось. И стены деревом обшиты, да так ладно, что и не поймешь, где одна

Девка снова вернулась, бормоча себе под нос. Я и не приметила, куда она ушла. А она воротилась и встала, во все глаза на меня пялясь. Что не так? Я двумя уже руками вцепилась в ручку диковинного зонтика.

— Может лекаря к вам позвать, Ирина Дмитриевна? — вдруг заговорила со мной ласково-ласково девка.

Я только пренебрежительно фыркнула. Лекаря? Ко мне? Вот потешница!

— Сама вы не своя, как я вижу. Может на солнце перегрелись? Голову вам напекло? Не кружится?

— Нет.

А она ко мне подошла, в очи заглядывает и ласково так попыталась зонтик забрать. Но я так подумала — надо дворовых все же в разуме держать. Чтобы знали, кто тут хозяйка.

Стоим и тягаем друг у друга зонтик. Она к себе, я к себе.

— Да закройте вы его, не на улице же! Чего хоть на вас нашло? Он же вам даже не нравился!

Я тут же отпустила зонт, а она как раз в это мгновение на себя его особенно сильно дернула. Ну и упала, разумеется! Да так нескладно, что головой об перила взяла да и тюкнулась. Охнула, да за ушибленное схватилась. А потом и вовсе как давай реветь, да причитать!

— И за что мне все это? Чем я небеса прогневила? Разве ж я плохо вам служила? Мы ж с малых ногтей вместе. Сколько я ваши шалости прикрывала? Сколько меня из-за вас наказывали? Сколько я слез пролила, лишь бы с вами не разлучаться? А теперь застряла на веки вечные в этой дыре! А вы теперь еще и совсем с ума сошли! Вот за что мне все это?

Посмотрела я на нее, послушала. Вроде хорошая она. Подошла и присела с ней рядом. За запястье ее взяла, чтобы посмотреть, что там у нее. Она сморщила заплаканное личико, да сердито так дернулась плечами. Только я не позволила. Твердо ей в очи посмотрела.

— А ну цыц и длань убери.

— Кого? — она аж реветь перестала, вытаращив на меня глаза.

Пусть любуется, руку я убрать смогла и ладно. На челе ее красовалась большая такая шишка. С яйцо перепелки. Эка она приложилась!

— Не шевелись, — надавила я взглядом и она замерла, что твой зайчонок, даже дыхание затаила.

Я медленно, пока дыхание на нужный ритм перестроила, поднесла пальцы к устам и пошептала на них. А потом резко к гуле приложила. Девка моргнула и охнула.

— Да что ж вы творите-то, Ирина Дмитриевнаааа… Ой!

Я встала и одернула юбку. Девка только начавшая выть, про слезы уже забыла, с изумлением ощупывая свой гладкий уже лоб.

— Как это? — испуганно моргая, уставилась она на меня снизу вверх.

— Не твоего ума дело. Не болит?

— Нет.

— Вот и справно. Ты кормить меня собиралась. Так давай, чего расселась?

Она кособоко поднялась, кидая на меня косые взгляды. Пошла в дальнюю дверь, которую я и не приметила. Я за ней. Она вдруг остановилась и на дверь указывает другую.

— Да сейчас я все принесу, зачем вы на кухню-то идете? Ждите в столовой.

Я только головой мотнула, чтобы она дольше шла и снова за ней. Она только тяжело вздохнула, но спорить больше не стала.

Таких кухонь я не видывала и измыслить не могла. Чистая, светлая, кругом плиточки изразцовые. Я такие у князя в чертоге видала на печке. Посуды видимо не видимо, блестит вся. Очаг диковинный и с приладами разными. Шкапчики по стенам. Ох, лепота! Мне бы такие да под травы, да зелья мои!

Пока девка котелками гремела, да звенела чем-то, я все хорошо рассмотрела. Богатый дом. Лучше княжьего. Получается — повезло мне в этом теле очутиться. Не простого звания я теперь, а боярского. И это малой мерой. Может я, и правда, тут княжна? От слова этого едва не сморщилась, будто горечи какой хлебнула. Припомнила невестушку Воронея. Красаву писанную Василису Мелентьевну, что б ей и в посмертии покоя никогда не найти! Уууу, змея! Даже не знаю, кто из них хуже — князь или она. Ее ручками белыми он меня сюда отправил. Не побоялась испачкать, гадюка подколодная. Аж дыхание сбилось и сердце будто закаменело, как вспомнила ее, подлую.

Сзади что-то брякнуло, я резко обернулась. Девка в руках мисочки какие-то держала, да только так я ожгла ее взглядом, что она их тут же и выронила. Ох! Моя вина. Что это я так озлилась?

— Не обварилась?

Разбилось все в дребезги. Девка всхлипывая и пряча от меня взгляд прибирала. Я присела и взяла осколок. Ничего себе, какая работа тонкая! Тверже чем глина, а полупрозрачное почти. Надо же. Смотрела, вертела в перстах осколок и думу думала.

А ведь по всему выходит… Не просто я в другое место перенеслась. Что-то тут мудренее случилось. Сила моя отзывалась привычно. Значит разницы не чуяла. Только вот времечко явно не то. Неужто меня еще и по реке времени проволокло? Вот знать бы еще на сколько. Так я смотрела и эдак, по-другому не складывалось. Слишком кругом все изменилось. Даже мельком глянув это ясно было. Времечко шло, жизнь людей налаживалась. Вот и выходило, что то, что раньше и князю было в диковинку, сейчас любой смерд имел.

— Может пойдете отсюда уже, а? Ирина Дмитриевна? В столовую? Я через две минуточки все принесу, чесслово!

Ох. Не совладала я с силой ведьмовской. Совсем девку запугала. Хоть и ненароком, а совестно стало. Вроде неплохая она, да и хозяйке верой правдой всю жизнь служила. Не ее вина, что мне дурное в голову взбрело. Взгляд ведьмы он такой — почище кнута ожечь может, да взаправду.

— Ладно.

Вышла я, открыла дверь в комнату на которую мне указывали. “Столовая” это где столуются? Трапезная то бишь? Большой стол, накрытый беленым полотном, вокруг стулья с резными изогнутыми подспинками, видать для того этот хором и предназначался. Еще диковинней, чем в сенной. Одни окна, чего стоили. Я пальцем потыкала, чтобы удостоверится — слюда ни слюда, ни пойму. Прозрачные настолько пластинки, что мстилось будто и нет их совсем. Еще пощупала полотнища, что вокруг них висели. Княже одежу хуже носил, а тут тряпки для красы не иначе. Кругом мебеля резные,

А на столе букет стоит цветов, каких мне видать не приходилось. Я аж изумилась. Как это так — я, да какое-то растение не знаю! Принюхалась — сладкий дух. Да приятный такой! Стебель хоть и жесткий, но тонкий. Да мягкому бы и не удержать на себе, чтоб не подломиться, огромную головку цветка. Лепестков не сосчитать! И цвет такой лепый — нежный, как утрення заря.

— Убрать?

Девка пришла с разносом, уставленным тарелочками. На меня зыркала с осторожностью.

— Зачем?

— Вы ж говорили вонючие они. Плебейские.

— Передумала. Давай, что там у тебя.

Сделала вид, что цветами еще любуюсь, а сама примечала куда девка пойдет. Кто их знает, как тут положено хозяевам за столом восседать. Как и встарь во главе, оказалось. Я не спеша подошла и уселась.

Передо мной две мисочки плоские, одна в другой. В верхней не пойми что наложено, я только веточку петрушки узнала. А вот вокруг мисок серебром блестели вильцы малые, да ложки с ножами. Я впервые немного растерялась. Зачем же так много и мне одной? Только чуяла неспроста они все разные. Еще кубки прозрачные, будто изо льда точеные.

— Кушайте, что же вы?

— Угу.

И сижу. Спасибо за науку Василисе Мелентьевне… Снова чуть не скрипнула я зубами. Явилась она как-то в пыточный чертог. Я уж и не помнила, который день меня в нем угощали. Да еще и воды не давали. А она специально поиздеваться пришла. Девка на разносе фрукты за ней принесла. А та малыми вильцами серебряными кусочки тыкала, кушала, да нахваливала, какие они сладкие, да соком сочатся. И мне кусочек поднесла к устам. Не побрезговала. Ну, я и не стала отказываться от славного угощения. Дотянулась и цапнула ее за рученьку белую. Ох, вою было! Я аж улыбнулась от воспоминания, как сладка ее кровь была на моих губах.

— Пойду я.

То столбом рядом со мной стояла, а то едва не бегом девка убралась с глаз моих. Чего это с ней? Тут я заметила, что вода в одном из сосудов налита. А я видать как раз его буравила взглядом. А он нагреваться и стал, уже и запотел. Видела это девка или нет, я не знала. Охо-хо! Все ж не совсем я с силой своей в ладу.

Есть и правда хотелось. Но с мудреным обычаем я была не знакома. Всю жизнь черпала деревянной ложкой все подряд и не задумывалась, что оно как-то по-другому бывает. Только так рассудила. Коли не знаешь, делай как умеешь. Взяла ложку первую попавшуюся, зачерпнула, да и попробовала. Каша какая-то. Из чего, мне понимания не хватило. Ну да ладно. Не будут же меня травить?

Только я подумала, что не слишком и сытно тут кормят, девка вернулась с новым блюдом. Почему-то вздохнула, взглянув на пустую тарелку и ложку в ней. Забрала ловко и новую поставила. Похлебка? Пахла хорошо. Девка снова ушла.

Попробовала новое варево, почему-то оранжевое. Вроде вкусно, только необычно. И вроде на мясе варено, но и овощи чуялись. Только все так перетерто было в кашицу, что ничего не определить. Хотя я чувствовала себя немного неуютно пробуя, что-то, чего не могла точно определить на вкус.

Сытная похлебка оказалась. А девка снова пришла и третью тарелку передо мной поставила.

— Последнее, — почему-то грустно сказала она и снова ушла вместе с тарелкой.

Что это за угощение я совсем не разумела. Принюхалась — вроде молоком пахнет. Только и холодом тоже. Я даже подумала — помстилось мне. Пальцем тронула — и правда, холодное! Что за диво? Два шарика, политы чем-то и ягодок несколько насыпано.

Попробовала, взяв новую ложку. Девка, никак их вредности, каждый раз уносила ту которой я пользовалась. Ну да тут их с запасом было.

Ох, ты ж! Сладость, да прохлада. И молоко иль даже сливки тут точно были. Никогда такого лакомства мне пробовать не приходилось. Слаще меда и… Даже не получилось измыслить чего вкуснее!

Съела в один присест. Жалко даже стало, как припомнила, что девка сказала, что такого лакомства больше нету. Как бы узнать почему?

— Отдыхать пойдете? — хмуро спросила она, когда в который уже раз возвернулась.

Я мягко взяла ее за руку. Бровки ее дрогнули и она взглянула мне в глаза.

— Что это вы…

Я смотрела в ее очи не мигая. И хорошо видела, как черный зрачок, в ее голубых очах, стал расширяться, да так, что скоро осталась только светлая полосочка по краюшку. В глубине мелькнул всполох колдовского пламени, что она увидела в моих глазах.

Я уже спокойно отпустила ее руку. Даже не ожидала, что зачаровать ее настолько легко.

— Сядь, — приказала я и она беспрекословно села, покорно глядя на меня.

Глава 4

Права я оказалась. Это для меня в единый миг перенеслась я из огня да в полымя. А по всему выходило — с той поры много лет прошло. Вот только сколько, не узнать никак. Маришка, так девку звали, мне точно ничего толкового сказать не могла. Необразованная она была. Хотя мне это чудно показалось, ведь грамоте она была обучена. Только по нынешним меркам это уже не считалось великой наукой. В мои-то времена и не все князья буквы разбирать умели и зазорным это не считалось.

Зачаровав Маришку, я принялась ее обо всем подряд расспрашивать. И любопытно было, как теперь люд честной живет и самой надо было как-то обживаться. Мудрено все оказалось. Мало того, что слов много которых я не разумела, так еще и… Как бы растолковать? Вот мы с ней про дом смерда заговорили, то есть крестьянина, как их теперь называли. Вроде все тоже. Живет семья, хозяйство держит. Так да не так. Растолковала она мне, как теперь дом тот выглядит, я только диву далась. Да в таких хоромах ежели крестьянин, то в каких же Великий князь? Какие дома у деревенских были — землянки почитай с черной печью, а то и вовсе кострищем. Раньше пару кур иметь, уже чуть не богатей, а сейчас корова в доме у самых бедных. Были конечно и без, но те совсем уж негодящие, куда без них.

Еще когда по полю к городищу шли, я поразилась сколько бесхозных трав там росло. Но Маришку послушав — поняла! Они тут не голодают! Им без надобности кору собирать и каждую былинку в

Или вот Великий князь. Их теперь несколько было! А над всеми царь-император сидел. В граде стольном белокаменном, в золотом дворце, со слов девки моей. Она мне врать не могла, но и поверить в такие чудеса было все же трудно. Ну да мне и дела нет, главное при беседе с чужим кем, не опростоволоситься. Мне к тому царю в гости не хаживать.

Любопытно было до крайности, как бы вызнать, сколько же времени прошло с той поры, как я жила? Очень уж разнилось то, что для меня было привычным и то, что я сейчас видела. Не могло так быстро все поменяться, да еще и в лучшую сторону. Не могло и все. Ну да с этим и попозжа разобраться можно.

Чтоб совсем не опростоволоситься, пошла я с Маришкой хоромы мои осматривать. Все казалось удивляться уже нечему, да все равно удивлялась. Так тут все справно было устроено! Богато, на то и барский дом. Да я за златом никогда не гонялась. Но тут-то диво на диве! Увидев ватерклозет и сообразив наконец, из объяснений моей девки, что это за чаша из которой только кисель кушать, я аж дар речи потеряла. Купальня меня меньше поразила. На речку не надо ходить, прям в доме мыться? Кому расскажи не поверят…

Так мы и ходили по дому. Маришка уже охрипла слегка, объяснять мне что то, а что это. И у меня уже голова пухла. Да и солнышко уже к горизонту скатилось.

Увлеклась я маненько. Уморилась. Да ведь так долго кого-то завороженным держать мне до сей поры и не приходилось. Вот ведь тоже невидаль. Не было у них тут ведьм! Совсем. То есть были какие-то шептухи, да судя по рассказам Маришки все они облуды те еще. Распотешила меня девка рассказом об их “силушке”. Аж до слез я хохотала.

Но из того выходило, что одна-одинешенька я теперь туточки настоящая ведьма. А люд, совсем про них забыв и не опасался совсем силы ведьминой. Поэтому и на воротах и на Маришке самой, никакого оберега отродясь не было. Не в ходу они тут были. Сохранились от предков какие-то замуты, да силы настоящей в них не было, так истерлись и извратились. Чудно мне слышать такое было. И снова мысль горькая скользнула змей к сердечку — сколько же все ж лет-то прошло, что мудрость ведьм не нужна стала и так забылась? Тяжело было принять такое. Как же они тут выжили без нас?

Как так вышло — ума не приложу. Только последней комнатой, куда завела меня Маришка, оказалась библиотека. Я слово это от нее впервые услыхала. А как увидела, что это за хором, так обо всем и забыла. И об усталости и о печали. Книги!!! Да столько, что я и измыслить не могла, чтоб такие сокровища, да так много, на всем белом свете были. А тут нате вам — стоят без пригляду, не прячет никто. Рази ж так можно?!

Отпустила я девку на покой. Она моргнула сонно, разом будто обмякнув. Глаза нормальными стали. Пробормотала чего-то там про ночь спокойную и убрела к себе в горенку. А я забыв про усталость за чтение взялась. Уж сумерки липли к окнам, зажгла взглядом диковинную лампу. Не ожидала, что свитец будет так ярко да ровно светом все заливать. Маришка объяснила, что масло в ней. Только как ее поджигать не объяснила, поэтому и пришлось своим способом. Ну да рази все сразу вызнаешь?

Книг было два высоченных шкапа битком набито. Брала первую книжицу я осторожно. Легонькая совсем, оклад кожаный с золотыми буковками. А бумага какая! Белая, да шелковая на ощуп. И прописано так четко, каждая буковка!

Только вот читать сие оказалось не так просто, как мне казалось. И те буковки, а вроде и не те. Не единой строкой, а на части малые поделённые. Но к этому я быстро привыкла, так даже удобнее оказалось, чем разделять мысленно, где слово, а где присловок к нему. Но все едино, слова те так мудрено переплетались, что я никак не могла самую суть их поймать. Потом только разкумекала. То книга вроде сказа баюна! Я то привыкла мудрость книжную разбирать, где за каждой буквицей смыслы, а тут будто просто беседа.

Я взглянула на шкапы уже не так радостно. Почти все грамотные, так им и читать что-то надо? Почему же книгам потешным не быть? Трудно было это скумекать, ведь для меня книги были сокровищем мудрости.

Стала я дальше рассматривать, что тут за “богатство” и скоро убедилась, что права я. Сказки да байки. Обидно даже стало. Чуть было не пропустила последнюю, самую нижнюю полку, а именно там оказались книги мудрые. Без печатей и похоже было, что их вообще много лет никто не трогал, так страницы и переплет скрипели. Чудно. Но зато в них много полезного оказалось.

Писано так же, как другие книги, языком простым, да от этого не хуже. Про страны дальние и про наши края. Как в обиходе себя должно вести. Про науку мудреную про камни всякие. Еще и с картинками, да какими! Эта мне больше всех понравилась.

Как травы смешать, воду — это я хорошо знала, а вот с камнями сложнее было. Пользовала, конечно, только, где ж мне было взять их? У меня всего три их было — моромор, аспид и еще ногат. Вспомнила и чуть слезу не пустила. Будто наяву тяжесть их ощутила, да чоканье услыхала, когда в руке перебираешь во время заговора. Гладкие от рук моих, да наставницы моей, от которой они ко мне перешли. Маришка говорила, что теперь люди чудо как быстро научились из града в град ездить, а значит и диковинок всяких проще достать. Ох! Будут и у меня камни волшебные, еще лучше чем прежние!

Чуть не упустила важную книжицу. Она и вовсе без переплета, тоненькая совсем, в самом углу притулилась. Заглянула — не поняла ничегошеньки. Полосками вдоль и поперек, да цифирью все листы покрыты. Прочла на первой странице, что сие значит и вцепилась в книжицу, чуть листы не замяла.

27 иуния 7351 году вот какой ныне день был. По новому летоисчислению, что давным-давно царь наказал в обиходе чтить — 9 июля 1843. Про “иунию” мне все равно не слишком понятно было, да не в том был смысл. Теперь я точно знала сколько лет прошло

Тысяча зим и лет…

У меня аж в голове зашумело и сердечко затрепыхалось, как пташка малая, не разумная, в ладонях. И я сама будто такой птенчик — затерялась, заплутала, выпала из гнездышка… Душно стало. Сил нет… Упала на ковер книжица из рук ослабевших, встала я на ноги неверные, да побрела сама не знаю куда. В мыслях круговерть…

В себя пришла во дворе. Ночной ветер щеки охладил. Дом где-то за спиной, тишина, кругом крапива, словно заплот надежный отгородила от мира, а на чистом небе звезды, да луна полная, ликом светлым на меня с печалью глядит. Такая же, как я, одна одинешенька.

Охолонула немного, прояснился взор. И чего кручинится, почем слезы ронять? Обратно мне дороги нет. Нету такой ворожбы. Может и последняя я ведьма на всем белом свете осталась. Будем жить-поживать. На новый мир смотреть, да диву даваться. Жжет сердечко мстительными мыслями, да только что уж тут поделать? Не судьба. Все кому и хотела бы отомстить, за смертушку свою лютую, давно в земле сырой сгнили и деревья, что на их могилах выросли, давно рухнули и праха не осталось. И не узнаешь, что с ними стряслось, забыли об них все. Значит и мне придется.

Ветерок новым порывом качнул стебли крапивы. Кругом я обернулась, снова ее оглядывая. Ай хороша… А потом и на луну взор подняла. Ох! Первая ночь, когда она полным ликом на землю смотрит.

Так чего же я стою?! Нашла по кому слезы ронять! Сгинули подлые люди, скатертью им дорога и покоя в посмертии никогда не найти. А я-то живая! И сила моя при мне!

Подхватила я юбки и поспешила в дом. Нашла горенку, где Маришка спала, губы распустив.

— Чо?! — заполошно подскочила она, только я ее за голую пятку дернула. — Балыня?

— А то кто же еще.

— Надо чего? Ночь полночь, а вы не спите опять? — все никак не могла она в себя прийти, то на окошко щурясь, то на меня.

— Вставай. Работа для тебя есть.

— Работа? Да какая работа посреди ночи?

— А такая, какую только по ночам и можно делать.

Маришка бровки насурмила, но из кровати вылезла. Зашуршала платьем натягивая его на себя.

— Чего это вам в голову взбрело? Может утричком, Ирина Дмитриевна, а? Чего вам не терпится-то так?

— Будешь болтать, почем зря, голоса лишу, — устала я уж от ее причитаний. В мои времена молодухи так языки не распускали.

Она снова надулась и засопела. Но все же язычок свой бойкий прикусила. Мы вышли из ее горенки. Она к лестнице свернула, видать решила, что я ее в свою светелку поведу.

— За мной иди.

И повела ее к выходу. Мы вышли на крыльцо. Тишь да благодать. Луна светит, хоть книгу неси, да читай.

— Ну и чего тут? — устала видать молчать девка.

— Руку на земь ставишь так, чтоб непременно мниишем касался. Стебель схватила и ломай. Непременно от себя. Неправильно сделаешь, не вздумай мочалить стебель. Осторожненько назад возверни и резко опять нагинай. Поняла ли?

— Ничего не поняла, — затрясла растрепанной головой Маришка. — Чем касаться? Кого “ломай”?

Я ей показала малый пест на деснице. Заодно и как делать припечатав кулак к ладони, будто к земле, как ставить, хватать, ломать.

— Уразумела?

— Ага. То есть нет. Так кого ломать-то надо?

Вот дурная... Зачаровать бы ее, да хлопотно. Все равно что самой все делать, только чужими руками. А ночь не бесконечная. Нам бы за три управится. Ох-хо-хонюшки…

— Ее, кого же еще? — и я широким жестом повела рукой, указывая на красавицу крапиву.

— ЧО?!

Глава 5

И все ж, не такая она бестолковая оказалась. Ныла, жалилась, но ослушаться не посмела. А я уж совсем собралась применить к ней свою угрозу и голоса лишить, как она взвыла, схватившись за первый стебель.

— Ну, что ты такая косорукая-то?

— Больно же! — в расстройстве она села прямо на землю и мне показала уже опухшую ладонь. — Хоть бы рукавицы какие.

Смотрю я на нее и диву даюсь. И чему нынешних людей только учат? Я точнехонько растолковала, как брать крапивный стебель. Не послушала. Кто виноват? Ни в жизнь не поверю, что она в первый раз крапивой обжигается. Хотя ручки у нее чуток только похуже моих, не для грязной работы. Но ведь самые простые вещи и не знать? Сидит и ноет, а рядом с ней куст одувановый растет! Обхохочешься!

Я ей на него даже указала, мотнув головой, а она не понимает, глазьями на меня лупает.

— Одуван сорви, дуреха! Да не листья, а стебли.

— Теперь вот одуванчики собирать? Нет. Я с утра точно за лекарем пойду…

Ворчит, а цветик сорвала, да со злостью. И мне его протягивает, глазами сверкает.

— Три давай. Мне без надобности.

— Кого тереть?

— Что ожгла то и три.

Уж не знаю, что она там себе думала, но явно хулительное и все про меня, но несчастные стебельки в руках растерла до мочала, как я и сказала. И тут же сердитое выражение с ее лица стало сползать, как мокрый онуч. Она уставилась на собственные руки, будто не веря.

— Как это?

— Не болит?

— Не болит, — растерянно подтвердила она.

— И чему вас только учат? Рази не болит, хватит рассиживаться. Рви крапиву, как велено.

— Ага.

И как она до таких лет дожила? Да то не моя печаль. Главное, она быстро приноровилась и дальше молча трудилась. Ну почти молча.

— К лекарю. Непременно с утра, — бормотала она себе под нос, продолжая работу, думала я не слышу.

А я ее оставила и пошла воду искать. Маришка показала мне, как в доме мудрено все устроено. Чудно конечно. Не надо до колодца ходить. Поверни крантик махонький и из трубы ручеек льется. Объяснила она мне, да путанно, ибо сама толком не знала. Вроде как где-то бак железный стоит, куда воду как-то через механизму качают, вот из него по трубам вода и льется. Только мне такая вода негодна была. Пить-то или там харч варить сгодится, но для моих дел ведьминых нет. Мне вода для зелий чистейшая нужна, да разная. К озеру бы сходить, да не сегодня. И болотце бы найти…

Пока нашла я только

— А куда ее выкидывать-то?

— Я тебе выкину! Аккуратно разложи, чтоб как солнышко встанет, оно ее подсушило. И непременно до полудня собери.

— Крапиву сушить? Зачем?!

— Рубаху сплету.

Ничего нынешняя молодежь не знает. Только и я просвещать ее не собиралась.

А тут она еще и воду в моих руках разглядела. Луна в ней отражалась.

— А как это вы Ирина Дмитриевна это делаете? — пришла она в изумление, бровки задрала.

— Чего?

— Ну воду держите и она не проливается.

— А я не такая косорукая как ты. Иди отсель, да дело делай побойчей. Неча тут зевать, глаза куда не просят ставить.

Она снова губы надула, развернулась, аж коса по воздуху свистнула и утопала. Я пошла в дом, осторожно перенесла воду через порог. Прислушалась. Тишина. Не отозвался никто. Тихий тут домовой, даже удивительно. Но ведь точно есть, от меня дух не скроешь.

Склянку для воды я приготовила, слила в нее воду, что принесла. Чудо как хороша. “Банка”, Маришка сказала, называется. Крепкая, а такая прозрачная, что слеза. К окошку ее поднесла. В свете луны водица на дне забурлила и быстренько стала наполняться до самого краюшку. Ну вот. Одно дело сделала.

Пока думала куда воду прибрать, чую — глядит на меня кто-то. Я виду не подала. Поставила аккуратно склянку, а потом присела на корточки и в угол темный заглянула, за шкапом.

— Ну здравствуй, батюшка. Будь здоров, да ласков. Не серчай, что сразу не приветствовала.

Никогда таких домовых не видала! Махонький и дикой какой-то. Глаза в пол лица еле светятся. Ослаб он что ли? В таком-то домище? На меня он таращился, но потом все же поклонился в ответ.

— Что ж молчишь? Аль осерчал на что?

Он только головой покачал, ушки потешные над головой качнулись. Глядела я на него и диву давалась. Не нравилось мне в нем чего-то. Я руку к нему тихонько протянула и спросила:

— Дозволишь?

Он хоть и скукожился, глядя с опаской, но все же дал дозволение, кивнул. Я сторожко по растрепанным волосам провела. И тут же руку одернула. Ох, ты ж!

— Да как же ты жив еще, батюшка?! Неужто силушки так мало, что и слова молвить не можешь?

В огромных глазах натурально слеза блеснула. Аж сердечко зашлось от жалости. Рази ж так можно с хозяином дома?! Я поспешила в кладовую. Вот же дуреха и как не заметила, когда осматривала, что тут даже мисочки нет! И нигде нет. Голодает бедолага! Ежели домовой с голодухи воровать еду начнет, то беда будет. То ж поперек их натуры. Охранять должен дом и силу из того черпает, а без спросу брать, все равно что у самого себя воровать. Озлился он, если не чего похуже. Начнет жильцам козни строить. Они-то уйти могут, только ему за порог хода нет. Так и будет мучиться пока не погубит и себя и дом, где с ним неласково обошлись. А этот вон едва жив, в чем только дух держится! И чему щас людей учат, я вас спрашиваю?!

Пошуршала по полкам, нашла творог, насыпала в мисочку малую. Сверху сливками полила. Отнесла на кухню и поставила перед домовым.

— Откушай, батюшка. Не побрезгуй.

Бедолага уставился на подношение, глазки еще больше вытаращив. Я его смущать не стала, отошла. Ну, Маришка, получишь у меня! Так довести домового! Спасибо вовремя я тут появилась, не озлился он на нас.

Вышла я из дома снова. Ночь хороша, терять время зря не стоило. Пока я еще все, что мне надобно соберу? Ведьма, а даже трав нет. Ну чисто голая. Ни оберег сплести, ни зелье сварить. Ни все конечно надобно при луне непременно собирать, но с ней веселее.

Оглядела заодно окрестности.

Мы с Маришкой в дом с боку, через лесок прошли, а так-то он на склоне стоял. Лес тот вокруг дома с трех сторон, чудно даже, а четвертой, как раз над обрывом, чтоб на всю округу любоваться. Внизу ширь, поля да луга, озеро хорошо видать, монетой из серебра блестит и город недалече.

Решила я все же к озеру идти. Ежели напрямки, а не в обход по дороге, близехонько, рукой подать. Подумала немного, да и сиганула с обрыва. Ночь-полночь, кто увидит? Приземлилась мягонько и побежала тайной поступью над землей скользя. Ветер ночной кудри развевает, луна сияет, звездочки подмигивают. Ох, ляпота!

На берегу озера я оказалась аккурат супротив того места, где вынырнула сегодня, то бишь на другом я была берегу. Только к воде спустилась, но еще и рук замочить не успела — слышу шум какой-то. Над водой он далеко разноситься, да еще и в такую пору.

Пес будто цепной за забором заходился, да рядышком где-то. Любопытно стало. Стряслось чего, раз такая тревога в лае? Прошла чутка по бережку и вижу. Городская-то окраина ближе чем мне казалось, лес загораживал строения. И не боялись люди за стеной строиться, чудно! Дома в низинке поплоше стояли, но по мне так все равно богато. И на фундаменте каменном и оконца стеклом поблескивали, крыши крашенные. Тут же и тропка к ногам легла. Пошла по ней.

Вижу, в доме одном все оконца светятся. Подошла. Пока зявилась, воротина в сторону пошла распахиваясь, за ней вторая. Еле в сторону отскочить успела, на улицу выехала телега. Мужик без шапки даже, выгонял лошадку, запряженную в телегу и погнал ее дальше по улице. И куда это он так поспешает в такую пору?

Зашла во двор. Пес еще больше зашелся. Я и смотреть на него не стала, шагнула и ладонь протянула. Тот заткнулся одним мигом, а еще через два в мою длань ткнулся мокрый собачий нос. Глажу его по башке кудлатой, а сама гляжу в оконце распахнутое, под ним скамейка. Не стала стесняться, встала на нее и заглянула. Ну ясно все. В светелке мучилась родами молодуха. Вокруг нее хлопотала не иначе матушка, утирая платочком то ей пот со лба, то слезы свои. В горенке все перевернуто, видать долго мается сердешная.

И как женщина меня увидела? Испуганно знак какой-то рукой сделала. А потом поспешно вышла. Я со скамеечки слезла, она дверь открыла и щурясь спросила:

— Кто тут?

— Не серчай матушка, — я встала так, чтобы

— Вы барышня кто?

— Дочь ваша не разродиться никак? — сделала я вид, что не расслышала. — Давно?

— Да уже вторые сутки мучается. За лекарем посылали уже два раза, а он никак не приходит. Говорят у других больных задерживается. Ох, кончается, голубка моя…

— Дозволите войти? Погляжу, вдруг пригожусь и помогу чем?

— Да чем же вы поможете? — растерянно уставилась она на меня. Но видать уже так допекло, что готова была за любую соломину ухватится. — Входите, чего уж там.

Раз дозволила, я стесняться не стала. Ох, и хорошая ночь. Молодка на сносях, это ж еще поискать надо… Женщина видать сама уже не понимала, зачем меня пустила. Мялась в дверях. Только порог я уже переступила, да по ее собственному позволению. Глянула ей в очи, пока мимо неспешно шла в дом. Мелькнул огонек ведьмин в ее глазах, она на лавочку и осела. Пусть поспит. А то будет под ногами только путаться.

В горенке пахло странно и резко, я аж сморщилась. Подошла к кровати. Измаялась совсем роженица. Глаза запали, кругами черными на белой коже окруженные. Губы запеклись. Но она меня будто почуяла и раскрыла глаза. Ничего удивительного. В такой час женское чутье ох какое острое. Уставилась глазами блестящими, дышит часто. Я наклонилась и заговорила негромко:

— Помогу. Только ты мне за это кое-что отдашь. Согласна?

Она, понятно дело, живот руками прикрыла в первую очередь и головой замотала. Видать и слова молвить не может, так намучилась. Я фыркнула насмешливо.

— Мне твое дитя ни к чему. Оба живы будете. Ты за кого меня держишь?

Она опять на меня уставилась. Я молча ждала. Тут уговорами ничего не добьёшься. Подскажет ей сердце, что нет от меня угрозы, значит сладится дело. И она все же прошептала:

— Что?

— Прядь волос твоих.

Она вроде как удивилась, слабенько так.

— Зачем?

— Не твоя забота. Согласна, аль нет?

— Согласна, — выдохнула она все же.

— Только прядь вырвать надо. Самой. Сможешь?

— Смогу…

Еле руку она подняла, но в волосы свои вцепилась, аж костяшки побелели. Дернула так, что слезы брызнули, а потом протянула мне выдранные волоски. Я едва успела спрятать знатную добычу, как не пойми откуда еще одна девка в комнату вбежала. И откуда взялась?

— Машенька… Вы кто?

— Повитуха, — улыбнулась я ей, глядя в очи уверенно. — Нутко милая, помоги мне. Соль в доме есть?

— Конечно. На кухне, — она уже оборотилась, а потом будто спохватилась. — Причем тут соль?

— Снадобье делать.

Девка неуверенно посмотрела на роженицу. Та хоть и без сил была совсем, но все же прошептала:

— Слушай… ее…

Повела меня девка на кухню. Соль сунула в мешочке, я заглянула и диву далась. Вот это богатство! Отродясь такой чистой соли не видывала! А дом хоть и не бедный, но уж и точно не богат. Пока девка искала соль, я уже осмотрела полки и ножи приметила. Взяла самый большой и понюхала. Ага. То что надо. Хлеб им резали. Справные хозяева, ничего не скажешь. Понимают, что нельзя одним и тем же железом все подряд полосовать.

— А это вам зачем?!

— Цыц! Будешь под руку болтать, коса отвалится.

Девка на меня вытаращилась и испуганно ойкнув, плюхнулась на табуретку, вцепившись в свою красу.

Я вернулась в комнату. Откинула одеяла. Хоть мне и так понятно все было. Ребеночек поперек чрева лежит. Положила руку сверху.

— Парень. Богатырь, — эх, раньше бы я пришла, все легче было бы.

Роженица слабо улыбнулась. Не стала ее словами ласковыми успокаивать. Не о чем тут беспокоиться, а ей сейчас не слова нужны. Она крепкая и малец ее крепыш, каких я не видывала. Им только помочь чуточку, сами справятся.

— Больно не будет, — только пообещала я ей.

Но она даже ножа в моей руке не испугалась, видать на пороге смерти чуяла, что только одна я ей помочь в силах.

Рубашку рассекла одним движением и нож отложила, больше он мне был не надобен. Возле кровати кружка с водицей, щедро сыпанула в нее соль и взболтала. Пошептала немного, а потом пест окунув, стала знаки на бугре живота рисовать. Только закончила, вода на коже словно вскипела, испаряясь и остались только знаки, как белой пылью нарисованные. Руку сковало тяжестью, пока я искала, как сподручней ухватиться и перевернуть дитя, как положено. Да только не в первый раз. Ни одна роженица, к которой меня звали не померла, и дитяти их тоже. А те были, щас и вспомнить горько. Вечно голодные, да черной работой заезженные. Эта молодка сильная, да справная — справится.

Ох, тяжело это… Попробуй и стиснуть и не раздавить. Возьми в руки яичко малое, да прыгни в воду — убережешь ли? А если с обрыва, да в омут? Я вот прыгала и научилась. Потому как сила ведьмы не в колдовстве, а в знании.

— Ох! — снова раскрыла глаза девица.

— Дальше сама, — просипела я.

С кухни девка прибежала и женщина в сенях очнулась. Не было сил их больше зачарованными держать. Наколдовалась. Был бы наряд, обереги, зелья. Что я голыми руками могу? Только сдула следы с живота напоследок.

Только я за околицу вышла, мужик на телеге обратно приехал. Вроде с ним кто-то рядом сидел. Никак лекарь, которым мне Маришка угрожала. Ну-ну.

Еле до дома дошла, так умаялась. Не до воды уже мне было. Летняя заря ранняя уже небосклон окрасила. Вошла на двор и прям в изумление впала. И когда бестолковая успела? Да и не такая бестолковая, раз всю крапиву оборвала!

Куда Маришка делать, я уже не стала искать. По утру отблагодарю. Еле до горенки своей добрела и на кровать повалилась.

Глава 6

Снилось что-то мне. А сон все ухватить не получалось. Глаза чьи-то будто огнем жгли, в самое сердце глядючи. Тяжело от этого было, хоть вой. Будто потеряла я что-то, да сама не ведала что. Только чуяла, без той пропажи не жить мне счастливо никогда. От этого тоска еще горше становилась…

— Ирина Дмитриевна, вы вставать не собираетесь? Полдень скоро.

— А ты крапиву собрала уже?

— Да собрала я, вашу драгоценную крапиву, — горенку залил яркий свет, так как Маришка отдернула занавеси.

— Куда дела? — разлепила я глаза.

— В сарайчике. Довольны?

— Потом покажешь.

— Вставайте и умывайтесь уже, — махнула она на рукомойник в углу.

Пока я полоскалась, все в зеркало на себя

После умывания Маришка усадила меня перед другим зерцалом и стала меня причесывать.

— Спали спокойно, так набегались?

— Ты о чем это?

— Да у вас же с утра в волосах гнездо, гребешок сломать можно. А сейчас вон, словно шелк через расческу течет.

Я только фыркнула в ответ. А как помянула она про сон, вспомнила будто на миг, что мне виделось ночью…

— Так хорошо? Или заново?

Я рассеянно посмотрела на себя в зеркало. Наваждение уже развеялось, спугнула глупая девка! Волосы она мне хитро вокруг головы уложила. Непривычно, но раз положено, пущай будет так.

— Одеваться подавай, — все еще сердилась я на нее, за то что не вовремя рот раскрыла. Что ж за сон такой? И чего меня в нем все так тревожит, что никак не забудется? Будто тучка ясное солнышко нежданно закрыло.

— А куда пойдете? Опять по лавкам гулять?

Лавки? Прям в городе неподалеку? О как!

— Конечно пойду!

Девка почему-то вздохнула и принесла мне платье, да еще штуку какую-то, я даже не сразу поняла, что это на голову убор. На кокошник похоже маненько, но зело диковинный, да с цветами и лентами. Одела меня Маришка и вышла куда-то, я давай его примерять. И так и эдак, а она входит и на меня вытаращилась опять.

— И что опять с вами не так?

Отобрала у меня “шляпку”, как она ее назвала и за собой потащила. На столе уже накрыто, и опять — ложки, вилки, да ножи будто тут семь человек столоваться собрались. А кушаний принесла — птичке в клювик положить неча. Ну да я не голодная была.

Вышли мы в сени, там Маришка на меня шляпу нахлобучила, как положено. Оказывается я ее не той стороной приладить пыталась… Сунула окаянный зонтик и тряпочки какие-то кружавчатые.

— Перчатки-то одевать будете? — пока я себя в зеркале осматривала, спросила девка, вернувшись уже без передника и тоже в шляпке, меньше и на мой взор гораздо красивше моей.

И кто такое выдумал, да еще и сплести смог, чудеса! На каждый пест отдельно и вот зачем? Лето на дворе, чай не зима? Хотя тепла от этой паутины никакого. Ну раз положено, придется стерпеть.

Долго мы ковыляли. Пока через лесок еще ничего, а вот по полям я идти умаялась и от жары измаялась. Мне бы сарафан простой, как бы лепо было! Еще и срамные панталоны… Никак не могла к ним привыкнуть. Охота людям так над собой измываться?

Аж в глазах потемнело, пока мы до окраины дошли. Там в теньке немного охолонула. И подивилась. Чего это со мной? Чтоб я да от жара небесного упрела? Или тело чужое такое слабое? Наверное, так есть. Ну дальше мне стало сильно любопытно по сторонам поглазеть, позабыла о том быстро.

Чем дальше тем дома богаче. Да каменные! Дорога камнями выслана, чистота какая! Еще люди зачем-то цветки всякие возле крылечек своих разводили и в ящиках у оконцев. Красиво, конечно, только прок какой, одна пестрота?

А уж когда мы дошли до улицы, где лавки торговые! Вот где богаство-то! В деревеньку, что рядом с моим логом, раз в месяц купец приезжал. А в той что побольше, да подальше, раз в год ярмарка, где тех купцов с десяток собиралось.

Глаза разбежались.

Уставилась я на одну лавку, Маришкой куда я смотрю, приметила и со вздохом говорит:

— Шляпки новые. Может не пойдете смотреть? Мы за прошлые еще…

Слушать дальше ее не стала и поспешила в лавку. Она пуще прежнего переполошилась. За локоть меня схватила и шепчет аки змея:

— Ирина Дмитриевна! Побойтесь Бога! У нас таких денег нету, вы же знаете! Да и зачем вам эти побрякушки? Тут их и надеть некуда. Пойдемте, а? Лучше к шляпнице, я с ней поговорю, она женщина добрая. Подождет еще со своим кредитом.

За погляд денег не берут. Стряхнула руку ее и пошла вдоль прилавка. Богатый он! Аж в глазах помутнело, так сверкало кругом. Только мне безделки типа венцов, да перстней и даром не нужны. Потом сама себе сделаю, если бусины найду подходящие.

А они тут и нашлись. В углу самом темном, целыми коробами, россыпью. Взяла в руку — камушки гладенькие, никогда таких не видывала, один к одному! Да разные, какие я только на картинках в мудрых книгах видала!

Приказчик ко мне подошел и смотрит вроде как с удивлением:

— Желаете купить? — и снова взором меня с ног до головы окинул, с большим сомнением.

— Желаю.

— Ирина Дмитриевна! — зашипела снова Маришка, только я взгляд один бросила и она замолчала.

Стала я горстями бусины набирать. Целый мешок набрала. Если бы Маришка не сказала, что у нас со златом плохо, все бы забрала! Ожерелье сплету, платье разошью, наручи и серьги сделаю. Еще и на амулеты останется!

Только обманула она меня. Поглядела на мешок, что я из рук выпускать не собиралась и заплатила за него приказчику сразу же.

— И чего на вас опять нашло? Зачем вам эти бусинки? Что вы с ними делать-то будете?

— Не твоего ума дело. Ты сказала злата нет. А заплатила без раздумья, — припомнила я ей.

— Так эти бусинки ничего не стоят почитай… Тьфу ты! Что у вас за манера появилась разговаривать по-деревенски? И я за вами нахваталась.

По-деревенски? Ну и пусть. Пошли мы дальше по улице. Тут народу много ходило и я примечала, что и правда, женщины если себя и украшают, но бус никто не носит. Поэтому они так дешевы? Чудно. Только мне они для дела нужны, а не ради баловства. На моем наряде, каждая бусинка была на перечёт. Что-то от наставницы досталось, а ей от ее.

Потом я лавку с тканями углядела. Маришка опять ныть принялась. Надоела она мне уже, и я уж всерьез подумывала ее голоса и лишить, только случилось тут со мной не бывалое.

Мы уже на пороге лавки были и тут в глазах моих потемнело. В ушах шум, руки-ноги ослабли. Не вижу, не слышу ничего! Никогда со мной такого не приключалось! И мысли как кисель, не

Порча! Не иначе она. Да понять бы откуда. И чтоб такая сильная? Это ж только ведьма и может навести. Значит остались они еще? Только чем же я ей так не угодила? Ни единым словечком мы с ней не перекинулись. За что ж она так со мной?-

И тут в нос мне такой вонью ударило, что я аж прослезилась. Зато в глазах моих тут же просветлело. Сижу я на ступеньках лавки с тканями. Маришка на меня испуганно смотрит и молодец какой-то рядом стоит, в руках махонькую склянку держит. Это из нее так воняло.

— Лучше? Ирина Дмитриевна? Голова еще кружится?

Приятный голос у мужчины и сам ладный. Высокий, ясноглазый, да светловолосый. Одёжа странная, но все одно ладно на нем сидит. Только смотрел он на меня не слишком ласково.

— Я же вижу, что вам лучше. Не надо пытаться обмануть доктора.

Так это его Маришка все грозилась ко мне призвать? И зачем это?!

— Ирина Дмитриевна, вы как? — Маришка на меня смотрела испуганными глазами, переживая взаправду. Ну и что, что она болтушка. Зато верная.

— Лучше.

— В такой солнцепек, не с вашей нежной конструкцией разгуливать пешком, Очень не советую, — говорит тут мужчина и убирает в короб из кожи свой пузырек. Что там у него за снадобье такое? Хоть и воняет жуть, но действует. Вон как порчу развеяло.

— Ага.

Маришка мне помогла подняться. Тут я только спохватилась.

— А бусины где?

— Ой.

Под чьей-то ногой хрустнуло.

Я вниз посмотрела и снова в глазах потемнело. Мой бусины! Мешок тут же валялся, видать я обронила. Половина рассыпалась!

— Ирина Дмитриевна! — мужчина ко мне со спины подступил, да придержал за локоток.

Это еще что такое?! Локоть я резко одернула. Нечего мне тут хвататься. Ишь чего удумал! И взглядом припечатала, да так, что он в изумление пришел.

— Чего стоишь, растыка? А ну быстро собирай! — зыркнула я и на Маришку.

И сама присела, стала бусинки подбирать. Ох-хо-хо! Ведь половина раскатилась, как найти?

— Что вы делаете? — тут говорит мужчина.

— А что не видно?

Маришка тоже то на меня, то на мужчину странно поглядывала, но бусинки собирала молчком.

Странный он како-то, и правда. Постоял, постоял, да рядом на корточки присел и помогать нам принялся. Собрали, что нашли. Да раскатилось много. Я мешочек в руках примерила — не меньше двух десятков пропало. Что за невезение!

— Вы каким-то рукоделием занялись? Похвально, — отряхивая руки встал мужчина рядом со мной.

Высокий какой, аж солнце заслонил. И плечи широкие, надежные. Только мне без интересу.

— Я в похвалах не нуждаюсь. Своим умом жива.

Подхватила Маришку и зашли мы в лавку.

Девка моя, молчала и молчала. Подозрительно мне сие стало.

— Чего удумала? — прямо спросила.

— А чего это вы…

— Чего я?

Тут она на вход в лавку взгляд бросила, никого там на улице уже не стояло, но я догадалась, что она про того молодца.

— Вы на Вячеслава Петровича обиделись что ли?

— С чего бы?

Чуть не спросила про кого это она, да скумекала, что так звали того молодца светловолосого.

— Вы ж ему глазки строили, проходу не давали, — зашептала тут она. — Я думала вы специально обморок изобразили, когда его заметили поблизости.

Чего?! Я за этим молодцом, да бегала? Как девка бесстыжая, падшая?! Вот же стыдоба! Да что у нее в голове — каша прокисшая?

— Еще чего выдумала! Не нужен он мне и говорить такого больше не смей!

— Да, ладно-ладно. Чего вы взбеленились-то?

Еще не хватало парням на шею вешаться! Я так рассердилась, что смотреть товар расхотелось напрочь. Щеки горят, глаза поднять не могу. А вдруг кто-то еще это видел и что про меня подумал?

— А ну пошли домой. Нагулялась.

Надо было срочно расспросить Маришку, что за особа такая я раньше была. Может она вообще опозоренная? Вон и денег у нее нет. И живет на отшибе. Да еще с молодцами заигрывала! Ох, не нравилось мне все это!

Идем мы значит по улице. Скоренько. И тут из подворотни какой-то малец выскакивает. Рука плетью висит, второй за плечо держится, сам голосит на всю округу, мордаха вся в слезах. Малой еще совсем годочков семь не больше.

Длань сама потянулась и я его за шиворот поймала, когда он в нас почти врезался.

— А ну не ори.

Он и замолчал. Глазенками мокрыми хлопает. Видно — больно ему, слезы как горошинки из глаз капают.

— Руку убери.

Послушался. Нос морщит, губы кусает. Я легонько плеча коснулась. Вывих. Делов то.

— Туда смотри, а не на меня.

Малой послушно голову отвернул, куда я указала.

— Ирина Дмитриевна… — Маришка не в свое дело полезла.

— Цыц ты. Держи.

Отдала ей мешочек драгоценный на подержать. Взялась поудобнее за плечо и руку малого. Но именно в то мгновение, когда я дернула, кость на место вправляя, еще один голос раздался позади.

— Ирина Дмитриевна, что вы делаете с ребенком?

Щелчок вправленной кости он точно слышал.

— Ой! — пискнул парень, а потом глазенками захлопал с изумлением на свою руку глядючи.

— Ой! — еще и Маришка зачем-то добавила.

— Не болит? — наклонилась я к малому.

— Нет, — захлопал он ресницами слипшимися от слез.

— Вот и молодец. Сопли утри. Да беги, мордаху помой. Ты ж мужичок взрослый уже. Перед людьми не срамно?

Он тут же утерся рукавом и побежал куда-то. Дите, что с него взять. Хоть бы спасибо сказал. Да и ладно.

— Мальчик, стой! — окликнул его Вячеслав Петрович, да того и след уже простыл.

Я отобрала у Маришки мешочек, рассыпет еще заново и дальше пошла. Сил моих не было снова этого светловолосого видеть. Стыдоба же какая!

— Ирина Дмитриевна! — теперь мне в след закричали, только я оглядываться не стала, а наоборот шагу прибавила. Маришка за мной.

Домой в один миг добрались. Девка моя вся красная и запыханная.

— Да куда вы так бежите-то? Ох! Аж в боку закололо… Ирина Дмитриевна?

Хотела я ей ответить, да снова перед глазами потемнело. Сомлела я. Там где стояла, там и повалилася. Небывалой силы порча, не иначе.

Глава 7

Снова сон тот меня мучил. Все никак не могла я догнать кого-то. И кудри черные, как вороново крыло, будто ветерком развевает. Глаза синие-синие.

— Очнулись, Ирина Дмитриевна?

Оказалось, что я очи давно открыла, да видела сон одновременно. И гладила я не по черным, а по светлым волосам. Как его? Вячеслав Петрович? Он то тут откуда? И где это я?

Похлопала глазами — мать честная! Дома, в спаленке своей! Одна рубашка тоненькая на мне, исподняя. За окошком темень. А он в тонкой рубашке с закатанными рукавами, да жилеточке. Это что это он задумал?!

Так я его швыранула от себя, что он вместе со стулом завалился. И тут же дверь открывается и Маришка, с тазом в руках, заходит.

— Очнулись, барышня! Ну слава тебе Господи! Я-то уже так перепугалась!

— Извините, — с полу поднялся молодец, одежу поправляет, да волосы растрепанные. — Видимо стул сломался.

Тут же он энтот стул подхватил да поднял. И уставился в полном недоумении на ножки целые. Только я ему объяснять ничего не собиралась. Пусть уходит отсель, да поскорее! А то еще раз так приложу, что мало не покажется.

Хотела только сказать ему пару ласковых, чтоб дорогу в этот дом забыл и тут снова меркнуть свет в моих глазах начал. Да что ж это за напасть? И тут еще гляжу — на одеяло закапало. Как бусинки красные. Провела ладонью по лицу — кровь!

Вячеслав Петрович ко мне вместе с Маришкой кинулся. Уложили меня, он снова дал мне понюхать вонючее снадобье. В голове просветлело, только не в нем была беда. Наконец ощутила я что со мной не так. Внутри будто пустота сосущая. Не было больше со мной силы ведьмовской.

— Тише, тише! Ирина Дмитриевна, да что с вами такое? То обмороки, то припадки.

— Уйди! Уйди постылый! — я каталась по кровати, мяла простыни. А этот аспид ко мне лезет.

— Прекратите истерику! Я кому сказал?!

И стакан с водой мне в лицо, как выплеснет! Я застыла, в момент в себя пришла.

— Ирина Дмитриевна! — воет тихонько Маришка, нос уже распух от слез.

— Успокоились? — с холодком в голосе спросил Вячеслав Петрович.

Я молча утерла лицо. Ну погоди у меня. Я ж тебя… И тут же кулаки бессильно разжались. Что я теперь могу? Проверить надо все толком. И со спокойствием. Тут он прав, чтоб ему пусто было.

— Успокоилась, — и одеяльце повыше натянула.

— Мокрое же все! Погодите, я поменяю, — запричитала Маришка и выбежала.

— Не пойму я вас. То ли притворяетесь, то ли правда нервы не в порядке. Хотя с вашим образом жизни это и не удивительно.

Вячеслав Петрович, сердито на меня поглядывая, рукава рубахи оправил, пиджак свой надел.

— Лекарство я оставил. Девушке вашей все объяснил. Надеюсь, больше вы меня не вызовите.

— Не вызову.

Странно он на меня так посмотрел. Я аж край одеяла сильнее сжала.

— Никак не пойму, что в вас изменилось? Сами на себя вы сегодня не похожи.

Вот и прекрасно, что не похожа! Не хочу я быть такой, как эта… И гулящей не назовешь, ведь вроде бы как это я сама и есть? Всю жизнь честной девкой прожила, так нате вам! Чужим стыдом теперь нахлебаюсь.

Маришка прибежала, подушку, да одеяло принесла на замену.

— Я пойду, — склонил голову Вячеслав Петрович.

— Скатертью дорога, — не прикусила я вовремя язык. Да и ладно! Мне его привечать без надобности. А даже наоборот.

Он снова на меня странно посмотрел, бровь дернулась.

— Желаю здравствовать, Ирина Дмитриевна.

Ушел, леший его побери. Маришка причитая, сменила мне постель. Еле ее успокоила, что я теперь в себе и пообещала, что не помру к утру.

Ушла она. Я немного подождала, чтоб точно не вернулась.

Стала с толком, да не поспешая проверять, что не так со мной. Силы почитай и не было. А если и была, то на самом донышке плескалась. Я чуть руку обмакнула, а мне и поплохело сразу. Что же это делается? Как такое возможно? Куда она подевалось-то? До сей поры со мной была, а теперь? Что мне делать-то теперь? Ох горе, ох горюшко!

Тут я в руки себя взяла. Не время слезы ронять. Порча али нет? И похоже и нет. Думала я, думала и вспомнила. Так мне ж плохело-то всю дорогу! Значит не в городе то началось. Раньше. Я то на солнцепек кивала, то еще на что. А это все одно было. Но ведь раньше сила со мной была! Не могла я ее столько потратить, ну не на что же! Или в другом дело?

И тут осенило меня будто светом ясным. Сила была, я ее черпала, как из колодца бездонного. Да только позабыла, что мир-то вон как изменился! Еще и домовой наш вспомнился. Ни просто так он едва не погиб. Позабыли об нем люди, а он без них не может. Так и со мной. И наряда ведьминского у меня нету, оберегов никаких. Вот сила и уходила, как из решета вода.

Ведьмы не простые люди, им особенным надо по-особенному жить. Как же я забыла?

Изба моя! Васенька! Звери, что я подчиняла, люди которым помогала, так по капле ручеек и собирался. Я от них и им же отдавала. Так сила и текла естественным путем, не зря так в природе все устроено.

И что же это получалось? А получалось, что силу надо приберечь. Сначала наряд ведьмовской смастерить. А потом уже в лес возвращаться, место для дома нового искать. Как в мои времена, чтоб люди ко мне за помощью ходили. Тут я помру совсем.

— Вы чего вскочили?

Маришка только нос сунула в щелочку, да увидала, что я не в постели, тут же во всю ширь дверь распахнула и ко мне забежала в горенку.

— Все бока отлежала. Хватит. Не шуми. Одеваться давай.

— А умыться?

— Поплескалась уже. Поспешай, дел много.

— Да каких таких дел? Вам лежать надо. Доктор сказал…

— Этот… Петрович что ли?

— А кто же еще?

— Он мне не указ. И чтоб я про него больше ни словечка не слышала.

Маришка уставилась на меня разинув рот. Пришлось своей рукой его прикрыть, да так что она клацнула.

— Одеваться, — напомнила я.

Принесла она мне платье. Нарядила, причесала. Завтраком накормила. Сразу после него я пошла в сарай.

Маришка таскалась за мной как тень, глазами лупала. Ну хоть не болтала без умолку.

— Прялка есть?

— Чего? — растерялась она, будто я невесть о чем спросила.

— Нитки сучить из пряжи, — показала я, как нить скручиваю, чтоб поняла скорее.

— А зачем она вам?

— Не твое дело. Есть али нет?

— Да откуда такому барахлу тут взяться? Кто щас нитки сам делает? Бабульки в деревне, разве. Все ж готовое есть.

— Бабульки говоришь? А далеко та деревня?

— Погодите! Вы что в деревню собрались? За прялкой?!

— Ну, а чего ж нет?

Она на меня смотрела, как на скорбную умом, минуту наверное. А потом такая и говорит:

— На чердаке какой-то хлам валялся. Может там и есть.

— Пошли.

Прялку не нашли. Была куча вещей на чердаке, да все негодное. И целый сундук книг старых. Переплеты темные, толстые. Солиднее чем те, что я уже посмотрела.

— Снесешь вниз, — велела я Маришке.

Ну не могла я мимо книг пройти. Вдруг там что-то ценное?

— Угу, — тяжело вздохнула она, но перечить не стала.

— Так где та деревня?

— Так надо ж экипаж нанять сначала. Не пешком же вы туда пойдете?

Да я бы и прогулялась. Чего такого-то? Но раз можно поехать, так оно сподручней и быстрее.

— Так чего стоишь? Беги. Нанимай.

Ждать пришлось целых полтора часа. Я успела все бусинки по коробочкам рассортировать. “Экипаж” сие есть повозка, только мудреная. Но ехать на ней конечно — одно удовольствие. Знай себе, покачивайся, как на облачке, на мягкой подушке, пока лошадка споро копытами перебирает. Домчали в миг.

Деревня и не деревня вроде. Никогда такого не видала. Дома высокие, крыши скатом, улочки даже есть. На лугу недалече такое стадо коров, что только диву даваться. Кругом поля, до самого горизонта. Ох, ляпота!

Только найти прялку не сразу удалось. Люди посмеивались над нами втихомолку, отсылая от одного к другому. Я бы им позубоскалила, будь в силе. В миг бы к уважению призвала. А щас терпеть приходилось.

Наконец нашли. И правда у старушки одной. Две у нее их было, она и рада была продать не нужную. Не такая, как я привыкла. Похитрее устроена. Только на ней и сподручней работать оказалось. Бабушка мне показала, как и что делать, я тут же и опробовала. Да так нить тянуть одно удовольствие! За науку отблагодарила ее. Научила какими травками пользовать, колени ее больные.

— Ирина Дмитриевна?

Я даже подумала, что у меня опять от солнца жар сделался. Да что ж он — хвост мой что ли?! Опять этот доктор! Ну что ж за невезение? Оберега на него нет.

— Здрасте и вам.

Не стала при людях скандалить. Поздоровалась и ходи отсюда, так нет же. Вячеслав Петрович приехал на своей “экипаже”. Сам же им и правил.

— Что вы тут делаете?

— А что не видно?

Сижу рядом со старушкой на завалинке у ее дома. Перед нами прялка. У меня в руках нитки, да кудель. Песни мы тут голосим, да хороводы водим, чего же еще?

— Решили развлечься народным промыслом?

— Ага.

— А вы тут что делаете, Вячеслав Петрович? — влезла ни с того ни с сего Маришка. Ох. Буду в силах, первым делом ее голоса лишу. На семидницу. А может и поболее.

— К больному позвали.

— Так далеко?

— Бывает и подальше езжу.

Хм… Хорошо сказал. Сокол гордый. Только мне до того дела нет! Ну увидал знакомую, поздоровкался и иди себе дальше, не мешай людям.

— Барышня! Вот вы где.

К нам поспешно подошел мужичек, что нашей “экипажей” правил.

— На силу вас нашел. Беда у меня. Расковался мой Бурко. Как так не пойму. А кузнец в городе, как назло. До вечера ждать придется. Как же мне с вами-то быть?

До вечера ждать? Так без дела скучно. Я поглядела вокруг. За домами в промежутке лесок недалече.

— Бабушка, — говорю, — а в лесу том погулять можно? Не болотисто там?

— Да какие тут болота. Еще при пробабке моей все высушили. Но в лес тот вам, барышня, не надо ходить.

— Это почему это?

— Туда и местные не ходят, — и возница закивал, а потом добавил понизив голос: — Ведьмин он говорят. Пропадают там люди.

О как! Вот теперь прям очень любопытно мне стало.

— Ну что за глупости вы говорите? — влез в нашу беседу и доктор. — Распространяете слухи, да еще такие нелепые. Ирина Дмитриевна, садитесь ко мне. Я все ровно в город возвращаюсь.

Да пропади ты пропадом, охальник! Я в лес хочу! К ведьмам!

Только он так раскомандовался, что я и слова поперек не сказала. Схватил еще и мою прялку и в экипажу потащил. Пришлось за ним тащится. Маришка зато вся довольная.

Поехали. Вячеслав Петрович пару слов сказал, Маришка ему только и отвечала, а я не желала с ним разговаривать. Так молчком и доехала. А он нас до дому самого довез. Я всю дорогу думала, как бы мне в тот “ведьмин лес” попасть.

Без помощи спрыгнула на землю, будто не заметила ладонь, что доктор мне протянул. В доме никого не было, но я и трех шагов не сделала, как дверь распахнулась.

— Ирина?

Будто небо с землей поменялись местами, когда я увидела того, кто вышел на крыльцо.

— А это кто? А. Наш славный доктор. Вы тут какими судьбами? — синие глаза холодом повеяли.

— И вам здравствуйте, Сергей Владимирович, — ответил доктор.

Только я их словно со стороны уже слышала. Снова мне дурно сделалось. Сердце щас то ли разорвется, то ли вырвется из груди и улетит как пташка прямо на небко.

Быть того не может!

Но вопреки всему, на крыльце стоял и смотрел на меня синими-синими глазами… князь Вороней!

Глава 8

Стою, качаюсь как былинка на ветру. А ветер то ураганный. Как это? Что это? Никак не уразумею, такая буря в голове.

И видать и правда закачалась. Не удержали ноженьки.

— Ирина Дмитриевна! — закричала Маришка.

И доктор ко мне подскочил, да и мало того — на руки меня подхватил! Я и слова не могла молвить, а он

— Вячеслав Петрович, вы не забываетесь?

— Я? Нет. А вы, кажется, забыли, что я в первую очередь врач.

Что ж за тело мне такое досталось? Чуть что и сразу сомлела? Да как тут не сомлеть?! Откуда он тут взялся?! Ведь ликом, фигурой — один в один, как две росинки. А тут-то он что делает? Что за судьбинушка такая, завязалось да теперь и топором не разрубить.

Пока меня в горенке уложили, да вокруг меня суетились, я все дождаться не могла, когда доктор уйдет. И сам же не рад со мной рядом быть, что ж я не поняла? Допекла его видать совсем девка бесстыжая, да мне теперь и этот стыд хлебать. Каждый глоток горечью. Да такой, что и слезы иссушило и сердечко зачерствело.

— Вы меня слышите?

— Слышу, — отозвалась я, наконец.

— Очень сомневаюсь. Вчера только в обморок упали, а сегодня уже по округе катаетесь. И чего добились? Что же вам все на месте не сидится?

— Была нужда.

— Важнее собственного здоровья? Я вам так скажу. Не будете слушаться, я с себя всю ответственность снимаю. Так продолжаться не может. Вы себя до полного изнеможения доводите, а я каждый раз спасать должен? Увольте.

Мне бы с Маришкой поговорить, а он зудит над ухом как шмель над цветком. Только хотела сказать, что никто его тут и не держит, сам навязывается, а мне выговаривает, как дверь открылась и заходит ОН.

— Вы что-то хотели, Сергей Владимирович?

— Узнать о состоянии вашей пациентки, естественно.

— Какая трогательная забота. Хотя хорошего ничего сказать не могу. Нервное истощение у Ирины Дмитриевны, отсюда и частые обмороки.

— А! То-то я и вижу, что вы тут часто бываете. Следите за состоянием пациентки. Как я и думал.

— Думайте что хотите. Ваше право. Мне не в чем перед вами оправдываться.

— Ну конечно. Врачебный долг. Это так удобно.

— Не переходите грань.

И ко мне повернулся.

— Не выходите никуда. Никаких прогулок, катаний и прочего. Я строго вас предупреждаю. Минимум три дня. Лежать, отдыхать, принимать лекарства по часам. Вы меня поняли?

Я-то поняла, как и то что он сейчас точно уйдет. И так едва дышала от того, что князь прешёл, да еще и будто так и надо ко мне в спаленку. Что за непотребство? Только я и доктора теперь не хотела отпускать. Потерплю еще маленько, пока этот не уйдет. И странный у них разговор какой-то получился с князем. Не все я из него поняла, а Маришка снова где-то шатается!

Собрал доктор свои пожитки и на выход пошел. Я в одеяло вцепилась, язык к небу как прилип. Глаза поднять боюсь. Даже подумалось, может не взаправду все? Сон мне снится и я сейчас проснусь?

Маришка вернулась, да рано я обрадовалась, она пошла доктора провожать. Я и слова молвить не успела, как дверь закрылась, а князь со мной один на один и остался.

Я молчу, на одеяло свое уставилась и он молчит.

— Ирина. Я все же хотел бы для себя прояснить. До каких пор вы будете игнорировать мои слова?

Слова мудреные, да и сердечко мое бедное от его голоса так заколотилось, что я едва слышала. Будто снова в том костре оказалась… Не боялась я его, но и не дурная же! Он меня со свету сжил, каленым железом пытал, да водой, а потом и вовсе убил! И зверь от охотника бежит, опаску имея.

— Чего вы добиваетесь? Хотите меня разозлить? Или заставить ревновать? Ваши методы, уж простите, слишком незрелые, на меня не действуют. Пора бы понять.

О чем он там говорит? Никак уразуметь не могла. И слова вроде знакомые, да не складывались во что-то толковое.

— Но и позорить мое имя я вам не позволю. Мне казалось, мы с вами обо всем договорились, и вы поняли и приняли это мое требование.

А имя-то у него другое! Может все же это не он? Даже дышать легче стало. Что это я вообразила? Будто он и взаправду князь Вороней? Я кинула на него осторожный взгляд из-под ресниц. И тут же отвела. Ох! В костюме по местной моде, волосы короче и аккуратно приглаженные, да еще и без бороды. Но черты лица, фигура — все такое же! И глаза эти проклятые… Разве их забудешь?! И все же бает не по нашему. Ну то есть не так как я. Да и повадки совсем другие. Так же как со мной… Гляжу в зерцало и не пойму — я не я? Черты схожие, а вроде и другие. Неужто рок со мной играет? Может так быть, что этот молодец, да тот князь сродственники? Кровь не водица, не зря говорят. Но отчего ж именно я его встретила? За что мне эта мука?!

— Я пошел вам на встречу. Выполнил ваше смехотворное требование о переезде сюда. Чем же вы не довольны? Зачем дальше поддерживаете компрометирующую связь с этим доктором? Хотите еще один скандал устроить? И что же вам спокойно все не живется, Ирина?

И стараюсь слушать и все равно не пойму ничего. О чем они там договаривались? Почему кличит меня по другому? И что же он тут делает, самое важное, что я хотела бы сейчас знать.

— Так и будете молчать? Даже отрицать и объясняться, по вашему обыкновению, не будете? Неужто и слез не будет?

Мне ему сказать было нечего.

— Как пожелаете, — говорит тут он и лоб перстами поттер, будто от усталости. — Я все-таки надеюсь, что эта ваша внезапная “болезнь” не очередной фарс. У меня дела в городе, я останусь тут на несколько дней. Уж потерпите мое присутствие.

Останется?! Да с какой это радости?

Дверь открылась и Маришка вошла. Застыла, будто не зная, что делать, остаться или все-таки за дверью ждать.

Вороней ее сомнения сам разрешил. пошел на выход. А на пороге он ко мне оборотился:

— Выздоравливайте. Ирина Дмитриевна.

Мне будто пером мокрым вдоль хребта провели, так он это сказал.

Пусть сил у меня совсем не было, но все же я Миришку тут же за руку схватила и в глаза ей заглянула.

— Говори. Кто он такой?

Она стоит, на меня не мигая смотрит. И молчит!

— Кто. Такой. Сергей. Владимирович.

А она молчит.

Рука моя ослабла, отпустила я ее. Нету силушки, как же не ко времени! Она за висок схватилась.

— Ох. Что-то и мне не хорошо. Себя не бережёте и меня заодно.

У меня в груди все стиснулось. Воздуху мне, воздуху! Ох, горюшко! Да как же так?! Как же мне прознать кто он такой? Будто безглазая, да немая, еще и сухорукая. Мамонька родная — защити, укрой! Моченьки никакой нет! Душно-то как! Кто я без ведьминской силы? Кого так прогневила?

Снова Маришка перепугалась, забегала причитая. Тряпку мокрую мне на лоб положила, склянку, с вонючим снадобьем, под нас подсовывала. Охолонула я маненько. Лежу, в потолок смотрю, да думу тяжкую думаю. Делать-то чего теперь?!

По всему выходило, без Маришки мне снова не обойтись. Думала я, думала, как быть, да придумала. Зачаровать не только силой можно. Есть и другие способы. Мне с моей девкой долго разговаривать надо было, а с меня проку нет, не сдюжить мне никак. Никогда я так не делала, да вот настало времечко тяжелое, только поспевай оборачиваться.

— Одеваться подай, — откинула я одеяло.

— Что?! Ирина Дмитриевна! Да вы в своем уме? Никуда я вас не отпущу! Доктор сказал вам лежать, вот и лежите. А если не будете слушаться… я на вас Сергею Владимировичу пожалуюсь!

Ах, ты ж… У меня аж заново дыханье прервалось!

— Ополоумила совсем?!

— Ругайтесь, сколько хотите! Только не пущу!

Еще и руки в стороны расставила, бровки насопила. Вот ведь дуреха!

— Да что ты понимаешь? Мне надо!

— Потерпит ваше “надо”!

Вот ведь заноза! Ну погоди у меня. В силу приду, я тебе такие копопушки устрою! И зимой будешь пегая ходить!

А она, меня, мяконько так, толкнула обратно в кровать, одеяльцем заново укрыла. Да как с дитятей малым начала разговаривать:

— Ну хватит вам. Ночь-полночь. Куда вам снова приспичило то? Вам покушать надо, поспать хорошенько. Вон как нагулялись сегодня. Чего вам неиметься-то? А я завтра в город сбегаю, все что не попросите вам куплю и принесу, чесслово!

А ведь, и правда, стемнело уже. Сосенок за окошками и не видно уже…

Лес! Вот ведь дуреха! Ну что у меня на плечах — голова али макитра? Все под рукой, а меня ноги куда несут?

— Принеси поснедать.

— Чего? А! Покушать хотите? Это я в миг!

Ринулась к двери, а потом застыла посередь комнаты и на меня так подозрительно поглядела, будто с предупреждением даже:

— Я очень быстро вернусь. Ждите тут. В кровати.

— Иди уже, заноза!

Вот ведь девка бесстрашная. Или бессмертная?

Она, и правда, прибежала обратно быстро, аж запыхалась. Покормила меня, лекарством напоила. Я понюхала — тьфу, ты! Тоже мне “лекарство”. Отвар простой — пустырник, да “валериана” с боярышником. Ну да мне спокойствия сейчас, и правда, не хватало. Хлебнула, да чуть не выплюнула обратно. Ну и отрава! Да кто ж так травы сушит?! А варили их как? В котелке апосля кислых щей, в полдень, за скотным сараем?

— Ну что вы капризничаете опять? Доктор сказал, вам обязательно надо лекарство выпить.

— Да он отравить меня удумал? И ты вместе с ним?

— Да что вы такое говорите-то, Ирина Дмитриевна! И не грех вам?

И что с ней спорить? Зажала нос, да выпила махом. Ох, мерзотно-то как! Это ж надо такой хороший отвар, да так испоганить!

— Все, — сунула Маришке кружку в руку, чтоб отстала скорее. — Иди. Спать буду.

— Правда-правда? — и смотрит на меня так пристально, еще и подбоченилась, как мамка над дитем своим.

Может заместо конопушек, ей бородавок на личность навести? Не надолго, конечно, зато потом будет каждой веснушечке радоваться.

— Уйдешь али нет?

Разнос подхватила, лампу задула и убежала. Ягоза…

Спать я, конечно, не собиралась. Слушала, что в доме делается. Для того силы не надобно, только умение. Маришка на кухне посудой позвенела, да к себе в горенку скоро ушла. Походила там немного, пошуршала чего-то, да спать повалилась. Мне бы так скоро засыпать поучится!

Второй человек в другой половине дома не спал. Ходил по комнате, иногда бумага шуршала. Не хотелось мне его слушать, прям душа не лежала, но надо же было убедиться, что никто мне не помешает. Нескоро он затих. В доме тихо, наконец, стало.

Выбралась я из постели и легкой поступью на кухню спустилась. Блюдце для домового стояло полнехонько. Ладно, не буду бородавками Маришку портить. Даже ради воспитания.

Мне и звать не пришлось, домовой сам появился. Выглядел он гораздо лучше, я с облегчением выдохнула.

— Батюшка, помощь твоя нужна.

Он с готовностью покивал. Все же слаб он еще, раз глаголить не начал. Ну да, ничего. Выхожу. Знаю я пару травок. Как раз с сегодняшним делом и сложится.

— Лес вокруг, чей он? Ведаешь?

Домовой кивнул опять.

— Может ты и лешего знаешь?

И новый кивок. Вот удача!

— А свести меня с ним можешь?

Взволновался тут домовой. Ручками машет, ушками трясет.

— Погоди, погоди, батюшка. Не смекну никак. Так сведешь или нет?

Он тут же пропал. Я моргнуть только и успела, как он появился на пороге кухни и рукой меня манит за собой. А! Дорогу показывает. Значит сведет меня с хозяином леса. Вот хорошо! Я поспешила на зов.

Домовой махонький, едва мне до коленки, а ножками так споро перебирает, только поспевай. Выскочили мы на улицу, за ворота, через дорогу и под деревья. Удивительно мне стало, что так далече от дома домовой может уходить, а тут мы как раз пробежали мимо построек каких-то замшелых, одни фундаменты остались. Тут я и смекнула — усадьба раньше больше была. Тут и граница его.

Остановились мы и тут домовой в нору какую-то нырнул. Я за ним. Дуб тут стоял раньше, лет триста, не меньше. Да помешал кому-то. Между корней проход и не узришь, а под ним в овражек спуск. Там-то хозяин леса и обитал.

Глава 9

Будто от земли пласт мха оторвался, да корягой передо мной встал. Скрипит, еле шевелится. Лешие только в сказах неповоротливые, на самом-то деле, ох какие скорые, за ним не угонишься. У него лесу на многие версты вокруг, и что ж будет он по ним еле ходить, какой тогда будет порядок? И этот видать ослаб, раз еле шевелится.

Поклонилась ему в пояс.

— Ярина я, ведьма. Дяденька

— Настоящая ведьма, — выдохнул он.

Даже глаголет еле-еле. Тягуче так, будто ветер в кронах дерева стонет. Охо-хо-нюшки… Ну как так-то? Домовой запрыгал у наших ног, кивает, ручкой на меня показывает, пищит.

— Уж и не помню когда я живую ведьму видал. Вот чудно.

— Помочь чем, дядюшка?

— Чем ты поможешь девонька? От леса моего почитай ничего не осталось. Рубят, я и отогнать не могу. Да и у самой тебя силы почитай и нет.

— Где рубят? — прищурилась я.

Домовенок подскочил, в миг на край овражека перенесся, ручкой показывает и ножками топочет, кулачком грозит. Переживает за товарища. Редко нежить так близко, как у них вышло, живет. Еще реже дружаться. Но видать такие времена настали, что любому будешь рад, кто с тобой одного корня.

— Сила моя иссякла, — не стала я скрывать. — Но не на совсем. Вернуть ее надо. Тогда и вам смогу помочь.

— Вот оно как? Чудно. И чем же мы ведьме поможем?

— Да ничего особенного, дяденька леший. Травки мне нужны. Только самой собирать недосуг. И вам отваров наварю, отблагодарю.

— И всего-то? Трав не жалко. Бери сколько надобно. Только я не знаю, как они у человеков прозываются.

— Это не беда. Благодарствую, дядюшка.

На радостях снова в пояс поклонилась и стала называть ему какую траву, да сколько мне надобно.

— Настоящая ведьма! — заскрипел леший, огоньки глаз ярче разгорелись. — И по нашему ведаешь. Чудно.

Да как же не ведать? Если ведьме с хозяином леса не дружить, как же делом своим ведьмовским заниматься? Всякая же травинка в его ведомстве и где зверь, кто как не он знает?

Перечислила я ему что мне надобно. Сговорились, что завтра снова приду. Не каждую растению можно вот так с ходу брать. Но то, что и сейчас можно и так охапка вышла, не перехватишь. Домовенок запрыгал у наших ног, привлекая внимание.

— Донести поможет, — подсказал леший.

Снова ему поклонилась и пошли мы домой. Того что мне дали, уже было достаточно. Сварю зелье для Маришки.

Возле дома я остановилась, сторожко прислушиваясь. Вроде спали все. Показала домовому на сарай и он понятливо кивнул. Не только донести помог, мои сокровища, но и разложить. Я теперь ему подсказывала, как какую траву связать, что подвесить, что разложить, а что и ощипать. С ним мы дело быстро сделали. Ох, хорошо!

Потом мы на кухню пошли. Нашла я котелок подходящий, домовенок прям на печь забрался. Ему огонь не страшен, а любопытно ему зело было, на ведьмовство мое поглядеть. Хотя на что там смотреть? Знай подсыпай в воду травы, да мешай правильно. Быстро управились.

Только в конце самом ушки испуганно домовенок поджал. Это когда я малую толику кровушки собственной в котелок капнула. Без этого нельзя. Клятву страшную я давала.

И ему я не забыла отвару сделать. Поднесла с поклоном и благодарностью. Он аж опешил, но дар принял, да с превеликой радостью.

Набегалась я. Устала. Но дело хорошее сделала. Скоро уж и рассвет. Подремать чуток, да надо будет разузнать, кто лес наш изводит. Тут еще подумать надо было, как подступиться.

Вернулась я в свою спаленку, да до постели дойти не успела.

— Давно это вы завели привычку при луне гулять, Ирина?

Чуть сердце не выскочило! Я так увлеклась, что совсем забыла проверить, где кто в доме сейчас. Где ж ты силушка моя… А меня оказывается давно уж поджидали. Я оборотилась. Ох! До чего ж похож-то! Внутри все узлом свернулось тугим. Стоял, к стеночке у двери, плечами прислонившись, руки на груди могучей сложил.

— Опять молчать будете? Или все-таки объяснитесь?

— Душно стало. Пошла водицы испить.

— Вот как? А эта вода вам чем не хороша?

И указывает на графин на столе. Да меня таким не проймешь!

— Спросонья не заметила.

Он меня взглядом с ног до головы окинул. Ох, ты ж, бесстыдник! И по какому праву он сюда посреди ночи пришел, я спрашиваю?!

— Значит не хотите правду говорить.

Срамно мне. Что мы тут наедине, а я почитай голая стою, простоволосая. Поэтому и разозлилась.

— А она вам больно нужна?

— Если бы мне было все равно, я бы вас не спрашивал. Так вы все-таки на свидание ходили?

Чего?!

Откуда он проведал?! Испужалась, а потом сообразила — да ниоткуда! Не мог простой человек ничего увидеть. Ну, меня только. Девка при луне в нижней рубашке по лесу бродит, да разговаривает будто сама с собой. За блаженную принять можно. Да мне дела нет.

И тут, гляжу я — он брови нахмурил, глаза засверкали, вроде как осерчал. Да только на что? Я ж даже еще ничего не сказала… Ох! Я про свое думаю, а он коршуном за мной следил и что-то свое раскумекал? Про что это он в таком случае спрашивал?!

— Что еще за свидание? Не в себе вы что ли?

— Да. Бесстыдства, как посмотрю, вы не растеряли.

— Это кто из нас бесстыжий, еще померить надо!

Еще попрекать он меня будет! А сам-то, чего в девичьей горенке посередь ночи забыл? Или и правда чего задумал? С силой или без, так отхожу, мало не покажется! Не те времена. Теперь он со мной не совладает!

Но вместо того, чтобы дальше ругаться, он вдруг сник весь. Еще и глаза отвел. Мало того, от стеночки отлепился и за ручку двери взялся.

— Да. Вы правы. Оба мы, без стыда и совести.

С тем и ушел. Чего это было-то?! Кто это тут “без стыда и совести”? Ох, не хорошее что-то между ними! Чую беду, а мне от нее не укрыться, снова полной чашей горюшко хлебать. Чего они натворили-то?!

Моченьки больше не было ждать. Послушала — ушел аспид к себе в горенку. Ходит там, как зверь дикий мечется. Подумала, подумала, да позвала домового сызнова.

— Батюшка. Не откажи! Усыпи ты этого аспида, чтоб не мешался мне. Я отблагодарю, не сомневайся.

Не то что он жадный был. Просто все у нечисти так. Они просто так ничего не могут сделать. Только даш на даш. Если в долг поверит — уже огромная милость.

Домовенок мой закивал и исчез. Вернулся через пять минуточек. Я и сама слушала — затихло все.

— Вот спасибочки, — поклонилась я ему. — Завтра… То есть по утру, ложку новую тебе смастерю.

Для домового его ложка

Спит, рассупонилась, одеяло чуть на полу, еще и рот открыла. Мне сподручней только. Эх, настоятся бы зелью, да времечко поджимает. Надо выяснить, кто такой энтот Сергей Владимирович. Тревожно мне было из-за него. Мало того, что он так на князя похож. Еще и не понимала я, чем мы теперь с ним связаны. А мне тут жить.

Очень аккуратно, самую малую капельку стряхнула с пузырька. Маришка всхрапнула, да зелье, что я ей влила, сглотнула. Теперь только подождать пока оно по венам ее разбежится. Терпи, Ярина, терпи. Скоро все откроется.

Травки леший дал знатные. Еще ж, мне на руку, некому их теперь обдирать до корешка. Вот они и разрослись буйным цветом. В сытости люди живут теперь. Каждую травинку в котелок не суют, чтоб прокормиться. Да и лечатся вон у дохторов, да аптекарев. Раньше любая девка знала, как простую хворь пользовать. К ведьмам, да знахарям ходили, только когда совсем припекало.

Маришка заворошилась и села. Глаза пустые, не моргнет, со стороны глянуть страшно, да я привычная. Ничего с ней не будет. Даже не вспомнит опосля. По сути тоже ведьмовство, что я делала. Наклонилась и подула ей на лоб. Из самого нутра. Иначе нельзя. Девка моргнула сонно, да на меня уставилась. Теперь она только меня слышать будет.

С опаской зельем этим надо пользоваться. Ждать, пока оно не испарится с дыханием. От того и использовала я всего махонькую капельку. А все потому как с ним человек сильно верит, что ему говорят. Что не скажи — все исполнит. Тут такого натворить можно! Ведь что угодно и убьет насмерть, а потом не вспомнит. Потому ведьмы клятву страшную дают — людям его никогда в руки не давать. Только самим пользоваться.

А чтоб не повадно было баловаться, еще и привязывали дух свой. Теперь все что она чует и мне откликается. Сколько моченьки хватит, надо терпеть. Лучше и не думать, что если не исполнить до конца ритуал, проклятье ведьм со мной сделает.

Взгляд Маришки прояснился.

— Слышишь меня?

— Слышу.

— Отвечай.

— Спрашивай.

Голос хоть и ясный, но будто неживой.

— Кто такой Сергей Владимирович?

— Князь Воронцов.

Мне и так худо было, а тут весть такая! Как так князь?! И этот тоже? Да что это деется-то?

— А тут он что делает?

— Приказчик жаловался, лес наш кто-то ворует. Приехал разобраться.

Лес? Уж не про него же и леший говорил? Ну да об этом и потом можно. Сейчас она все не о том говорила. Человече без разумения. Прямо спросили, она как слышит, так ответ и дает.

— Почему в этом доме поселился?

— Это его дом.

Еще не легче! А я тут каким боком тогда?

— Кто он мне, сказывай. Чем мы связаны.

— Ты его жена.

У меня будто вся кровь в венах взбурлила!

— Да не может такого быть! Сдурела ты девка!

Она молчит. Ничего не говорит. Я ж не спрашивала. А у меня уж круги перед глазами. Сердце бухает, голова щас лопнет. Только надо было успокоиться. Так дело не сделается. И так тяжело, а тут еще я разошлась. Как бы от натуги и не помереть взаправду.

— Когда я замуж за него вышла?

— Восемь месяцев назад.

Что же это?! Жена?! Что-то не похоже. Поругались они что ли? Судя по словам Сергея… Точно поругались. А из-за чего хоть?

— Мы поссорились с мужем?

— Да.

— Из-за чего?

— Он думает, что ты ему изменяешь.

Глава 10

Мне будто по щекам надавали.

Чего это? Как это? Меня тут за девку гулящую держат?!

На силу я успокоилась. Надо все же допрежь чем судить, разобраться порядком.

Откинула мысли заполошные, чтоб чувства не путали. Стала про Ирину и Сергея спрашивать.

Женились они по сговору родительскому, она еще в люльке была, когда их сговорили. По словам Маришки выходило, что не без симпатии. Хотя молодая пара и виделась не часто, но хозяйка ее сильно замужества ждала, готовилась. Только перед самой свадьбой что-то не так пошло. Вдруг переменилась она. Плакала много, грустила, да никому словечка не говорила, что с ней не так. Только верная девка ее знала, что она через силу родителям, да знакомцам разным улыбается.

С чего такая перемена, Маришка не знала. Даже ей Ирина ничего не сказала. Один разочек, за день до свадьбы, вдруг заревела, да в ноги родителям кинулась, прося замуж за Сергея ее не выдавать. Да уже все слажено было, гости съезжались со всего государства, свадьба богатая же, решили, что это она от девичьей скромности, заждалась жениха, вот и ерипеница.

В общем — поженились они. Да не ладно началось, вот и дальше добра не было. Другие-то пары в первые месяцы друг на друга не надышаться, а эти то ругаются, то не разговаривают. А раз ругались, как утаить, коли людей полон дом?

Прознала Ирина откуда-то, что была у Сергея зазноба сердечная. Отчего он на ней не женился, то не ведомо. И вроде как выходило, из того, что Маришка подслушала, волей али не волей, что Сергей и рад был бы с Ириной отношения наладить, только она никак через себя не могла переступить. Она-то девушка наивная, всю жизнь себя для мужа берегла. Да думала, что и он такой же. Так да не так, оказалось.

Потом Маришке она пожаловалась. И проговорилась, что кто-то рассказал ей про мужа и полюбовницу его. И не то ей страшно было, что симпатия с чужой у него вышла. С этим она худо-бедно смирилась, а то что не разлюбил он ее, разлучницу.

А потом и вовсе они разругались, да так, что Ирина решила с мужем еще и разъехаться. Вот и оказались они так в этой усадьбе. Она самая малая, да дальняя из уделов княжьих. Может пожила бы она спокойно, охолонула маненько и в разум вошла, да все же смогла бы с мужем толком разобраться, только не вышло.

Бог весть откуда слухи поползли. Только в городе болтать стали, что Ирину муж сослал в дальнюю усадьбу, за то что девушка она не порядочная оказалась. Да еще и донесли до Сергея. Языкам злым преграды нет.

Слушала я все это

И жалко ее и себя еще жальче. Все же это их дела, хоть меня и касались, да я будто с обочины на них смотрела. А только увязла все-таки я! Ведь это я теперь жена князя. Да еще и оболганная и всеми презираемая. И к тому мне не привыкать. Ведьме только когда припечет, кланяются все. Да глаза прячут, а за спиной и плюнут вслед. Не страшен мне позор.

Но как же мне жить теперь связанной с ненавистным человеком? Пусть не Вороней, да как же глаза свои обмануть, как совладать с сердечком, что от ненависти заходится?

Да лучше бы я сгорела!

Ушла я к себе в горенку, едва что передо мной вижу. Повалилась на постель, а мысли как осиный рой жалят и жалят. Так глаз и не сомкнула. Как с мужем новоявленным быть не измыслила. Разве что — сбежать. Как и думала я. Соберу, что мне для наряда надобно, сготовлю ведьминский убор и уйду в леса куда подальше, там и схоронюсь. Авось не отыщет. Мне большего и не надобно. Не видеть его никогда.

Не было больше моченьки лежать, встала я, в лицо водицей поплескала. И тут как охну от боли. Стою на месте, а коленка заболела, будто я об угол какой ею тюкнулась. Что за не бывальщина? Потом припомнила — это ж Маришка! Вот растыка, ходит под ноги не смотрит. Зелье мое еще не ушло, придется потерпеть.

Пришла она, прихрамывая. Я у зерцала сидела, волосы расчесывала. Помогла она мне нарядится.

— Что-то бледненькая вы какая-то Ирина Дмитриевна. Может полежите сегодня еще? Доктор же велел…

Я ее таким взглядом наградила, что она тут же все слова растеряла. Доктора она поминает! Вот чуяла я, не так что-то с ним и верно угадала. Сплетники злые именно с ним меня и окрутили. Хотя Маришка и сказала, что не было у нас ничего. Так, разговоры и только. Со зла она вроде как поначалу немного подначивала молодого красивого молодца, да через себя не переступишь. Не совсем бедовая девка была, понимала, что такое для девушки честь ее.

Да разве для досужей сплетни много надо? Ни так взглянула, не то сказала, а может и улыбнулась лишний разочек и понесло воронье. То-то доктор на меня волком смотрел. И ему досталось, хоть он и мужчина, а им такая победа, что медаль на грудь. Да и он видать все же человек с честью, позорить девушку не хотел. Но и отказать не мог, так как долг у него всех врачевать. В любом случае, мне от него надо держаться подальше. И чтобы духу его в доме этом больше не было!

Пришла я в трапезную, да на пороге застыла. Забыла, что не одна теперь я тут хозяйка. Сергей Владимирович во главе стола сидел и с не меньшим удивлением на меня смотрел. Для меня не накрывали даже! Я на Маришку взгляд бросила, она только руками развела.

— Доброе утро, Ирина, — встает тут изо стола Сергей Владимирович и стул рядом отодвигает, вроде как приглашая. — Я очень рад, что вы решили со мной позавтракать.

Назад уже хода не было. Только тут я и поняла. Они наверное так разругались, что и за стол один не садились? Все-таки наведу бородавки на одну личность… То болтает без умолку, то что надобно из нее клещами тянуть надо.

— Доброе.

Села. Потерплю. Хотя кусок в горло не лез. Маришка быстро накрыла для меня и побежала на кухню.

— Одной девушки, вам явно мало. Почему не наймете еще людей?

Еще? Больно надо, чтобы тут за мной лишнее глаза наблюдали. И не привычная я все-таки, чтоб вокруг меня дворовые вились, лбами сталкивались.

— Или вы хотите таким образом уязвить меня? Создаете образ брошенной, несчастной жены? Вам не кажется, что это как-то по-детски?

Что тут ответить? Почем мне знать, отчего Ирина сидела тут как сыч одна-одинешенька? Может и правда надумала, мужа позорить перед людьми, кто ж теперь узнает? По мне так глупо. Связаны раз, то где ему плохо, там и жене аукнется.

Хорошее я зелье сделала. Ничего не скажешь! Маришка похоже опять ударилась. На этот раз палец на ноге зашибла. Да что ж она все под ноги вообще не смотрит?! У меня аж слезы из глаз брызнули. И тут еще слышу — серебро зазвенело. Из руки Сергея ложка выпала. Смотрит на меня вроде как в потрясении.

— Ирина! Вы плачете?!

Больно мне, конечно, плачу! Тебе бы так, окаянному!

А он тут как вскочит, чуть сиденье не перевернул. Да ко мне как кинулся! Еще и за персты схватил!

— Простите. Я так привык к нашим пикировкам, что кажется сам не заметил, как перешел границу. Вы все время так холодны. Словно вам совершенно все равно, что я говорю.

И на колено рядом со мной еще встал. Глаза его синие-синие прямо передо мной. А рука такая горячая, что мне ее жар передался и щеки румянцем окрасило. Сижу, дура — дурой, в очи его смотрю. Сердечко как пташка трепещет. Что это? Томно и страшно одновременно. Хоть и ненавижу его всей душой, но все-таки и трепещу. И он на меня смотрит, да так будто обомлел.

— Ирина?

Не сказал — выдохнул. Пальцы сильнее сжал, очи засверкали. Я ни жива ни мертва, шолохнуться не могу. И только он качнулся ко мне…

— Ирина Дмитриевна, вы какую кашу будете?

— Сама ешь свою кашу!

Руку вырвала, вскочила и как побегу! Мамочка родная! Это что это сейчас такое случилось? Или почти случилось? Да как это возможно? Они ж поруганные, да еще и терпеть друг друга не могли. А выходит… Так да не так? То как… Сергей на меня сейчас смотрел, на чужую девку так не глядят! Пусть я сама любовью не обожженная, не положено мне, но со стороны нагляделась, как оно бывает. И как у пары будто сияние появляется, где только они быть и могут.

Неужто врали люди? И Маришка вместе с ними? Да разве теперь разберешь? Что оно со стороны, а что взаправду? Но

Бежала без разбору и в сарае очутилась. Увидала крапиву и схватилась за нее. Надобно было ее заново на сушку разложить. Вот я и взялась за дело важное. Чтоб мысли странные, в головушке мой бедовой, больше не шарохались.

Платье испачкала, измочила все, руки исцарапала — да мне дела нет. Спина еще заныла, так напрыгалась. Устала зато и чую, то ночь бессонная аукается. Все же тело у Ирины барское, не приученное к труду тяжёлому. Я и неделю могла не спать, коли надобность какая была. Теперь сызнова приучаться придется. Мало ли, зелье какое сложное сварить надо, али оберег смастерить. Бывают и такие, что глаза нельзя отвесть, пока распоследний узелочек не завяжешь.

Вышла, а солнышко уж макушку жарит, полдень. Иду себе, а тут на меня как налетел кто-то! Глядь — опять он!

— Где вы были?

Брови нахмурил и за плечи меня схватил, мне и руки не поднять. Кивнула на сарай, он все одно не понял куда. Видать невдомек ему, что боярыне в сарае грязном делать. А Маришка не догадалась подсказать меня там поискать.

Я плечами повела, чтоб отпустил, а он того пуще меня сжал.

— Сколько еще вы будете меня изводить? Теперь еще и нелепые прятки устроили? Я всю округу оббегал из-за вас!

— Да кто кого еще изводит! — и толкнула его в грудь изо всех сил.

Он опешил вроде как, и отпустил. И только теперь разглядел, что у меня все платье загвазданное.

— Что с вами случилось? Почему у вас мокрое платье?

— Не вашего ума дело!

Пошла я в дом. Захожу в гардеробную, на платье чуть все пуговицы не оборвала, еле вывернулась из него. Натянула первое попавшееся — да обратно застегнуть его как? Сарафан хочу и рубаху!

Кликнула Маришку, а она шляется где-то! Выглянула в окошко, во дворе ее поглядеть и тут вижу! Выходит из сарайчика Сергей! Ему там что понадобилось, я вас спрашиваю? Там крапива сушится, прялка стоит и травы мои еще! Я тут же побежала вниз.

И про платье забыла, оно с плеч поползло, да мне не до него было. Прижала к груди и как есть побежала. На лестницу выскочила, гляжу — Сергей в дом входит. Ну щас я тебе все выскажу! Будешь еще за мной доглядчиком ходить… Ай!

Маришку кто-то ущипнул за срамное место. Мало того что оскорбительно, так еще и больно! А я на ступенечках и платье еще это! Дернулась я, да на юбку-то и наступила! И как полетела вниз кубарем!

— Ирина!!!

Так он это закричал, что сердце зашлось от тревоги в его голосе больше, чем от страха за саму себя.

Глава 11

Руки горячие на голой спине. Сердце под щекой — бум-бум-бум. Травы горькие и ветер теплый и свежий, будто только дождь летний прошел. Дышала бы ими и дышала. Томно от него на сердце. Родной он какой-то, мой.

— Ирина Дмитриевна! — невесть откуда взялась и тут же заголосила Маришка. — Сергей Владимирович!

Я тут же из забытья словно вынырнула, как из омута. И о чем только думала?

Маришка помогла мне подняться. Зябко как-то стало, после того, как она руки Сергея с меня убрала. А он хоть и лежал в беспамятстве, все равно крепко меня обнимал. Вот ведь…

Прилетела я в объятия его знатно, ничего не скажешь. Он аж опрокинулся, да похоже затылком об пол так приложился, что дух из него и вышибло.

— Не вой, — цыкнула я на Маришку.

Она на господина глядела и носом уже хлюпала во всю. А потом рот раскрыла, глазьями мокрыми на меня хлопает.

— Чего еще?

— А чего это вы полуголая тут? — а потом с подозрением на супружника моего поглядела. Но он-то одетый, не как я!

— Тебя не дозвалась, вот и хожу растрепой. Живо застегивай меня и потащили.

Получив нагоняй, она тут же сопли подобрала, скоренько меня застегнула и мы вместе поволокли Сергея к ближайшей диване.

— Воды, да тряпок чистых неси.

Пока Маришка убежала, я успела осмотреть болезного.

Шишка на затылке у него знатная. Зашептать ее недолго, главное понять, не отбил ли он чего важного, не проломил ли. У меня так бабу одну чуть не схоронили. Упала, в себя не приходит, а дышит так слабенько, что ее за мертвую сочли. Три дни пролежала, только сыночек самый младшенький не смирился и ко мне прибежал, мамоньку спасать. Я и пришла, прям на проводы. Посмотрела на “покойницу”, пошептала, она прям в домовине и села. А как разглядела, где она, да родственников, что собрались ее выпроваживать, такой разгон дала — чуть искры не летели.

А Сергей, вот здоровяк, уже и шевелиться начал, ресницы дрожат, вот-вот очи откроет. Только подумала я, да решила — не надо мне этого. Хоть силы и мало, но ежели прямо на человека воздействовать — их меньше надо. Взяла его за руку, погрузила в сон. И для надежности в лоб поцеловала.

— Ирина Дмитриевна!

— Да что ж ты голосишь так?!

— А чего вы его как покойника в лоб целуете? Он же не умер?!

— Не умер он, хватит сырость разводить. Проверяла я, не в жару ли.

— А, — она плюхнула таз и ворох тряпок на стол. — Побежала я.

— Кудой?

— Как кудой? Тьфу ты! Как куда? За доктором же.

Вот ведь досада. Нужен он тут больно! Да видать придется потерпеть. При таких ранениях, в беспамятстве лежать, не такое уж и великое дело. Пусть глядит.

Только девка моя за воротами скрылась, я в сарай побежала. Все на месте, не тронуто тут ничего. Скоро прясть начну, мне лишние глаза не к чему. Тем более такие внимательные. Пусть муженек поспит пока. Ему только на пользу. Бродит по ночам, бессоница у него что ли? Вот и доспит, что должно.

В углу струмент нашла, да плашечки деревянные, прихватила их с собой. Села в гостиной, где Сергей лежал, да пока ждала, делом занялась. Ложку домовому обещала, никак нельзя обмануть. Рукам моим непривычна была такая работа, да дело важное, никому не передоверишь. Все одно ладная ложка вышла. Только закончила

Пришлось сидеть, как есть. Колени под стол спрятала. Заходят Вячеслав Петрович с Маришкой. Мне доктор кивнул, да к болезному сразу. Поглядела я, как теперь больных пользуют. Пока сама не в себе была, не до того мне было. Трубочка у него такая потешная была, видать сердце слушать. Я и сейчас его могла бы услышать, ежели бы захотела.

— Он ударился головой?

— Да, — не удержалась и влезла Маришка. Еще и показала. Словно лягуха болотная лапки растопырила: — Вот так вот упал.

— Гемотом нет. Странно.

Это он про шишку, поняла я, слово мудреное. Поспешила я ее заговаривать.

— Кого? — испугалась Маришка.

— Шишки. Но с другой стороны это не плохо. Значит удар был не настолько сильный. Удивительно, что в себя еще не пришел.

Сижу, в окошко гляжу. Коленки потихоньку отряхаю от стружек, пока никто не смотрит.

— Кости черепа целы, шейные позвонки в порядке. Возможно легкое сотрясение. Тут только полный покой поможет. Если будет дурнота и головокружения — не пугайтесь. Это нормально и скоро пройдет. Сейчас рецепт напишу.

Присел доктор напротив меня за стол. Я молчу, на него не смотрю. Но как почуяла взгляд его. А он и не на меня смотрел. Ложка! Да ножичек кривой, которым я ее вырезала на столе остались. Ну лежат и лежат. Я сама не знаю зачем ложку схватила и под столом спрятала.

— Это Сергей Владимирович мастерит?

Точно! Но только я кивнула, Маришку бес за язык дернул:

— С чего бы это ему такими глупостями заниматься? И откуда это тут вообще? Еще и стружки! Да как я их из ковра-то выколупаю?!

— Руками! — зыркнула я на нее, она язык-то и прикусила.

— Так это вы? Мне и в голову не приходило, что вас могут увлекать такие… ремесла.

— От чего ж.

— А прялку вы тоже для себя приобрели?

— А то кому же.

Доктор чиркать стилом перестал, на меня глаза поднял. И даже голову к плечу склонил, будто любопытно ему стало до крайности.

— Смотрю на вас. Ирина Дмитриевна и не пойму никак. Переменились вы и я бы даже сказал слишком.

Сызнова он об этом… Я очей не отвела. С холодком на него смотрела. Пусть понимает, что ежели раньше какая симпатия и была, то теперь ей тут места нету! Не то что я Ирину подозревала, что она гулящая. Да только несчастная баба она такая. Слово доброе молвили, она тепла капельку почуяла, да зарделася. А парень уже гоголем ходит. Доктор этот не плохой, чего уж там кривить, только мне он ни к чему. Пусть подальше держится. И мне и ему спокойней.

— Мариша. Позови кучера. Надо Сергея Владимировича в спальню перенести, — первым глаза опустил на свои бумажки доктор.

Вот и ладненько. Главное, чтобы все правильно понял. Мужик он вроде не глупый.

Маришка убежала. А он тут и говорит:

— Я хотел у вас еще кое-что узнать, Ирина Дмитриевна.

— Что?

— Не волнуйтесь. Интерес чисто академический.

Я молчу. Жду. Чего ему от меня надобно еще не пойму.

— Мальчика помните? Вы на улице с ним столкнулись.

Был мальчишка и что?

— Помню.

— Я медициной с самого детства увлечен, знаете ли. Дедушка мой был великим врачом, без лишних преувеличений. Жаль мне его талант не перешел. Он меня воспитывал, передавал знания. А что касаемо мальчика, я, видите ли, с его родителями знаком. И позже его осмотрел. Вы же ему вывих вправили. И мастерски. Только никак не пойму, каким это способом? При мне все произошло, а я не понял.

— Показать?

Вот ведь — глазастый! Что ж мне за невезение такое? Одна языком, как помелом метет, другой что нать и не нать видит.

Снова мы с ним взглядами меряться начали. Он вроде как за шутку слова мои воспринял. Да только какие уж тут шутки? Вывихнуть ему плечо для меня плевое дело. Вот и покажу заодно, как то исправить. Надолго науку мою запомнит.

Тут Маришка вернулась. Перенесли Сергея в его спаленку. Я туда не пошла. Заперлась в свой горенке. Не хочу я этого доктора опять видеть. Поглядела из-за занавесочки как он уехал. Маришка его проводила и хватит.

Пока она шла, опять споткнулась на ровном месте. Я ойкнула аж. Да когда ж это зелье развеется?!

Кликнула ее.

— Комнаты пустые в доме есть?

— Откуда? И зачем вам?

— Тебя забыла спросить. Ну-ка пошли.

Заново весь дом обошла, а что надобно в последнюю очередь нашла. Оказывается под домом Большой подпол имелся. Да такой огромный, каменный, оконца под потолком. Ляпота!

Натаскали мебели с Маришкой. Она сначала чего-то вопить стала, когда я на стол из комнаты библиотеки указала, но я быстро укорот дала. Эх, очаг бы мне еще. Да его так просто не сложишь. Покамест перетащили мы с ней и травы из сарая. Подпол сухой, в самый раз.

— И чего вы тут устроили, Ирина Дмитриевна, — пыхтела Маришка. — Как колдунья какая-то, в подвале теперь будете сидеть?

— Кто?

Рассказала она мне кто такие колдуньи. Посмеялась я. Чего только люди не набрешут! А потом ее выгнала, да стала оберег плести. Да так засиделась, что оторвалась от работы только когда домовенок явился. Значит ночь уже. Отдала ему с поклоном и благодарностью ложку. Вот он рад был!

Чую — устала я. Надо же и спать иногда. Не привычная я еще. Пошла к себе. Только до лесенки дошла, слышу — шум какой-то на улице. Любопытно стало.

Выхожу. Кричит будто кто-то, да словно на бегу. Вышла за ворота. В лесу вроде? Недалеко зашла, как выскакивает на меня мужик! Глазища пучит, борода веником распушилась, шапку где-то потерял, морда красная! А сам — косая сажень в плечах. Я ему до того плеча маковкой разве что. Рот раззявил, сипит. Видать он это и орал, да только голос потерял.

Меня увидал — да как кинется! Подождала я, когда совсем близехонько подбежит, а потом шажочек махонький в сторону сделала. Он со всего маха в дерево лбом и приложился. Лежит, руки-ноги раскинул, на звездочки моргает. Посреди лба гуля растет. Отвести глаза ему так легко было, что я и не почуяла ничего.

— Ты кто таков?

— Мишка я. Сухоруков.

— Чего орешь и по лесу бегаешь?

—

— Где, то чудище?

Он перстом показал. Как было не посмотреть? Любопытно же.

Только никакого чудища я не увидела. Леший был, а его нет. Поздоровалась с ним, еще раз за травы отблагодарила. Он мне рассказал, что этот Мишка из тех, кто лес его рубит. Только он его не пугал. Ему самому интересно стало, как шум услыхал, вот он и явился, как я, поглазеть на чудищу.

— Дяденька леший, а вы про Ведьмин лес, тут недалече, не слыхали ничего?

— Да откуда мне знать, как какой лес человеки называют, девонька?

И то верно. Объяснила ему, он покумекал и сказал, что птичек поглядеть отправит, что там такое и мне перескажет. Я его поблагодарила сердечно и попрощавшись, мы по домам своим пошли.

Утричком, пока одевалась, увидала я на платье звездочки вышитые. Пригляделась — мать честная, да они золотой канителью шитые! Маришку за локоток схватила, пальцем тыкаю в них:

— Это что такое?

— Звездочки?

— Из чего они сделаны?

— Да мне-то откуда знать? Я ж не белошвейка! Но вроде из золотых ниток.

— А где такие купить?

— В лавке, наверное, где еще?

— Пошли.

— Да куда вы, Ирина Дмитриевна? А завтракать?

Пришлось позавтракать. Заглянула еще к Сергею, спит сладко и ладно.

Дошли мы до города, едва лавки открываться начали. Но та, что мне надо была, уже двери распахнула. Зашла я и аж глаза разбежались! И как я мимо в прошлый рпаз прошла? Тут оказывается, любапя девка вышиванием баловалась. Мне для оберегов всяких много ниток надо, да пойди их найди. Купцы такие цены ломили за шелк, аж в глазах до сих пор темнеет. Крестьян они без надобности, а мне только под заказ и то ни каждый раз привозили. Еще сиди и чуть не год их жди. А тут — россыпью, да какого хочешь цвету! А ровненькие какие!

И золотые нашлись и серебряные, тонкие и потолще. Вот счастье то! На свой наряд я по ниточке собирала, каждый стежочек не дыша делала, так попортить боялась, еще и сама красила. Негде было хороших ниток взять. А теперича… Да я даже измыслить была не в состоянии, какой у меня новый наряд будет красоты неописуемой! Да и ляд с ней красотой! Это ж силища совсем другая!

Нагребла я целую корзинку ниток всяких. Маришка заскулила, что не дотащит до дома, растеряет.

— Я тебе растеряю!

— Да куда вам их столько? И чего вы их хватаете, будто в последний раз? Потом докупите, чего не хватит.

А и правда. На радостях пожадничала я. Но все равно остановиться было очень тяжко.

У Маришки ниток полна корзинка, мне еще пакет целый собрали и бумагой обернули, бечовочкой перевязали. Иду по улице, к груди сверток прижимаю, улыбаюсь, представляю, что теперь сделать могу — аж дух захватывает!

— Ирина Дмитриевна, и снова вы меня не слушаете.

Даже то что доктора опять встретила мне как с гуся вода.

— И вам утричка доброго, — говорю, да улыбку не могу сдержать.

А он стоит, на меня смотрит, вроде как в изумление впал. Потешный такой, я аж засмеялась.

— Ирочка! Милая! Это ты! Как удачно!

У меня ясный день в глазах померк, будто ночь в один миг настала, только я этот голос услыхала. Вся кровушка в жилах заледенела и застыла.

Оборотилась я, да так медленно. Вдруг, думаю, помстилось мне. Да мало какие у кого голоса, а этот только похожий.

Только не услышал никто мое моление.

В платье ярком и шляпке с белой вуалькой, и одета и причесана, как тут заведено.

Только я ее лицо на всю жизнь запомнила. Уже и на вторую.

Это была она — Василиса свет Милентьевна. Собственной проклятой персоной.

Глава 12

Недалеко от нас экипажа остановилась, она из него резво на дорогу спрыгнула и ко мне поспешает, еще и руки раскинула, как будто обнять собралась. А светиться то прям как вся от радости — ослепнуть можно!

— Ириночка!

Если бы в себе была, ни за что не позволила бы ей к себе прикоснуться. Только и охолонула, когда она меня обняла, да еще и в щеку чмокнуть успела. Я аж вздрогнула. Словно время свой ход приостановило, а теперь сызнова потекло, как положено. Звуки и краски в мир вернулись.

— Изумлена? Ах! Я так рада, что мой сюрприз удался! Ну, разве я не умница? Видишь, не бросила тебя одну в этом захолустье, примчалась. Разве не изумительно, что мы вот так вот, совершенно случайно, встретились?

— Ирина Дмитриевна, — сзади доктор подошел. — Вам снова не хорошо?

И за локоток меня подхватил. Да уж лучше он! Я, и правда, пошатнулась и привалилась к нему.

— Душно, — говорю.

— Ирочка! Что с тобой милая? — перепугалась и Василиса. — Ты так побледнела. Не пугай меня!

— Вы позволите воспользоваться вашим экипажем? — тут ее Вячеслав Петрович спрашивает. — Я врач Ирины Дмитриевны. Она плохо себя чувствует в последнее время. Необходимо срочно доставить ее домой.

— Конечно, конечно! Ах, как же так!

Меня в экипаж усадили, доктор со мной. Больше некому места не было. Мне другого и не надо.

— Я приеду, вслед за вами, — говорит тут Василиса.

Не могла она того видеть за моими юбками, сама не знаю, как так получилось. Только нашарила я руку Вячеслава Петровича и стиснула ее. Будто о помощи мольбу послала.

— Простите, что вмешиваюсь, — после заминки, но ответил все-таки доктор. — Я понимаю, что вы соскучились по подруге и волнуетесь за нее, только, пожалуйста, повремените с визитами. Ирине Дмитриевне нужен покой. Это я как врач говорю, со всей ответственностью.

— Да, конечно. Неужто все так плохо? Ах! Я теперь места себе не найду от беспокойства!

И так искренне она все это сказала, я только диву давалась.

— Я заеду к вам, если хотите. Только чуть позже.

— Непременно. Я в доме Аросьевых живу. Знаете, где это?

— Конечно. Мы с Михаилом Борисовичем в приятельских отношениях и супругу его я отлично знаю.

— Поезжайте скорее, что же мы болтаем? Ириночка, как только доктор позволит, я сразу же тебя навещу. Ты просто знай, что я теперь рядом. Позаботься о себе, дорогая.

Мы отъехали. Ветер мне лоб и щеки мне немного остудил. Да что ж за проклятье за мной по пятам ходит! То князь, а

Что-то тут нечисто. Чую ворожбу великую, да ума не хватает понять. Васенька мой помог бы растолковать, что тут и как, да толку его поминать. А к кому мне еще за помощью обратиться? Не к кому. Одна я одинешенька и защитить меня некому.

Хоть бы силы были, чтоб защититься. Теперь-то им не так просто меня взять будет — ученая уже. В тот раз если бы меня не опоили, все бы по-другому глядишь обернулось. Только ведьмы они тоже люди.

— Объяснится не желаете? — напомнил о себе доктор.

— Благодарствую за помощь. Век не забуду.

— Почему это звучит, как угроза?

Я на него посмотрела. Может он и хотел шуткой меня развеселить, только не до смеху мне теперь было. И он это понял. Еще и видать углядел, что-то такое в моих очах, что смешинки в его глазах, да намек на улыбку в миг растаяли.

— Эта подруга, вам вовсе не подруга? Такая милая и сердечная дама?

— Поврага она мне, а не подруга. Самая, что ни на есть страшная. Для меня, страшнее ее никого на всем свете белом нету.

Дала я слабину перед ним, растерялась совсем. Все враги мои, самые заклятые, да вокруг меня снова собрались. Сила моя чудом меня спасла один раз, но от пыток защититься не помогла. Как такое забудешь? Как хохотала эта самая Василиса, когда я от невыносимой боли в пыточном чертоге кричала? Как на раны мои сапожком расшитым наступала? Эх… Разве такое расскажешь?

Аж в глазах опять потемнело, сердечко заныло.

Горечь знакомая уже в нос ударила. Видать совсем я сомлела, доктор меня еще и за плечи приобнял. Я его руку отодвинула. Серчать не стала.

— Все уже, — говорю. — Мы хоть из города уже выехали, но мало ли, кто увидит.

— А вас это все-таки тревожит?

— Почему же нет?

— Не знаю. У меня сложилось впечатление, что вы нарочно меня провоцируете. Хотели мужа позлить?

— Что было то прошло. Нечего вспоминать.

— Я тоже не прочь забыть все недоразумения между нами, — тут он говорит.

— Помочь?

Я ж на полном серьезе предложила, да разве он поймет? Глупо, конечно. Снова я слабину дала.

— Давайте договоримся, что с этого момента мы с вами просто хорошие знакомые и не больше.

— Мне боле и не надо.

— Вот и хорошо. И еще одно. Когда же вы, Ирина Дмитриевна, меня слушать начнете? Уже в который раз я вас предупреждаю, как врач заметьте, за собой надо следить, отдыхать. А вы все не слушаетесь. И что мне с вами делать?

— А ничего, — устало ответила я. — Сама разберусь, не в первой. Не ваша то печаль. А со мной ничего не сделается. Скоро и вовсе наладится.

— Странно вы как-то говорите. Вроде бы и радоваться надо, что мрачные мысли ваши похоже в другое русло повернули, а мне почему-то это совсем не нравится.

Ишь! Не скроешь от него ничего.

— Скоро я сил наберусь, погодите маленько. Сама помогать начну тем кто нуждается. Вот увидите еще.

— В каком это смысле помогать? Кому?

— А кто попросит. Людям вечно что-то надо. Не умеют они тем что есть жить, да радоваться. Не ценят своего счастья никогда. Все им кажется, что через плетень трава зеленее.

— И снова мрачно звучит, но не могу не согласиться с вами. В целом.

— Мрачно, али нет, только сие правда. А горькая она вам или нет, уже ваша печаль.

— Нет. Так не пойдет. Вы сейчас серьезно говорите о помощи, или просто романтичных фантазий где-то набрались?

— Куда уж серьезней.

— Раз так, то есть у меня для вас дело. Мне почему-то думается, что для вас это будет своеобразным излечением. Отвлечетесь от мыслей своих, сделаете хорошее, доброе дело. Вам это только на пользу пойдет.

— Что еще за дело?

— Вы знаете, что недавно у нас новая больница открылась? Персонала там катастрофически не хватает, врачей на весь уезд всего пятеро. А там никто работать и вовсе не хочет, так как она для бедных и еще и бесплатная. Но бедные или нет, болеть и раниться люди всегда будут. Как же им отказать? Так что любая помощь там будет к месту. Не побоитесь такой работы?

Слов мудреных много, но суть я уловила вроде. Это место такое что ли есть, куда люди с хворями приходят?

— Хворых пользовать?

— Это мода такая в столице, разговаривать на старорусский манер? Признаюсь честно, у меня ощущение все время, что я не до конца улавливаю смысл сказанного вами.

— Там, в больнице вашей, люди которым надо помогать?

— Она не моя. На пожертвования построена. Пять лет собирали и собрали наконец. В целом да. Надо помогать. Только учтите, все не так красиво, как вам может это представляется. Болезнь это грязь, кровь, гной, плачь и стоны боли. Простите уж, за некрасивые подробности.

— А когда можно прийти и куда?

Он на меня уставился, глаза буравит, будто в самое нутро хочет заглянуть. А я будто воздуху свежего глотнула, аж про злыдню Василиску забыла.

— Вы серьезно? Признаться честно, я пожалел, что предложил вам это, сразу же как только проговорил.

— Серьезней некуда. Я готова. Хоть сейчас!

— Вам самой сейчас помощь требуется. И кстати, мы уже приехали, — кивнул он на ворота моего дома к которым мы незаметно, за беседой, подкатили. А когда руку подал, чтоб помочь мне спуститься, спросил: — Совсем забыл, Сергей Владимирович как себя чувствует?

— Спит он. Хорошо ему.

Вот докука! Лучше бы про больницу ту рассказал. Это ж как ладно складывается! Не надо искать никого, сами болезные ко мне идти будут! Сколько я там силушки-то наберу!

— Что значит спит? До сих пор не пришел в себя? Ну-ка давайте я его еще раз осмотрю. Это уже не нормальная реакция.

Пришлось с ним идти. Сергей как лежал, так и лежит. Чего на него смотреть? Я на пороге стебелек почун-травы положила, допрежь чем уйти, чтоб никто не сунулся. Простому человеку через нее никак не переступить. Мало ли, дурных людей с дурными мыслями. Специально первой в комнату прошла, чтоб доктор не заметил, да подолом стебель в сторону смела.

— По виду, ничего

— Да хорошо с ним все, — отмахнулась я. — Неужто так не видно? Руки-ноги теплые, жару нету. Сердце ровнехонько бьется, дыхание глубокое.

Вячеслав Петрович на меня странный взгляд бросил, подошел и за руку болезного взял, да часы из кармана достал. Это он так чудно замеряет, как сердце бьется.

— Вы изучали еще и медицину? Откуда вдруг такие глубокие познания? Пульс и правда ровный и наполнение хорошее.

— Пусть спит, раз телу то требуется. Не нашего это ума дело. Вы мне про больницу лучше расскажите.

Доктор вздохнул, бросил еще один взгляд на больного, которому он не был без надобности. Будто сам с собой чегой-то решал. Я не мешала.

— Вы правы. Природа лучший лекарь. Давайте поговорим, где-нибудь в другом месте, чтобы не мешать выздоровлению.

Перешли мы в гостиную, расселись.

— От вас никто не будет требовать ухаживать за больными. Но чем помочь всегда найдется. Не буду скрывать, дело это грязное и вовсе не такое романтичное, как вам может быть кажется. Убирать утки, менять и стирать кровавые и гнойные бинты, то еще удовольствие. Я специально говорю так прямо, без прикрас, чтобы вы оценили и поняли, по силам ли вам это. Все же вам много чего неприятного придется там увидеть.

Напужал. Меня. Вот смех-то! Я-то думала, чего он ломается, а он вона что. Опасается, что я чего-то непотребного насмотрюсь. Эх, паря. Поглядел бы ты на меня, когда я ратнику раненному, зубами стрелу вырывала из тела. Чисто упырица, вся в кровушке перемазалась. А что делать было, даже ножа, смешно сказать, чтоб ее окаянную вырезать, не нашлось ни у меня, ни у него. Зато ратник тот живехонек остался. Обжинился и детишек народил.

— Не боюся я. И грязь мне не страшна. По делу говорите.

— Вижу, что вы серьезно настроены. Ну, что ж. Давайте попробуем, какая из вас сестра милосердия получится. Но только уговор. Станет тяжело, разочаруетесь — сразу скажите. Я не буду вас упрекать если откажетесь.

— Не откажусь.

Он снова в глаза мне посмотрел долгим взглядом, но больше отговаривать не стал. Объяснил кратко, куда мне приходить и когда, с тем и ушел. Жалко только, что только через два дня можно было в ту больницу идти.

Я бы прям сейчас пошла. Только доктор ушел, я к тиши дома прислушалась и снова муторно на сердце стало. Вспомнила Василису, так и вовсе хоть вой.

И что ж это делается, люди добрые? Чего ж нету мне сироте покою на свете белом? За что?!

Глава 13

Что толку только слезы лить? Всю жизнь одна, да сама, так и нечего жаловаться. Спасать себя самой надо. Пошла к себе в подвал, да делом занялась. Сначала все в себя не могла придти — руки дрожали, да слезы нет-нет, да на глаза наворачивались, застили взор. Я уж и не помнила когда плакала в своей жизни, а тут чуть что так в сразу в слезы. Эх, тело молодое, глупое…

Занялась крапивой. Трепать ее стала, так и отвлеклась маненько.

— Ирина Дмитриевна, — заныла она, сызнова явившись. — Уж стемнело, а вы все тут. Сколько можно-то? Не ели ничего опять весь день. Сколько доктор на вас ругался, а вам все равно. Нравится в обмороки хлопаться?

— Не зуди, оса. Готовь снедь, щаз приду.

С крапивой я к тому времени разобралась. Спина, да руки ныли уже от непривычной работы. Ну и хорошо, крепче сон будет. Мне боярыней жить не довелось, так и тут не светит. Надо сызново привыкать, тело в строгости держать.

Повечеряла и спать сразу пошла. Только отдохнуть мне не дали. За полночь едва перевалило, как домомвенок явился.

— Стряслось чего?

Он беспокойно крутился то возле кровати, то к двери отбегая. Ясно, что за ним идти надобно. Ох, как не хотелось из мягкой постелюшки выбираться, да дело видать важнее. Накинула платок поверх сорочки, да так и пошла, простоволосая, да босая. Авось не увидит никто.

Идти в лес пришлось. Бедные мои ноженьки. Непривычные без обувки, все исколола. Да забыла о том, когда мы к лешему пришли.

— Здрав будь, дяденька леший. Стряслось чего?

— И тебе не хворать, матушка. Ты давеча про лес спрашивала, так я птиц послал разведать.

— И что же?

— А ничего. Не вернулась ни одна. Тревожно мне. Я уж и сам собрался к месту тому сходить, да только не смог.

— Не смог?!

Это еще что за невидаль? Чтоб хозяин леса и в своих владениях куда-то пройти не смог?!

— Сам не знаю. Ноги не идут. А лес там, будто дымкой черной затянутый. Никогда такого не видал.

— И давно это место таким стало? — удивительно мне очень такое слушать.

— Так вот то-то и оно! Я ж этим лесом многие лета хороводю. А до сей поры, пока ты не сказала и не знал, что есть тут такое место. Как такое могет быть?

Отвод для нечисти. Вот что это такое, тут сообразила я. Я такими пользовалась раньше. И вельми сильный. Чтоб лешего отвадить, да столько годков? Это какая ж силища нужна? Аж самой боязно и тревожно стало.

— Как бы мне на то место поглядеть, дядюшка? Хоть издали?

— Не побоишься?

— Не побоюсь.

Дело серьезное. Тут люди в кой-то веки не зря болтали, страху нагоняли. Вон и леший напужался, раз вопросы такие мне ведьме задает. Чудно только, что за столько лет, а до людского жилья рукой подать, и никто ничего не сделал. Ведьмы же не сразу повывелись на свете белом? Да хоть спалить тот лес могли запросто. Но вот не спалили. Как так-то?

— Только силушки во мне почитай нет. Сама я не дойду, — не стала я скрывать.

— Так может погодим? Куда ж тебе такой калечной?

— Так я в чащу не полезу. Говорю же — погляжу и назад. Есть у меня догадка, да проверить ее надобно. Вернусь, подготовлюсь, да глядишь выведем эту напасть.

— Ну смотри. Те людишки, что мой лес рубят, в тот лесок тоже заглядывают. И как дурные из него уходят, только по краешку проходя.

— Откуда знаешь, дядюшка?

— Звери рассказывали.

Значит правда. Звери не люди, как брехать не разумеют.

Леший замер, у меня по рукам мурашки побежали. Зов не слышимый привел к нам зверя.

Поклонилась я лешему и на спину секачу запрыгнула. Тот всхрапнул, да как понесеться! Едва платок не потеряла, глаза слезами от ветра встречного пеленой покрыло. Домчались мы скоренько. Секачь так резко встал, что не будь я к тому готова и не знаи его повадку, скатилась бы с его спины кубарем и насмерть расшиблась.

Ведьмин лес вароде и не отличался от обычногно. Так, да не так. Деревья в нем повыше были, поросли у корней почитай и не было. И тихо в нем было. Слишком тихо.

Дымки, про которую леший говорил, я не узрела, так я и не нечесть. Пошла к темным деревьям, одна луна мне подруга.

Иду сторожко, ни одна веточка под ногами не хрупнула. Тишина такая, что аж мурашки по спине побежали. Не мертвый то лес, чую я его. Как соки по каждому стволу к ветвям да листьям текут, как дышит он весь. А вот зверей, птиц, даже малых жучков-паучков совсем не было. И душно как-то, будто в парной. Воздух недвижимый, хошь ножом его режь.

Услыхала воды журчание и к ней пошла. Только отыскать никак не получалось. Ясно слышу перезвон прозрачных струй, а шаг сделаю навстречу, он будто пропадает. Что за диво? Чтоб вода, да от меня хоронилась?

Так я увлеклась погоней за невидимым ручейком, что чуть не заплутала. Между лопаток словно пером мокрым провели и я остановилась. Куда это я иду? Как дитя не разумное, честное слово!

Схватила ветку с земли, треугольник быстро нацарапала и в центр его встала — морок тут же и рассыпался. Силен! Как там Маришка их называла — колдун?

Только оглядеться я успела, соображая куда это меня занесло. Вдруг вижу, краем глаза в самой густой тени движение. Резко обернулась — ничего. Стала отступать назад, откуда пришла, до опушки тут недалече было, а тут с другой совсем стороны будто рычание.

Кинула ветку, да как припустила! Лишь бы выскочить! Деревья резко сгрудились, не пойми откуда кусты взялись — цепляются, одежку мою рвут, тело царапают, да норовят в глаза тыкнуться! Совсем опозорилась ведьма. С мороком не справится, сказать кому засмеют! Только не до смеха мне было. Где опушка я знала, теперь не заморочишь! Главное к ней пробиться.

Тут еще ветер листвой палой зашуршал. Да такой, что опад в воздух поднялся и мне в лицо полетел, слепя. Прикрылась рукавом, да как закричу:

— А ну не балуй!

Положа руку на сердце — от испуга закричала. Кто от страху плачет, кто ругается, а я вот сама пугаю при такой оказии. А ситуация у меня сложилась — хуже не придумаешь. Сходила, посмотрела… Как бы вообще живой выбраться из проклятого леса!

Только не помогло. Ветер так же резко стих, но только я опустила руку — глядь! Прямо на меня тень черная летит, когти страшные выставив! Глаза горят зеленым пламенем! Страсть такая!

Я совсем перепугалась. Ведь беззащитная совсем! Да только сдаваться я, на милость недруга и не думала. Он на меня, а я его за бока. Да на ногах не устояла и покатились мы по земле.

Думала на смерть придавит. Навалился на меня — рычит!

А я дергаю за шерсть на боках и вдруг застыла. Что это? Шерстка-то мягонькая и теплая. Совсем как… И тут я как закричу:

— Вася! Родненький мой, это же я! Ярина!

Зверь страшный тоже застыл. А я его еще и обнимать начала, слезами горючими поливая! Он совсем растерялся, вырвался, отбежал от меня. В темени, неверном лунном свете и не разглядишь толком. Пятно черное и глаза только светятся. Но рука-то моя помнила! Сколько я шерстку его наглаживала, холила да лелеяла?

Поднялась я на колени, да руки дрожащие к нему тяну:

— Васенька! Это ж я! Неужто не узнаешь? Столько годочков прошло, все знаю. Да я-то тебя не забывала ни на секундочку! Не моя вина, что разлучили нас, ироды проклятые, с тобой. Ты уж прости, зла не держи! Родненький, иди ко мне!

Он на меня глядит, то шажок назад, то снова вперед.

— Я ж тебя крохой подобрала еле живого, выкармливала. А потом сколько ты меня выручал? Помнишь, как я в болоте завязла? Ты от меня змеи отгонял? А помнишь, как по зиме, чуть ноги не отморозила, как ты меня ругал, да стыдил? Ведьма колченогая — мышам на смех?

Мечется, только уж будто меньше стал, слушает. А потом и хвост поднялся, как бывало — крючком на кончике. И подвывает, только все тише и тише.

— Совсем ты одичал без меня. А я и не чаяла, что ты живой! В том меня тоже не вини. Счастье-то какое! Нашелся! Мы теперь как прежде заживем. Ослабла я, только сила все равно при мне, не ушла совсем. Ты не сомневайся. Мне теперь с тобой ничего не сташно.

То как ком черный, не поймешь, где лапы, где голова, а теперь он будто скукожился и выть перестал. Еще немножко и совсем как кот стал. Поболе только прежнего — но точно мой кот! Это для чужих они все одинаковые, разве что по цвету шерстки различают. Я своего Васеньку ни с кем не перепутаю!

— Васенька! Друже мой единственный. Иди ко мне, иди. Я тебе сметанки дам…

Жалобно мякнув кот кинулся ко мне в протянутые руки. Только очень уж он подрос, я опять на землю повалилася. Лежу, да хохочу! Васенька по мне топчется, мордой в лицо носом холодным тыкается, мурлычет! Я его глажу, смеюсь и плачу одновременно. Вот радость-то! Вот счастье!

“Яринушка”, — услышала я наконец.

Голосок у него тоже поменялся, басовитый стал. Да что тут чудного? Ведьмин кот долго живет, почитай у меня он совсем еще малолетком котенышем был, годочков семь всего вместе прожили.

— Я это, Васенька, я, — ответила и слезы снова потекли.

Обняла его крепко. Поплакала немного, на душе легче стало. Родная душа.

— Что стряслось у тебя? Зачем лес зачудил, оборонялся от кого? Люди аль еще кто?

“Как ты пропала, много кто дом наш ограбить хотел”.

— Ты прости меня. Бросила тебя одного, но ненароком. Ты не думай!

“Где ж ты была столько годов? И поменялась как?

— А нигде не была, Васенька, — я вздохнула тяжело, да лицо к луне подняла. — Это для тебя года шли, а для меня мы с тобой почитай только расстались.

“Как так?”

— А вот так. Князь меня в вотчину к себе утащил. Он законный хозяин над всеми людьми, поостереглась я с ним спорить. Дура наивная, думала разберемся, поймет, что моя правда и нет у меня никакого злого умысла, да отпустит с миром. Только не по-моему вышло. Окрутили, опоили, силу я потеряла. А опосля и вовсе сожгли меня. Только я не померла совсем. Так вот из костра прямо, да под водой очнулась. Здеся уже, в теле девицы вот этой. Она видать с горя утопилась, вот моей душе неприкаянной место и освободилось. Так и выходит, что это ты тут один тыщу лет и зим один бедовал, а я словно недавно совсем из дому за порог вышла.

“Слыхал я о таком. Да думал байки. А оно вот оно как оказывается”.

— Правда? Слыхал?

“Опосля поговорим, — забеспокоился вдруг мой котик, встал и закружил на месте. — Дом твой спасать надо”.

Я уставилась на него в миг онемев.

Глава 14

— Васенька?! Как это? Да неужто после стольких лет он еще цел?

“Это как сказать. Пойдем, сама поглядишь”.

Я просить дважды себя не заставила, подхватилась и побежали мы. Мне и в голову не приходило, что от моего дома могло что-то остаться. Это ж целая тыща лет! И место я совсем не узнавала. Раньше ельник был кругом на многие версты, теперь осинки, дубки, да березовые рощицы. Даже холмы исчезли. А деревня? Неужто та самая, что и раньше была? Да не могёт такого быть!

С непривычки подоотстала я от котика моего. Это ему легко, бежит как туман над землей стелится. Дыхание совсем сбилось, еще и в боку закололо, я остановилась передохнуть.

“Что с тобой, Яринушка?”

— Погоди. Не спеши. Дай отдышаться. В глазах темнеет.

Он вокруг меня кругами походил.

“ОХ! На рабостях позабыл я. Ты ж без силушки своей почитай совсем! Как так?”

— Я ж говорила. Ослабла. Когда перенеслась… Ох! Еще в силе была. Да растратила, не разумная.

“Вот оно что! Я и не сообразил сразу. Тебе новой силы набраться негде? Не почитают людины ведьм совсем. Забыли”.

— Не почитают, Васенька. Да и я все равно что голая. Наряда нет. Оберегов еще не смастерила.

“Как же ты так? Ох, горюшко! И нестрашно?”

— Да как тебе сказать, — мы потихоньку пошли дальше. — Поначалу испугалась маненько. Потом поглядела, люди ведьм забыли совсем, нет и у них защиты. Совсем мир переменился. Но жить можно.

“Наряд, обереги — то дело наживное, не кручинься Яринушка”.

— Да я и не кручинюсь. Тебя нашла, теперь и вовсе мне бояться нечего. И ты не думай, я без дела не сидела. Скоро новый наряд себе пошью, да лучше прежнего!

Ну и что, что я сейчас как человечка самая что ни на есть обычная. С Васенькой моим у меня будто крылья за спиной выросли. Все сердечко колотилось, никак от радости такой нежданной успокоиться не могло. Я его нет-нет, да рукой касалась, будто в опасении, что истает как морок. И он об мои ноги бочком терся. Подумать страшно, как он один-одинешенек тут столько времени бедовал, без меня осиротинев!

Пока шли, я ему рассказала, что уже для наряда нашла. И что теперь не то что раньше, купца с товаром не дождешься, все можно купить и найти. Так и дошли.

Остановился котик мой и сел. Я смотрю — диву даюсь. Это мой дом?! Ни за чтобы не узнала! Лес совсем другой. Раньше дом чутка на возвышении стоял. Теперь… Да и не было дома того. Тянуло духом тяжелым от места этого. Деревья да кусты вокруг так раскорячило, даже мне поплохело от одного их вида. И тьма к ним будто липла. Даже в темноте трава странно блестела, черная и будто маслом каждая травинка смазана.

— Что ж стряслось тут, Вася?

“Разве вот как сразу расскажешь? Пойдем”.

— Погоди. Я ж что слепая сейчас. Чего делать то, как быть?

“Разве то кручина?” — весело отвечает он мне.

Фыркнул, хвостом махнул и зажглись в траве светляки. Да много как! Все кругом осветили, еще и в воздух поднялись, кружат. Сокровище мое!

Через кусты мы прошли, а вот дальше затык. То-то я смотрю — трава какая-то странная. Ногой босой ступила, да как вскрикну! Кровушка брызнула — проколола!

“Яринушка!” — перепугался мой котик.

— Ниче, ниче… Порезалась чутка. Не бойся. Не помру.

“Да как же так? Ты ж сейчас как человечка самая обныкновенная. Не пройти тебе по траве заговоренной. Вертаем взад. Потом придем”.

Сам-то он вокруг меня пока вился, по траве той ходил, как по самой обычной — ничего ему не делалось.

— Да как же вертаться? Ты ж сам сказал — дело срочное?

Застыл котик мой, молчит, думу думает.

“Может и обойдется. Уходим”, — говорит он наконец.

Подозрительно мне то стало.

— Ну-ка, рассказывай, — и села на землю, подальше от травы заговоренной.

Молчит Василий, лапками перебирает, но потом все же решил поделиться:

“Не спокойно мне. Творится чей-то в лесу. Нехорошее. А недавно и вовсе заметил я, что рядом шляется кто-то. И есть у меня опасение, что именно это место ищут”.

О как! Этого нам еще не хватало. Тут мой котик плав был. Бросать все так было нельзя. Мало ли кто и чего тут найдет? Я сама не знала, бояться больше или все же радоваться, что сохранилось что-то от моего имущества.

— А есть что искать? — осторожно спросила.

“Да как сказать…” — грустно вздохнул мой котик, ушки повесив и начал долгий рассказ.

Обокрали меня, да не раз. Когда сожгли меня, котик мой это почуял. Связь у нас с ним. Он еще и силу потерял почти, он же мал тогда был совсем. Чуть не помер. Я как услыхала, снова слезы на глазах! Кинулась его обнимать.

— Прости меня, глупую! Натерпелся ты из-за меня.

“ Ну что ты, что? Живы мы и то ладно. Теперь по новому заживем”, — меня успокаивает, а сам прижался, голову мне на плечо склонил. Набедовались мы с ним. Самый родной и единственный он у

— Рассказывай дальше, — утерла я слезы.

Ночь не бесконечная. Надо было дело делать, а не траву слезами кропить.

“Видать весть не сразу до нас дошла. А как узнали, что тебя больше нету, набежали за ведьминым кладом. Люди, что с них возьмешь?”

— Что еще за клад? — удивилась я.

“А мне почем знать, что в дурных головах за мысли? Дом поджечь хотели. Ели отбился”.

Ну, конечно — раз ведьма, то и в подполе у нее рядом с бочкой с капустой, еще больше бочка с золотом припрятана.

“Разворовали обереги, травы попортили. Да понимали бы еще чего! Даже те что ты доделать не успела и то уволокли. Но людишек я отогнал. Самое ценное припрятал. Круг обережный поставил, чтоб глаза им отводил”.

— Мудёр ты, Васенька! Ох, мудёр!

“Жить захочешь и не так вывернешься”.

— Ну, а потом-то?

“Коврижная пришла”.

— Марфа? Зачем?

То моя соседка, тоже ведьма была. Женщина уже возраста почтенного. Мы с ней не то, что в подругах числились, куда мне до нее, но я к ней всегда с почтением, она ко мне с уважением. Я к ней и за помощью и советом не раз обращалась, не задирала нос, спину в поклоне склонить зазорным не считала. Потому как женщина она была вельми мудрая. Я по сравнению с ней — малолетка не разумная.

“Посмотреть, что да как. Я ей показался, рассказал, что за беда у нас приключилась. А она бает, помню, что почуяла она что случилось чегой-то, да все дела не отпускали дойти до соседки. К себе меня звала жить. Ейный ворон то погиб давно, а она все одна и одна, тяжело ей. А раз мы оба сиротами остались… Не согласился я. При всем уважении, не мог я дом наш бросить”.

Да что ж такое — что не слово, то у меня глаза на мокром месте!

— Померла она поди давно?

“Не видал я ее более. Только сколько годов прошло не ведаю, а помню хорошо, что в день один, вдруг птицы всполошились. На дерево залез, глянул — что за диво? Вороны, стая ограмадная, кружит над дальним лесом, в той стороне, где она жила. Будто черный столб в небо уперся. А потом замолчали они и разлетелись во все стороны, как не бывало”.

Я утёрла слезинки, что не удержала. Горько то как!

“Прежде чем уйти, она мне помогла. Оберег дала от лихих людей, да предупредила, чтоб я ведьм почище них опасался и не ратничал с ними”.

Ведьмы! Они-то чем поживится в брошенном доме знали.

— И что же, пришли они?

“Чудные дела, я долго с большой опаской из дома нос казал. Только уже несколько зим прошло, а никого так и не было. Людишки приходили, да все реже. Двор уж зарастать стал, огород совсем задичал. А потом пришла одна по осени”.

Я только выдохнуть от облегчения собралась, да так и застыла в тревоге.

— Обидела она тебя?

“Марфа научила, как мне сил поднабраться. Только без тебя, Яринушка, мне сильно тяжело то давалось. Самое дорогое, я спрятал, да разве от ведьмы укроешься?”

— Неужто покалечила?!

Вижу я, что Вася мнется, глаза от меня прячет, голову повесил.

“Ты прости меня, Яринушка. Слаб я был, защитник из меня… Побоялся я. Не сдюжить мне было супротив нее”.

— Да, что ты! Что ты! — я кинулась снова его обнимать. — Вот глупый! Жив остался и то великая радость! Молодец, что не стал с ней связываться. Неужто я не понимаю, да корить тебя стану? И сам бы погиб и не защитил бы ничего. А так, смотри как ладно все вышло, встретились мы с тобой, года нам нестрашны оказались! Даже не думай прощения просить! Нет ни в чем твоей вины. Ты для меня всего дороже!

Вздохнул котик мой, прижался ко мне. Как же он настрадался бедолага брошенный! Погладила его немного, успокаивая.

— Так она все богатства мои прибрала?

“Все, да не все. Чудная она какая-то. Я за печкой схоронился, глядел, как она ходила по избе, смотрела проклятая, нос во все плошки засунула. И в подпол сунулась. Я чуть не кинулся, думал крышку захлопнуть, да придавить чем”.

— Ох! Да разве ее этим остановишь?

“То-то и оно, — грустно вздохнул он. — Только недолго она там была. Вылезла и ушла”.

— И ничего ни взяла, не сделала?!

— Я тоже так подумал. Даже обрадовался — пронесло беду. Пошел смотреть, а там…”

— Да не стращай меня, говори уже!

“Книгу она утащила мудрую. А еще проклятье на наш дом наложила”.

Книгу… Я чуть зубами не скрипнула. Вот ведь… ведьма! Самое дорогое утащила, не постыдилась… Хотя кого стыдиться-то? Я ж померла почитай, она ничейная осталась. Такую вещь без пригляда оставлять нельзя. Но лучше бы, конечно, чтобы Марфа ее забрала. Чудно, что не взяла. Может из-за Васи? Думала он сам ее ей принесет, когда победует один-одинешенек и передумает?

— Ну забрала и забрала, — выдохнула я и рукой махнула. — Я и без нее ведьма. Запишу, что помню сызнава, будет еще лучше. А ты мне в том поможешь.

Сказать легко, да сделать трудно. Мне та книга от наставницы моей досталась, той от ее, и так через сколько рук она прошла, кто теперь узнает? Писали женщины в ней многие века, по крупице мудрость собирая, по страничке пополняя книгу волшебную.

Только я видать смирилась уже с этой потерей и не сильно уже переживала. Что я поделать могла? Где ту ведьму теперь искать? Смех да и только.

— Ты ведьму тут не распознал? Кто такая хоть?

“Ох, чудная она была, Яринушка. Я лицо-то ее и не видел почитай. Явилась в плаще драном, по земле волочится, голова под капюшоном, словно опасалась кого. В глухом-то лесу! И вроде, поначалу я решил, что старая она. С посохом она еще была, горбилась. Да только пригляделся — враки это. Притворщица она. Точно молодка. В подпол прыгнула, не хуже белки. И в обратку еще быстрее”.

Никогда я никого похожего не видала. И правда чудно.

— Так ты говоришь, еще и проклятье наложила она?

“Наложила. Чуть не помер я сызнова от него. Никого оно не пускало ни тудой, ни сюдой. Заперла она меня. Одно хорошо, чужим теперь тоже ходу не стало”.

— Ох! Как же ты выбрался?

“Думаю, что с татей этой, тоже что-то стряслось. Через

Теперь ясно мне стало. Дом за столько лет сгнил конечно же, без уходу. Поразительно, что от венца след остался. А вот подпол должон был сохраниться. Я его самолично из каменного основания вырубала, да заговаривала. Если и осыпался, есть надежда откопать еще. Книги жалко, но по всему выходило, что если бы не та воровка, вообще бы ничего не осталось. И проклятье ее на пользу нам обернулось. Только притянуло к себе много дряни всякой, уже и лес окутать успело. Ну да с этим мы попозже разберемся.

Беда за бедой. И вроде бы удачей обернулась, да только как мне-то к дому теперь подойти?

Поглядела я на Васю — все же тут он мне не помощник. Покумекала, да придумала. Сдернула с плеч шаль расписную, растянула и коту протягиваю.

— Нут-ко подцепи коготком.

Ткань разошлась, как от меча вострого. Обмотала я ноженьки тряпками, да поднялась.

“С ума ты сошла, девка! Да рази ж эти тряпки помогут?!” — взвился и распушился мой кот.

— Ничо. Чай не помру и в этот раз.

Глава 15

Пока ведьмой не стала, чего только не натерпелась. Тяжело та наука дается. Потому и желающих почитай и не было. Кровью, потом и слезами та мудрость дается. Как выжила сама до сих пор удивляюсь. Да только у меня другого выхода не было — или в ведьмы или прыгай с утеса в реченьку. Все я вытерпела. И стала настоящей ведьмой.

Прав был Вася, тряпки на ногах никакой защиты не давали, только кровушкой моей напитались. Тело мое и так слабое, не ученое. Только ступила, как слезы из глаз брызнули, коленки подогнулись, дрожу вся. До крови я и губу прикусила, чтобы не тревожить моего котика еще сильнее и не кричать от боли лютой. Шаг сделала всего, а уже моченьки никакой нет. Только ведьма я или нет? Стиснула зубы, да дальше пошла. Как до дома добралась — все как в тумане.

“Как ты Яринушка?” — услыхала я, наконец, голосок дрожащий моего котика, будто со слезами.

— Ничо, милый мой. То разве раны? Чего мы с тобой только не видали и это переживем.

Пошептала, чтоб боль унять, да Вася чутка помог. Ему тоже силы беречь надо было, чтобы свои отвороты раздвинуть и меня пропустить к заветнорму месту. А они за столько лет только крепче стали. А мне б немного продержаться, потом уже подлечусь. Тряпки снимать не стала, само страшно было смотреть. Доковыляла куда котик мой указал. Мхом все заросло, мусором засыпано. Да так и лучше. На колени встала и стала кучу разгребать.

Долго возилась, руки ободрала все, ногти до мяса обломала — но добралась все же, показалась крышка подпола. Чуть не надорвалась ее сдвигая. Она тоже каменная была и раньше там петли хитрые стояли, нашла я мастера, тоже из камня выточил, от души постарался. Только видать с ходом лет забились они грязью. Но и с этой напастью управилась.

Холодом из черной дыры пахнуло. Вася светляков приманил, хотя вниз им ходу и не было, но все же стало можно рассмотреть что там. Гляжу — ну надо же! Цел подпол-то! Стены чутка потрескались, в одном углу осыпалось, да и все. Главное сундук мой стоит целехонький. Я под слоем паутины и пыли его признала. Да и как не признать — сама узоры охранные вырезала.

На радостях, забыв обо всем, прыгнула вниз, да тут же и повалилась, от боли в глазах потемнело.

“Ярина!” — испуганный голос моего котика только и не позволил мне совсем сомлеть.

— Сейчас, сейчас. Все со мной хорошо.

Подползла к сундуку, за замок схватилась и чуть не взвыла! Только руки не разжала, надо было и это перетерпеть, пока ворожба меня признает и перестанет каленым железом меня жечь.

Одного опасалась — не сдюжить мне, потому как тело не мое. Но все же снесла и эту муку. Только вроде как раскаленный уголь в руке полыхал, а тут в один миг прохладно стало и хорошо. А замок — щелк, да и рассыпался пылью. Вот жалость то. Но что поделать, видать и над железом время властвует.

Раскрыла сундук заветный.

Гляжу и чуть зубами не заскрипела от обиды лютой — и это все?! Вот же тати проклятые, мало я им помогала — все разворовали, разорили ведьму! Каждую бусинку, ниточку, былиночку — я собирала с особым тщанием, а ничего почитай и не осталось…

Увидела камни свои, только тогда в себя немного пришла. Только вот… Гляжу я на них и будто новыми глазами. Тусклые, кое-как обточенные. В любой лавке теперь покупай в сто раз лучше, в рассыпушку на развес. Сызнова глаза на мокром месте.

Только коснулась я камушков своих заветных, а они таким теплом мне отозвались, аж до самого сердечка пробрало! И тут же поняла — дура я. Пусть и неказистые, да ценность их не в том. Мои камни в руках многих ведьм побывали, мною лично сколько раз наговоры, с их подмогой, делались. Разе ж те красивые им чета?

Книг пара сохранилась, бусы мои и наручи. Нитки только сгнили, да то не беда. Сила из них не ушла и мне бы таких и не найти теперь. Колечко с яхонтом лазоревым и сережка одна осталась с лалом. Склянок много Вася уберег, но то потом смотреть надо, что в них теперича, без спешки и с разумением.

Ветхая тряпица попалась на дне — в хлам сгнившая, от одного прикосновения рассыпалась, а под ней белым блеснуло. Глядь! А там! Был у меня и посох раньше. Из заморского дерева вырезан, розового, как девичий румянец. Красоты неописуемой. Аж в пальцах зазудело, как вспомнила его надежную тяжесть в руке. Я им пользовалась всего-то два разочка. Не осталось и его — только навершие из зуба морского быка. Я и тому рада была! Аж к груди прижала на радостях. А потом глянь — а обломок дерева все же остался! С пол перста, не более. Да и то радость! Разберу полегоньку,

Чего совсем не ожидала — перо птицы волшебной Сирин сохранил для меня Васенька. Я про него и вспоминать не хотела — самое дорогое, что у меня было, если книгу не считать. Древним волшебством истинным протинно. И тут радость такая! Целехонькое! Подула на него, дрожжа. Радужным пересветом в руке моей оно засияло, будто и не было годочков прошедших, ничего ему не сделалось!

“Яринушка, поспешай!”

Очнулась я, совсем забыла о времени.

— Сейчас, Васенька, сейчас.

Можно и потом все толком рассмотреть. Что уцелело хоть что-то — уже чудо чудное. Сейчас мне таких вещей на всем белом свете не найти. Нету больше ведьм и наследства их не сыщешь, все в прах обратилось.

— Ох! Вася! — будто сызнова я на свой сундук посмотрела.

“Что стряслось, Яринушка?”

— А как же я все это отсюдова унесу?

Котик мой кхекнул в ответ, видать и сам понял, какая незадача у нас тут приключилась. Я к нему лицо подняла. Дотащить через лес — не беда. Лешего попрошу, поможет. Как из подпола сундук выволочь? Его я бросать тоже не собиралась! Ишь чего! Где я такой второй найду? Да надежней его на всем свете хранилища не сыскать!

— Мне бы веревку какую.

“Да где ж ее взять, Яринушка?”

И то верно. И я сюда пришла босая, да в одной тонкой нижней рубашке. Не рвать же ее в лоскуты? Да и не поможет. А вдруг еще кто меня голую в лесу увидит? Рассвет уже совсем близко. Мало ли грибник какой по пути встретиться, либо охотник, ведь деревня недалече. Мне ж еще до дому как-то добраться надобно.

— Погодь, — говорю, вспомнив и о самом наиважнейшем. — Допрежь мне тебя надобно из леса этого вытащить. С сундуком мы и завтра управиться успеем.

“Так как же быть?”

— Где ты говоришь проклятье ведьма та оставила?

Закрыла я сундук и огляделась. Перо птицы Сирин мне хорошо все освещало.

“Мне вниз ходу нет. Сколько не бился, так и не смог проклятье одолеть. Хорошо хоть из дома выйти смог. Да и дальше этого леса, нет мне дозволения выйти”.

— Это мы еще посмотрим, кто тут кому дозволения давать будет.

Смотреть-то особо не на что было. Стены голые в трещинах, осыпь в углу совсем не большая. Я не побрезговала и ее в сторону сдвинула — нет ничего. Как так? Стала я кумекать. На полу? Так он грязью зарос. Проклятье оно недвижимо должно стоять. Это не заклинание и не заговор. Без крепкой основы ему не сработать, его словно семя сажают, чтобы укоренилось. А оно до сей поры не ослабло и ничего ему не делалось. Но где же?

Скудна я умом или на радостях поглупела? Хотела Васеньке еще вопрос задать, лицо подняла и увидала куда проклятье ведьма поместила. Прям посередь потолка. Он-то тоже каменный! Я комору эту целиком вырубала, с руку мою, отт пальцев до плеча, толщиной плита над головой, лаз только в углу, куда надежней?

Пришлось сундук подтянуть, иначе не достать мне было. Незнаещему глянуть — ерунда какая-то. Будто угольком черным, криво — круж и крест внутри нарисован. Мне силы не хватало и то я немного видела — лиловые линии, что от него тянулись. Голову болью стянуло, когда стала к ним приглядываться. Отвернулась и сморгнула, в себя приходя. Да и зачем напрягаться? Я тут хозяйка, сколько лет не прошло. Никто это место себе не забрал, не подчинил. Оторвала кусок ткани от подола, плюнула на него да и стерла знак, как простая хозяйка в своем доме грязь убирает. Тут же кинула на пол и пером прикоснулась. Он и сгорел.

— Мяяяяяяяяу!

— Васенька! Как ты там?!

Такой вопль мой котик испустил, у меня сердце чуть не выскочило из груди от перепугу.

“Свободен! Свободен я, Яринушка!”

Так он радостно это закричал, что я и сама смехом залилась, да слезами. Вот радость-то!

Ко мне спрыгнул, я чуть на земь не повалилась, как он ко мне на руки кинулся. Я хохочу!

— Ох! Задушись, оглашенный! Ой, не могу! Васенька! Охолони!

Он с рук на земь, да кругами вокруг, так от радости великой его всего распирало. Умаялся, сел на хвост жмурится, чуть искры не летят.

“Ох, Яринушка! Так намаялся я с этим проклятьем. Как сдюжил сам не знаю. Ведь будто гиря ко мне привязалось — не вздохнуть, не скинуть. Я уж и позабыл каково это без него жить”.

— Страдалец ты мой, — погладила я его по голове. — Но теперь-то все хорошо. Вместе мы и никто нам не страшен.

Замурлыкал он от счастья и у меня на сердце потеплело.

“Хорошо, да выбираться надобно. Солнышко уж небо позолотило”, — спохватился мой котейка.

— Следующей ночью сундук заберем, — хоть и не хотелось мне его тут оставлять, но делать было нечего. Не ждала я, что такое сокровище найду, что поделаешь теперь? — Я с местным лешим уже в товарищах, он поможет. Нам бы только сундук отсель вытащить.

И все же оставлять, пусть и не надолго, свои сокровища у меня рука не поднималась. Увидела и отпустить не могла, про все забыла. И раны мне не раны. Поглядела я в задумчивости на сундук, а потом на рубашку свою. Тонка, да и заголяться я совсем не хотела все же.

— Режь, — решилась я все-таки и натянутую ткань коту под нос подсунула.

“Ты чего надумала?”

— Унесу, что смогу. Иначе мне покоя не будет. Изведусь вся.

Котик мой спорить не стал — полоснул ногтем. Отрез шелка на пол опал. Срамота-то какая! Еле коленки прикрыты, да что уж там.

Сгребла самое-самое ценное. Книги, рог, камушки, склянки самые бесценные. Еле увязала в узел, да все в сундук заглядывала, чтобы еще такого в него подпихнуть. Жалко было каждую, даже самую плохонькую бусинку. Но делать нечего. Пришлось оставить как есть. Так и узел порвется и вообще ничего не заберу.

“Я понесу. То не твоя забота” — сказал котик мой.

— Хорошо, — улыбнулась я ему.

Мне ж еще наверх как-то выбраться надобно. А как с узлом в руках? Сызнова сундук поволокла. Как-то прыгать надо, чтоб за край зацепиться. Ох ноженьки мои! Да куда деваться? Не куковать же здеся пока они не заживут?

Примеривалась я недолго. Перышко погасила, уже не так темно было, сверху свет утренний лился. Сызнова распутала узел и прибрала перо в книгу.

Только подготовилась. Глаза открыла, на ход смотрю. Но тут пыль мне в глаза посыпалась не весть откуда. Я отмахнулась, да пока проморгалась — слышу…

Крышка подполья с грохотом упала и мы с Васей остались в полной темноте.

Глава 16

Тишина и темнота полная. Будто в могиле сырой нас с котиком моим заперли. А чего это “будто”? Так оно и было! До крышки не добраться, через стены не пробиться. Ни одна живая душа не ведает, где мы и спасать не придет. Даже нечисти нас не найти — им в проклятый лес тоже ходу нет. Так и помрем тут и косточек наших белых не найдут.

— Вася, — позвала я, почуяв, что щас оглохну от грохота собственного сердца.

Ни он, ни я глотку рвать и вопить не стали. Так нас и послушают… Если вообще услышат. Уверена, что кот мои мысли разделял, от первой до последней.

“Не почуял я ничего, Яринушка”, — повинился мой котейка.

— Так и я тоже.

“Силы нету в том человеке, значится”.

— А лаз-то зачем тогда закрывать?

“Неужто ты и врагами какими уже обзавелась?”

А вот тут я крепко задумалась.

— Как тебе сказать.

“Сызнова все и говори. А там глядишь и раскумекаем сию загадку и поймем кому это мы так на свете белом помешали, что сгубить смертью лютой нас решил”.

Я прям растерялась. Ну, Вася никому не мог дорогу перейти, даже по неведенью. Он тут тыщу лет заперт! Вроде получалось, что никому и я дорогу не перешла? Может Ирина? Да кто ж боярыню в таком месте сыщет?! Пока на секаче сюда скакала, за мной разве ж угнаться можно было? И как прознать куда я ушла, коли я сама того не ведала?

Делать все одно нечего. Села я на сундук и стала котику моему рассказывать, что да как со мной приключилось с самого начала. То бишь с того самого времечка, когда князь меня к себе в вотчину потащил. Васю я тогда в последний раз видела и приказала за нами не гнаться, дом сторожить. Пообещала, что вернусь скоренько… Кабы знать.

“И зачем ты за ним своей волей пошла, ни как не пойму”, — вздохнул мой котик, привалившись теплым боком к моим голым ногам. Я руку на голову его опустила, поглаживая мягкую шерстку.

— Мы ведьмы особенные. Но все же люди. А он властитель людской. Так наставница мне заповедовала. Как же было не пойти?

“Да разве он против тебя бы смог сдюжить, ежели к примеру, сюда пришел? Да хоть и с воинами?”

— Со мной может и нет. А люди, что в деревне жили? Сестры…

“Ох. Прости, Яринушка. Стар видать я совсем стал, позабыл совсем…”.

— Да разве ты старый? Чтоб я такого больше не слыхала. Вот еще глупость какую выдумал! — я не больно его за ухо потрепала, а сама вытерла сбежавшую слезу украдкой.

Сиротинки мы с сестрами остались. И братец был, только после смерти матушки двух годочков не прожил и тоже нас оставил, сгинул. Три сиротинки, я самая старшая. Община нас не бросила, да на то они и сироты, что каждый о себе, да о родных в первую очередь думает. Так и жили впроголодь, по чужим дворам скитались, на черной работе ломаясь.

Наставница моя тогда главной ведьмой в округе была. Боялись мы ее, не разумные. Я ее как-то в лесу повстречала. Помню что испугалась страшно, да все же себя пересилила — поклонилась ей в пояс, со всем уважением и пошла себе дальше тихонечко.

Потом уж поняла, что тогда-то она меня и заприметила. Я ж силы своей еще не ведала, съестное в лесу искала. И не заметила, что к ней близко подошла. Так и она тоже и удивилась этому сильно, только виду не подала. И меня запомнила. В ведьмы идти никого не зовут. К ним за наукой сами приходят, когда уж более некуда.

Повезло нам с сестренками, что года были сытые, благодатные. Ни засухи не случилось, дожди шли сколько надобно, зимы снежные, но теплые. На полях да огородах родился хороший урожай. В лесу ягоды, орехи и зверья всякого не счесть.

Мне пятнадцать годочков уж стукнуло. Сестры погодки — четырнадцать и тринадцать. Скоро и невеститься пора пришла. А мы все трое, как на подбор — ладные, да басенькие. Парни уже зубы скалить, да виться вокруг начали. Только мы своим умом давно уже жили и понимание имели, что девку загульную замуж никто не возьмет и сгинет она. То что парню слава, девушке — камень на шею и в реку. Строго себя блюли.

За года добрые и коровенки в нашей деревне завелись у людей. Был там и луг заливной, то мы, то соседи на него стадо общее гоняли. Пока всем хватало, но надо было уже и о расширении думать, лес корчевать. И тут явились к нам из соседней деревни мужички и говорят — давайте всем миром за то дело возьмемся. И нам и вам хорошо и больше сделаем. А стада общие пока всмешку пасти, чтобы и приплод у всех был хороший. Согласились.

И тут замечать я стала, что сестрица моя средненькая, задумчивая какая-то стала. И улыбается все не к месту. Думает будто о чем-то, да вздыхает. Почуяла я, что не ладно с ней что-то и верно угадала.

Влюбилась, скороспелка. Да что там. В те года уж и я невестой считалась. Может и был кто охочь, да родители не соглашались. Кому сирота нужна, из приданного две сестры такие же голодранки?

С пастухом соседским они спелись, пока она ему еду носила. Вроде парень высокий, плечистый, кудри золотые и на дудочке очень уж горазд был играть. Только не было на то моего одобрения. С сестрой разговор завела, а она в слезы:

— Он хороший! Ты просто завидуешь!

— Да было бы чему, дуреха! Что толку, что лицом он хорош? Для мужчины коров пасти рази ж это работа? Чем он тебя кормить будет? У коров траву отберет? Аль песенку сыграет и ты сама ее щипать пойдешь?

Малые мы были, да соображалка вперед

Плакала сестричка моя, да ослушаться не осмелилась. Мы крепко друг за дружку держались, так три березки из одного комелька, выросли.

Только поздно уже было.

Про симпатию, как-то парни прознали. На нас многие поглядывали. Пастуха того задирать начали. А немного погодя и вовсе чуть до смерти не забили. И девки всполошились. Обидно им, что из-за нас да такой сыр-бор, аж парни передрались. Да и из-за пастуха тоже ревновали, на него многие заглядывались, да мамки не пускали.

За пастуха люди в его деревни заступились. Пришли к нам с жалобой. Тут уж вся деревня поднялась и чуть с ними не передрались. Повод-то каждый найдет. Все грехи старые припомнили. А как им не быть? Все выживали, как умели. Нет-нет, да кто-то кого-то где-то опередил, в чем-то обошел, а значит и обделил. Хоть ягоды вперед собрал, а уже кого-то голодным оставил.

И все из-за нас… Как озверели люди. Все против нас. И бежать схорониться некуда. В лесу долго не проживешь. И там и там сожрут. Страшно то было. Сбились мы, сестрички за меня цепляются, трясутся да плачут.

Тогда-то наставница моя и появилась.

Прознала как-то, али случайно поблизости оказалась. Не ведаю.

— Пошто девченок задираете? — прозвучал ее голос, и толпа замолчала.

Словно водой студеной на полыхающий огонь плеснули.

— Здрава будь, Дарина, — староста вперед выступил.

— И вам не хворать. Чего гай подняли, спрашиваю, через гору вас слыхать?

Хоть охолонули немного, да еще не до конца, люди. Снова нас полоскать начали. Да такого наплели! Во всех бедах мы почитай виноватые. И юбками мы перед всяким метем, без стыда, и у кузнеца дочки прыщ на носу перед сватовством вскочил, тоже мы виноваты.

— Смотрю без дела вы маетесь, — выслушала ведьма, как нас грязью поливали. — Накинулись на сирот, стыда не помните.

Никому такие слова не понравились, только то ж ведьма сказала — кто ж ей возразит. Но староста все же ответил:

— То наши дела, тебя не касаемы. Ты по делу пришла?

— Не касаемы, говоришь? А приключится хворь, али нежить кого заест, так сразу в родню запишите?

Тут возразить никто не мог. Глаза прячут, мнутся. Боялись ее. Чего там скрывать и я боялась. Вроде бы и лечила она и защиту нам давала, да шепотом про нее такие страсти рассказывали, что и заснуть порой было страшно, наслушавшись. Хоть и рано повзрослели мы, да все одно дети. А непонятное оно завсегда больше всего пугает.

— Мало им сиротами жить-бедовать на свете белом, еще и вы накинулись. Защитить некому, так значит и можно?

— Дарина… — все же подал голос староста, только она ему говорить не дала:

— Что, Дарина? Правда глаза колет? Своих недорослей женихов лучше к порядку призовите. Да девок разуму поучите. С завистью своей чуть до смертоубийства не дошло! Проклятья на землю вашу хотите?

— Верно, верно она говорит! — тут и соседи кивать, да поддакивать начали.

И наши хоть исподлобья зыркали, но перечить не посмели. Хоть и кончилось все без смертоубийства, да только я все равно себя не спокойно чувствовала.

С того дня, нас вроде как сторониться стали. И я поняла, что скоро опять что-то приключится, обязательно. В прошлый раз свезло, да вот в следующий что будет?

А еще через пару дней младшенькая домой прибежала вся в слезах. Коса растрепана, сарафан надорван. Захлебываясь рассказала, что схватил ее кто-то, да потащил. Только она так визжать и выворачиваться стала, что он ее не удержал. Она и дала стрекоча, как только почуяла, что хватка ослабла.

Это был предел. Лучше бы затоптали насмерть, чем позорить. Но у кого-то уже в голове мысля поганая завелась, теперь не выйдет. Со страху только на большее преступление толкнет.

На ночь мы заперлись, спать боялись. Вроде ходил кто-то возле, но обошлось. Только ясно стало, что это до поры, до времени. И что делать? К старосте бежать? А что он сделает? И так еле людей сдерживает. Только за ради нас против всего общества он не пойдет. Ему тут всякий родственник, а мы кто? Мы тоже, да ныне хуже, чем чужие.

По улице стало не пройти. Раньше все здоровались, словом ласковым привечали, тепереча отворачиваются, через одного. Парни вслед гогочут, девки чуть не плюют.

Чуяло мое сердечко снова беда грядет. Ночи одной еще нам не пережить. Ежели не убьют, то что похуже сделают и мы сами от позора в реку кинемся. За себя страшно было, а за сестренок так и вовсе.

Дело к сумеркам и тут решилась я. Прям пятки горели, мочи нет — бежать надо.

— Возьмите, — говорю сестренкам, — во что потеплее одеться и веревку покрепче. Да пошли отсюда.

— Куда, сестра? — захлопала глазенками младшенькая. — Ночь скоро.

Средняя и так, сама не своя ходила, молчком, глаз от земли не поднимала, вину на саму себя возвела, даже плакала только украдкой, когда думала не слышим мы. А тут бросила на меня один взгляд, да и пошла из ларя наши зимние одежки доставать. На дворе осень, ночи уже студеные. Смекнула видать и она, что нельзя нам оставаться тут.

Одно место было куда нам бечь. Ну, мы и побежали. Выскользнули, до леса рукой подать. Время вечернее, снедают все по домам, тишина кругом.

В лес вошли, насколько смогли подальше, там только запалили огня.

— На дерево лезьте, да веревкой обвяжитесь, чтоб не свалиться, — велела я сестрам.

— А ты? — слезы еле сдерживая младшая спросила.

— К ведьме пойду. Попрошусь в ученицы.

— Не ходи! — средняя за руку меня схватила. — Это я во всем виновата. Мне и отвечать.

— Делай, что старшие говорят.

— Да как же ты, Яринушка! Ведьмой решила стать? Это ж все равно что живой себя в землю закопать! Думаешь я не понимаю?

— А по мне так лучше к ней, чем так жить! Понимаешь? А то что нас не так дак эдак, но со свету сживут, тоже понимаешь? Зато я сильной стану. Защитить смогу.

Младшая уже ревела во всю, носом шмыгая. Погладила ее по голове:

— Со мной вас никто не обидит. Еще в очередь у порога станут, чтоб с ведьмой через вас породниться. Вы только ноченьку эту продержитесь.

— А вдруг медведь придет? Они тоже по деревьям лазить горазды.

— Глупая. Они ночью не ходят. А ты смотри — крепко обвяжись, да не свались. Сестру слушай.

Обняла их напоследок, да схватив факел в лес дальше побежала. Страшно и горько было. За сестер, за себя. “Ведьмой стать это ж все равно что живой себя в землю закопать”. Верно все сестра сказала. Так и есть. Говорят, что от силы своей чародейской они гниют внутри. Да даже если и врут — кто ведьму замуж возьмет? Не будет у меня никогда ни семьи, ни детишек. Да и ладно. Зато с сестриными нанянчусь. Если доведется.

Шла я сквозь дремучую чащу, себя уговаривала, а сама плакала…

Глава 17

Думала слезы мои в ту ноченьку кончились. И ошиблась.

“Яринушка?”

— Ох! Чего это я? Нахлынуло чего-то, — так задумалась, вспоминая, что забыла где я.

“О сестрах печалишься?”

Я кивнула, позабыв, что темень непроглядная кругом. А ведь вовремя мы тогда из дому с сестрами ушли. Спалили нашу кривую избушку, взял кто-то грех на себя. Зародилось зло в головах людских, уже не выведешь. Сгинула та деревня через пару годков. Как есть сгинула. Мор в нашем краю случился, да они к ведьме боялись соваться, после того, что с нами случилось, а когда пришли — поздно уже было.

Так и стояли еще два года дома брошенные, пустые. Так наставница велела и всем окрестным приказала — ни ногой. Слушались ее крепко. А потом спалили проклятое место, огнем очистили. Только так там и не прижился никто. Заросли поля, да деревня лесом.

А сестер, наставница моя, хорошо пристроила, в другом поселении и все там у них сладилось. лучше не придумаешь. Замуж вышли быстро и за справных парней, толковых. Любо-дорого смотреть. Как она ушла, я за ними приглядывать стала. Хоть и ведьмой я стала, да люди меня там уважали и сестричек никогда не забижали. Да не за то, что я им родня, а потому как хорошие они, с понимаем, работящие, да добрые.

“А я тебе поведаю чего, — говорит тут мой котик. — Уж не знаю, сколько годков прошло, я ж со счету давно сбился, только в лес ко мне зашла один раз девчушка. По грибы чтоль пошла, аль по ягоды, да заплутала. Села на пенек — плачет, да так жалобно. Услыхал я ее. Чудно мне стало. Люди моего леса сторонились всегда. Хоть и понимания не имеют, а чуют, что плохое тут место. Давно я их не видал. Пожалел ее и вывел на опушку. Потешная она такая. Приходила ко мне иногда”.

— Ты к чему это, Васенька, припомнил?

“Да к тому, Яринушка, что вот чтоб хвост у меня облез, а на тебя она была похожа. Как две росинки прям. Я аж обомлел, когда ее увидал. Хошь верь, хошь не верь, а так оно и было”.

— На меня? С чего бы?

“А с того, что прижилась и не сгинула еще кровь твоя в людях. То ж не иначе, как от сестер твоих кровиночка”.

— Кот ты мой — баюн, — погладила я его. Ишь как старается, чтобы я не кручинилась. А сама… Чую будто узел в груди развязался и дышать легче стало. Улыбаюсь, сама не пойму чему. Может и правда? Сестренки мои детишек много нарожали. Может, и правда, не пресекся род наш?

Зашуршало тихонько в уголке. Хоть и не видать, да тишина такая — как не услышать?

— Вааась, — шёпотом позвала я своего котика.

“Что стряслось?” — он аж переполошился.

Я рукой его придержала, чтоб не шумел.

— Мыша там.

“И чо? Яринушка? Ты меня, ведьминского кота, с кем это попутала?”

Обида такая потешная в голосе проскользнула, я смешок в кулачок сцедила.

— А ты ее словить сможешь? Только не придуши на смерть.

“Да на что она тебе?! Думаешь, на них дольше проживем? Так она одна и не вкусные они. Я до сих пор помню”.

— Лешему весточку послать.

“А! Ты ж говорила, что сдружилась с ним. Вот я недалекий. Сырой-непропечонный! Стар совсем стал. Ох, стар!”

Отошел от меня котик тут же, мне без него тут же так зябко стало. Но окликать и отвлекать от важного дела его я не стала. А кругом темнотища такая, что у меня уж круги цветные перед глазами и казаться стало, что нет тут кроме меня никого.

Аж вздрогнула, когда Васенькина шерстка ноги моей коснулась.

“Держи”.

Мышонок махонький, сердечко колотиться, как заполошное.

— Тише, маленький, тише. Не бойся, не обижу.

Добежит ли, хватит ли силенок? Надежда на то еще меньше, чем этот малышок. Только другой-то не было. Пошептала ему на ушко, да отпустила.

“Совсем ты без сил. Разве ж это дело? Еще и не ворожила, а сейчас свалишься”, — неодобрительно заметил мой котик.

— Я так думаю, это из-за того так выходит, что тело не мое. Не привычное оно.

“И то верно. Тебе ж и спать теперь надо чаще небось? Может приляжешь?”

— Простужусь еще, — улыбнулась я. — Сундук спать маловат, а на полу стыло, да и грязно.

“Да рази я такое позволю? Совсем ты меня не ценишь. Остудиться она. Скажешь тоже”. — проворчал он.

Помолчали мы немного. И правда зябко. Ждать еще тяжелее, чем совсем ничего не ждать. Пусть и маленькая совсем надежда.

“Яринка! Вот мы ж с тобой дурные!”

— Что такое, Васенька?

“В сундуке зелья же есть! Ты б поглядела, может и сгодиться чего. Раз ты сейчас совсем как человечка и тебе они гожи!”

— Да как я их посмотрю-то? На ощупь чо ли?

“Нда. Отдохнуть тебе надобно. Всенепременно. Про перышко уже позабыла?”

Я встрепенулась и по лбу себя шлепнула. Ну ведь и правда! Совсем ничего не соображаю! Сама перо спрятала и сама же тут же забыла. В темноте сидим столько времени!

— Не ругайся, Вася. Скоро я совсем как прежняя стану. Ты не сомневайся. А пока ты за мной приглядывай, направляй.

“Да я тоже хорош. Знаю, что наладится все скоро. С кем не бывает, столько событиев”.

Достала я перышко. Словно

Полезла в сундук. Делом занимаясь, и ждать легче.

Мои склянки и будто не мои. Все в головушке моей смешалось. Раньше не глядя любой с полки брала, что надобен и искать не надо было. Теперь каждый открыть пришлось. Не так уж много их и осталось… И двух десятков не наберется. Да что теперь кручиниться?

Большая часть просто пустые, оказались. Выветрились и из закрытых бутылей за тыщу лет. Вода редкая из горного источника сохранилась. Поразительно прям. И бутыль и источник не сгинули. Я заодно напилась всласть. Даже не заметила, как в горле пересохло.

В некоторых склянках уже не зелья, а не пойми что. Ни я, ни Вася не определили, что то было. Никаких свойств волшебных или хоть лечебных не осталось. Эти сразу на пол в углу вылила.

Два бутылька осталось одинаковых. И никак я не могла сообразить, что в них раньше было. Стекло прозрачное, как слеза, словно туман внутри заперт. И чуть свет от них идет, а на ощуп теплые. Не помнила я такого.

— Аж боязно открыть, — сказала я котику.

“Так давай я открою”.

— Не надо. Сама я. Это я так, для смеху сказала.

Открыла. Ниче не случилось. Но только наклонилась я, чтоб запах почуять — мне в лицо — пара облачко! Я его еще и вдохнула!

— Это не мое зелье!

А булытек уже пустой. Вася на меня испуганными глазами глядит.

“Не ведаю я, Яринушка, откель они взялись! Как есть правда то!”

— Да чего ты клянешься, да каешься? Разве ж я тебе не верю?

“А что за зелье-то?” — осторожно спросил он.

— Сама не пойму…

И тут как почуяла! Не мое это зелье! Как есть не мое! Сама я не замечала, что и замерзла и устала. А теперь будто ручеек теплый, вешний по жилам да венам побежал. Усталось смыл как пыль.

“Яринушка! А с рученьками твоими что?”

Гляжу и диву даюсь! Никогда такого я не видала! Во врачевании я сильна была, хотя больше, конечно, со зверьем управляться умела, то мой самый важный талант был. Но чтоб вот так, да прям на моих глазах — царапины, да синяки сходили? Никогда не видала и не ведала, что так возможно!

Тело силой налилось, боль ушла. Не особо веря, я размотала тряпки кровавые на ногах.

— Как это?

“Как это?”

Одновременно воскликнули и переглянулись мы с котиком. Он тоже такого дива еще не видал. Раны затянулись почти — как их и не бывало! Ведьмины средства сильные, от любой хвори, но так вот разом, да любую рану — не слыхала, ни читала в книгах мудрых и наставница ничего о таком мне не сказывала. Сила ведьмовская только как была так и осталась.

Уставилась я на пустой бутылек в своей руке, а потом на второй — целый еще.

— Не мои то зелья, что не говори.

“Да кто ж их сюда подкинуть-то мог? Ну сама рассуди!”

— Не знаю я, Васенька. Я про такие зелья и слыхом не слыхивала. Куда уж мне их творить.

“И я не слыхал, — покачал головой мой котик. — Окромя той ведьмы, что дом наш прокляла, тут никого больше не было. Вот чудно”.

— И зачем ей тут такое сокровище прятать?

“Вот и я не пойму. Как не рассуди — незачем. Грабить ведь нас она пришла”.

— Я б еще поверила, что обронила случайно. Так два же бутылька. Как не заметить такую пропажу?

“Чудно. Вельми чудно”.

Еще как… Гляжу на сокровища такие и прям горько на душе стало. И зачем они? Кому помогли, кого спасли? Мне? Так не к чему уже. Дольше помирать буду только. То может от ран какая лихоманка бы меня побыстрее прибрала, мучиться не так долго, да не смотрела, как Вася изводится. Он-то может еще и выберется из ловушки.

Ему, конечно, ни словечка не сказала. Только он на то и ученый, что и без слов все понимает. Прижался ко мне теплым боком, да замурлыкал.

Перебирала, что в сундуке осталось. Усталости как не бывало. Дай думаю делом займусь. Вытянула из подола нитку и стала бусины на нее низать. Пять низок получилось. Потом мусор весь повыкинула, сложила все порядком. И узел распотрошила. Чего, думаю теперь-то? Вряд ли кто когда найдет вещи эти, да тут будто и не к чему, а хочется, что бы все порядком было. Как у хозяйки в хорошем доме — все рядком, да ладком. Наследство последней ведьмы Ярины. Только чужое зелье я все из рук выпускать не хотела.

“Ты ж начала, да так и не закончила”.

— Ты о чем Васенька?

“Да все о том же. Про вас с князем”.

— И правда. Ну вот и ладно, что забыла. Дело вот сделали, — закрыла я сундук, — теперь и побеседовать можно.

“Кабы я знал! Кабы ведал! Зачем я тебя отпустил? Отвел бы его в лес, да бросил волкам на растерзание!”

Замотал башкой Васенька, голос такой — щас с тоски удавится! Кинулась его обнимать и гладить.

— Ну, что ты? Что ты? Да рази можно так? Ты ж кот не простой, должен все понимать. Гони мысли эти. Не смей зерно черное в сердце хранить. Тебе же самому от того только хуже будет.

“А будет ли, Яринушка? Ты помрешь ежели — так и знай. Я один больше не останусь. Нету на то больше моей моченьки!”

— А я помираю что ли? Вот дурачина ты, простофиля! Нам с тобой еще долго жить — поживать, да добра наживать. Ишь! Удумал! “Помирать” он собрался. Нету на то моего тебе позволения — так и знай!

Поплакали тишком, теплом своим делясь. Не было у меня роднее его никого. Кто ж знал, что только найду котика моего, так снова расставаться надо на веки вечные? Но все же встретились. Повидались на последок. Хоть и обидно было так глупо умирать, а все же вместе не так страшно.

А после уж, я начала свой рассказ.

Глава 18

Хоть и связал мне руки князь, да к седлу конец веревки привязал, а все же не сильно гнал, за собой волоком не тащил. И все одно — путь не близкий, устала я. Не захотел в моем доме он даже переночевать, вытащил

Десяток слов за все время только и сказал, мне рот завязал. Опасался небось, что я его словами тайными заворожу. Зыркал только глазищами своими черными. Тревожно мне от этого становилось.

Нет, страху не было. Я ж наивная думала — правда за мной, так чего бояться? Да и амулеты черные я с него сняла. Больше ничего сделать не успела, да то не беда. Он молодой и сильный, сам справится и от напасти избавится, только дольше. И на это надежа моя была, что проясниться взор у князя, поймет кто ему враг, своим умом дойдет.

Но взглядами своими он меня изводил. Особенно по ночам, когда у костра сидели, время коротали в отдыхе. Чуть не сильнее огня он меня ими жег. Думал может, что я не замечаю?

А еще когда кормил, да поил меня. Опасаясь, предупредил, прежде чем кляп убрать, что ежели словечко скажу, больше кормить меня он не будет. Я кивнула. Поверил. Рук только не развязал. Не побрезговал, баклагу свою поднес мне к устам, дал напиться вволю. А потом и хлебом покормил.

Я глупая, сначала решила — чего мне бояться, глаз не отводила. Да только, чудно так все вышло. Он на меня смотрит. Я на него. Поднесет кусок — кусну. Дерзко смотрела, ведьма я аль нет? Только и он очей не прятал. Черные, как омут, утонуть можно. Жарко даже стало. Сердечко холодное затрепетало будто. Чую щас щеки жаром запылают. Вот срамота!

После этого, я зареклась с ним в гляделки эти играть. Только под ноги и по сторонам смотрела, будто нету его. Только как чутье-то обмануть? Чудно и тревожно. Не слишком ли часто князь на меня поглядывал? Может чего задумал? Так и гадала о том всю дорогу.

Хороша вотчина князя, ничего не скажешь. Оплот вокруг надежный, рати на башенках, терем княжий большой, с дали видать, да и городишко вокруг него. Хорошо тут людям, вот и набежали под руку надежную.

Только во двор конь ступил, из хором выскочила молодая боярыня. Сразу я поняла, что это невеста его и есть. Так спешила она, что в чем была в теплой горнице, в том и на улицу кинулась. Мамки-няньки за ней бегут, причитают, платки пуховые, да шубу за ней волокут.

Таких красавиц мне видеть не приходилось. Вся она будто светом наполненная, да такая гладенькая, да ладненькая, что и не описать. Чего не возьми — очи ясные, бровки в разлет, щечки кровь с молоком, губки алые, коса золотая ниже пояса, ручки белые, да нежные. Спереди заглядишься, сзади залюбуешься.

И кинулась она на грудь князю, в очах ясных слезы. Всякому видно — извелась девка в тоске и тревоге.

— Друг ты мой сердечный! Вернулся! Я глаз не сомкнула, за тебя тревожась. Ратей во все концы разослала, а от них не весточки. Сердечко бьется, чует беду, нет мне покоя.

— Будет тебе, будет, Василисушка. Разве не видишь, что зря полошилась? Жив-здоров я. Вернулся вот.

— Вижу, — улыбнулась она сквозь слезы. — Без тебя и днем темно было. А теперь вот просветлело в раз.

— Ну хватит тебе. Люди смотрят.

Гляжу на них и диву даюсь. Пара конечно красивая — глаз не оторвать. И он и она друг другу под стать. Только князь будто не слишком обрадовался встрече долгожданной. С чего бы? Какое ему дело, что люди смотрят? На то он и князь. Кто для него смерды, да челядь?

— Устал ты, вижу. Пойдем скорее в горенку. Напою, накормлю, да почивать уложу. Измаялся ты совсем, друг мой сердечный.

Спорить с тем он не стал. Но допреж, малому служке на меня кивнул:

— Запереть, — сказал. И добавил: — В кладовой. Покормить не забудьте.

О, как. Я виду конечно не подала, но слышать такое было радостно. Ведь ежели в кладовой, то и в теплой половине. А вот если бы в “холодную” велел, то дело было бы совсем плохо. Значит недолго мне осталось, все уже решил князь и слушать меня не станет.

— Кто это, Воронеюшка? — не стерпела и полюбопытствовала Василиса.

Как на диковинку она на меня смотрела, но без злобы или опасения.

— Не твоего ума дело. Зазябла ты, пойдем.

Рано я обрадовалась. Малой скорый, да сноровистый. В кладовой клети меня запер. А потом вернулся, с рук веревку срезал, только я и вздохнуть не успела, руки-то в кровь стерла, заледеневшей пенькой, да затекли совсем, а он на них железные наручи с цепью замкнул уже. Да цепи не простые, а заговоренные. Только после этого он и кляп с меня срезал и со мной заговорил.

— Ты кто ж такая будешь-то? То что ведьма я и так вижу, а вот из каковских?

— А ты нас всех на перечет знаешь?

— Всех не всех, но видать приходилось. Одна мне жизнь спасла. Отпустил князь домой, мамоньку старую проведать. Крыша у ней в доме совсем прохудилась. Понесла меня нелегкая в лес за дранкой, пожалел денежку. В нору провалился, да ногу-то и сломал. Думал помру там. Она меня нашла, да вылечила. Колюжная ее люди звали, слыхала ли?

— Слыхала. Соседки мы с ней.

— Соседки? Ты не Ярина часом?

— Она и есть.

— Вот оно как. Ну добро. Ты сильно-то не переживай. Ежели провинилась перед князем в чем, гордость поумерь, да повинись сама. Он у нас строгий, но справедливый. То все знают и вельми его за то уважают. Потому как для него что боярин, что простой человек — все едино.

Отогрелась, поела, да поспала в волю. Скучно хоть песни пой, али сказки складывай. Да не до пения мне было. Оковы свои все обсмотрела. Диковинка же редкая, раз ведьму сдержать могут. Знаки на них были мне незнакомые, все их я крепко запомнила, чтоб потом с Васей поделиться. Кто знает, что за ведовство такое, может и сгодиться когда.

Парень тот, Митька звали, приходил меня кормить, болтун тот еще, но я и ему уже рада была. Все князя нахваливал, как купец худую холстину. И тут он хорош и тут пригож. А невеста его так и вовсе лебедь, а не девица. Добрая, да красавица писаная, каких на всем белом свете не сыскать.

— А чего ж она в доме

— Много ты понимаешь. Она дева строгая, себя блюдет. Живет в женской половине, куда и князю хода нет.

Как же! Кто ж его в собственном доме остановит? Но вслух я того говорить не стала.

— А вообще как получилось-то. Сиротинка она, горемычная.

Это она-то горемычная? Какой же я тогда, да сестренки мои, должны быть? И не в том суть, что княжья она невеста. По личику ее, да ручкам холеным не скажешь, что бедовала девка. На силу смолчала и в этот раз.

— Матушка ее давно померла. А батька воевода большой был. Только сговорился с князем о женитьбе — пошел в поход, да там и сгинул. Ну а князь наш, чтоб не обидел кто девушку одинокую, ее к себе в хором и забрал, со всеми мамками и няньками. Да и свадьба у них скоро, чего там рядиться-то? Все ж видят, что хорошая она, себя блюдет. И князь ее почитает, бережёт.

Вот оно как. Сиротинка да не совсем. Только вот все одно меня всегда в недоумение приводило. Среди нищих сиротой быть — проще помереть, все тебя гонят, словно ты в том виновата, что живой осталась. А средь знати — все жалеют и с особым отношением к ним. Почему так? Да чего уж там? Горем мерятся — никогда правого не найдешь.

— Так уж и бережёт? — спросила я со скуки. Этому баюну только дай повод, весь день язык чесать будет. А мне скучно, мочи уж нет, не привыкла я без дела сиднем сидеть. — Ты б девок прислужниц ее послушал. Они тебе нарасскажут, как оно там на самом деле.

— Нечего им болтать, вот и не рассказывают, — выдал сам себя любопытный парень, и не заметил. — Да и не без глаз люди, а их вон полон терем. Говорю же — князь наш честный мужчина, благородного роду. Это тебе не голодранцы деревенские. Он слово дал и то камня прочнее. Да если хочешь знать, он даже свадьбу отложил.

— С чего бы это?

— Так день был назначен, аккурат через месяц после того как батюшка Василисы Милентьевны помер. Кто ж знал, как все повернется? Сказал тогда наш князь — не гоже то, неуважительно. Некуда торопиться.

Все удивительней и удивительней мне то было слушать. Ежели между людей любовь, неужто кто устоять сможет? Не сказала бы, что князь мужчина холодный. Скорее уж наоборот. Такой любовью своей опалит — век его не забудешь, из сердца не вымешь. А тут краса-девица, почитай жена его перед людьми и Богами, а он ее и перстом одним не тронул?

Да еще и свадьбу отложил? И что это за причина? Покойнику-то какая с того печаль? Ну тогда уж — вроде как и радостно ему должно быть с того, что дочь пристроил к мужу хорошему? Тьфу! Вот ведь небывальщина какая в голову лезет с тоски и скуки. Мертвый он мертвый и есть. Нечего вокруг него хороводы водить. Нечисто тут дело с князем, ох нечисто!

— Заболтался я с тобой. Мне ж идти уже надобно, — вспомнил вдруг Митька, миску пустую подхватил.

— А ну стой! Куда?

— Ох и дерзкий вы ведьмы народ. Не твоего ума дело, куда мне надобно. Ишь — отчет она требует.

— Да иди ты хоть к лешему, поганки считать. Могу познакомить. Мне до того дела нету. Только допрежь меня куда надо своди.

— Ох. Запамятовал я.

Вообще-то он предлагал мне ведро поганое для нужды поставить, чтоб не ждать его. Только я ему в ответ пообещала, что ведро то, у него же на голове и окажется, как только он с ним порог переступит. Гадость какая. Потерплю уж как-нибудь.

Повел он меня. Тут рядышком отхожее место было. На улицу только выйти, во двор внутренний. Вышли, я у порога остановилась. Пожмурилась на солнышко. Ветерком свежим дышу не надышусь.

А тут конь заржал, суета какая-то. Глаза раскрыла — князь. Конь под ним пляшет. Но он его быстро к порядку привел, тут и конюший к нему кинулся. Здоровущий мужик, борода на половину седая, веником.

— Ну, что ж ты князь! Я ж говорил, не дави сильно. Чуткий он.

— Не серчай. Моя вина, — потрепал Вороней коня по шее, а потом в сторону взгляд бросил, как раз, где я стояла.

Надо же. Мужик сиволапый самого князя обругал. Где такое увидишь? А на меня чего глазел? Срамно что ли? Да мне-то какое дело, как тут у них заведено. Пошла я за Митькой по своим делам.

— Князюшка, свет мой. Что тут за шум? Стряслось чего?

Во дворе будто еще светлее стало. Не пойми откуда Василиса свет Милентьевна явилась.

— Ничего не стряслось. Конь молодой еще, не объезженный, забаловал чутка. И князь не привык к нему еще, видать слишком сильно стиснул бока, — с поклоном ответил конюший.

Девица мимо него прошла, будто кроме князя и не видит никого. Руку протянула только к нему, а конь опять за свое. Заржал тревожно, да взбрыкнул и боком, боком пошел. Василиса не ожидала такого и отскочить в сторону не сообразила — он ее и толкнул. Она на спину, в самую грязь им снега с соломою.

А с конем будто неладно что-то — не слушается князя и не подпускает никого, на месте не стоит и башкой мотает. Вороней на спине его крепко держится, но спрыгнуть наземь конь ему не дает. Сильный он, но коли понесет конь, цели ли будет? Сильно врядли, если насмерть не расшибется.

Сама не знаю, с чего я к ним кинулась. Что мне за печаль? Только ноженьки сами понесли вперед.

— Куда ты, шальная?! — кричат мне. — Зашибет!

Да только разве ж то бывало, что зверь какой меня не послушался? Цепь на руках только мешала, но все же дотянулась я до морды лошадиной, поймала повод. Перестал конь башкой мотать, остановился в тот же миг. Я ему шепчу слова ласковые, по шее глажу, щекой у его щеке прижалась.

А князь пока сдержать коня пытался, тоже к шее лошадиной склонился. Так то и вышло, что в глаза мы друг другу смотрим, да отвесть никак не получается. Ну что за притча?

Глава 19

— Что ж ты творишь, окоянная! Ты пошто князя сгубить решила?

Словно ушат воды на меня вылили. И сызнова на ново… И куда меня леший понес? Не ты ли Ярина зарекалась князю помогать?

Отпустила я повод, в единый миг в себя пришла, да повернулась на крик.

Мамки-няньки барыню из грязи уже вытащили, квохчут вокруг нее, как наседки над золотым яйчком. Да только разве ж такую грязь платочком смахнешь? Вона и на щечке беленькой брызги, да соломина прилипла. С шубы богатой жижа мутная стекает, шапка набок съехала. По мне так, и все это вместе и в раздел, красу Василисину не портило. Разрумянилась только, да глазищи от гнева сверкают — аж дух захватывает.

— Странные твои слова, сударыня. Где ж ты увидала, в том что конь взбеленился, мою вину?

— А то чью же? В жизь такого не бывало, чтоб князь, да коня приручить не смог. А как ты появилась, так сразу напасть случилась. Что это, как не сглаз твой?

— Вот спасибо тебе, сударыня. Очи мне открыла. Я-то жила до сей поры и не ведала, какая я ведьма великая. Это ж надо — взглядом одним и коня с ног свалила! И оковы заговоренные мне не помеха, — потрясла я запястьями.

Народ вокруг столпился, но пока не определился на чью сторону встать. Сивобородый вроде как даже вступился за меня:

— А ведь верно говорит.

Василиса обожгла его единым взглядом, он и замолчал. Хотя народ все же шушукался и вроде как согласно со словами конюшего.

— Язвить удумала? Да как ты смеешь! Князь!

Вороней с коня уже сошел, только отчего-то к невесте своей не подошел, а встал вроде как между нами. Вот и пойми его. Василиса к нему кинулась. Ну прям голубка белокрылая за защитой к соколу гордому. Рученьки белые на грудь положила, хотела и голову на плечо склонить, только князь маненечко отступил, не позволив этого.

— Зря ты такой шум подняла, Василиса. Конь больно горяч, моя то вина, что не управился. А чтоб ведьмы да вот так, взглядом одним с ног сшибали, это уж и вовсе не бывальщина какая-то. Надумала ты что-то с перепугу, вот в голове и помутилось.

Дева уставилась на него в изумлении, так и подмывало ее ответить, да видно было, что все же на людях она не желает с князем их спорить. Но все же не утерпела, хотя голос и поумерила.

— Что за сила у ведьм рази ж кому ведомо? Скрытные они, все таяться, да не спроста в стороне от честных людей держаться. А только не приключалось с тобой такой оказии пока она не появилась.

— Ступай в терем.

Даже у меня будто пером мокрым провели вдоль хребта, от слов князя. И голоса не повысил, а стужей зимней, лютой повеяло. Василиса на него уставилась, будто не веря, а потом слезы у нее как брызнули и убежала она, няньки за ней, гомоня.

— В чертог ее.

На меня даже взгляда не бросил, а только повеление в миг исполнили. Выскочил из толпы Митька, что меж людин хоронился и повел меня в княжый хором. Я глупая еще обрадовалась. Думала — наконец-то хоть решиться все, как только освободит меня князь, домой уйду сей же час. Тяжко мне тут. Людей много, отвыкла я. И князь… Растревожилось сердечко девичье из-за него. Не надобно мне этого, совсем не надобно. Моя дорожка в эту сторону давно бурьяном, да поросой горькой поросла. Ведьма я и тем все сказанно.

Ждать недолго пришлось. Я и рассмотреть толком хором не поспела. Видать дела тут государственные князь вершил. Стол, богатой резьбой украшенный, кресло, у стен сундуки, да лавки. Светцы диковинные для свечек, светло от них небось как днем. Чудные, не видала никогда такого воску. Белый, как снег. Принюхалась — не пойму. Вроде бы дух травный, а какой? Но тут князь пришел.

— Ты что делаешь?

— Свечки проклинаю.

— Потешница ты, как я посмотрю.

— А что думаешь, ничего сделать нельзя?

— А что со свечками ты сделаешь?

— Почему же сразу я?

Не злой пришел и говорил, не то чтобы ласково, но без подсмысла.

— Прямо говори. Нечего без дела языком узоры плести.

— Дух у них странный, — и правда, что это я все с ним вроде как поспорить стремлюсь? Чего все цепляюсь? Зачем словно разозлить его хочу? Зачем, Ярина…

— Ничего не чую.

Вот чудной. Ничего он не сказал, да только взял и к светцу подошел, а потом и склонился и понюхал свечку.

— Где тебе спознать. Ты травы чуять не привычный. Поджечь бы.

— Васька! — побуравил меня взглядом, да так крикнул, у меня аж внутри дрогнуло. Да еще имя это. С перепугу подумала — чего это он моего кота звать удумал, да так не вежливо?

Малой прибежал, с котиком моим тезка. По слову княжьему огня принес и свечки зажег. Вот же тоже поразительно мне — никакого удивления не показал, что это посеред белого дня свечи палить удумал хозяин, все скоро, как велено исполнил. И правда уважают, а не бояться Воронея люди его. Как не посмотри.

— Одной довольно, — сказала, он на князя сначала глянул, тот кивнул.

Как только малый вышел, я тут же свечку задула. Дым от фитилька легче чуять. Только едва принюхалась, как отодвинулась, рукавом лицо прикрыла, да ладошкой помахала, чтоб развеять скорее.

— Что там?

— Голова у тебя к ночи не болела часом?

— Было такое.

— А почивал ты крепко, князюшка?

— Никогда не жаловался. Тут не скажу.

— И сны не тревожили? Или может спишь ты всегда не просыпаясь до самого рассвету?

— Сны тяжелые были. Утром как чумной бывало. А вот, чтоб просыпаться… Почивал я всегда хорошо, да чутко. Но в последнее время и верно. Как лег, так до утра и не шелохнулся. Намедни проснулся, рука так завернулась, что бесчувственной сделалась.

— Ну ты сам все смекнул уже поди, мне прибавить боле неча. Откуда свечки те взялись тебе больше моего ведомо.

Сызнова он принялся во мне дырки глазами своими черными буравить. Так я ж чо? Как есть все правда истинная! Ни прибавить, не убавить. В чем тут моя вина?

А в глаза ему смотреть моченьки моей уже не было. Не стерпела, да опустила я очи. Пуще того испугалась, как бы щечки не зарумянились.

А тут Вороней ко мне как подскочит, да за плечи схватил.

— Да зачем ей это?

Сама себя я не пойму. Слушаю и вроде слова все правильные. А мне отчего-то обидно их слушать. Из-за того, что про другую у меня спрашивает, почитай женой ее уже величает? Чудно.

Повела я плечами, чтоб не тискал. Да разве он послушает? Еще встряхнул меня. Тогда только в глаза ему посмотрела, разозлилась.

— Почему меня о том спрашиваешь? Не ведаю я. Мудрые ведьмы, али нет, но всего что на свете делается и мы не ведаем. А у людей какие мысли тем паче. Сам думай, кого ты пригрел. Я тебе ни словом единым не солгала. Все как есть рассказала и указала откуда бедой веет. Чего еще тебе от меня надобно?

Отпустил меня Вороней. Да видать горько ему на душе, сомнения его раздирают. Мечется, пестами волосы ворошит.

И сама не знаю, что меня будто в бок кольнуло. Что за обида во мне взыграла? На Василиску эту, обманщицу подлую? Да больно она мне нужна. И так ясно как день, личиком она только бела, да душа у нее черная. Иль может Воронея сызнова пожалела? А он мне и с приплатой не нужон!

— Ежели все же мне не веришь, могу я ведьмовством своим доказать, что не обманула я тебя.

— Как это?

— На амулетах черная ворожба, она как дух смрадный тяжелый, так просто не развеется. Но коли здесь тот кто ее сотворил, можно сыскать. Тот человек тем духом весь просмердеть должен. Простым людям того не понять. Они глазам верить привыкли. Разве что малые пока еще совсем. Да кто их слушает — ну плачет дитятя и плачет. И еще звери его очень хорошо чуют.

Про последнее я только сейчас припомнила. И как же я сразу не смекнула! Еще диву далась, от чего это конь княжий забаловал, да взбесился. Вот же лиса! Вор кричит бей вора!

— А чего ж ты до сей поры его не учуяла?

Усмехнулась я, да руки подняла с кандалами зачарованными.

— Сам же силу мою заковал, а теперь спрашиваешь?

— Ступай пока. Думать буду.

Кликнул человека и отвернулся от меня, словно мочи у него нет никакой на меня смотреть. И снова обида меня взяла, сама не пойму на что. В клеть свою вперед стража бы побежала. А как привел он меня, сама как зверь метаться начала из угла в угол, как князь только что. Чего я снова в это ввязалась? Зачем? Ну что ж меня все не учит ничему жизнь-то? Дался мне этот князь! Сгубила бы его змея эта, мне-то какая печаль?

Остановилась я как столп соляной. Представилось только, да так ясно, как лежит он мертвый. Очи ясные закрыты, да бледен, недвижим — сердце такой болью пронзило, словно иглу в него загнали. Что ж это делается? Да как же так?

Бежать мне отсюдова надо, да поскорее. Не выйдет добра тут никакого. Ох, чую — не выйдет! Бежать и схорониться в своем лесу, впредь умнее быть и ни помогать кому не поподя. А князя того — до скончания века своего не видать. Года все перемелят, в пыль сотрут, да по ветру развеют. Позабуду его, иначе не быть мне ведьмой!

А в ночи пришел он ко мне.

Извелась я совсем, да умаялась. Свернулась на соломе, да задремала. Сладко так.

И вдруг сон слетел. Очей я не открывала, но то что огонь живой в моей клети и так сквозь веки видела. Опасности не чуяла. И не от свету я проснулась.

— И откуда ты такая взялась, ведьма Ярина? Зачем явилась, зачем растревожила?

Тихий голос князя я спознала сразу. Лежу — ни жива, не мертва. О чем это он? Почему сердечко так заколотилось? И от чего мне кажется, что не про невесту свою обманщицу он говорил сейчас? Чего так взволновалась, что дышу едва?

А потом меня будто перышком по щеке погладили.

Тут я не утерпела — глаза распахнула. Князь то сразу увидел. Руку отдергивать не стал, как тать пряча.

— Не спала?

Я села спешно, подальше от него в угол невзначай будто отодвинулась. А смотреть ему в глаза все одно нет мочи!

— Надумал чего?

Думала — охолонет, как про дело напомню. Ан нет…

Надвинулся на меня, да еще на шею руку положил, не отвернуться. да рука так горяча… Застыл, приблизившись, я уж тепло его живое ощущала, да дыхание и глазами своими черными по лицу мне так медленно ведет, пока на устах не остановился.

— Ты что надумал, князь. Попутал меня с кем?

Как выговорить такое сумела до сей поры не понимаю.

— А ты точно ведьма?

Что за вопрос чудной?

— А то кто же?

— Говорят, вы за силу свою ведьмовскую, сердце свое из груди вырываете и хороните в тайном месте. Потому и холодны. Ни семьи вам не надо, ни любви. Правду ли сказывают?

— Байки то. Без сердца никто жить не сможет.

— А ты? — и в очи мне так посмотрел, я обомлела вся. — Есть у тебя сердце живое? Может ты в него другого человека пустить?

— Никак снова тебя одурманили, князюшка? — еле выговорила.

А он снова взгляд на губы мои опустил и склоняться ко мне начал:

— То ты мне скажи, чем ты меня одурманила, ведьма Ярина.

Глава 20

Сама не знаю, что со мной. Ни жива ни мертва сижу, шелохнуться сил нет. Томление незнакомое будто все косточки размягчило. Жар по жилам потек. Что же это делается?

Нет! Нельзя мне!

В последний миг все ж отвернулась я, не дала устам нашим сомкнуться. На щеке горячее дыхание князя. Но насильничать он дальше не стал. А я сама ж отвернулась и сама же чую — щас заплачу. Еще больше того испугалась. С малых лет ни одной слезинки я не проронила, как к ведьме на поклон пришла.

— Во хмелю ты князь что ли? Гляди. С ведьмой баловать себе дороже выйдет.

— А ежели нет того страха во мне?

И прижался лбом горячим к виску моему. Но отчего ж в голосе такая мука мне чудится? Слова вроде дерзкие, а душа прям заныла. Будто увидала страдание его тайное, да давнее.

А потом и вовсе, что-то небывалое.

— Я-то дурак думал, что то она была. Глаза обманули, да сердце все одно молчало.

Я дышать перестала, а потом и вовсе забыла, чтоб ни словечка не пропустить. Чудно… О чем он? В очи бы поглядеть. Ошибиться страшно. Пуще смерти.

Вороней будто перемену во мне почуял, сдвинулся немного. Глянула я в глаза его черные. Да снова обмерла. Так он смотрел на меня… Так смотрел!

Не держал меня боле, да щеки коснулся. Ласково да бережно, словно истаю я, как морок сонный. И мочи нет в очи его смотреть и своих отвести не могу. Сердце будто рванулось к нему, не удержать мне, силы такой нету.

Всхлипнула я или только помстилось, когда он все же коснулся уст моих своими?

Все перевернулось. И будто на всем белом свете нет никого кроме нас. Сладко и томно. И радостно, и страшно. Едва дотронулся, а будто вспыхнули пламенем мы, как травы сухие. Ничего до сей минуты будто не было, сдуло ветром как пыль. Так вот она какая, та любовь…

Грохот раздался такой, что мы в миг в себя пришли.

В миг морок развеялся. Я к стене отодвинулась. Князь из объятья меня отпустил. И когда только успел, я и не заметила... И отчего это будто зябко сразу стало?

Дверка в клеть настежь распахнута, за ней темно. И что там опрокинуться могло? Уже голоса слышны стали, челяди встревоженной.

Вороней встал, на шаг от меня отступил, с досадой по волосам провел. На меня снова горячим взглядом посмотрел, аж мурашки побежали.

— Позже договорим, — и с тем ушел.

Про светец, что принес, и на пустом ларе в углу поставил, он видать позабыл. По мне лучше б унес. В темноте мне было б спокойней. Или нет? Срам-то какой! Лучше б и правда темнотой укрыться! Стыда не оберешься!

Что ж это делается, люди добрые?

Сердечко все никак не успокаивалось. Прыгало, как пташка, вот-вот улетит. А куда? К нему?

Ох!

Да рази ж так бывает? Жила поживала, да ведать не ведала, что так бывает. А он? Что это такое он говорил? А смотрел так на меня почему? Да еще и поцеловал… Словно меня дороже нет никого для него на белом всем свете. А я? Когда ж я-то так прикипеть к нему, чужаку, успела? Не на лицо же красивое, да стать!

Мы ж почитай враги сейчас. Он же меня полонил, силком, против воли притащил в свои хоромы. Я ему помогла сколько раз, а он только неблагодарностью черной отвечал. Так как же я могла к нему прикипеть? Где ж я слабину-то дала, чтоб влез он в душу?

Светец уж погас, а я все металась, нет мне покою.

Запор загрохотал, и я проснулась. Забылась сном, когда в конец извелась от мыслей, да переживаний.

Думала Митка, да ошиблась. Не он то был.

“А кто ж, Яринушка? Ты чего замолчала?”

Задумалась я, ту ночь вспоминая. Вася, родная моя душа, я ему все как есть пересказала, ничего не утаила. Хоть и стыдно было, да чего там? Было же, того топором не вырубишь.

— Рати за мной пришли. В чертог пыточный вести, — про то мне баить совсем уж не хотелось. Устала. Погладила котика и хорошо я почуяла, как шерстка на нем под моей рукой, дыбом встала.

“Да как так-то? — вскочил Вася и заметался, хвостом по бокам бьет, чуть искры из глаз не летят. — Сам тебя соблазнил, а потом в пытошную?! Он человек вапче, аль зверь лютый?”

— Да звери, как по мне, подобрее людей будут. Убьют коли, да хоть не мучают. И все у них просто да понятно. Спи раз нужда есть, ешь-пей, женихайся. Подлость она только в людях прижилась, да расцвела цветом буйным.

“Твоя правда, Яринушка. Сколько смотрю на них, а все не пойму. Вот и Вороней этот. Ну хоть и не клялся тебе ни в чем, а все одно. Рази ж так можно? И что, небось, еще тебя обвинил, что это ты его в соблазн ввела? Одурманила ведьмиными чарами?”

— Не видала я его больше.

“Как так?”

— А вот так. От самого себя ему противно сделалось, что на меня позарился и сил не было глядеть. За него все невеста его драгоценная сделала. Слова его мне передала. И того довольно.

“Так это она передала, что он так сказал? И ни разочка не пришел?”

— Ни разочка.

Вася надолго замолчал, а потом башкой замотал и говорит:

“Вот хоть режь меня, Яринушка, хоть каленым железом жги, а только нечисто тут что-то”.

— Да разве я не понимаю того? — удивилась я. — Видать большая нужда была у Василиски, раз она не побоялась самого князя околдовать. Не ведьма она, но черным заговором пользовала. Только зачем то ей надобно было, я не ведаю. Да только так же, по незнанию видать, дорожку ей перешла, глаза ему открыла, глупая.

“Тут ты права, — метнул хвостом в нетерпении Василий. — Да не о том я”.

— О чем же тогда?

“Ты только не серчай, я все как мыслю скажу”.

— Говори уж. Когда это я на тебя серчала вообще?

“Вороней тот, по всем приметам судя, давно чародейку ту подозревал. И не было у него веры ей. Потому и свадьбу откладывал и холоден с ней был. Не мог он через себя переступить, душа к ней не лежала”.

Не хотелось мне про то говорить. И так уж душу всю растревожила. Да это ж не кто-то, а Вася мой. Раз уж начали, на том и закончим, да забудем. Как рану от гнили очистить надобно, чтоб она зажила.

Вздохнула, да крепко задумалась над словами котика.

— Тут мне возразить нечего. Мне и тогда показалось чудным многое. Так уж ее хвалили, так расписывали. А князь на нее прохладно смотрел. И вроде на людях не отталкивал, да только и не привечал слишком, как ни ластилась она к нему.

“Вот и мне так мыслиться. Не зря говорят, что со стороны виднее. Но не то главное”.

— А что же?

“Не все просто между вами с князем. Совсем не просто. Ты послушай, хоть и тяжело это тебе. Я ж добра тебе только хочу”.

— Понимаю я, Васенька, понимаю. Ты не переживай, да дальше сказывай.

“Князь энтот, мужчина серьезный, народ уважал его не зря. Сама ж говорила. То как он к тебе пришел… Ну, не верю я, что он развратник! Никак не поверю. Про тебя и

— Да ты к чему ведешь, никак не пойму, — что-то мне тревожно совсем сделалось.

“Любовь то, Яринушка. И вспыхнула она у вас почитай с первого взгляду. И слушая тебя, мне подумалось — уж не пара ли вы предназначенная?”

— Да ты что ж такое говоришь?! — я аж вскочила на ноги. — Не может такого быть! Ведьма я! Ведьма истинная! Тебе ли того не ведать?

“Ведаю, да только допрежь того что ты ведьма, ты все же человечка. Может ты и позабыла, что ты девица, да только ничего от того не поменяется”.

И прав он, только мне-то как с той правдой быть? Не любят ведьмы, замуж не выходят. Так уж испокон веку повелось.

“Ты ж сама подумай. Так-то рассудить, никто не запрещал ведьмам любить. Нету такого закону”.

И тут Васенька прав бы, только как же это? Всегда мы одинокие. Мудрость наша глубока, но она же и сердце остужает. Даже баек среди нас не было, чтоб какая-то ведьма бросила все и замуж пошла, семью завела.

— Ты ж сам знаешь. Невозможно то.

Села я на сундук, чуть не плача. С болью душевной на котика своего смотрю. Ну что за разговор он завел, зачем меня мучает?

“И мне не понятно, как так вышло. Все что мыслишь, да не говоришь, я и сам понимаю. Ведьмовство вас хранит от многих бед, но и от любви тоже. Только вот мыслю я так. А что ежели вы с князем все ж предназначенные? Коли вы связанные, то тут может и то что ты ведьмой стала не помеха, выходит?”

Ох… Редко, но бывает. Боги пару будто с рождения отмечают, по своему какому-то умыслу. Словно нить между ними, неразрывная, что тянет их друг к другу и никак ее не разорвать. Обязательно они встретятся и обязательно полюбят друг друга. Да так крепко, что один без другого жить не сможет. Слыхала я от наставницы притчу такую. Хоть она и говорила, что редкость то большая, она сама не видала, да наставнице ее довелось. Вот насколько редко такое случается. И что же — я и князь, такая пара и есть? И ведьмовство мое тому не помеха?

— Да как поверить в такое, Вася!

“А чего нет-то? Чего ты так взъерепенилась? Не нашего ума то дело, так Боги распорядились. Хотя, чего уж теперича. Может и случилось чудо такое, да только горевать о нем теперь незачем. Было, да прошло, быльем поросло”.

— Чей-то? — в смятении я вся спросила.

Вася на меня уставился в большом изумлении:

“Ох, растревожил я тебя, Яринушка. И правда стар стал, чуткость растерял. Не надо было мне то говорить тебе. Теперича уж все равно. Забудь, да не вспоминай”.

— Да как же забыть-то теперь? — я снова на ноги вскочила, заметалась в волнении великом. Сердце бьется, дыхания не хватает. Зубами и ногтями бы стену грызла, да царапала, лишь бы вырваться из этой душегубки!

“Да, что с тобой, Ярина? Охолони!”

Тут я только и припомнила, что не все еще коту рассказала:

— Да, как же охолонуть, коли он в сей час, в дому у меня почивает?!

Вася на меня уставился, даже рот раскрыл.

“Чего это ты такое говоришь, Яринушка? Либо умом пошатнулась? Кто он-то?”

— Князь! Кто ж еще-то? — сызнова плюхнулась я на сундук. Так же, и правда, в стену лбом биться начну, пока не расшибу. — Я вот в теле этом очнулась. Свершилось чудо великое. А через пару деньков он в мой дом явился. На горе мне. Он не он, не ведаю. Да только на лицо, голосом, по стати — один в один, как две воды капельки. И как мне теперь понимать сие? Ты мне скажи, вот как?

“ Не шуткуешь ты. Вижу. Да. Чего это делается-то? Ох. Пододь. Дай в себя приду”.

Теперь котик мой забегал по темнице, в волнении. Еще чуток и по стенам поскачет.

“Так уж он?” — наконец сел он у ног моих, в глаза вглядывается. — “Не ошиблась ты?”

— Да как тут ошибиться? Он ко всему прочему, пред людьми — муж мой!

“Муж?! Да как же это… Да что же…”

— Да, говорю ж, не знаю я! — закрыла я лицо руками, чтоб опять слезами не закапать.

“Охо-хонюшки… Чего ж это твориться? Но ты погодь. Погодь… Может оно и к добру, а не к худу? А что ежели я прав? Связанные вы, вот и случилась встреча? Сила великая тебя сюда перенесла, а может и его заодно?”

Я между пальцев на кота моего взглянула.

— Да разве такое возможно?

“Много чего на свете белом разуму нашему не подвластно. Тебе ль не знать? Так-то рассудить, а ведь прав я! Связанные вы!”

Руки я опустила и глядя в глаза кота своего, спросила, помертвевшим голосом:

— А как же с Василиской тогда? Ведь и ее, проклятую, я тоже повстречала.

Замер кот мой, будто и дыхание у него пресеклось. Тронь и на бок завалится, как идол каменный.

Тут сверху заскрежетало, через крышку солнечный свет брызнул.

Глава 21

Только плакалась, что смерть почитай встретила, а тут и не рада вроде как, что освобождение пришло. Чудны люди и помыслы их.

Вниз, зашуршав, сползла лоза дикая. Чего уж там, схватилась за нее, она меня в единый миг оплела, Вася на руки мне прыгнул, в зубах перышко и вытянуло нас наверх.

Я-то думала — леший к нам пришел, да только не было его. Видать еще не было у него мочи самому сюда явиться. Проклятые места они такие, долго смердят черной ворожбой. Ну и на том спасибо, что подмогу прислал.

“А сундук-то, Яринушка?”

Лоза мне не подвластная была, что я могла сделать? Своими силами нам его не вытянуть.

— Позже за ним придем, — решила я и лаз закрыла и не поленилась забросать его сором.

“Куда ж нам теперь?”

Засиделся мой котик совсем, заскучал. За тыщу лет небось каждую елку-иголку, кусточек-листочек в этом лесу наперечет знает.

— В дом мой, куда же еще, — улыбнулась я ему.

Хорошо все же, что не сгинули мы! Я руками к солнышку потянулась. Кабы оно не сложилось, главное, что жизнь дальше течет. Рано мне еще упокоеваться. Но тут веселье с меня маненько слетело.

— Только далече он, Васенька.

“А как же

— Так леший же и помог, на секаче прискакала. А теперича день-деньской, а мы и так у него в долгу неоплатном.

“Так уж и неоплатном? — теперь черед развеселится моему котику пришел. Глазки жмурит, лапками в нетерпении перебирает, хвост по земле так и метет, так и метет. — Авось расплатимся, в обиде не оставим? А прогуляться я и вовсе не прочь”.

— Так и я! — сызнова и я развеселилась.

И побежали мы с ним. Ох, как сладко дышалось! Ветер теплый щеки обласкал. Дух такой в лесу стоял — чуть голова не кружится. Птицы голосят! Вася вокруг меня вьется и ему весело.

Долго я, конечно, бежать не смогла. Снова тело мое хилое подвело. Аж в боку закололо.

“Ниче, ниче, — топорщил браво усы Василий. — Это мы поправим, скоро будешь совсем как прежняя, а может и лучше”.

Улыбаясь на него смотрела, счастье оно и хвостатым бывает.

Дальше не спеша уже пошли. Ох, и долго просидели мы в подполе моем. День уж за полдень перевалил. И как не встретили никого, пока на радостях баловать нам вздумалось? Но обошлось и ладно.

Вася по сторонам смотрел да примечал.

“Как лес-то поменялся, Яринушка! — поражался он, то в одну сторону отбежит, то в другую. — Одна наша с тобой заповедная чаща и осталась. Остальное-то, ты ж только погляди, совсем другое!”

— Видала уже и тоже мне то вельми удивительно, — не могла я не согласиться. — А что еще примечаешь?

“Я може и стар, да не слеп исчо, — проворчал котик, да не сдержал мину серьёзную: — Смекаю о чем ты. Вот ведь чудеса. Я уж столько травушек редких видал, что со счету сбился!”

— Вот и я так же, глазам своим не поверила. А ладные какие? Ты ж представь только, сколько мы с тобой всего понаделаем теперь! Будут у нас зелья, да такие о каких и мечтать не могли!

“Обязательно наделаем, Яринушка! Да пуще прежнего!”

И так нам то дивно было, что не сдержались мы, не было мочи терпеть, стали по пути травы собирать. Вася расшалился и венок мне из полунницы сплел. Я так хохотала, на голову его надела! Мохнатый, цветочки мелкие белые венчиком вокруг головы. Другие травы в охапку уже набрали, но быстро пришлось остановиться. Нечего за зря их переводить, а всего в руках не утащить. Сюда б с телегой заехать. Да мне и того мало покажется.

Умаялась я, да разве с другом сердечным то тяжело? До дома уже рукой подать было, смеркалось. Вася в кусты какие-то нырнул, думала снова игривое настроение на него напало и за ним полезла. И на дорогу-то выскочила.

И ту же — экипажа! Ну надо ж так! Весь день прошли ни единой души не видали. Лошадка аж испугалась, остановилась и заржала. А кто б не испугался? Девка простоволосая, на голове лужок, в руках трав охапка, да еще и с ногами голыми — срамота!

— Ирина Дмитриевна?

Мне даже не удивительно было ни сколечко. Снова на ново — доктор! Ну и чего ему в доме моем, в такое время понадобилось? А откудова он еще ехать мог — только оттуда. Как бы его совсем-то отвадить?

А он на меня смотрит в потрясении будто. И все ж беспутник разглядел, особливо коленки мои голые. Вот же срамник! Так я разозлилась — ни слова ему не сказав в лесу скрылась. Думала аукать начнет, а он так молчком и уехал. Ну и пусть его. Может подумает, что привиделась я ему?

“Кто это, Яринушка?”

— После расскажу.

Сказала, да всего несколько шажков сделала, как начала рассказ. Все рассказала и про то как молва нас связала, не утаила.

“Так то жених твой? — опят расшалился котейка. — А ты его значит не привечаешь?”

— Ну будет тебе, будет. Ишь! Удумал. Какой такой жених? Я вообще-то женщина замужняя. Позабыл уже? Да и не нужен он мне. Вот еще глупости какие.

“Тебе-то может и не нужон, а вот ему?”

— Ну чего ты выдумал? Хватит уже, посмеялись и довольно.

“Да разве я смеюсь? Я его хорошо рассмотрел. Справный мужчина. Опять-таки — знахарь, ты говорила?”

— Да какой он знахарь, окстись! Ему до них… Ну хотя, оно конечно, как посмотреть. Доктор он. Лечит людей по-новому манеру. Я так не умею.

“Нам чужой мудрости не нать, своей бы кому отмерить. Да я и не к тому речь завел”.

— А к чему же это? — чуяла, что не понравиться мне, что котик скажет, да это ж Вася, ни кто-то чужой.

“Да неужто не видишь сама, что неравнодушен он к тебе?”

— Ну ладно тебе! И слушать не хочу. Что за глупости?

“Да я ж не сватаю, чего губы-то надула?”

— А по мне будто, и правда — сватаешь!

“Нет. Это я хоть и шутейно, но предупредить тебя хочу. Как оно тут у них раньше было, нам не ведомо. А сейчас мы туточки и жить нам тут дальше. Оно конечно в таком виде, девицу в сумерках увидеть, каждый мужчина рад будет. Только не так он на тебя сейчас вот посмотрел. Не так, Яринушка, поверь уж мне”.

— А как же это? — никакой обиды на Васю я конечно не затаила, внимательно его выслушала.

“ За прямоту уж прости, но скажу как есть. Мужчина он, ничего тут не поделаешь, а ты девка красивая. Но вот без похоти во взоре, он на тебя уставился. Этот не раздеть, а наоборот — прикрыть тебя хотел. Понимаешь?”

— По чести сказать, так и не очень, — странны мне слова те были, чего скрывать? — То говоришь с интересом, то вроде как и без него получается?

“Эх, молодая ты еще, зеленая. Так да не так, глупая ты. Чтоб другие не увидали тебя, он пуще всего хотел. За свою он тебя почитает и защитить хочет. Чтоб никому не досталась, только его была. Поняла?”

— Не желаю я того понимать. Пусть на кого-то другого смотрит. Мало нас молва полощет?

“Так-то оно так, да только…”

— Чего ж замолчал? Говори уже.

“Если б он с простым интересом к тебе, тогда конечно проще бы было. Парень девку захотел, чего тут такого-то. Только понимание имея, как захотел, так и расхочет. А он вроде серьезный мужчина. Ежели он тебя полюбил, не так-то просто из сердца выкорчевать будет”.

— Не моя то печаль, — заупрямилась я и

“Это ты верно говоришь. Да только сама ведаешь, как люди горазды в обмане своем блудить, как в тумане. Сами себя заговорят, ворожбы никакой не надо”.

— Ну и ладно. Мне о том зачем печалиться? Я уж для себя все решила. Не буду с ним знаться, скорее позабудет.

“И то верно. Это что ль дом твой теперича? Большой хором”.

До дому мы дошли, я уж ног от усталости не чуяла. Маришку кликать не стала. Хлеба кусок в кладовой взяла, из кринки молока попила и ладно. Пока Вася дом осматривал, поплескалась по-скорому и в кровать повалилась. Засыпая почуяла, как одеялко лапки промяли, да к боку моему котик мой привалился. Хотела погладить его, да заснула прежде.

— Госпожа!!!

От сна сладкого меня вопль пробудил. Глаза разлепила — Маришка на пороге стоит, глаза на меня вытаращила, лицо опухшее будто ревела.

“Это что еще за оглашенная?”

— Где вы были? — заголосила девка моя, слезы с горошину покатились. — Я уже не знала что думать! В лесу вас искали, весь город гудит! Думали уже, что вы в озере утонули!

— И чего переполошила всех, вот заноза.

— Да как же так? Я проснулась — вас нету. Ни записочки, ничего! Думала, может вас разбойники какие украли, да разве же я не услышала?

— Какие еще разбойники? Что ты выдумала? По делу мне надо было, а куда не твоего ума дело.

“А неприятностей с того не будет у тебя? Ты ж тут вроде как боярыня?”

И то верно.

— Да что это за дело такое, чтоб вы голяком по нему ходили?! Я все пересмотрела, ни платье, ни башмачки вы не надели! Все на месте, только шаль одна пропала.

“А ничего так девка твоя, — решил вдруг Васенька, глазки жмуря. — Ты смотри какая глазастая. И волнуется взаправду, переживает за тебя”.

— Ой! А это тут откуда?!

Вася все время лежал вдоль моих ног вытянувшись, спинкой привалившись, да видать показываться ей не хотел, а теперь передумал.

— Но-но! Понимание имей! Василий, а не “это”. Ишь, удумала! Не вздумай его обижать или обделять в чем.

— Да разве такие коты бывают? — Маришка к нам зашла, встала у кровати, да на котика моего смотрит уже завороженно, руки на груди сложила, вроде как в восхищении вся. Быстро он ее окрутил. — Это же не кот, а царь всех кошек!

Васе вельми такое понравилось, замурлыкал он. Маришка руку протянула, видать погладить хотела, да не решилась коснуться.

“А царь то кто?”

— Вроде князя, но поболее.

“Хорошая девка, с пониманием. Давай себе оставим. Хоть ведьмовства в ней нет, хоть по хозяйству поможет”.

— Как скажешь, — рассмеялась я.

Кот себе человека завел, разве ж не смех?

Я пока умылась, Вася уже с Маришкой разобрался, пошептал ей на ушко. Больше она не голосила, вопросов не задавала. Расчесывала царя нашего. Только вот для того мою чесалку взяла, растыка эдакая. Пришлось мне гребешком простым обойтись. Еще и самой косу плести.

После завтрака пошли мы с котиком на Сергея поглядеть.

Все с ним было по-прежнему. Только мне от чего-то тяжело было на него смотреть. Растревожил меня Вася, все сердце не на месте теперь. Он на кровать запрыгнул, потом и на грудь болезного. Чуть мордой в лицо ему не тыкается, усами шевелит.

— Да ты ж его и так уже всего рассмотрел, небось ночью еще.

“Не. Не ходил. Решил с тобой вместе”.

— Чего это?

“Не скажу пока, Яринушка. Предчувствия какие-то у меня, сам не пойму. Грядет что-то. Только беда, аль счастье нет моего на то понимания. Лишь вот с ним оно связано, тут сомнения у меня нет”.

— Да когда это что-то хорошее кто загодя чуял? — вздохнула я, безнадежно махнув рукой.

Коту своему я верила. Он же не простой. Раз чует беду, не миновать нам ее. Только я и сама словно ожидала чего-то все время. Слишком все запутанно, не могло оно вот так вот остаться, обязательно стрясется что-то. И ведьмой для того не надо быть, чтобы понять.

“Тут ты права. Ну да поживем — увидим. А ведь и правду ты сказала, как две капли воды они похожи с тем прежним князем”.

— Годов то сколько прошло, уверен ты?

Не коту своему, себе самой не хотела я верить. Для меня-то все как вчера произошло и я-то князя точно признала. Да все одно не хотела того признавать.

“Ты еще скажи, что я тебя не спознал”, — фыркнул с обидой даже котик.

— А я на прежнюю похожа? — любопытно мне стало. — Тогда ж зерцал таких не было, мне и неведомо, как я тогда-то выглядела.

“И правда! А мне и невдомек, — к краю кровати подошел Вася, головой так и эдак повертел. — Ежели не волоса, так по мне один в один, как две монеточки”.

— Да не уж-то? — я с сомнением на руки свои взглянула. — Боярыня эта дюже нежная. Разве ж я такая была?

“И тут ты права. Тоньше станом, да легкости в тебе сейчас больше. А в остальном так на одно лицо, — сказал он, а потом назад обернулся. — Долго ты его еще так держать думаешь?”

— Не знаю.

И что стряслось, почуял он что ли, что про него разговор ведем, только разомкнул уста Сергей:

— Ирина, — ясно услыхали мы.

Глава 22

Что это? Неужто…

“Видать ты ему в сновидении привиделась? Эва как”.

— Да с чего бы? Они ж как кошка с собакой жили.

“Не вериться мне что-то, что так все было. То что понимания у них не было, не помеха сердцем прикипеть”.

— Это ты о чем?!

“Есть у меня одно раздумье, как горю твоему помочь”.

— Это какое такое у меня горе? Что ты выдумал?!

“Да вижу-вижу. Голос то чего повышаешь? — вроде как со смехом еще в голосе, котик мой говорит. Вот что он там надумал?! А он такой еще: — А давай мы сны его поглядим?”

— Как это?

“Было средство такое, в книге нашей. Не припомнишь?”

Много чего там было, всю жизнь науку ту осваивать, да всю не уразуметь. Неужто и правда? Чудно больно.

— Не помню

“Может ведьма в сон человека войти. Какие травы для того надобны, я тебе подскажу”.

— Да зачем мне? Не пойму я тебя.

“Так через сны и память его тронуть сможешь. Не уж-то не любопытно тебе?”

— Да какой мне в том интерес? Как они с Ириной ругались? Больно надо!

“А может и не только ругались, но и миловались?”

— Тогда тем паче не надо!

Выскочила я из комнаты, да дверь захлопнула. Вася за мной, но молчком. Только мне-то понятно, что до поры до времени. Раз задумал, так и будет виться вокруг, пока не подобьет меня. Только я тоже упрямая! Сказала — не надо мне этого, на том слово мое последнее!

Тут шум какой-то. Выглянули мы через перильца — в миг я обо всем позабыла.

“Это что еще за лебедь?”

— Василиска, — сквозь зубы процедила я.

“Ох!”

И зачем ее Мришка в дом пустила? Сил никаких не было ее проклятую видеть. Аж мурашки по всему телу разбежались. Думала схорониться, да эта змея глазастая, все ж меня заприметила.

— Ирина! Вот ты где!

Деваться некуда, пошла вниз. А она еще и кинулась ко мне, я еще с лесенки сойти не успела, да за руки схватила.

— Как же ты меня напугала! Вчера такой переполох был, все тебя искали, я места себе не находила от волнения. Приехала за новостями, а тут такое. Теперь твоя девушка говорит, что перепутала? Как же можно забыть, что хозяйка сказала?

Маришка позади нее виноватая вся, носом шмыргала, глазки в пол опустив. Вон что ей Вася внушил. Будто не пропала я, а девка моя напутала. Ну так с нее какой спрос? Повинюсь потом за волнение перед честным народом, так-то оно в самый раз будет, чем какие-то еще сказки придумывать. Ну попуталась девка не далекая, чего такого?

— Иди, — велела я ей.

Думала, может дойдет до Василисы, что тут ей не рады, да куда там.

— Принеси нам чаю, — будто так и надо говорит она моей девушке. И видать не в первый раз тут уже бывала, сама прошла в комнату гостевую.

— Ты меня, конечно, прости, за непрошенные советы. Я знаю, что Марина с тобой с детства, но всему же есть предел. Нельзя же быть настолько рассеянной! Переполошила весь город. Ты знаешь, что сегодня собирались в озеро нырять, искать твое тело? Мне вспоминать об этом дурно, — передернула она плечами.

А я б порадовалась только. Да что там скрывать? С водяным, хоть я их племя и очень не люблю, не побрезговала бы сговориться, чтоб помог искупаться. Так что б раз и навсегда и никто точно не нашел.

Да что ж такое-то? Никогда я до смертоубийства не доходила. Как подло со мной не поступали, как ни обижали. И наставница мне заповедовала и я в то крепко верила, всегда на том стояла — хоть и сильная, но нет у тебя никакого права решать, кому жить, а кому нет. Ведьмы жизнь хранят, а не отбирают, чтоб про них по углам не шептали завистники.

А эту со свету бы сжила, да еще бы порадовалась, если бы она помучалась. Но разве ж это правильно? Да мучила она меня и не словами, а изломала тело мое всеми способами, что измыслила. Обидно, что я-то зла ей никакого не сделала. Пошто же она так меня?

Злобу свою изливала, а я под горячую руку попала? Не то это, ой не то. Будто меня она ненавидела люто. Меня, а не кого ни попадя. И еще обидней от того, да горше. Хоть я и до сей поры не пойму, где ей дорогу перешла. Князя защитила? Так ненароком же. Отпустила бы меня, я бы сама от него схоронилась куда подальше. Зачем ей неприменно меня убивать понадобилось? Мстить ей теперь? Да какой в том уж прок, только руки пачкать?

Васю я заприметила, он за занавесочкой притаился, сидит, лапки хвостиком обернул, глядит не моргает. И видно, что понимает мои мысли все до единой. Стыдно аж стало. Чего я взвилась? Не она же то. Просто девка с лицом моей повраги. Вон волнуется, переживает.

— …Сергей.

Я в мысли так ушла, что и слышать перестала, что она говорила все время. Только имя и услыхала.

— Ириночка, друг мой, что с тобой? Ты будто не в себе?

— Задумалась чегой-то.

Маришка пришла, чаю нам накрыла и утекла потихоньку, глаза от пола поднять боится.

— Что-то все-таки стряслось. Я чувствовала! Весь этот переполох неспроста. Ирина, не молчи. Ты же знаешь, что между нами не может быть секретов. Что с тобой? Плохо с Сергеем? Я верно угадала?

— Хорошо с ним все. Чего ты о нем так переживаешь?

И самой мне будто ревности привкус от слов моих на языке остался. Василиса замерла, глазами чистыми на меня глядят. Ну как такую в чем-то обвинить? Только видела я уже, как личико ее чистое злобой искажается. И как в одно мгновение ее взгляд такой лютой ненавистью накалялся, будто сжечь она им хотела.

— Да как же мне не переживать? Я же твоя подруга, — немного растерялась она будто. — Кто лучше меня знает, как сложно у вас все складывается. Но ты не должна забывать о себе. Я понимаю, что этот демарш с отъездом, был продиктован твоим тяжелым моральным состоянием. И если бы я могла повлиять на твоего мужа, то никогда не допустила бы его приезда сюда. Но я не вправе ему указывать, это дело сугубо ваше, личное. А он мужчина и не понимает, что тебе нужно время обдумать сложившуюся ситуацию.

Неужто, и правда, они с Ириной такие подруги задушевные? Слушала я… И не верилось мне. Уж не знаю, просто потому что я ее ненавидела люто и словам ее никакой веры не было? Прислушалась к себе. Да нет же! Может это от того, что двуличием ее, в той жизни, я наелась до сыта? И теперь даже мелочи, неприметные другим, мне были видны ясно?

“Не верю я ей, Яринушка”, — вторя моим мыслям Вася отозвался.

— А это что такое?

Я и слова молвить не успела, как Василиса с диванчика поднялась и к окошку скользнула, занавесочку отодвинула. Видать запреметила мой взгляд. Только…

— Ой! Котик! Да какой красавец! Никогда таких не видела. Чудо какое!

Меня будто холодом с ног до головы обдало. Пока она

— Василиса, иди чай пить. Пристынет.

— Иду, иду. Ах, но какой же красавец! Он в этом доме живет? Прямо князь котовий. Даже погладить боюсь, — засмеялась она и к столу пошла.

Красавица, тут уж не отнять не прибавить. Что в старинном уборе. что в нынешнем. Ладная девка.

Сели мы чин чином и за чашечки взялись.

Что ж это делается-то? Сердечко мое так колотилось, думала она услышит.

Но на мое счастье — снова шум с улицы раздался, еще кого-то принесло. И в кой-то веки я обрадовалась пришедшему.

— Вячеслав Петрович, здравствуйте, — расцвела улыбкой моя гостья.

Я уж и позабыла, что они уже знакомы были.

— Приветствую. Я вам не помешал?

А сам доктор так меня глазами и ест. Будто слова его какие-то жгут, мочи нет, да при сторонем они их сказать не может. И Василиса это заприметила. На меня на него взгляд переводит и говорит:

— Нет, не помешали. Вы как раз во время, я уже ухожу и вам мешать не буду.

— О чем это вы? — посмурнел тут же доктор.

— Вы же на осмотр Сергея Владимировича приехали или я ошибаюсь? — а сама на меня озорно поглядывает. — Вот и не отвлекайтесь на меня. Я поеду, Ириночка.

Ручку мне пожала, я аж обмерла вся, пошевелиться сил нет. А потом еще эдак повернулась, чтоб гость не заприметил и глазом мне подмигивает, улыбку едва тая. Чего это с ней? Да чтобы не было! Пусть только поскорее из моего дома убирается. Я б солью след присыпала еще.

У меня в голове такой гул от мыслей стоит, только она ушла, что я едва расслышала:

— Странные у вас все же отношения. Выглядите вы, как самые задушевные подруги, но помниться вы говорили, что на само деле испытываете к ней чувства прямо противоположные?

Да твоя-то какая в том печаль? Чего явился опять? Зачем в душу лезешь? Пришел, так по делу говри, да уходи скорее.

— Не о том речь ведете.

Неужто не видит — не до него мне сейчас?

— Простите, что явился ни свет ни заря. Тому причина мое вполне естественное беспокойство. Вчера был нешуточный переполох из-за вашего исчезновения. А сегодня вы тут, как ни в чем не бывало. Не хотите объясниться?

— Чего тут объяснять? Попуталась Маришка, с кем не бывает. Да вам-то какая печаль, хоть и сгинула бы я?

В сердцах я то сказала, зря, наверное. Сижу как на иголках и не дождусь пока он уйдет уже. Мне с Васей поговорить надо!

Вячеслав Петрович взглядом в меня уперся. Да таким, что меня будто огнем опалило.

— Все верно. Какое право я имею о вас волноваться? Да только, как говорят в народе: “сердцу не прикажешь”.

С тем и ушел. Я сижу — обомлела вся.

— Вася? Чего это он такое сказал сейчас?

“Чего-чего. Я ж тебе давеча говорил, а ты не верила. Любит он тебя, Яринушка. От того и переживает”.

Я на котика своего уставилась. И этот туда же!

— Да сдалась мне эта его любовь! Не надо мне никакого!

“Не надо так и ладно. Чего ты взвилась-то? Охолони. По делу лучше давай”.

По делу? Я ж позабыла о самом важном! Ох, как не ко времени все это. Тут события такие, что и думать страшно, вот я и не в себе видать.

— Ты видал, видал? Что это делается-то, Вася?

“Как не видать? Сам в недоумении до сих пор. Только как же это так вышло — нет на то моего разумения”.

Я пальцами виски сдавила, как бы голова не лопнула.

— Но откуда она тут взялась, а? Как так-то?

“Погодь, Яринушка, ты о чем это сейчас? Кто она-то?”

— Василиска, кто же еще-то?!

“Не пойму я чего-то, — в волнении ловя каждый мой взгляд, кот мой нервно хвостиком мел. Мы с ним с полуслова, полувзгляда всегда друг дружку понимали. А тут вдруг затык. — Ты про то, что она меня увидала?”

— Да и про это тоже. Как же это, простой человечке через морок твой прозреть? Разве такое возможно?

“Нет. Я и сам обомлел от неожиданности такой. Ведьма она. Как пить дать, ведьма!”

— Вот и я про то! Но главней того, рази ж ты не слыхал, как я ее окликнула, когда чаевничать звала? — я тут же на ноги вскочила да кинулась к двери, распахнула и позвала: — Маришка!

Девка моя прибежала. Глаза опять красные, видать втихомолку ревела. После то, не до ее страданий мне теперь.

— Ты подругу мою знаешь ли, что только тут была?

— Лидию Валерьевну? — растерянно заморгала глазками Маришка. — Или вы про кого, Ирина Дмитриевна? Не пойму я…

Я дверь тут же захлопнула, перед ее лицом. И как я на ногах устояла, до сей поры не разумею. Все верно. Все правильно я угадала. Она сама, трижды распроклятая, это! Василиска!

“Яринушка! — понял наконец и Вася в чем тут весь затык. — Да как же? Откуда?”

— Да мне-то откуда знать? Что это за чудовство такое лучше ты мне скажи, растолкуй! Как так выйти могло, что мы все трое тут повстречалися?

“Что же это деется? Что твориться?” — забегал, закружился котик мой.

— И раз так все повернулось, выходит — то самый, что ни на есть, настоящий князь? — пронзило меня мыслью и я в потолок уставилась, будто спящего на верхнем этаже могла узреть.

Глава 23

“Раз так, то видать по всему — права ты, Яринушка, — ответил мне Вася. — Чудес на свете белом много, где уж нам все их уразуметь”.

— Ты думаешь, что это просто так сошлось все? — я прям на пол уселась, чтоб в глаза ему смотреть прямо, ибо разговор дюже серьезный у нас пошел.

Помялся он, очи в пол, лапками передними перебирает.

“Не думаю. Скорей уж, в прошлом вашем завязался узел, да не развяжется никак”.

Хоть и была крошечная надежда, что по другому он скажет, да только чего саму себя-то обманывать? Все так. Все верно. Завязалось, да не распутается никак.

— Только вот, как и прежде, не пойму я — чего ей от меня-то надобно?!

Слезы злые выступили, но я их быстро смахнула. Хоть плачь, хоть

“А мне так мыслиться. Не от тебя, а от князя. Дорогу ты ей ненароком заступила”.

— И в чем же? Жила ведать не ведала, да и ведать не хотела!

“Ну, хватит тебе! Ишь, раскричалась. Волоса еще выдирать начни”.

Верно, все верно Вася говорит. Чего я взвилась? Надо ж думать что делать, а не руки ломать, да свету белому жаловаться.

— Прости меня, Васенька. Не в себе я будто. Что делать-то будем? Как мыслишь? Подскажи мне не разумной. Совсем я растерялась.

“Да что тут думать, — и носиком эдак вверх указывает. — То что я тебе ранее и говорил. Мы с тобой с одной стороны смотрим, может князь еще чего знает. Так вот и выведаем в чем тут соль”.

— Ты про сны его? Да точно ли покажет, что нам надобно?

“Покажет. Не сумлевайся. Пойдем уже в чертог твой ведьмовской”.

И пошли мы с ним. Трав много набрали, но не все что надобно. Я тут же в лес собралась. Нам всего одного цветочка не хватало.

“С тобой пойду. Не найдешь одна. Не та пора для них теперь”.

— Да я тебе и не оставлю больше одного, — не сдержалась я и обняла котика своего.

Всю округу исходили, на силу нашли. Я уж думала снова лешему кланяться придется. Заодно и для него и для домового на зелья трав набрали, что надобно. В дом вернулись и тут же за дело принялись. По хорошему бы подсушить, как положено, да времени на то не было. За полночь уже было, как сварганили мы зелье.

Поднялись в спаленку к Сергею. Спит он, горя не знает.

— Чего дальше-то делать? — принизила я голос, будто разбудить его боялась.

“Целуй в уста сахарные и ложись рядом”.

— Не ко времени ты шутить надо мной надумал, — чуть не проскрипела я.

Вздохнул котик мой, а потом молвит:

“Да какие ж тут шутки-то? Но раз так не желаешь, зельем его все одно напоить надобно. Хоть глоток, но чтоб непременно проглотил. А после все одно рядом ляжешь. Да за руку его непременно покрепче возьми. Я у ног твоих лягу, постерегу”.

— А если я проснуться захочу?

“Тут я тебе не помогу. Пока действует зелье будешь ты во сне том”.

Мне припомнилось, как Маришка спотыкалась, а мне то аукалось и аж поплохело.

— Долго оно действует-то?

“Недолго. До зари бы успеть тебе”.

Осталось только на слово котику моему верить. Я то зелье целиком на него полагаясь, сделала. Сама я его так и не смогла припомнить. Да в книге много таких заковык было. Случаи и нужда всякая бывает. Ради чего все их запоминать, раз в жизни если даже не попользуешь? А Вася на то и ученый, чтоб разбирать все примудрости, да мне помогать.

Напоила зельем Сергея. Стыд-то какой — в постель рядом с мужчиной ложиться, да что делать? Легла.

“Десницу”, — напомнил котик.

Сам на краю кровати сел и наблюдает, от чего еще хужее выходит.

— Помню я! — прошипела я.

Нашарила руку Сергея, сжала. Потом еще и персты наши переплела, чтоб крепче держать, да во сне не отпустить. Теплая она, крепкая. Зареклась только-только, а теперь вот сама к нему пришла.

Лежу. Горечь зелья уже истаяла на языке, а у меня сна ни в одном глазу. Еще мысли всякие в голову лезут. Со стороны на нас поглядеть — чудные мы без меры. Мужчина под одеялком, рядом девка в одеянии полном и кот черный, огромный за нами наблюдает. Тут не срамные мысли скорее, а про погребение лезут.

“Очи-то прикрой”.

Вздохнула в раздражении, да выдохнула медленно и кота послушалась — прикрыла глаза. Почуяла еще, как он рядом со мной лег, боком теплым привычно к ногам прижался.

Казалось сна все одно нет, а как в нем оказалась, не ведаю.

В темени круги цветные перед глазами только были, а потом гляжу — то свет неверный. Из темноты на него гляжу и вижу, как на стене отсвет, что из под двери прикрытой колеблется. В коридорчике я каком-то. Оборотилась, да чуть не вскрикнула.

Вороней.

Вот оно что. Все верно мы с Васей рассудили. Он это и есть. Не только на лицо он похож на прежнего, а иначе откуда сон такой? По всему выходило и неоткуда. Но как же так? Как бы знать!

Совсем такой, как прежде. Стоит к стене плечом привалился, лицо рукой прикрыл, будто в волнении великом или дума тяжелая его одолевает. Чего это с ним?

Потом шум впереди послышался. Он тут же руку опустил, выпрямился, да пошел дальше. Я за ним, вроде духа бестелесного рядом плыла. И поняла наконец, где мы с ним были. То ж моя темница! Клеть, в которой меня сначала заперли. И ежели верно все… То не тот ли вечер, когда князь ко мне явился? И акурат апосля того, как он от меня вышел?

Аж жаром меня с ног до головы окатило! Чего это он про то вспомнил? Вот срамник!

А он тем временем до лесенки дошел, в верхние горенки. Возле нее полка на полу, видать на ней крынки, да горшки какие-то, за какой-то надобностью стояли, пока она не опрокинулась. Черепки под сапогом княжьим захрустели. Чудно. С чего бы ей упасть?

Поднялся князь по лесенке, да только в коридор завернул, как кинулся на него кто-то. Да только тать ночной не ранить, а обнять его стремился.

— Друг сердечный, вот и ты, — молвила Василиса жарко, прижимаясь к князю всем телом, руки на шею ему закинула.

А сама-то — вот срамота! Одна рубашка на ней, да шаль, волоса распущенны. Чего это она удумала?!

Вороней застыл и сам такого не ожидал видать.

А тут Василиса к устам его потянулась, только он в сторону отворотился быстро, как смекнул, чего ей надобно. Застыла она, да все едино — голову на плечо ему склонила, да как давай жалиться:

— Вот удача, я уж извелась вся. Не смотришь на меня, обиду затаил. Только не пойму, что я не так сделала, чем не угодила? И как оправдаться, повиниться перед тобой. Пойдем ко мне в светлицу, Воронеюшка. Пойдем, друг ты мой милый, мочи нет, исстрадалось сердечко.

Так вот что за сны ему сняться? А то не ясно, как там у них в светелке сладиться? Только я на то смотреть никакого желания не имела. И сейчас

На мое счастье, рано я на князя плохо подумала. Оторвал он руки Василисы от себя и от нее отступил. Только видать уже опытный он. За плечи придерживал, на вытянутых руках, видать чтобы снова на шею ему не кинулась.

— Ты что же тут ночь-полночь ходишь, да еще в таким виде, простоволосая? Вдруг увидит кто, позору не оберешься.

— Мне позор, аль тебе Воронеюшка?

В глазах слезы, на лице мука. И как не растает сердце у молодца, при взгляде на такую красу? Только не растаяло.

— Тебя умом Боги не обделили. Сама все знаешь, о чем же спрашиваешь у меня?

И у меня б озноб случился от его слов. Верно Василиса подметила — не одно они с ним, так он посчитал в мыслях своих, от себя ее отделяя, как чужую. Хоть и сговоренные и свадьба у них вот-вот. Неужто и правда — не полюбил он ее?

Я даже ближе подошла, в глаза князя вгляделась. И тревожно мне стало совсем. Не горел его взгляд, при виде нее. Краса ее писанная не вызывала отклика. Да разве ж за нее любят? Тут разве что мужской интерес, только и его я не видела. Хоть бы и совсем голая она перед ним предстала, все одно ему. Не так он на меня смотрел, совсем не так! Ох!

И хотел он от нее уйти да она сызнова за свое. Только на этот раз, бесстыжая, за руку его схватила, своими обхватила, да к груди прижала.

— Не спокойно мне на сердце, Воронеюшка. Вот и сама я не своя. Гляжу и вижу — окрутила тебя ведьма проклятая. Ох, чую, окрутила, как есть!

— Что ты такое говоришь, окстись! — тут он осерчал и не на шутку. Хоть голоса и не повысил, а голос звенит, да взглядом таким ее одарил, что она в миг руку-то его и выпустила.

— Вижу, все вижу! — слезы потекли по гладким щечкам ручьем. — И чем я тебе не гожа? Всю себя тебе отдала, никого мне не надобно. За тобой и в воду и огонь пойду. А все одно смотришь холодно, ни словом ласковым не приветишь, ни лаской не одаришь никогда. Свадьба наша уж скоро, а тебя будто на казнь тащат. Думаешь я того не вижу?

— Ты мне еще не жена, ластиться, — процедил князь.

Да только и мне понятно стало — не правда то. Слова одни пустые. Не нужна ему она, сердце к ней у него не тянется. Видать словом окрутили, жениться обещал, да сам тому не рад, а как отделаться не знает. Может потому и откладывал все? Сам вроде бы и с уважением к ней, благородный человек, да только без любви и оно горько.

— Так и ведьма эта бесстыжая тоже.

Слезы будто по волшебному повелению перестали течь у ней. Плечи расправила, в шаль запахнулась. Хоть и простоволосая, а гордость имеет и сразу видать — дочь боярина.

— Не трожь ты ее, иль мало сказано? — и князь к невесте своей оборотился, стать гордую показал.

Чудно. Жених да невеста, кому скажи не поверят. Стоят друг против друга, будто трещина между ними пролегла без дна.

— Защищаешь? Ее?! А, меня, почитай жену свою законную — отталкиваешь?

И чего добивалась Василиса? Может тоже до предела терпения дошла? Видно же теперь стало, что совсем между ними плохо все. Какая уж тут любовь, тут до ненависти лютой один шажок. Ну и князь видать не стерпел, дойдя до крайности:

— А хоть бы и так! Мы обряда с тобой еще не проводили. Я своего слова хозяин. Молод был да глуп, а теперь вот заметерел и поумнел. Я твоему батюшке, за многое благодарен. Да вот только не было между нами с ним уговора, чтоб я непременно на тебе женился. Не было!

Василиса во всю ширь глаза распахнула, дышать перестала:

— Да как же ты так говорить можешь? Отказываешься? От меня?!

— Мужа тебе сыщу, на том долг мой, перед отцом твоим, считаю выполню. Нам с тобой вместе не быть. То мое последнее слово.

И ушел на том. Я за ним потянулась. На Василису оглянулась — стоит как столб соляной, не шолохнется.

Да я и сама — ни жива ни мертва. Как это так? Разладилось у них оказывается все совсем? Да как же? А что ж после то стряслось? Как так вышло, что меня после сгубили?

И тут будто прозрела я!

Как раньше не углядела, как глупа была насколько-то?

Но ведь, если припомнить — с той ноченьки, я Воронея ни единого разочка более и не видала!

И что же это получается?

Поверила Василиске, что от его имени она суд правит? Что посмеяться он надо мной хотел.

Так, а выходит то наоборот? Ревность ее меня сгубила?

И так-то подумать — а что она ночью, полуголая тут делала? Воронея сторожила? С какой такой печали? Знала куда он ходил! Вот какой! А может и подглядела за нами! Вот чего крепкая полка-то вдруг обрушилась! Это ж она ее и сорвала, чтоб нам помешать, да себя не выдать. А после притаилась, князя ждать и стыдить.

А после меня как схватили, я-то какова? Каждому слову ее змеиному поверила! Всю напраслину к сердцу приняла. Ох! Что ж за дура, я такая! Так боялась князю поверить? Боялась. Ох, как боялась! А она, видать, углядела мое сомнение и стала мне яд свой через уши заливать, да прям в сердечко. А я и поверила…

— Светлейший князь, беда!

Рать нам дорогу заступил, запыхался весь.

— Что стряслось?

— Войско большое, тайно идет. Только…

— Толком расскажи. Пошли в хором, отдышись, воды испей. Есть там кто? Коней готовьте, людей подымайте…

Так вот оно что стряслось. С сердца моего будто гора целая свалилась. Его и не было значит в городке, пока Василиска надо мною измывалась? По ратному делу отъехал?

На том сон кончился и открыла я глаза.

Глава 24

Села на постели, слезы из глаз, да градом, градом. Оборотилась к князю, гляжу и наглядеться не могу. А он лежит и спит, ни сном

Как же так все вышло-то? Выходит он, и правда, меня полюбил и зла никакого мне не сделал? Это я глупая, привыкла тычки только получать и не поверила ему?

“Яринушка?”

— Ох, Вася! — кота своего я заместо того кого хотела, обняла.

И расцеловала бы, да кот заерипенилася:

“Придушишь!”

— Прости. Васенька, друг мой милый, что же это делается? Это ж я во всем виновата. Не поняла, да надумала!

“Да что ты видела, хоть расскажи толком!”

Я и рассказала, слезами обливаясь. Вот же накопила, двух жизней не выплакать.

“Вот оно как вышло-то! Выходит, уехал он по делу ратному, а Василиска той оказией воспользовалась, да запытала тебя до смерти!”.

— Она ж почитай княгиней уже стала. Кто ж ей слово поперек сказать мог, да за меня сироту заступится?

“Все одно непонятно, как же это они тут-то оказались”.

— Да как же узнать теперь-то? Сколько годочков прошло, помнить уж давно некому. Да и коротка память людская.

“Твоя правда. Даже если и случилось что-то небывалое, они так все извратят да повывернут, уж и концов не найдешь”.

— Может из-за меня? В гневе прокляла я Василиску? Да нет… Не сходиться. Князь-то как тогда?

“А я думаю так и было. Ты ее и прокляла. А вот из-за того, что с тобой беда приключилась и с ним что-то нехорошее стряслось. Вы ж точно с ним крепко-накрепко связанные. Вон окаянная Василиска как завелась на вас. Неспроста то!”

Неужто так? А ведь коли так рассуждение вести — могло и так быть. Могло! Смертное проклятье ведьмы силы небывалой. И я ведьма-то была не последняя. Да и не в себе… Мутно помню последний денечек, измучила меня Василиска совсем, изломала, да запытала. Коли жечь меня ей не взбрело, наверное и сама бы уже кончилась.

— Да уж связанные. А развязать-то как? — реву успокоиться никак не могу.

“Ну что ты сырость развела? — котик мой от беспокойства сидеть на месте не мог, кружил вокруг меня, терся, лапкой трогал. — А может оно и не надо?”

— Чего?

Я аж плакать в раз перестала.

“Ты, Яринушка, меня послушай. Не гневись. С чего ты взяла, что на беду то стряслось? Может и наоборот, к счастью?”

— Да какое же тут счастье? Опомнись!

“Это ты опомнись! — вдруг строго заговорил Вася, ласковый тон откинув. — Времени сколько прошло? Где те ведьмы теперь? Ну и что? Перемерли без них люди? Да как бы не так! Живут и ничего им не делается. Вон как расплодились и в сытости почитай все. Сами себя лечат. Нежити той, что в наши времена была, почитай тоже не осталось. Выжгли, да изжила сама себя. И без оберегов людины живут-поживают, да добра наживают. Кому ты теперь нужна?”

У меня слова все в горле застряли комом.

“Зато ты жизнь новую теперь начать смогёшь. Девка ты теперича молодая, справная. Вот и молодец тебе подстать, — махнул хвостом на князя мой котик. — Так и живите себе, плодитесь, да любитесь, никто вам слова поперек не молвит. Вы ж и перед людьми уже соединенны, разве не указ тебе как жить? Так чего тебе еще надобно-то?”

— Да что ты такое говоришь-то, Вася?

“А что не так? В чем не правда моя? Ты ж опять в лес уйти хочешь, да бедовать там одна одинешенька весь свой век. А кому это надобно? Заради кого ты жертвовать собралась?”

— Что значит заради кого? Ради людей! Ради себя. Раз я ведьма с пути того уже не свернешь! Тебе ли не ведать? А уже тем паче распоследняя я. Кто еще сохранит мудрость нашу? Или, по-твоему выходит, позабыть мне все и пусть пропадает она? Кровью, потом, да слезами ведьм добытая?

“Да разве я это говорю? Кто тебе мешает своим делом заниматься? Найдется и мудрости ведьм применение. Передай ее людям. Чего чахнуть-то над ней, как над кладом? А сама живи с князем, детишек рожайте, да радуйтесь”.

— Да как это так-то? И жена и ведьма? Где это видано? Ополоумел ты совсем?!

“Это ты все никак не охолонешь и не поймешь, что времена те дремучие, когда ты жила, кончились давно. Туда им и дорога. Совсем по-другому теперь люди живут. И хорошо живут! Чего и тебе желаю. Послушай меня. Не упрямься, Ярина! Буди князя, да и хватит вам врознь куковать!”

— Ты мне не указчик!

Соскочила с постели и побежала прочь. Впервые мы с котом моим рассорились, слов резких наговорили. Видеть я его не могла теперь! Это ж надо такое придумать? На что подбивает, сманивает? Я жизнью своею пожертвовала, чтоб только ведьмой стать. А теперь что же? Забудь обо всем, да милуйся с князем? Да как так можно-то? Все чем жила, себя забыв, вот так вот разом отринуть?!

Или можно?

Я аж как к месту приросла, от мысли этой!

Добежать я успела только до лестницы, наверху и застыла. Не вижу, не слышу ничего, так пронзило меня, словно молнией с макушки до пят.

Вася мне всегда добра желал, защищал, уму-разуму учил. Может и верно он говорит? Кому и чем я обязана теперь?

Так в мысли новые, да чудные для меня ушла, что ничего не заметила. Вот ведь ведьма, курам на смех…

Почуяла только тычок между лопаток.

Рученьками взмахнула, как лебедь белая и полетела вниз кубарем.

В себя пришла — только утро едва-едва зарей занялось, а тут за окошками ночь уже. Да и не за моими окошками-то? Болит все — мочи нет! Что стряслось-то? И тут же вспомнила. Как это? Меня, в моем доме, да с лестницы столкнули? Да кто же посмел?! И где же я очутилась?

Комната, не чета тем что в моем доме. Пустая почти, стены крашенные и беленые, кровать узкая, железная и заслонка белая рядом с ней, другой половины комнаты не видно. Ширма вроде называется. Зановесочки тоже белые. На тумбе графин с водой, да стакан. Стул еще рядом. Вроде голоса недалече. Да куда же это я попала?

По полу споро лапки пробежали, и Вася запрыгнул ко мне на кровать.

“Яринушка! Живая! Я уж извелся весь!”

— Да что ж ты такое говоришь, Васенька? Как же я тебя одного-то оставлю?

Потянулась его погладить, а голос такой хриплый у меня, аж сама

— Что стряслось?

“Расшиблась ты. Чего тут не понятного?”

— А где я? — хотела приподняться, да новой болью в спину стрельнуло.

“Да ты лежи, лежи, — заволновался мой котик. — Сейчас Маришку кликну. Она тут рядышком”.

И убёг, больше ничего слушать не стал. И правда скоро, дверка скрипнула, мне из-за ширмы ее не видать было. Зато слыхать, как Маришка на Васю ругается тихим шёпотом. А он видать у ног ее вьется, мяучит. Вот ведь скоморох!

— Ну чего ты разорался? И откуда ты такой на нашу голову взялся? Как вот тут оказался? Увидят, выгонят, я тебя спасать не буду. Мне за хозяйкой присматривать надо. Не шуми тебе говорят, хозяйку не тревожь… — бубнила она пока до меня не дошла и тут же как закричит: — Ирина Дмитриевна! Родненькая! Вы очнулись!!!

Бросилась ко мне в ноги и как давай слезами одеяло поливать! Ну что за заноза? Переживает, ты смотри.

Вася то на нее, то на меня глядит, потом очи к потолку возвел и фыркнул. Встал на задние лапки и давай стакан поддевать, словно скинуть на пол хочет.

— Ну что ж ты творишь, хвостатое чудовище! Не трожь, разобьешь же! — замахала на него Маришка рукою.

— Пить дай, — встряла я, пока она реветь забыла.

— Ой! Сейчас, сейчас.

Помогла она мне сесть, подушечки подложила, напоила меня. У меня немного в голове посветлело аж.

— Что со мной случилось?

— Ой! Такое было, такое! Вы с лестницы упали. Как загрохотало, я только встала, оделась и аж на месте подскочила, чуть таз с водой для умывания на себя не вылила! Выбегаю, а там вы — совсем как мертвая и вся в крови лежите. Я чуть в обморок не грохнулась рядом.

Пока она говорила, я кривясь от боли, да охая, сама себя ощупала. Не сломала ничего. Трещины три нашла. В ребрах, да на запястье. Крепкие кости мне достались, а так и не скажешь. Кажется, пальцами переломить можно, как у птички. Кровь из ссадин, то вообще ерунда. Синяки сойдут, хотя и много их. Шишка вот еще на голове большая.

— Доктора ты позвала? — то и так яснее ясного было, но надо ж дальше рассказ подтолкнуть.

— Конечно! Так бежала, так бежала, думала помру. А он мне навстречу попался, как раз на выезде из города. Представляете? И чего я бегала, он бы сам скоро явился. Зачем только, в такую рань к нам собрался, непонятно…

И то верно. Только рассуждать об этом было не ко времени:

— Не про то говоришь.

— Ой, да! Мы с ним назад приехали. А вы так и лежите. Я опять чуть в обморок не грохнулась, страшно так стало. Но Вячеслав Петрович, строго мне приказал себя в руках держать и помогать ему. Мы вас перенесли, и он сказал, что это очень хорошо, что я вас никуда таскать не придумала и как есть оставила лежать. А я, признаться честно, просто растерялась и побежала за помощью скорее. Извините меня, Ирина Дмитриевна.

— И снова не о том. Не виню я тебя ни в чем. Сказывай дальше.

— Посмотрел он вас, говорит страшного ничего, только вот шишка эта. Очень из-за нее переживал. Думал вы, как господин, не проснетесь. И что за проклятье на этой лестнице у нас? Второй раз на неделе вы с нее летаете! И Сергей Владимирович в себя никак не придет!

Проклятье? Хотела бы и я знать, что это за проклятье такое меня в спину толкнуло.

— Хватит тебе глупости говорить. Живая я, видишь? И Сергей Владимирович скоро очнется. Это я тебе твердо обещаю. И иди уже, устала я. Ночь-полночь, и ты отдохни.

— Ой! Так надо же Вячеслава Петровича сначала позвать! Погодите спать. Он велел за вами смотреть и если очнетесь, сразу к нему бежать и к вам привести.

— Куда звать? Откуда? До утра терпит, не дури, кому говорю?

— Да он же тут. У них тут в больнице больных много, едва справляются. Поэтому меня с вами оставили, больше некому приглядеть. И он сказал, ночевать тут останется.

— Так мы в больнице? — я уже с интересом огляделась.

— А где же еще? Вячеслав Петрович сказал, что очень занят, но за вами надо строго наблюдать. И поэтому нас сюда привез. Я сейчас, быстренько за ним сбегаю, потерпите. Голос его совсем недавно слышала, он точно не спит.

И убежала, оглашенная.

— Вася, — позвала я кота, что незаметно спрятался. — Ты видал кто это был?

Ему не надо было объяснять, про какое “проклятье” я спрашиваю.

“Видал. Не сумлевайся. Да ты небось и сама догадалась уже”.

Глава 25

— Да что ж ей неймется-то так?

“Да чего тут думать-то?”

— Ведомо тебе?

“Мужа твоего ей надобно. И гадать тут нечего”.

— Да, что ж она стыд совсем потеряла? На женатого мужчину зарится? А мне еще и подругой зовется?

“А тут такое дело, что стыдом мерить нельзя. Ты пока спала, я с Маришкой поговорил маленько. По всему выходит, Василиска тебя оклеветала, позорила перед людьми и между вами ссоры наводила”.

— И все из-за него?

“А то кого же. Крепко он видать ей в душу запал. Ты ж погляди, как получается-то. Две жизни, а все одно она за ним бегает. И ты у нее на пути встаешь. Судьба у вас видать такая”.

Я будто и сама уже до всего дошла, а Вася просто по полочкам разложил и разъяснилось все окончательно. Прав он, по всему выходило. Я же тоже слыхала, что перед свадьбой Ирины и Сергея, кто-то с ней задушевно побеседовал. Да так, что она чуть свадьбу не отменила.

Могла то быть Василиска? Могла.

А наплести про любовь великую? Да для девушки молодой, невинной. Мало того, что жених изменил, так еще и с подругой ее самой близкой? Да кто бы такое снес? Но видать, не вышло по еёному, она и дальше пакостить продолжила. Оговорила, опозорила. И добилась почитай своего, раз Ирина не снесла позора такого и в воду бросилась.

“И еще тебе скажу чего. Как бы худа не было от нее, да пуще прежнего”.

— Про что ты?

“Слыхала, что Маришка сказала? Больных, да хворых дюже много вдруг стало. Послушал я и других людей, что тут

— Ты думаешь она мор какой навела на город? Да зачем ей?

“А кто ж их черных ведьм поймет? Только…”

Дальше говорить нельзя стало, доктор пришел. И сызнова не ко времени! Такие дела творятся.

— И правда, очнулись.

Замер и будто выдохнул от облегчения. Неужто извелся настолько? Так все ж прав был Вася? Вот докука…

— Как чувствуете себя, Ирина Дмитриевна?

— Не помру пока.

— Это я вам в любом случае не позволю, как врач, — присел и пульс мне слушать стал. Лицо уже такое, как всегда, ничего по нему не спознаешь.

— Травмы не большие, не переживайте. Ссадины и гематомы…

— Без надобности это. Сама знаю.

— Откуда это, позвольте узнать?

— Я ничегошеньки не говорила, — тут же замотала головой Маришка, под взглядом доктора.

— Да очень надо оно мне, — фыркнула я и поморщилась тут же, потревожив ребро.

— Что такое? Больно? Где?

Не отстанет же. Но тут мысль меня пронзила. Проверить надобно, а у кого, как не у доктора, что тут самый главный? Вдруг, и правда, Василиска на людей ополчилась и чего натворила? Чего уж тут хорониться, решилась я:

— Трещина в ребре ложном, втором, да третьем. Запястье вот еще. Голова не проломлена. Ссадины, да синяки. Больше нет у меня ничего. Не о чем переживать. Завтра уже поднимусь.

И правда, что за лицо такое у Вячеслава Петровича — ничего по нему не поймешь. Глядит, будто и не слыхал, что я молвила.

— Уверены? Второе и третье, вы сказали?

И этак перстом по боку своему ведет, только не туда указывает, высоко слишком. Но я быстро скумекала — это он неверно их считает. На выворот. Потому пришлось и мне на себя указать, потому как я считала, как меня обучили.

— Второе и третье.

И он быстро сообразил:

— Если считать снизу вверх? — я кивнула. — То есть восьмое и девятое, по используемой классификации. А с запястьем что, вы сказали?

— И в нем трещина.

Он потянулся к перебинтованной руке, но я покачала головой и показала левую руку. На ней и синяков не было.

— И как вы это определили?

— Насквозь вижу, — покривила я губы в улыбке.

Доктор не дрогнул даже. За потешку небось принял. Еще и спрашивает:

— Только у себя?

— Бумага у вас в кармане. Над часами.

Маришка глаза вытаращила, еще и рот раскрыла. Да и что такого? Вечяслав Петрович же, в карман полез, и правда, бумагу вытащил. Девка моя еще и ахнула. А доктор ничего, спокойно принял.

— Какое полезное умение. И где вы такому научились?

— У наставницы.

— Она врач?

— Ведьма она. Как и я.

— Ирина Дмитриевна, — влезла тут Маришка. — Вы головой все-таки сильно ударились, как я вижу.

Я внимания ей не уделила. Ей меня понимать необязательно. Хорошая она, верная, хоть и болтушка, да и того довольно. А вот доктор — то другой сказ.

— Что за мор у вас тут, сказывайте. Толком, да по порядку.

— Мор? Я бы не называл это так…

— Да как разумеете, так и называйте, мне без разницы. Сказывайте уже.

— А почему бы, собственно, и нет? Я, признаться честно, уже чему угодно готов поверить. А если еще и поможет кто-то, то хоть в язычники пойду, хоть в ведьм поверю.

— Мне ваша вера тоже не к чему. Только есть сила у меня, что вам в подмогу считайте сама пришла. Так и знайте.

Маришка на нас таращилась, но молчала, в кой-то веки, как в рот воды набрала.

— Хорошо. Раз так вопрос стоит, меня все устраивает. Вы правы, у нас тут эпидемия небольшая случилась. Этиологию ее не могу вам сказать, сам не понимаю. Люди разные совсем, возраст, пол, место жительства.

— Много слов мудреных. Не поймете никак откуда мор пошел?

— Совершенно верно. Я полностью согласен с новыми исследованиями, что происхождение таких заболевания обязательно чем-то связано. Например, общий источник воды заражен. Или как в П-ой губернии случилось. В одной деревне вырастили урожай новых семян, а пыльца растения оказалась ядовита и ветром ее разносило по окрестностям. Но у меня и времени особо нет искать, больных все больше и больше. Только опрашиваю тех, кто еще в силах говорить.

— Вот же, — фыркнула я. — Неужто только сейчас до того додумались? Найти не беда, откуда зараза пришла. Сделаем. Как хворь проявляется на людях?

— Вы серьезно говорите? И правда можете помочь?

— Не шутейный у нас с вами вроде разговор. Какие уж тут шутки?

— Вы не могли бы нас оставить ненадолго? — вдруг оборотился Вячеслав Петрович к Маришке.

По ней было видно, что она скорее корни пустит, чем такой интересный разговор пропустит, но делать нечего. Кивнула я ей на дверь, она и ушла, обиженно надув губы.

— Ирина… Дмитриевна. У меня к вам есть вопрос, не сочтите его странным. И дерзким.

— Спрашивайте.

— Ночью… Пару дней назад… Это были вы?

У меня щеки жаром запылали. Ну что за срамник! Нашел чего припомнить! И что того хуже, поздно было уже отнекиваться — понял он все по лицу моему.

— Так все же это не сон был. Я уже почти поверил, что заснул от усталости, вот и привиделось.

— Не привиделось. Довольно ли? Про дело говорите, а не про сны!

Чуть не сказала “похотливые” да прикусила язык. Что уж тут. За погляд денег не берут, я ж сама раззява, его не приметила и показалась в виде непотребном.

— Простите. Я не хотел вас оскорбить. Просто это, как бы сказать, многое объясняет. Нынешний наш разговор уже переходит грани реальности. Теперь мне проще будет принять за аксиому, что вы ведьма. И ничего необычного в этом нет.

И чего это ему понятно-то стало?!

Под кроватью фыркнул Вася.

— Кто это?

Скрываться котик мой не стал и запрыгнул ко мне на кровать. Разлегся вольготно у меня под боком, жмурится.

— Откуда тут кот…

— Мой это. Я ж ведьма, мне положено.

— О.

— Так будете сказывать дальше?

— Ах, да. Что-то я отвлекся. Извините.

Люди жаловались на боль головную, а потом резко жаром их опаляло, многие прям на улице падали сомлев. Бредили не в себе. Никакие средства не помогали жар

— А сыпи на них случаем нет?

Вячеслав Петрович кинул на меня острый взгляд. Ясно мне все стало что у него на уме.

— Есть, но…

“Испытывает. Ты гляди”, — хмыкнул Вася.

— Испытываете, то тоже верно. Багровые точки, как иголками им кожу кололи. На сгибах локтей и лодыжках. Так ли?

— Верно. Признаться я впечатлен. И обрадован. Вы знаете что это такое?

— Знаю. А еще ведаю, что скоро все в городе от напасти этой падать начнут.

— Что вы такое говорите?

— Что верно вы сказали — не мор это.

— А что же тогда?

— Проклятье.

— Простите?

— Помолчите, — махнула на него рукой и к Васе взор обратила.

“Верно говоришь. А я не понял сразу. Не хворь то, проклятье черное”.

— Совсем сдурела она?

“Ох, не верю я в это. Ничего она просто так делать не будет. Видать в силу вошла, раз цельный город проклясть могёт”.

— Так и я могу!

“Ничего ты не можешь сейчас, охолони! И соваться к ней не смей!”

— А как же по другому-то?

“Подумать тут надо. Зачем и где она прячется, откуда заразу шлет на людей”.

— Да пока мы думать будем, они перемрут все! Надобно мне самой посмотреть.

“Куда тебе? Лежи, кому сказал! Я схожу. Скажи, доктору своему”.

— Не… — прикусила я язык вовремя, чтоб не высказаться кто тут “мой”, а кто нет, вслух.

Теперь хмурый взгляд доктору достался.

— Утолите мое любопытство. Вы сейчас с котом своим разговаривали?

— Слышу я его, — и на висок указала.

— В голове? Понятно.

“Ты ее за скорбную умом не держи”.

Судя по тому, как застыл взгляд Вячеслава Петровича, голос Васи он хорошо расслышал. Я с вопросом взор на кота оборотила. И вот зачем он ему открылся, а сам меня разговаривать заставлял? Сводник…

— Извините, — надо сказать, быстро в себя доктор пришел. — Я никогда не разговаривал… с котами раньше.

“А таких, как я и нет больше. Как Ярина последняя ведьма, так и я кот ее ученый, тоже самый распоследний на всем белом свете”.

— Ярина?

— Не о том говорите, — еще ему объяснять про то кто я на самом деле, да время терять? — Васе надо осмотреть хворых. Отведите его.

— С котом к больным… Извините.

— Не увидят его, не пугайтесь. Только про проклятья, да как людей пользовать он побольше всех нас знает.

Ушли они вдвоем. Я лежу и аж трясет всю. Вот же ехидна! Что творит? Сразу я поняла, что это за напасть. Да она-то что себе думает? Целый город если вымрет, ей с того какой прибыток? И власть сейчас не та что раньше. С рук так просто не сойдет. Людей много, не то что раньше, бывало через пару лет только узнавали, что в деревеньке какой-то беда случилась.

Скоро вернулись и бесудуют еще! Вячеслав Петрович вежливо кота вперед себя пропустил и с уважением уже большим разговаривает.

“Оно это. Ошибки нет” — только мне и сказал Вася.

— Уважаемый Василий, но я все же не понимаю, как с этим бороться. Все что вы назвали, средства, хоть и несколько странные, но мне кажется, вряд ли помогут. Поправьте, если я ошибаюсь.

“Верно говоришь ты, доктор. Только средства те помогут, пока мы зерно не найдем, из которого сей корень черный произрастает. Живы все будут, чего еще тебе надобно?”

— Верно. Чего еще желать? Так вы говорите, воду брать исключительно из источников с текучей водой?

“Непременно и только так”.

— Пойду распоряжусь. Жаль людей нам не хватает.

— А взять их совсем неоткуда? Пусть родственники болезных помогают. Все одно скоро слягут.

— Всем им объяснять эти методы будет проблематично, я боюсь. Про воду, допустим, могу сказать, что подозреваю заражение в колодцах. Но так ведь и до паники недалеко. И кого мне отправить в поле за васильками?

— Это можно у аптекарей спросить. Есть же тут такие, я видала.

“Травники что ли?”

— Лекарства они делают, — пояснила я для котика. — Что за травы не видала.

— Но тоже используют, это верно. Как я не подумал?

“Да что они там могут? В жизнь не поверю, что человеки толковое что-то смогли от ведьм перенять”.

— Все же придется с губернатором пообщаться. Пусть выделит людей.

“А это кто?”

— Самый главный человек над всей губернией. У него и люди и средства есть. Если что сможет локализовать и армию, нам в подмогу. Только как ему все это пояснить?

И тут как пронзило меня. А ежели Василиска не ведает, кто я? И проклятье это она пустила, думая, что никто ей помешать не сможет? И чего же тогда? Все царство сгубить решила?! Это ж… Люди приедут! Спасать тут всех начнут. Да только как их спасти они не знают! Только дальше заразу разнесут!

Глава 26

— Не можно так! — закричала я, да так, что сама испугалась.

Вячеслав Петрович застыл, в изумлении глядя на меня.

— То есть как? Вы же сами говорили, только что, что нам нужна помощь?

Я молчала, глядя на него и будто не видя. Весь наш разговор в сторону ушел, будто я его из соседней комнаты слушала. А сама думала о своем, тем временем. И сложилось наконец! Сколько я маялась, никак кончик ухватить не могла, а теперь прям просветлело пред очами.

“Яринушка?”

Голос Васи вернул меня из дум и я заморгала, будто и в правду проснулась вот только.

— Людей новых сюда звать нельзя. Разнесут поветрие быстрее только.

— Логично. Но как же нам тогда быть? Как защитить людей?

“Не защитишь ты их никак, лекарь. То не просто болячка, а проклятье. Понимать надо”.

— Как бы это не называлось, для меня это болезнь. И вы сами сказали, что средства борьбы с нею есть. Так в чем дело, почему я не могу помочь?

— Не в том беда, Васенька, — заступилась я за доктора. — Верно он говорит. И помощь нам нужна и все одно, что лечить от хвори людей нам надобно. Только вот думаю я, что это только начало беды большей. Чую я, понимаешь?

“Что чуешь, милая?”

Вася очень серьезным вдруг стал. И доктор смотрел на нас во все глаза, боясь слово пропустить.

— Не спроста она все это задумала. Ты

“Ох!”

— То-то и оно, что “ох”! Замахивается она, да так, словно гору снесет, море иссушит, никого не оставит в живых, кто ей поперек станет. Проклятье это лишь начало самое. Но и выходит так, что окромя меня ее остановить и некому больше. Одна-одинешенька я супротив нее и осталась. Обе мы последние.

“Ох, беда. Что ж это делается-то?” — запричитал мой котик. Мне ему ничего доказывать было не надобно, он и так каждому моему слову верит.

— Извините, что вмешиваюсь, но скажите пожалуйста, а кто такая эта “Василиска”?

— Поврагу мою помните? — не стала я скрывать, что за недруг у нас.

— Та симпатичная дама?! Ваша подруга?

— Поврага, — повторила я с нажимом. — Ты не гляди, что она лицом бела, да румяна. Ведьма она, да не такая, как я. В чёрном колдовстве ее сила и что она натворить сможет, нам то не ведомо.

“Не ведомо”, — повторил за мной Вася, чтоб пуще доктор проникся.

— Я таких, как она живьем не видала. За ведовство их грязное, порочное, сами ведьмы их и изжили.

“Как есть изжили”, — снова поддакнул мне котик.

— Но то что творят они вещи страшные, слыхала. Видала, деревни целые, что они изводили до последнего человечка, до последней живой души и зверье не жалея. Да чего там, птицы над тем местом пролетая, замертво падали.

“Страшные нелюди они”, — поддержал Вася.

— Я понял. Вы меня напугали. Но что же мы можем сделать против такой страшной женщины?

— Она ведьма, да и я тоже. Проклятье без меня вам не снять. Обряд мне надо провести. Большой. Я таких не делала, подготовится надо. А вы тем временем, за людьми, что слабее всех оказались, приглядите. Вася уже вас научил, как им облегчение сделать. Большего и не надо пока. Лишь бы дожили.

— И как долго вам надо готовиться? Я могу чем-то помочь?

— Медлить тут нельзя, но и поспешать с умом надо. Идите с миром, если что, я сама вас отыщу.

Может и хотел чего еще он спросить, аль сказать, да только промолчал и с тем ушел. Ну и правильно. Не до разговоров теперь стало.

“Что ж делать-то теперь, Яринушка? Напела ты лекарю в уши, да меня-то не обманешь. Как с напастью этой справится? Без сил же ты совсем”.

— С чем есть, с тем и буду. А силы вернем, не сомневайся. Зови Маришку.

Позвал, хоть и поглядывал на меня в недоумении. Но послушав наш разговор с девкой моей, приободрился. Хвостик так и мечется по одеялу.

А разговор мы разговаривали о простом, да самом важном:

— Сказывай, есть ли в городе ткачихи, да швеи?

— Швеи? — удивилась она, а потом губы поджала и с укоризной на меня глядит: — Вы все об одном. Едва живы, а о нарядах уже думаете?

— Ты мне ума не покупай! Говори, что надо.

— Швеи есть, разумеется. Вы что забыли что ли? А ткачихи-то вам зачем? Готовых тканей вам мало?

“Дело говорит. Поглядела бы, Яринушка. Вдруг что и сгодиться?”

— Ладно. Поглядим и готовые.

То что тут ткань не в пример той, что мне видать приходилось, спорить не о чем было. Но для наряда моего не все подходящее. Самое наилучшее, конечно — самой каждую ниточку вплетать, заклинать, да только не было на то уже у меня времени. Заговорю как есть. На раз точно должно помочь. С помощью мастериц швейниц, разошью как положено. Я ж все же им не чета. Хоть и делала сама многое, но куда мне до настоящего мастера? А они вона какие наряды затейливые шили. Неужто с моим не справятся? Будет у меня наряд, так и можно уже про ведьмовство думать.

Отпустила я Маришку отдыхать.

“Чего еще надумала, признавайся. Вижу все”.

— Да раз видишь, чего пытаешь? Нет у меня выхода другого.

Вася молчал. А что тут скажешь?

Наряд сделаем. Как с проклятьем бороться я знаю. Обряд проведу. Сила вот моя только… Был способ на время ее вернуть. Только уж очень не хотелось его использовать. Но раз нужда приперла, не до жиру уже. Никогда не думала, что до того у меня дойдет.

“Не темное то ведьмовство. Зря кручинишься”, — верно угадал мои мысли Вася.

— Знаю, Васенька, все знаю. А все одно с души воротит.

“Да рази ж я не понимаю? Все ведаю. Только права и ты. Нет у нас другого способа. Коли можно было, я б и свою тебе отдал до капельки”.

— Ты это прекращай. Даже не думай! Ишь!

“Ладно тебе, ладно. Почивать ложись. И так вся подраненная, а нам еще ох-хо-хо сколько дел свершить надобно”.

Проснулась поутру — доктор рядом со мной сидит. Это что еще такое?! Я села, одеялко к груди прижала, а он в окошко смотрит, будто задумался вельми.

— Я вас разбудил, Ирина Дмитриевна? Извините.

Куда Вася-то смотрит? И где он вообще?

— Вы чего тут?

— Сам не знаю. От усталости, наверное. Так и не смог заснуть, да и пострадавших еще привезли.

— Это вы зря. Себя беречь надобно. Ежели и вы сляжете, то кто ж людям помогать станет?

— Верно. Только… — он устало потер лоб. — Сам не понимаю, что со мной. Скажите мне хоть вы. Все что мы тут ночью обсуждали, это не сон? Не морок какой-то, вашим языком изъясняясь? Мне еще кот огромный привиделся. Я вообще в последние дни какие-то видения все вижу…

— Этот что ли? — кивнула я на Васю, что вышел из-за ширмы, задрав пушистый хвост.

“Дорого утричка вам”, — сказал он запрыгнув ко мне на кровать.

— Значит не привиделось, и все правда, — будто сам себе пробормотал доктор. — Лучше я все же пойду. Извините, еще раз, что потревожил.

“А ну стой, лекарь”.

Мы дружно уставились на котика.

“Яринушка, ну-ка подымись, — на этот раз мне велел Вася. Я и секундочки не раздумывала, поднялась. Он тут же мордочкой качнул, дальше указывая, мне и доктору, который тоже поднялся со стула. — Ты сюдой присядь, а ты за загородку ступай. Нечего перед неженатым, простоволосой ходить”.

Доктор не ослушался, сел куда велено, а я скрылась.

— А почему это вы мне

“Мал да зелен ты ешо, по сравнению со мной”.

— А сколько же вам лет, разрешите узнать?

“Первую тыщу разменял уж. Как оно, довольно тебе?”

— Вы не шутите?!

“Скоморох я тебе, чтоль? Понимание-то надо иметь”.

— Простите. Не хотел вас оскорбить…

Последнее Вячеслав Петрович еле выговорил и затих. Я заглянула — так и есть. Спит. Вася на груди у него сидит, лапками перебирает. Жаль на меня у него нет силы в сон погружать. Скоро доктор сам проснется, бодрый, будто ночь на лебяжьей перине провел. Ему щас самое оно и надо. А туточки кто его сыщет?

— Маришка где?

“Умывалась. Щас явится”, — спрыгнул на пол мой котик.

И правда — явилась.

— Вы чего встали-то? — тут же забубнила она, увидев меня. — Вчера только полумертвая тут лежали, а теперь что? “Зажила болячка — позабыта боль”?

— Некуда мне ложиться. Да и некогда.

— Что значит некуда? — она заглянула за ширму и вытаращив глаза, шепотом спросила: — Ой! А чего это он тут?

— Пусть спит. Ему надобно. Умаялся совсем, не видишь? А со мной все хорошо. Одеваться подай. И поехали. Дел много.

Хоть и продолжила шепотом ворчать, но платье она мне подала. Рано, но лавки уже открылись. В первую очередь я к торговцам тканями поехала.

Богато. Аж глаза разбежались. Только все не то. Я четыре лавки обошла, а подходящего ничего так и не нашла. Думала, что все же ткачиху проще будет найти, но тут запреметила и зашла в самую неприметную лавочку и сразу с порога узрела — то что надобно!

— И чего вы тут-то забыли? — зудела Маришка. — Это же не для вас лавка. Неужели не видите?

— А то для кого же, тогда?

— Для деревенских девах. Зачем вам-то ситец? Если вы такое на себя наденете, засмеют. Со стыда же сгорим!

Слушая ее причитания в пол уха, я вдоль ряда прошлась. Хозяин из-за прилавка на нас смотрел, но молча. Не нахваливал товар, видать тоже решил — по ошибке мы сюда зашли. Барыня любопытство проявила.

В самом углу и вовсе простые видать ткани были, даже не окрашенные. И вот диво — конопляная даже нашлась. Багряная, синяя, да небеленая. Тонкая, да мягкая — вот красота-то!

— Вас что-то заинтересовало, барышня? — все же не выдержал купец, видать долго я мяла его товар.

— Десять… Нет! Двадцать локтей каждой, — указала я на материал.

Удивился, аль нет, но что велено он отмерил. Маришка пыхтела, но молчала. Есть у нее понимание, перед чужими меня не позорить. На прилавке, я еще тесьму углядела и ее набрала. И как я раньше не зашла сюда? Уже бы наряд наполовину сшила. Мне так тонко не соткать ни в жизнь. Заклинаниями, да узоры защитными расшить поверху будет довольно. Опосля все одно настоящее платье себе смастерю, но это была очень хорошая замена ему.

Сразу к швеям отправились. Встретила нас такая дева, что мне и не описать. Пахла одуряюще, волоса взбиты. Все персты в перстнях. А уж наряд!

— Ирина Дмитриевна! Давно вы к нам не заходили.

— И недели не прошло, — тихо проворчала Маришка.

— У вас новый заказ? Ах, вы такая модница, за вами не угонишься.

Забыла я, на радостях, спросить куда меня Маришка ведет. А она видать по старой памяти меня к мастерице привела, которая раньше Ирину обшивала. Вот ведь незадача. Сейчас нашьет она мне “модного”. Попортит только драгоценную ткань. А улыбалась-то как.

Но что ж делать? Пришлось разъяснять чего мне надобно.

Швея с лица сползла, слушая.

— А зачем вам это?

— Маскарад! — говорит тут Маришка.

— Чего? — брякнула я.

— Ну вам же наряд для маскарада нужен. В Древне русском стиле. Скоро бал будет у губернатора, разве вы не слышали Матильда Виниаминовна? — Про бал слышала, конечно. Но разве там будет маскарад? Гости в костюмах будут, говорите?

— Конечно, — вытаращила глаза Маришка, будто в обиде на такое недоверие. — Моя госпожа такая затейница. Вы только никому не говорите, что она будет надевать. Обязательно кто-то украдет такую замечательную придумку.

Я хоть и не до конца поняла о чем она, но решила довериться. Дюже любопытна эта Матильда оказалась, хорошо бы чтоб и мастерицей не хуже.

— Да что вы такое говорите, разве я не понимаю? Полная конфиденциальность, это дело моей чести. Идея, и правда, замечательная! Древнерусский костюм? О! Я уже представляю как вы всех там поразите.

“Гладко стелет, да жестко спать”. Так я подумала, про нее. Глаза хитрющие, руки загребущие. Лиса чисто. Уже чего-то прикидывала, по глазам же видно.

— Как скоро работа будет сделана?

— Заказов много, до бала еще пара недель. Думаю, дня через четыре можно будет придти на примерку.

— Сегодня.

— Что “сегодня”? — заморгала она быстро.

— Платье сие, мне надобно сегодня же.

— Ирина Дмитриевна, дорогая. Я понимаю ваше нетерпение. но в спешке нет никакой нужды. Все будет в лучшем виде…

— Пошли отсюдова, — кивнула я на выход Маришке.

Она снова как воды в рот набрала. Взглядом только стреляет то на меня, то на швеиху.

— Оглохла ты? Пошли говорю.

— Ах, ну что вы со мной делаете! — в миг пошла на попятный Матильда. — Ладно, ладно! Выделю вам пару девушек. Вы же еще и с вышивкой желаете? Но, как бы это сказать, цена изделия будет заметно выше.

— Плати, — велела я Маришке. — За работой сама пригляжу. Ведите.

— В каком это смысле “сами”?

— В том самом. С мастерицами твоими буду сама сидеть, за работой следить.

— Но зачем вам это? Не нужно ни за кем следить. Они все очень хорошие работницы.

— Поправлю, если что не так.

— Ах, вы в этом смысле? Но это все равно совершенно излишне.

— Или так, или ухожу.

— Ладно-ладно. Ну что на вас сегодня нашло? Что вы со мной делаете?

Девушки и правда хорошие оказались. Да и им привычным к заковыристым платьям боярынь, сшить мое платье да рубаху под него — плевое дело оказалось. Дольше было расшивать. Поглядев, как они стараются, я поспешила к себе домой. Надо было бусин им привезти. Эх, жаль сундук мой в лесу остался. Но сей час за ним идти уже не поспевала я.

Глава 27

В дом только вошла, да так на пороге

Сама себя уговариваю, пока собирала, что надобно, а сердце-то не на месте.

Увязала в узелок богатства свои и тут как пронзило меня.

Обо всем позабыв, и про долг и про людей, кинулась я наверх. И как раньше-то не сообразила?! Что ж я за растеряха-то такая стала? Куда ум, да хитрость потеряла?

Я ж не в себе была сколько времени, а вдруг случилось чего, я ж даже и не почувствовала бы ничего!

Василиска на него вторую жизнь, почитай, охотиться! О чем я думала вообще?!

Пока добежала, чего только не надумала. Дверь распахнула — и чуть не рухнула там же. От облегчения коленки ослабли, привалилась к косяку. Лежит, любый мой, никуда не делся.

Но едва я дух перевела и в горницу хотела ступить, глянула на порог. Только не было там ничего.

Это что же это получается? Была тут Василиска все же? А как же запрет мой сняла тогда? Не мог никто без моего ведома сюда войти, никак не мог! Значит для того и с лестницы меня столкнула, чтоб дела свои провернуть грязные?

Пригляделась я получше. Будь бы сила со мной сразу бы учуяла, что не ладно. И верно! Гляжу — а вокруг кровати будто дымок черный по полу кругом струится, так и не приметишь.

Обошла проклятая! Ни стыда, ни совести у нее нет! К чужому мужу в спаленку забралась, распутница! Еще и колдовством своим грязным тут все замарала! А я и поделать ничего не могла. Наверняка же она против меня тут заклятья свои раскидала, а что я могу — да ничегошеньки!

По всему выходило — назад бежать надо. Силу мою возвращать, а ноги как к полу приросли. Глаз от Сергея оторвать не могу. Сердце к нему рвется, а поделать ничего нельзя. Кто я сейчас против Василиски? Комар, от которого только отмахнуться и нет его. И уйти не могу и остаться нельзя!

Ничего поделать не могла. Как заставила себя уйти, так порога и не переступив, сама не знаю. Сколько от него бежала, а теперь ноги не идут покинуть. Будто сама собственное сердце в кулаке сжала, чтоб не ныло.

На пороге только про домового вспомнила. Позвала, но он не отозвался. С тем пришлось и уходить.

— Случилось что-то? — сразу поняла по моему лицу Маришка.

— Едем скорее.

Погоняя возницу, в миг вернулись к швеям. Я тут же к Матильде побежала и наобещала ей горы золотые, лишь бы еще людей дала. Расшивали мой наряд уже четыре мастерицы. Глядели на меня странно, каждую бусинку я им из рук в руки передавала и заставляла швы переделывать по нескольку раз. Им-то невдомек, что мне надобно, им бы лишь бы покрасивей. Еле высидела. Зато придумала, как Сергея защитить.

Смеркаться начало, как все было готово.

Вернулась в больницу, чтоб там переодеться. Другого места не было. Только Васю увидала, как кинулась ему в ноги.

— Друг мой, Васенька, помоги!

Он усы в изумлении растопырил:

“Ты чего это, Яринушка? Да разве я тебя на такое дело одну отправлю? Не брошу, ты не сомневайся”.

— Не про то я. С этим делом я и сама управлюсь.

“Как это сама? Да ты что удумала?! Не пущу! Так и знай!”

— То дело важное, но для меня другое важней. Сердце не на месте, ты пойми! Сбегай в дом, прошу, не откажи! Запутай к нему дороги, чтоб никто не нашел.

“Вот ты о чем… Да разве ж это поможет? Люди не пройдут, а ведьме я разве указ?”

— А вдруг поможет? Вдруг она еще молодая, да не обученная? Где ей таких, как ты видать довелось? Хоть попробовать надо. Не смогу я ничего делать, пока не о том о чем надо буду думы думать. Ты ж пойми. Я ж даже не для себя, для всех пользы прошу.

“Так ты может хочешь, чтобы я князя охранял? Тебя одну оставил?”

— Охраняй, милый мой, тем ты мне еще больше поможешь. Я спокойна тогда буду.

“Не сдюжить мне супротив нее. И рад бы помочь, да нечем”.

— Так ты воевать с ней не кидайся. Даже думать не смей! Пригляди за ним. Она его каким-то заклятьем опутала. Только я боюсь, как бы не утащила куда. А если все же придет, помехи преодолеет, ты подгляди куда она его потащит.

“Да как же я одну тебя оставлю?! А у меня думаешь на месте сердце будет, пока я там буду на молодца твоего любоваться?”

— Это же только до утра. Ежели все получится, я вас на рассвете заберу и ничем нам Василиска помешать не сможет. В ту пору ее колдовство самое слабое, ты ж знаешь.

“Верно, говоришь. Только до утра-то еще дожить надо”.

— Ты же умный, на тебя только у меня вся надежда.

“Да не за себя я кручинюсь, а за тебя безголовая! Ну как я тебя одну отпущу на кладбище?!”

— Куда-куда вы ее не хотите отпускать, уважаемый Василий?

И когда доктор пришел, я не приметила. Как и котик мой. “Слово не воробей”, вот уж правда истина…

— Наши то дела, вам до них никакого дела не должно быть, — поднялась я и строго так на доктора посмотрела.

Только ему от моих взглядов ни тепло ни жарко.

— Что это за дела на кладбище? — прямо к Васе он обратился.

“Силу будет возвращать свою ведьмовскую”, — взял и сказал все как есть мой кот.

Я аж задохнулась от такого предательства с его стороны. Он распушился весь, но твердо молвит:

“Обижайся на меня сколько хочешь, Яринушка. Только не могу я тебя одну туда отправлять. У тебя сердце не на месте из-за мужа, а мое что каменное что ль?”

— А он-то мне в чем помощник?!

“То что рядом живая душа, тебе ой как поможет. Ты уж мне поверь. И не спорь!”

— Я все-таки не понял. Вы совершенно серьезно все это говорите? И вам прямо сейчас надо на кладбище идти? Какие-то ритуалы там проводить?

“Куда уж серьезней-то? А ты что же — испугался? Так и

— Еще не легче! — тут уж я заерепенилась. Еще не хватало чего! Да она же там всех покойников перепугает своими визгами, или простуду подхватит, пока будет без чувств валяться со страху.

— Этого я позволить не могу. Раз надо, я вам верю и значит пойду. Одну я, Ирину Дмитриевну, точно не пущу. Покойников я не боюсь. Насмотрелся во время учебы.

— Сговорились, — уперев руки в бока, я выдохнула длинно. Ну вот и что мне с ними делать?

“Смирись и беги уже одеваться. Дай хоть гляну напоследок, что намастерили”.

Поглядеть было на что. Мне бы так не сделать в стародавние времена. Не из чего просто. Тогда и иголок таких не было и ниток, как и тканей, да и умения у людей. Коли сладиться, когда сама шить начну платье себе, новые умения, ох как пригодятся.

Рубаха, платье верхнее, пояс, убор на голову, все диво, как хорошо вышло. С обувкой вот незадача вышла, но я и босая походить могу. Ее на скору руку не смастеришь. Пока свои туфли оставила.

Заплела я и косы по-особому, ленты вплела. Сережки, да бусы надела.

“Ох, ляпота-то какая!”

Очень доволен моим видом остался Васенька. Жаль зерцал тут не было, чтоб в полный рост поглядеться, но я и так понимала — хороша я. Вячеслав Петрович на меня тоже глядел, да все молчком.

“Что скажешь, лекарь? Хороша ведьма наша?”

— Чудо, как хороша.

— Вы как куколка прям, Ирина Дмитриевна! Как все-таки раньше красиво все было. Ничем не хуже тех платьев, что теперь.

В кой-то веки Маришка вовремя влезла. Смотрела она на меня в восхищении полном, руки на груди стиснув. Зато я легко вид сделала, что не слышала в словах доктора никакого чувства особого, от чего щеки мои едва не зарделись. Вот ведь сущность женская, ничем ее не искоренишь. Даром он мне не нужен, в сердце другой, а все же приятно, что красоту узрел мою и оценил.

— Ну будет вам любоваться. Дел полон рот.

— Каких это? — захлопала ресницами Маришка. — Ночь на дворе. Вы куда это собрались?

— Вася.

Уложили спать Маришку и снова на мою кровать. А куда ее еще девать было? Она ж в дом потащиться, прямо в кузовок, как грибочек, к Василиске сама прыгнет.

Доктор за возком своим пошел, а я еще раз с Васей поговорила.

— Ты на рожон только не лезь. Ничего она ему не сделает худого. Нужен он ей, ты того не забывай. А ты сам по себе у меня сокровище. Ну, как удумает тебя полонить? Что я делать тогда стану?

“Не тревожься об нас. Иди и дело нужное делай. Кто кого полонит, это мы еще посмотрим”.

— Ты что удумал? Ты мне это брось!

“Да шуткую я, Яринушка, шуткую! Неужто ты меня не знаешь? Мне свои приделы лучше тебя знакомы”.

— Хорошо, — я не выдержала и обняла своего котика, он замурчал тихонько. — Все одно, сбереги мне Сергея и себя. Никого из вас я терять не хочу и не могу.

“Все исполню, Яринушка. Не сомневайся и ступай уже. Удачи тебе. И помни крепко — ты живая, а они нет, значит за тобой свет”.

Подхватилась я и побежала без оглядки. Мочи нет на него глядеть, а как лежит там в доме Сергей один-одинешенек, и того пуще горечь к сердцу подкатывает. Что ж я дура-то такая?! Мудрая ведьма, да как же! Маришка и та больше меня соображает.

В возок прыгнула и поехали мы. Еле с собой справилась. А мне еще большое дело предстоит, тут голова холодная нужна.

— Ирина Дмитриевна, вы уверены? Так ли необходимо, то что вы делаете? Больным, которых я лечил с помощью подсказок, вашего уважаемого кота, заметно легче.

— Глупость говорите. Неужто не уразумеете никак? Временно то облегчение, нет средств их избавить от этого проклятья. И нету другого способа от него избавиться. Пока я силу не верну, так и будут люди помирать почем зря.

Остановились мы. Темень кругом, луна едва через тучи светит. По небу облака бегут, гонит их ветер, а внизу, где мы, воздух как застыл.

— Отвернись, — прекратила я разговоры пустопорожние.

Как открыл рот доктор, так и закрыл. Понял, наконец, что спорить тут не о чем и отвернулся. Спина его сгорбилась чутка, раньше он всегда на козлах ровно сидел. Тяжела видать ноша. Да у меня не легче.

Скинула я туфельки свои и чулки. Лучше уж босая пойду. Спрыгнула на землю. Ой!

— Что случилось?

— Не твоя печаль, — зашипела я.

Вот ведь! Не привычные ножки боярыни Ирины босой-то ходить! А что поделаешь? Еще и доктор наземь соскочил, под локоток меня подхватил.

— Вы зачем разулись? Так же и простудиться недолго.

— Надобно так, — отодвинулась я от него.

Гляжу, где мы остановились. Ворота каменные, ограда железная. Дом какой-то за деревьями белеет. И зачем все это?

— Это кладбище? — все же решила я спросить, дабы ошибки не допустить.

— Вы не сказали какое вам нужно. Я выбрал просто ближайшее.

— Ладно.

И тут вспомнила я, в переживаниях своих, что забыла светец прихватить.

— Ох, — за лоб схватилась.

— А теперь-то что?

— Светец, — кругом смотрю и ничего подходящего не вижу. Хоть ветку какую найти и ее запалить что ли.

— У меня есть потайной фонарь, он подойдет?

Ладная вещь. Свечка внутри, да зеркальце — ярко светит, а что для меня самое главное, лучь узкий, да длинный. Хотел Вячеслав Петрович сам его запалить, я не позволила.

— Позже сама зажгу. Не торопитесь.

— Свечи на долго не хватит.

— Не вернусь пока, не погаснет. Не бойтесь.

— Не понимаю. Вы мне его хотите оставить? Я темноты не боюсь, лучше возьмите с собой. Хотя и ненадолго его хватит.

— Сказала же, вот докука! Я его зажгу и уйду. Пока не вернусь, будет гореть. А вы будете его держать, и мне путь освещать.

— Он не настолько яркий.

— Там куда иду, хватит и искорки малой. Главное с места не сходите. И крепко меня назад ждите. Сможете?

— Что же в этом сложного?

— Может и ничего. А может и захочет кто-то фонарь ваш затушить, чтобы я не вернулась.

— Я этого не позволю, — после минуты наверное молчания, твердо сказал доктор.

Только на то надежда моя и была. Раз

Глава 28

Зашли мы через калиточку. Где легче вглубь пройти по тропке, как увидела, там и остановилась. Доктор молчал, хотя я и чуяла, что вопросы жгут ему язык. Забрала у него фонарь. Ладна все же вещь, жаль мне такой с собой никак нельзя взять. Зябко снова стало.

— Чтобы не услышали, с места не сходите, — напоследок строго наставляла я Вячеслава Петровича. — Помните, что все то морок. В очи не глядеть, в разговор не вступать, коли подойдет кто.

Не стращала я его. Мне этот погост незнаком, откуда мне знать, кого тут хоронили? Бывало всякое, хотя я сама не видала ничего особо страшного, попросту повторила, как меня наставница учила.

— Я все понял. Не переживайте за меня. А вы надолго?

— Кабы знать… Ну хватит языком трепать почем зря. Держите.

Отдала я фонарь, в котором свечка будто сама собой загорелась.

— Как это вы его зажгли?

— У кого сердце горячее, тот что хошь запалить сможет, — усмехнулась я и отвернулась от него.

Скоро побежала по тропинке. Зябко ножкам босым. Кругом тишь. Луна все в пряталки с облаками играла. А я никак не могла никого увидеть. Ох и понагородили! Не погост, а не пойми что. Каменюк наставили, крестов, стутуй каких-то. И где они людей с крыльями видали? А мертвым оно зачем? Живым тем паче. Да разве им объяснишь? И тут друг перед дружкой выделиться хотят.

Чуть не прошла мимо могилки скромной. Думала еще одна статуя, да она пошевелилась. Бабушка сидит, пригорюнилась.

— Чего плачешь, бабушка?

— Не идет внучка ко мне. Забыла меня старую совсем.

И по траве водит рукой, на меня даже не глядит. Слез у нее нет, да она ж разве понимает? Утирает концами подвязанного платочка. Села я с другой стороны и тоже по траве провела. Пусто там уже. Давно и костей не осталось.

— Ждала ты сильно внучку?

— Ждала, ох как ждала. Одни сыновья у меня. А я всегда дочечку хотела. Жинились, думала хоть внучкой порадуют. А они опять только пацанов рожали. Младшенький только вот и осчастливил. Я уж думала не дождусь. Уж как я ее любила, как за ней ходила, выхаживала. А она забыла меня, не ходит ко мне совсем.

Грустно мне стало за бабушку, ну как так то, что ж люди за такие не благодарные? Так разгневалась, что на ноги вскочила. И куда собралась? Зато увидала искру, что как звездочка в ветвях запуталась. Фонарь! Тут же в себя пришла.

Вот так печаль у бабули! Как она меня успела одурманить, сколько ж лет она копила ее? Вот это самое тяжелое, когда с ними разговариваешь. Они как источник чистый, средь пустыни. Приникнешь и забудешься. Одной печалью своей пропитаны, да такой сильной, что о своих бедах в миг забываешь. А в ихнюю крепче всех своих проникаешь и как за собственную почитаешь. Заговорят, отзовешься и сгинешь.

— Не кручинься бабушка. Дети, они дети и есть. Какая разница сын или дочка? Не бросали они тебя, не забывали, заботились. За что ж ты их так обижаешь? Где справедливость?

Молчала бабуля, а потом все же голову подняла, на меня взглянула пустыми провалами.

— Твоя правда, внученька. Спасибо тебе…

И истаяла. Я аж дрожу вся, дыхание сбилось. Терпи, Ярина, терпи. Пока с ушедшими разговариваешь, кажется только они настоящие, а весь другой мир чужой и поддельный. Как из жара в холод ныряешь, а потом сызнова и сызнова…

Я уже охолонула маненько, дальше хотела идти. Тут гляжу — из могилки бабулиной, рука высунулась. Цвет какой-то держит. Не отказалась я от дара. Взяла. Рука тут же и пропала. Поклонилась я ей в пояс с благодарностью.

Фонарь горел хорошо, ровно. Пошла я дальше заблудших искать.

И что за притча? После того как с бабушкой то поговорила, я уже себя так не теряла. Да не в том затык. Все покойники мне цветы давали. С чего бы это? На кувшинки похожие, без запаха совсем, хотя и живые. К тому времени когда я увидела, что ночь уже за середину перевалила, у меня целая охапка их была. Вася наверняка бы подсказал, что мне с ними делать. А отказываться я не посмела.

И все ж измотали они меня совсем, как обратно дошла не знаю. Если бы не фонарь, точно бы заплутала. Далеко до него казалось, ноженьки уже не идут, через силу каждый шаг, через силу. Так-то подумать — не велики печали у людей. Один вон пуговицу искал! За всю жизнь парадный мундир всего один выслужил, а тут незадача — пуговку потерял где-то. На силу его успокоила, уговорила простить и земной обиды не тешить больше.

Не велики печали, а все же много душ заблудших. Раньше столько их не было. Но раньше и человеков в разы меньше было.

На силу нашла Вячеслава Петровича. Стоит, глаза не поднимает. Молодец. Даже меня не заметил. Я фонарик потушила, а он вроде как испугался. Заглянул в него, потряс, словно тот от того загорится. Вот смешной…

— Поехали, все уже.

А крепко он мои слова запомнил. Стоит ни жив ни мертв, глаз не подымает. Но видать же, что прислушивается. Чего-то видимо все же нагляделся, пока меня ожидал. Пришлось через себя переступить, взяла его за руку и к возку повела.

— Ирина Дмитриевна?

— А то кто же еще? Уж простите, Вячеслав Петрович, что так долго. Заплутала я маленько.

— Все хорошо?

— Вернулась вот, чего ж плохого? А об остальном позже поговорим, когда солнышко встанет.

А зря я осторожничала так. Села в возок, поехали, а я уже почуяла, как силушка ручейком во мне потекла. А до рассвета еще часа два не меньше. Что за притча? Из-за того, что печали у ушедших такие сильные, и силы они много в ответ дают. А раз нет больше ведьм, да ведунов, успокоить их некому? Похоже на то. Ох, как ко времени сие открылось!

Кругом гляжу, усталость, как соль в воде растворяется, тепло стало, так живо кровушка по жилам побежала, а у меня будто глаза открылись. Как же тяжело-то мне было! Только сейчас и поняла. Слепа, глуха, словно занемела вся!

А раз так, чего мне ждать, до рассвета куковать?

Вернулись мы

— Отдыхать идите. После поговорим.

— А вы разве не устали?

— У меня еще дело есть.

Видно было, что пускать меня он не хочет, да тут во двор выскочила девка, помощница сестра милосердия, да как заголосит:

— Вячеслав Петрович! Наконец-то вы вернулись! У нас больных снова привезли и много. Едва справляемся!

На разрыв доктор. И бежать и меня оставить не может. Взгляд мечется. Моя вина, что отрвала я от дел важных. Только мое поважнее будет. Не спасет он никого без моей подмоги. Махнула ему рукой.

— Ступайте уже.

Вздохнул он. Но не долго кручинился. Не пошел, побежал скоро. Вот и хорошо, при деле будет.

Про возок он даже позабыл. И рядом нет никого, чтоб помог, ночь-полночь. Я на вожжи брошенные посмотрела, а потом на лошадку. Справная. Так чего ж я сижу? Управлять может и не сумею, но уж от сбруй освободить, великого ума не надо.

Коняшка стояла спокойно, не баловала. Погладила ее по гривке, в глаза заглянула, на ухо пошептала. И вскочила на спину. Мне узда не к чему, лошадка сама куда мне надобно пойдет. Да что там — полетит!

И поскакала я через ночь глухую, только ветер в ушах свистит. А мне все кажется медленно. Насилу дотерпела. Недалече от дома, на пустой дороге лошадка моя вдруг остановилась резко, да на месте заплясала. Дрожит, ржёт, идти дальше не хочет. Потянулась я, глаза ей ладонями прикрыла, она и успокоилась и дальше пошла уже спокойно. Хорошо Вася дороги запутал.

Дом темный, кажется, пустой. Забежала я внутрь, прислушалась. Ничего не слышу! Ох! Снова сердечко тревожно забилось. Припустила по лесенке, да чуть не споткнулась обо что-то. Глянь…

— Вася!!!

Лежит котик мой, не шелохнется! На колени упала — теплый, да все одно как мертвый! Прислушалась — бьется сердечко, да только слабенько. Ну, хоть живой! А потом я еще и кровь на пальцах своих увидала.

— Да как же так?! Васенька!!!

— Это ведьма черная его так приложила.

Очи подняла — домовенок. Ишь ты, набрался силушки. Уже не такой прозрачный, да хилый и речь обрел.

— Давно? Что сделала она, проклятая?

— Не видал я, хозяюшка, ты уж меня прости и не серчай. Почуял, как она явилась, одним глазочком взглянул, да испужался. Ругалась она словами срамными. А уж страшна как, словами не описать!

Домовой сущность другая, он в корень зрит. Какой бы куклой расписной Василиска не была для простого люда, он ее насквозь видит.

— А Вася? Вася-то что?

— Он раньше пришел, да сидел в спаленке тихонько. Ворожба его не злая, я не мешал. А как страхолюдна эта явилась, чего там у них случилось, не ведаю. Загрохотало, заорал он страшно, а потом почти сразу дверь входная хлопнула.

— А Сергей? — помертвевшим голосом молвила я.

— С собой она его утащила…

Не поспела. И Васю едва не потеряла! Как быть-то теперь?!

Слезы утерла скоро, что толку от них? Стала котика моего осматривать. Рана на бочку, лапка перешиблена. Вот же ж злыдня!

И тут, зашевелился он. Хвостик дернулся, моргать начал. Да только рано я обрадовалась.

— Васенька! — только и успела крикнуть.

А он как зарычит! Глаза огнем горят, вскочил на лапы, распушился весь, в два раза будто больше стал, поперек себя шире, спину гнет дугой! Страсть такая! Когти выпрастал, зубы скалит!

Я сразу смекнула — не в себе он. Отползла, да ласковыми словами его зову. А он как не слышит! Пошел на меня!

И вижу — околдовала она моего защитника! Опоганила колдовством своим темным! Да только просчиталась вражина. Я уже не простая девка. Хоть и не вернулась моя силушка до конца, но уж с котом, хоть и ведьминым, справится хватило.

Кинулся он на меня, я рукой повела в воздухе. Окутало его будто туманом белесым, да развеялось. Он только жалобно мявкнул и на пол упал. Глазки открыл, уже без ведьминого пламени и слабенько хвостиком дрыгнул.

— Яринушка…

— Васенька, друг мой! Не страдай, не кручинься. Все хорошо будет. Вылечу тебя, всенепременно! Все сладилось, я тебя обязательно на ноги поставлю!

Моргнул он, вроде как знак дал, что услышал, да снова в беспамятство впал.

Подхватилась я, побежала в кладовую. Всю перевернула, но нашла корзинку большую. В нее Васеньку уложила. Чтоб я еще раз на такое пошла! Да как мне в голову пришло, одного его на такое дело отправить! Совсем от любови своей в уме помутилась!

Ведь знала, сама же ему сказала — не тронет Василиска Сергея, не тронет! Так чего раскудахталась? Даже если бы я тут была, могла бы я помешать ей его забрать? Не смогла! Думать нечего. Смахнула бы она меня как грязь с сапожка и не заметила.

Забрала она его? Да и ладно! Как забрала, так и обратно вернет! Я этого так не оставлю. Мой то муж и умоется она еще кровавыми слезами за то, что на него покусилась! И за то что в дом мой вломилась. А за Васеньку моего, я и вовсе ей все патлы ее повыдергаю, пальцы переломаю, грязь есть заставлю! За всех, за все, за все времена приду за ней расплаты требовать!

Теперь я уже не та и мы поглядим кто кого! Хватит. Прешёл час. Не бывать нам двоим на свете этом!

Глава 29

Помчалась в больницу, там отдала корзинку с Васей сонной Маришке.

— Береги его пуще жизни! Поняла меня?!

Так я на нее гаркнула, с нее сон слетел в миг единый. Обхватила корзинку, глаза вытаращила и кивает.

Я на выход, а тут доктор мне путь заступил опять.

— Вы вернулись. Как хорошо! Помощь нужна, ваша и кота вашего. Я к кому угодно уже готов обратиться. Нам больных некуда уже принимать. Говорят они в городе уже на улицах падать начали.

— Делайте, что в силах. За мной дело не станет. Вася пока нам не помощник. Нельзя его тревожить.

— Но…

— Не до вас мне сейчас!

Оттолкнула его с пути и выскочила на улицу. Солнышко уже из-за края выглянуло. Силушка во мне бурлила полноводной рекой. Вот и ладно.

Что делать долго я не думала. Найти откуда Василиска заразу рассылает надобно. Да только как? Пока я искать и метаться буду, она и новое место найдет и еще пуще чего на

Побежала я к лавкам торговым, нашла тут в которой солью, да приправой всякой торговали. Заперто еще, да мне по делу очень надо было. Выбила я дверь — забежала внутрь, а там хозяин! В штанах и рубахе исподней, всклокоченный и сонный, видать живет тут же и по надобности какой вышел.

— Прости добрый человек, за грубость мою. Но дело у меня скорое, не терпит никакого промедления.

Стоит, моргает, рот раскрыл. Что за тугодум, да так не вовремя?

— За дверь заплачу, не сомневайся. Дом на горе знаешь? Туда придешь. И соли мне дай.

— Соли?! — очах он наконец-то.

— Поспешай, говорю же — срочно мне!

Поморгал он, маковку почесал, потом вдруг вспомнил, что в исподнем и вроде как в смущение впал.

— Да вот она. Набирайте.

Махнул на мешки. Я к ним, распахнула, там кристаллы белые. Лизнула — и правда, соль! Чистая, белая — вот красота-то! Увидала и мешочки холщевые, да с завязками, видать для хозяек рассыпать. Схватила один и пошептала в него. В мешке и лопатка удобная была — начала я пересыпать из большего в меньший. Не соль — загляденье! Я такой не видала и не ведала, что она такой бывает. А уж в таком избытке! Вот же ж снова притча, что в старые времена богатством почитали, теперь за то грошик медный просят.

— Как это?

Я про хозяина позабыла уже, а он оказывается не ушел. Накинул сверху тулуп старый и смотрит, оказываться, как я из большого в маленький мешок соль пересыпаю, а он никак не наполнится.

— Не кручинься, за все сполна заплачу.

— Может помочь?

— А отчего бы и нет? Помогай, раз вызвался.

Мужик дюжий, мешок подхватил, да он уж наполовину пуст был, наклонил и струйкой солюшка и потекла в мой заговоренный мешочек. Так-то лучше! Быстро пересыпали.

— Сколько тут? — указала я на второй мешок.

— Так по три пуда.

Задумалась я, взвесила на руке мешочек малый. Хватит ли? Город все же, не деревня.

— Сыпь и второй, — решила я все-таки.

Отвлекаться, да за новой солью бежать, не выйдет. Лучше с запасом наберу. Пересыпали и второй. Мешок большой мужик ворочал, на меня косился, но молчком. Закончили быстро.

— Еще есть?

— Нету.

— Ладно. Прости еще раз, добрый человек. Без надобности великой не побеспокоила бы. Насчет оплаты не бойся, все отдам.

— А вы кто?

— А по мне не видно? — смешно мне стало. — Ведьма, кто же еще.

— Добрая?

— А ты злых видел?

— Нет. Мне бабушка рассказывала, когда маленьким был.

Бугай такой, а бабку свою вспомнил ласковым словом.

— Мудрая женщина бабушка твоя.

Пошла я на выход, вижу на прилавке кружка с водой забытая. Макнула в нее руку, да мокрыми перстами начертила знак над дверью.

— На удачу тебе, в благодарность.

Солнце взошло. Побежала я на окраину. Гляжу — мужик лежит возле телеги, лошадка переминается, на половину запряжена. Дальше баба у колодца, ведра валяются, вода лужей растеклась. Что ж делается-то? И правда уж на улицах люди падать начали от хвори! Помогать каждому нету толка, хоть и трудно было на людей смотреть, да себя в узде держать, чтоб так вот мимо идти и оставлять их без подмоги.

По сторонам больше не смотрела, под ноги только. И бежала, бежала…

До окраины добралась, прикинула так да эдак. Нашла место поровней. Мешочек к поясу подвязала и начала заговор. Кружилась на месте, пока не натоптала ровный круг. Тронула мешочек — соль на землю посыпалась.

Так и пошла я, слова заветные говоря. Весь город мне надо было обойти, не сбиться. Как замкну — никому из него хода не будет и к нам никому не войти. По другому нельзя уже было. Отделять здоровых от больных уже не было проку. Проклятье всех замарало. А исчезнет Василиска, со всех оно и развеется.

Не было другого выхода. Не жить на свете этом нам вдвоем. Совсем она от рук отбилась, вон чего удумала! Народ беззащитный губит, колдовством своим черным всех поганит, хватает кого не попадя. Черные они такие. У них краев нету. Все им мало, все им надо измарать, да изломать. Сами изнутри гниют и других погубить хотят.

Да и не было на всем свете больше никого, кто ее остановить бы смог. Последние мы с ней. А значит, и у меня ходу назад не было. Не имела я права сгинуть. Потому как если я пропаду, то и весь белый свет со мной вместе почитай сгинет так же!

Все ж не ладно, что все второпях, да без раздумья. Деваться некуда, без меня тут Василиска развернулась вон как. Соперницу свою почитай сгубила. Это она еще не знает, что сладилось дело ее злое, довела она безвинную Ирину до смертоубийства собственного. И все ж не ладно.

Иду я, иду. Как была босая, да не в том печаль. Ежели вокруг деревеньки, даже большой, заговор наложить, то я раньше делала. А вот целый город, все же велик слишком. Не рассчитала я сил. Васи тоже нет, подсказать, направить, да подготовиться толком. А назад-то уже и не поворотить. Вот и шла, как есть, заговор продолжала.

Ниточкой солюшка сыпалась на землю и поначалу я ее совсем не замечала. Но вот ежели пряжу в руку взять, клубочек — тяжела она? А если дюжину клубков? Ну, а как быть, если той пряжи пуховой целый воз? Только кажется, что весу в ней нету, а он еще как есть! Что пуха пуд, что железа возьми — пуд он и есть пуд.

Поначалу будто нитку мне к поясу привязали, но чем дальше я шла — тем толще она становилась. И вот уже будто веревкой я опоясана. А как две трети пути прошла, совсем тяжко стало. Волочить этот груз за собой стало все тяжелее и тяжелее. И уже казалось конца и края этому пути не будет. А он только больше и больше!

Но нельзя было мне останавливаться, никак нельзя! Теперь, зная в чем заковыка мне заново будет еще тяжелее идти. Хочешь не хочешь, а саму себя не убедишь. Коли палец иглой уколешь, сам он будет отдергиваться от острия впредь, боль ту помня. Ничего ту не поделать. Природу не обманешь. И тут так же. Запомнится, где тяжело было и потом через себя

Для каждого шага на землю напирать теперь приходилось. Ох, нежные ножки у Ирины боярыни, и этого мне никак не изменить. Вот бы знать, что и в том затык! И делов-то было всего-то обуться. Так нет же, поспешила и сама себя тем наказала. То камень, то ветка, то трава жесткая, а где-то и колючки — изранила я быстро ноженьки свои. И в горле уж пересохло, а я все шептала заговор.

Можно было только небольшой передых взять, но я все не решалась. Просто постоять на месте, дух перевести. Главное не шагнуть в сторонку куда. Но как потом опять себя заставить ношу непомерную волочь? Мне думалось, от такого отдыха только худо будет.

Уж сама не знаю, как, но шла. Вдруг слышу — птиц стая крыльями забила. Глаза поднимаю — что за притча? Небо тучами тяжелыми затянуло, а я и не заметила когда, все под ноги смотрела. Только солнышко светило с чистого небосклона, радуя летний день. А щас будто хмарь осенняя налетела. И птицы еще. Откуда только стая такая воронья поднялась? Кружат над городом, да голосят.

Гадать и любоваться мне некогда было. Зато увидела, что идти мне совсем чуточки осталось. Я уже будто целый воз за собой тащила, вместо лошади запряглась.

Шагов двадцать мне осталось. И тут…

— Ярина!

Застыла я столпом соляным, все слова растеряла.

Князь Вороней.

Вылитый и во плоти…

И откуда он тут взялся?!

Не тот Сергей Владимирович, что мне тут увидать довелось, а совсем такой, как раньше то был. На лицо похожи они и стать одна, а все же тот прежний мне казался краше. Сила в нем мужская ключом била, державный. А нынешний, вроде и тоже мужчина хоть куда, баский, да по мне гладкий слишком. Будто зверь прирученный. Искры в нем какой-то не хватало, будто пригасили ее. Времена меняются и люди. Доктор вон, тоже вроде мужчина справный, а не по мне. Разговаривать только горазд.

И что это за диво? Наряд на Воронее, как в старые времена, хоть и простой. Портки, да рубаха с подпояском, сапожки. Ежели со стороны на нас взор кинуть — достойная пара, в одеже подстать друг дружке.

А еще раненный он был. Рука ободрана, так что рукав лохмотьями висел, кровью напитался. На скуле ссадина. С кем он дрался-то?! Ну не с Василиской же?

— Голубка моя, на силу тебя нашел!

Я чуть тут же наземь не осела. Что это? Это со мной он так ласково? Меня искал?! И тут только поняла я важное:

— Постой. Как ты меня величаешь?

— Яринушка. Люба моя. Единственная!

— Вороней? Ты ли? — самой себе не веря спросила.

— Признала! Я это я!

Да ко мне как кинется! Я и так ни жива не мертва от удивления стою, обо всем позабыла. А тут он! Да как подлетел ко мне сокол мой, да как прижал к груди широкой. А потом еще и поцеловал прямо в уста! Словами жаркими закружил:

— Яринушка, душа моя. Вот счастье-то! Я думал уж снова сон меня мучает, обманом разум мутит, сердце в клочья рвет. А это и правда ты. Не привиделась. Теперь никуда больше тебя не отпущу!

Да что же это? Голова кругом. Целует он меня, а я и не подумала отворотиться. Слова его как бальзам на душу. Сердце поет. Любый мой, пришел! Нашел!

— Да как же это? Откуда?

— Долго сказывать, ладушка. После, все после, — смотрит на меня, да по лицу гладит. А потом брови нахмурил: — Что же это я? Так обрадовался, что позабыл обо всем. Бежать нам надобно, Яринушка, слышишь?

— Бежать? — будто воды студеной на меня ушат вылили.

Хотела оттолкнуть Воронея, да куда там! Он только сильнее меня к себе прижал. Смотрю на него и не пойму. Он ли? А вдруг морок Василискин? Решила она меня так в ловушку заманить? Змея и дела ее змеиные… Прямо в сердечко бьет. И как же оттолкнуть мне от себя любого моего? И как тут не поверить? Он это — он! Руки, очи. Как забыть губы его и как обнимал он меня? Разве ж такое подделать можно?

— Ты может и не ведаешь, а подруга твоя — подменыш, а не женщина. И на Василису постылую похожа, аж оторопь берет. Не ведаю, что сделала она со мной, только спуталось все в голове. Я себя вспомнил и тебя. И старые и новые времена. По всему выходит, ведьма она, как и ты. Но задумала она что-то не доброе против тебя. Как защитить тебя не знаю. Да все равно не брошу! Лучше рядом поляжем, чем снова врознь. Но это мы еще погодим. Схорониться тебе где-то надо, а там и надумаем как от нее избавиться.

Тут уж я не вынесла и отодвинула его от себя чутка:

— Ты князь, говори, да не заговаривайся. Я ведьма истинная, а она черная. Неча нас рядом ставить!

Вот что я такого сказала?

— Яринушка! Разласка ты моя!

И чему обрадовался? А поцеловал-то как горячо! Опосля такого и помереть нестрашно…

Глава 30

Сколько миловались? Кто ж знает. Разве ж в такой момент за временем кто-то уследит? Сколько не дай — все одно мало!

— Постой… Погоди… Отпусти…

Слова говорю, а у самой никакой силы нет в руках, чтобы оттолкнуть. Отваживаю, а сама тут же целую! Вот срамота…

И Вороней мне не подмога, кружит голову словами жаркими, устами сладкими:

— Душа моя, Яринушка. Краса ненаглядная. Ладушка ты моя.

Как тут остановится?

Чуть в себя пришла, когда гай вороний над нами поднялся. Стая так низко пролетела, что потемнело вокруг. Вороней меня к себе прижал, защищает. Ох! Бедное мое сердечко!

— Вороней…

— Без силы я тут, Яринушка. Ни ратей нет, ни сподвижников. Не те времена, да как еще с ней справиться, я ума ни проложу. Но дай только срок. Не дам я ей тебя и перстом единым тронуть.

И сладко его слушать и горько. За себя не страшно так, как за него. Что он против Василиски может? Не боится он ее, за меня чем за себя пуще беспокоиться, да только простому человеку с ней никак не сладить! Мне ли не знать?

— Нельзя бежать. Поздно уже. Али не видишь, что твориться

— Все вижу. Только еще раз нас разлучить никому не позволю!

Любый мой. Сокол ясный. Гляжу — наглядеться не могу. Очи синие в душу глядят до самого донышка.

— Только и я людей бросить, ей на растерзание, не могу. Она ведьма, так и я тоже. И некому кроме меня ей путь заступить. Разве ж ты того не разумеешь?

Посмурнел князь лицом, видно, что душа у него пополам рвется. Он не простой человек — князь. Людей защищать, беречь их для него не пустые слова.

— Верно говоришь. Все я разумею. Только и ты послушай. Силища в ней огромная. Я вот и подумал. А что если она от древних ведьм ее забрала? Может и ты так сможешь, Яринушка? Есть где-то на свете белом мудрость их еще. Так давай отыщем ее для начала.

Может и смогла бы. Да поздно. И как ему о том сказать не ведала. Он уже решение принял. Готов был город целый бросить, лишь бы меня уберечь. Да только разве я не понимала, что для него это стоило? Как он жить-то дальше будет с таким грузом нап сердце, даже если победим мы Василиску? За души загубленные ею, он один виноватым себя почитать будет и никогда сам себе не простит их погибели.

— Нету у нас времени на раздумье. Насилу я вырвался от нее…

Ноженьки мои израненные солью уже припекать начало. Вот же ж чудо — пока в забытьи была любовном, все позабыла, а с места все же не сошла, не разрушилось еще мое заклятье. Только руки Воронея обнимали и никак не могли отпустить.

— А поведай-ка мне, где она спряталась. Откуда ты сбежал?

Сразу он понял, к чему вопрос такой я задала. Все понял. Аж закаменел весь будто. А потом прижал к себе так крепко, что я дышать едва могла.

— И зачем я тебя сразу не увез отсюда!

— Да разве ж от того изменилось бы что? Не оставит она нас в покое, Воронеюшка, не оставит. Ты ей в сердце запал, а я как кость поперек горла. Никак ей нас не оставить. Да ладно бы нас только она злобой своей изводила, справились бы, лишь бы вместе. Но люди-то безвинные за что от нее страдания принимают?

— Верно ты все говоришь, верно. Не стыди меня больше и сам сгорю, что помыслить такое смог. А пуще того, что тебе сказал, на побег сманивал. Да только как же быть мне, Яринушка? Как ратить ее проклятую, тебя защищать?

— Что освободился от нее, то уже мне великая подмога. На сердце теперь спокойно, что не в когтях ты ее. А теперь еще послушай, что скажу…

Соль уж так жгла, что я еле на месте стоять могла. Боялась что Вороней заметит, только тем и терпела. И благодаря тому, смогла я удержать слова неосторожные. Не хотелось мне его отпускать от себя, да только и на битву великую мне его брать с собой тем паче нельзя было. Ох, нельзя! Что Василиска сделает, ежели рядом нас увидит? И думать страшно! Темные они разумом слишком горячи.

— Что, Яринушка, что?

Напоследок взглянула в глаза его синие, по волосам провела.

— Допрежь, помоги мне.

— Чем помочь, ладушка?

— В сторонку отойди. Вон туда, — указала я куда ему встать. — Просто погоди. Не смотри только на меня. Тебе мстится будет, что мне тяжело, но знай — то не так! Да только все одно тяжело оно видеть тебе будет, поэтому и прошу — не смотри. Просто погоди там. Нето я буду на тебя смотреть и в волнении напутать чего-нибудь могу. Недолго осталось. Закончу я заклятие плести и поговорим.

Не хотел он меня отпускать, а я еще пуще не хотела с ним расставаться, да прежде дело надо было сделать. Ежели все сладиться, вся жизнь у нас впереди. Намилуемся еще.

Обнимает он меня, сама я льну к нему, а все же шепчу:

— Пусти… Пусти… Воронеюшка!

Может почуял он мой обман, потому все отпустить не хотел?

Но все же отошел от меня скоро. Спиной ко мне встал. Зябко без него так стало, сердце будто за ним рванулось, да как птица об прутья клетки ударилось.

Опустила очи долу, руки сжала в кулачки. Зашептала заговор, и новый шаг сделала. Ох, как тяжко-то! Сразу жечь меньше стало, да только душа все одно больше болела. На каждый мог шаг слезинка на землю падала. Не могла я их удержать. Одного только боялась — не оборотился бы Вороней, не догадался, что обманула я его и за предел круга выйти заставила.

Дошла…

Замкнулся круг.

Думала не дойду, а как Вороней ко мне пришел… Лучше бы я и дальше эту непомерную ношу тащила! Не было теперь пути назад. Не Василиска мне страшна проклятая, а то что с ненаглядным моим опять расставаться нужно, да как бы не в последний раз.

Не было у меня сил на него смотреть. Боялась — дрогну. Чего там таить? Решала так, молчком и уйду, пока он в след мне не глядит. Да разве его обманешь?

— Ярина!

Я и трех шагов сделать не успела!

— Оставайся там. Как кончится все, я заговор сниму.

Ну или… Сам он спадет. Только сказать ему такое я не смогла. А он и сам не дурак, понял все.

— Ярина, стой! Вернись! Решила ты ведьму черную ратить, так я с тобой! Мешать не стану! На что-то да сгожусь!

— Нельзя тебе со мной! Слышишь? Никому нельзя! Нет мочи человеческой, чтоб битву ведьм пережить!

— Зачем обманываешь? Полон город людей, их ты как защитишь? А мне одному значит не пережить?

Мудёр ты княже, ох мудёр… Да что ж так не ко времени! Мог бы послушать, да поверить? Нет. Не мог он… Я бы другого и не полюбила.

— Что сделано, то сделано. Не могу я сейчас заговор снять, силы тратить. Правда это, истина! А потом сызнова все делать тем паче. Поздно уже, Вороней. Поздно. Не о чем больше нам разговаривать.

И пошла я от него. Глаза зажмурила, чтоб слезы удержать. Я бы и уши закрыла, чтоб не слышать как он звал меня. И тоски смертельной в голосе его.

— Вот вы, где притаились-схоронились, а я уж обыскалась вся. Нашел голубку свою сокол наш ясный.

Тут я очи-то и распахнула во всю ширь.

Видала

Патлы, бесстыжая распустила, хламиду какую-то черную на себя нацепила. И будто и постарела и подурнела разом, взгляд хищный, кривая ухмылка на губах. Посох кривой, да аспидный, в руке она держала, а когти на ней — ну чисто птичьи! И не поймешь сколько лет-то ей на самом деле. Только вот смотрела я на нее теперешнюю и понимала — вот это она настоящая и есть. Все время я в ней фальшь чуяла, а теперь, как морок спала она.

— Никак в бега удариться решили? Ну и бегите, кто ж вас держит? Под ногами меньше путаться будете. Все одно нет вам от меня пути уйти. Нагоню, растерзаю и растопчу, только мокренько станет.

— Это кто это тут бежать намыслил, али ты ослепла? Никак сама в бега удариться решила, да путь тебе заступили? Так напугалась, что самой мокренько стало?

— Охо-хо! Никак дар речи людской обрела, Ириночка наша? А то уж надоела до смерти, блеять как овца. Так бы и свернула твою шейку белую! Лишь бы нытье твое не слушать!

— Раскаркалась, поглядите на нее. За свою шею опасайся лучше, про мою и не мечтай.

— И где ж ты смелости набралась такой? Никакого понимания не имеешь, как была дура дурой, так и осталась. Крутила вертела ею как хотела, а она только плакаться ко мне же и бегала, так и не поняла ничего.

— Нашла чем гордиться. Нечего сказать. Люди за добрые дела хвалят, а ты то чем горда? Людей безвинных сгубить решила? Чужого мужа захотела? Ну и что ж? Вертела, крутила, оболгала всех, запутала, а все одно по твоему не вышло. И мое слово тебе верное даю — не бывать тому никогда!

— Это мы еще поглядим!

Так завизжала, что в ушах засвербело. Нет никакого терпежа у темных, как порох вспыхивают. А мне того и надо было. Не лаяться я с ней собралась, на потеху людям.

Дым черный с рук ее заклубился, а потом она в меня его кинула. Как столб на меня он попер, да я не из пугливых. Загородиться от такого дело плевое. Скрестила я запястья, да выставила вперед. Дым тот смрадный и стек по сторонам от меня, вреда никакого не причинил, не замарал меня.

Только вот развеялся он маленько, меня от Василиски загородил. А я от тропы своей заговоренной, далече уйти не успела. Не хотела я, чтоб знала про него ведьма черная, да что уж там. Тут же все и открылось. По бокам меня дым обтек, да в занавесь обережную и ударился. Тут же его видать стало, еще и осветился светом будто лунным напитанный, в небушко упираясь.

Углядела такое Василиска и тут же колдунство свое развеяла. Неужто и правда думала, что я от него тут же и полягу?

— Это что такое?!

Зенками бесстыжими шныряет туда-сюда, зубами чуть не скрипит, а потом на меня уставилась:

— Кто это сделал? А ну говори!

— Ты головушкой своей, по пути сюда, что ли приложилась, да об камешек? Вроде и не начали еще битвы. А хотя что это я? Ты ж с рождения умом скудна была.

И правда, чего это она? Ослепла, оглохла, поглупела в злобе своей? Будто сызнова она на меня поглядела. С ног до головы, да с раздумьем. И теперь похоже только и увидела и наряд мой, и взгляд смелый.

— Ты кто такая? — еще и кинула в меня чем-то.

Я и разбирать не стала, отмахнулась. Ударило заклятье ее в землю, снова дым исторгся. Зеленый завиток истаял тут же. Я поморщилась и дланью перед носом помахала, сморщилась от запаха дурного будто.

— Коротка память у тебя, Василиса Милентьевна. Неужто и в правду не признала? Давно не видались, нечего сказать. И я не чаяла встречи этой. А еще пуще печально мне, что не сдохла ты проклятая за тыщу лет, сама себя не изжила злобой своей!

Глава 31

И смешно, и грешно! Гляжу и в толк никак не возьму — совсем она разумом помутилась что ли? Неужто до сей поры не уразумела? Или все же я ошиблась? Да не может быть ошибки тут никакой! Она ж колдовство свое черное уже показала, не скрываясь и без опаски. Воронея она тоже помнила, а меня значит забыла? Как быть-то такое может?

— Ты кого обмануть решила? Путать, МЕНЯ, вздумала?!

— Да у тебя, как погляжу, и так мозги на бок съехали, чего там путать-то? Лободырая как есть!

— Не может такого быть! Не может! Ты на нее только похожа!

Битва у нас, не на жизнь, а на смерть. А меня смех разбирать начал. Ну где такое видано-то?!

— Так таки и не может?

— Я твою морду лисью где хошь спознаю! Не счесть, сколько раз себя обуздывала, чтоб не выцарапать зенки твои бесстыжие, да патлы повыдергивать! Чтобы мучить меня, ты с таким лицом уродилась, да все одно силы-то в тебе нет!

— Тебе ли стыдом мериться, расщеколда? Прикрыла бы рот свой поганый.

Тут она и вовсе взбеленилась, аж затряслась вся.

— Ты… Ты?!

— А то кто же? Думала, небось, что запытала, изломала, да сожгла меня? Да вот не вышло! Сколько не мутила ты чужеядка воду, все одно по твоему не вышло! Не устоять тебе против ведьмы истинной! А чтоб я рученьки свои не пачкала об смрадность твою, по хорошему советую — иди и сама с обрыва в воду кинься. Так хоть мучиться не будешь. И людям честным облегчение сделаешь. Хоть что-то хорошее за всю свою жизнь окаянную совершишь.

— Да прям разбежалась я! Тебя, белебеню, так и послушалась! Щаз юбки подхвачу! Коль охота есть, так иди и сама на березе удавись! Чтоб я не тратилась, да не уморилась. Все одно исход один! Сдохнешь ты, Вороней мой станет, а там и весь белый свет полоню! Одна владычицей стану!

Визжит, меня словами полоскает, а сама швыряет и швыряет в меня комья какие-то. Будто пауки сплелись между собой. На землю падали они и круг будто вокруг меня стали выплетать. Да я-то тоже языком не так просто трепала. Ждать не стала, чем то окончится. Будто не

Припала на колено, да руки наземь положила, прижалась ладошками. Позвала матушку подмогнуть, защитить дщерь свою от напасти. И отозвалась родимая.

Побежала от рук моих трещина. Пауки в нее так и посыпались, а она быстро так к ногам Василиски добежала, да как разверзнется в стороны на сажень, а то и более! Я и сама такого не ожидала. Только черная ведьма передо мной стояла, ручонками размахивала, да грозила, а тут разом провалилась и сгинула! Сошлись края земли, будто и не было ничего! Словно две ладони схлопнулись, комарика пришибли!

Опешила я слегка. И это грозная ведьма черная? Все уже? Вся битва?!

— Ярина, берегись!

Если б Вороней меня не упредил, поранило бы меня знатно. Я и не поняла откуда опасность. Вроде сверху на меня тень надвинулась, я рукавами заслонилась, лицо укрыла, да отвернулась, одним махом, как на меня стая воронья налетела.

Щипали меня птицы с остервенением, когтями драли, да за волосы дергали, только вреда все ж не причинили. Хороший наряд я сшила, ох не зря старалась, да жертвовала ради него. Он только меня и спас, а то б так и разнесла меня стая по клочку по всему белому свету.

Захохотала Василиска, закуражилась.

Я на корточки присела. Порвалась низка бус речного бисера все же. Еле рассмотрела бусинки белые. А как увидела так и сообразила, как мне спастись. Подхватила одну бусинку, зашептала на нее. Другие тут же отозвались, недалеко раскатились. Стебельки из них живые полезли и заслонили меня от напасти. Птицам все одно — так и кружили, так и кружили, зелень щипали, а Василиске и не в домек!

Дальше ведомство посерьезней началось. Глаза я широко раскрыла, да видеть себе запретила, слышать и дышать. Словно листочек от веточки оторвавшийся понесло меня от меня же, разрезая воздух. Ох, тяжко! Как развеялось колдовство мое, я жадно воздуху хватила. Там где я прежде стояла, да ветви меня укрыли — ничего не видать из-за птичьих тел. Ком черный да орущий сплошной. А Василиска в воздухе над ним зависла, спиной ко мне — пыня, хохочет, радуется моей погибели. Ох, рано обрадовалась…

— Яринушка!!!

Да как так?!

Вороней, ни на гран в нем силы никакой — а заслон мой пробил телом своим, и к нам побежал! И защита моя не рухнула! Да не о ней я думала! Бежал то он не ко мне, а туда, где птицы бились! Не только Василиска, но и он на обман мой купился! Схватил палку какую-то, да ею размахивая, в самую гущу и кинулся!

Василиска тоже увидала его и стаю свою разогнала. Да разве это помогло? Птицы обезумевшие только клевать ком зеленый, вместо меня, перестали, а сами носятся, орут дурными голосами и еще хуже от того. Нечем мне ему помочь было! Схватилась за наруч свой, да толку? Заслон поставила, бились птицы об него, падая тут же. Но слишком много их было! Да я всего два шага и сделала, как Вороней наземь упал!

Завизжала Василиска, да так что я слух потеряла. И все одно шла я к Воронею. Тяжело было когда соленой заслон ставила, а тут в тыщу раз тяжелей. Вот он лежит — рукой подать, а не могу дойти!

Наконец сделала чего-то Василиска и разлетелся птичий ком, как его не было. Я про нее забыла тут же, кинулась к любому моему. Посекли его когти, да исклевали всего. Лежит бездыханный, лицо белое! Да как же это? Как?! Я же его от беды заслонила, укрыла от ведьмы соперницы! Зачем же он…

— Воронеюшка!

Слух ко мне вернулся и услыхала я вопль Василискин. И так он мне поперек сердца резанул, что мочи никакой терпеть мне не было более. Сама сгубила, а теперь еще и рыдает по чужому мужу?! Обернулась я к ней.

Она в воздухе все висела. Тряпки черные и патлы, по ветру будто полощутся, хоть недвижен воздух кругом. Не было мочи это снести. Протянула я руку к ней, да сжала персты, аж хрустнуло. А потом кулаком к земле припечатала.

Раньше у меня заклятье это не получалось, а теперь, надо же, будто самом собой сделалось. Василиска под моей невидимой дланью, словно листок бумажный смялась и на землю шлепнулась, только пыль вверх взлетела. Лежит как куча грязи, что суть ее и есть.

Я смотреть на нее больше не хотела. Заткнула рот ее поганый и ладно. Вороней важней. Припала я к груди его и никак не расслышу — сердце бьется или нет? Да что ж это делается-то?!

— Любый мой, Воронеюшка! Вернись, вернись ко мне, сокол мой ясный! Да как же я без тебя? Не оставляй меня, родненький ты мой!

Как баба простая — сижу голошу, слезы градом льются, все на свете позабыла. Была ведьма, да вся вышла. И некому по щекам отхлестать, чтоб в себя пришла. Да и зачем? Коли не станет его, зачем мне тогда жить? Зачем?! Никого мне не надо! А одинокой всю свою жить горевать, сердце иссушая о нем, я не хочу! Не позабыть мне его никогда — не смогу я! Лучше, и правда, удавиться на березе ближайшей, чем муку такую терпеть!

Сколько так плакала, на груди любого моего, кто знает? Может слезы мои и правда настолько горючи оказались, что прожгли и до сердца его дошли? Кто знает? Чудеса неведомые и нам ведьмам на свете случаются. То высший промысел, не про нас людей.

— Яринушка…

В миг замолчала я и подхватилась. Глядь — жив, любый мой! Жив, родненький! Единственный мой! Только с горя и тоски выла, а тут от счастья слезы полились. Кинулась его целовать. А он едва шевелится, а все одно смеется:

— Не рви сердце мне, Яринушка. Не плачь. Мочи нет слышать…

Смотрю в очи его синие, наглядеться не могу. И самой смешно сделалось, а слезы все капают. Но я их быстро утерла. В себя пришла, окончательно. Страху натерпелась, да ум вернулся. Толком проверила, что да как. Потрепало Воронея воронье, вот ведь потешка какая. Да вот только не смешно от нее мне.

Зашептала его раны, помогла ему сесть. Выхожу, был бы жив и следа не останется!

— Ну как же ты? С палкой, да на птиц обезумевших, околдованных? Куда ж ты ум свой подевал, надежа князь? — глядя, как с трудом он даже сел, я не могла уже молчать и стала его распекать.

— А смотреть на то, как тебя на смерть убивают, думаешь легче? Нет нам больше дорог врознь. Горе ли, радость — все делить теперь будем. Ты это накрепко запомни и больше за меня не решай!

Аж стыдно стало. И слова не шли с языка, но все же высказала. Очи долу опустив, тихим голосом, чтоб не думал, что я перечу, а просто разъясняя:

— Да какое там убивать? Что эта шмурдячка против меня? Смрада много, да и только. Но ты ж тоже понимать был должен, не чета ты ей. Какая не есть, а ведьма, а ты человек простой. Только меня отвлекать станешь, силу утягивать, чтоб защитить тебя. Как я могла по другому поступить? Куда я без тебя? Ты бы в поход против ворогов пошел, меня бы за стенами в хоромах небось оставил, чтоб уберечь? С собой на коня бы не посадил?

— То другое дело.

— Да как же другое, Воронеюшка? — обняла я его, чтоб дальше послушал, не затаил обиды, что будто не уважаю и не ценю его. — Просто я тебе досталась не такая, как другие молодки. Ты вот, к примеру, в ратном деле хорош, так я ж с поучением не суюсь. А я вот ведьма, у меня другие дела, но и тебе в них разбираться без надобности.

— Как это без надобности? Ты что такое говоришь?

— Да я не про это, а про то, что каждому свое отмеряно. Для меня важнее всего, чтоб ты был цел и здоров. С остальным сама управлюсь. А ты в своих делах первым будь, тут уж мой черед настанет за спиной твоей хорониться. Разве ж в том оскорбление какое-то есть? Нельзя нам все поровну разделить, так уж повелось. Мужчине — мужеское, женщине — женское. Главное-то чтоб мы вместе были? Ведь так?

Поцеловал он меня в лоб, вздохнул и крепче к себе прижал:

— Права ты, но и меня пойми. Знаю, что ты у меня особенная. Но наперед всего ты женщина моя. Не могу я стоять в стороне видя, как любушку мою мучают, да извести хотят. И ничего ты с этим не поделаешь. Я мужчина и я тебя защищать должен…

— Да за что мне мука такая?! Как же я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!!! Вот и сдохните вместе!

Совсем мы обо всем позабыли! А Василиска проклятая, живехонька. Хоть и потрепала я ее знатно. Балахон драный в пылище весь, как и рожа ее постылая, вся в царапинах, волоса дыбором стоят — вот страсть-то! Глаза от злобы почти побелели! А сама стоит, за посох свой цепляется, колыхается вся. Все же знатно я ее приложила, да жаль не до конца.

Видать совсем она помутилась в уме от злобищи своей, как кинется на нас!

И тут, Вороней, снова палку свою схватил. А меня как за плечи обнимал, так только крепче сжал. И вот же чудо чудное — по палке будто сияние льдистое, от руки его до самого кончика, волной прошло и стала она мечом! А Васисилиска на тот меч и напоролось!

Стоит, зенки страшные таращит, изо рта кровь черная толчками льется, колыхается вся. То на меч, то на нас, то на меч, то на нас глаза пучит. Не стерпела я более этой страсти и махнула на нее рукавом, нас с Воронеем заслоняя. Полыхнуло тем же льдистым светом, прохладой пахнуло, она пеплом и рассыпалась, как не бывало!

Глава 32

— Это что это?

— Это ты мне помогла?

Вместе сказали, да друг на друга уставились. Это что это получается-то? Вместе мы Василиску победили? Сами того не ведая, опорой друг другу стали и выстояли?

— Вот оно как, — видать и Вороней мысли мои разделял. — Видать в том сила наша, чтоб вместе быть и врагов ратить, Яринушка? По всему выходит, нельзя нам разделяться. Никак нельзя!

— Выходит так, — мне и возразить нечего было.

Разве что одно:

— Но так-то получается, что и в тебе сила колдовская какая-то есть. Неспроста все это? Может из-за нее и вцепилась в тебя Василиска аки клещ?

— Да как теперь узнаешь? Сгинула же она, али нет?

И то верно. Не обман ли новый? Встала я, огляделась. Небо уже светлеть начало, тучи будто таяли и скоро солнышко ясное через них пробилось, залило светом нас теплым.

Палка снова как палка стала. Ну нипочем не скажешь, что только-только была она мечом будто изо льда морозного выкованным.

От Василиски и пятна, или хоть горстки пепла, не осталось. Ничегошеньки.

Хотя нет. Увидала я посох ее, что в сторону улетел, когда к нам она кинулась. Но что за диво? Вроде аспидный он был, будто черным варом смоляным его облили, а сейчас что-то белое сверкнуло. Подошла я, хоть и с опаской, вещь колдовская, да опасная, раз такой гадине принадлежала. И что я вижу?

— Ах, ты ж воровка бесстыжая!

— Что такое, Яринушка? — только Воронея зря встревожила. — Чего ругаешься, кричишь?

Встал, да на обе ноги припадая, ко мне поспешил. А я ругаюсь:

— Мой же это посох! Мой! Это она дом мой разорила, обокрала и Васю чуть со свету не сжила! Да и меня вместе с ним!

Мало того, что изгадила мой посох черными заговорами, вон как его весь искорежило, так это она оказывается, еще и не в первый раз красть у меня повадилась! Это она нас с Васей заперла, в подполе дома моего — больше некому.

Посох она видать в первый раз не смогла целиком взять, обломала только. А после явилась и за навершием. Да я ее опередила. Не зря Васенька говорил, что чуял, что кто-то вокруг дома злой бродит. Но мы-то насилу живыми выбрались, а сундук мой остался. Не до него было. Так она опосля видать явилась и украла, что осталось. Зуб вон к посоху приделала, криворукая, да еще не успел измараться, он то светлым и блеснул, меня привлек.

Рассказала я Воронею, нажаловалась на воровку окаянную. Голыми бы руками придушила, по второму разу! Издохла, а все одно нагадила! Но посох же не бросать? Мало ли кто его найдет — вещь опасная. Но и так просто его не возьмешь.

Пока я думала, чем бы посох обернуть, Вороней взял и поднял его! Я в сторонку только отошла, на пару шажков…

— Стой!!!

В чистое

— Вороней!!!

Поднялась и кинулась я к нему, хоть и мотало меня во все стороны разом. Про все позабыла! А он лежит, ну вот точно в этот раз мертвый!

Сколько минуток прошло, как я на его груди рыдала, убивалась? А теперь-то что?

Занемела вся. Обомлела? Заиндевела? Али закаменела? Все разом и врозь…

Правда, будто грань я какую-то перешла бесчувственности. Подошла к нему, ноги сами подкосились, осела на землю рядом с ним. Не трогаю, даже волосочка не касаюсь. Сижу. Молчу. Смотрю. Будто ничего на свете окромя моего дыхания не осталось живого. Лицо то какое спокойное…

Сколько так сидела — не ведаю. Будто он умер и я с ним. Только шевелюсь и дышу еще почему-то.

“Яринушка!!!”

Будто одеревеневшая вся, обернулась.

Вася мой. Скачет на трех лапках, хвост трубой. Поздно миленький, поздно…

“Что стряслось? Где Василиска?! А с мужем твоим что?! Ярина?!”

Я вот и хочу сказать чего-то, а не могу. Горло не то что перемкнуло, а будто во всей мне силенок никаких не осталось. Вытекли как водица из худого меха. Да не колдовские, а самые обычные, чтоб руку там поднять, ногой ступить, говорить. Нету силушки во мне. Ничегошеньки. До самого донышка вычерпано, один прах сухой на зубах скрипит. Лечь только рядом с Воронеем и помереть, больше ничего не смогу. Отстрадала свое, хватит.

Я б, наверное, так бы и сделала. Легла и померла рядом с любым моим. Вася не дал.

Охолонула я чуть, когда он зубами до крови в руку мою вцепился, от боли. И она не сильно задела. Словно рябь по воде от ветерка случайного. Но хоть услышала его:

“...где она? Да не молчи ты!”

— Кто? — беззвучно спросила.

Василиска? Или еще кто? Что надобно от меня еще? Не знаю и знать больше ничего не хочу…

“Да склянка же! Очнись уже, пока он совсем не умер!”

Не умер?

Ошиблась я? Да как тут ошибиться? Слезинка все же скатилась по щеке. Не дышит, и слушать не надо — сердце ретивое не бьется больше.

— Да что ты такое говоришь-то?

И оттолкнула от себя кота. А кто ему право дал надо мною измываться?!

А он снова ко мне. В очи заглядывает, да говорит:

“Яринушка, поздно будет! Дай зелье ему, услышь ты меня! На него только вся надежда!”

Зелье? Какое еще…

Зелье! Что я в доме своем нашла? Вылечило он меня тогда. Но ведь Воронея разве оно спасет? Нет зелий таких, чтоб мертвого оживить.

Но все ж полезла в кошель на поясе, достала склянку.

“Вот и хорошо! Я уж боялся — не позабыла ли. Лей, чего ж ты сидишь?”

Откупорила и капнула на уста любимому. Пусть хоть все наземь выльется, тогда Вася меня в покое оставит. Не будет тревожить и я рядом с другом сердешным лягу уже.

Думала я, пролеться мимо зелье — ан нет! Истаяла капля. И может мне и помстилось, но порозовели чуть губы желанные. Еще я капнула, уже во всю ширь очи распахнула. И правда розовеют!

А с третьей капелькой и вовсе чудо случилось — приоткрыл Вороней губы-то! И будто вздохнул тихонечко!

“Лей, лей скорее! Не жалей!”

Да не жалко мне было ничего, только боялась теперь мимо пролить, так руки задрожали. А тут каждая капелька на счет. Не шуточный, от него зависело жить любимому моему, али помирать нам вместе!

Влила я зелье. Дышать боюсь, гляжу до рези в глазах. Лицо Воронеюшки уже не такое мертвенно-бледное было. Задышал! А потом и очи открыл!

— Яринушка… — прохрипел он.

Я будто вместе с ним ожила! И плакать и обнимать его снова кинулась. И его и Васеньку моего.

— Ирина Дмитриевна! Ой… А кто это… Ой! Сергей Владимирович? Это вы? Откуда? Ага! Вот ты где!

Мы на встрепанную Маришку глядели и смеялись. Она куда угодно, только не нас смотрела. Васю только на руки подняла, аж в пояснице прогнулась. А он видать совсем поистрепался, не стал больше от нее бегать, устал и позволил самоуправство такое.

— Ну чего вы тут делаете-то? А вдруг увидит кто-нибудь? Стыда с вами не оберешься! Взрослые, благородные люди, — стала она нас тихонько распекать. — Еще и на земле расселись. Вставайте быстро!

Помогла я Воронею на ноженьки встать. Тут только Маришка вид наш потрепанный и разглядела.

— Вы чего тут такое делали? На вас напал что ли кто-то? Городового позвать? Ой, Сергей Владимирович! Да вы весь исцарапанный! Сейчас я извозчика найду, мы вас с больницу отвезем. Только вот кота подержите. Хотя куда уж вам. Вас бы самих кто подержал. Ладно, так сбегаю. Лучше с ним, а то уморилась за ним по всему городу бегать! То за котом, то за хозяйкой, то за извозчиком. Что за планида у меня такая? У всех хозяева, как хозяева, у меня горе сплошное. Глаз да глаз нужен…

Так и не выпустив Васю поспешно ушла. Тот лапки свесил, жмурится на нас, пока она его уносила.

— Как ты, сокол мой?

— Живы будем не помрем. Прости, что напугал. Совсем в делах твоих ведьмовских у меня понимания нет, — смеется Вороней.

И я смеюсь, да слезы утираю, что сами из глаз катятся.

— Ну что ты, что ты? Все ж кончилось, теперь уж точно. Одолели злодейку проклятую. Теперь мирно заживем. Никуда тебя не отпущу более. Только со мной, куда бы не пошла.

Про царапины Маришка верно сказала, да только уже и они исчезали. Разве что одежда потрепалась, да и ляд с ней.

А любый мой, так обрадовался, что извели мы наконец Василиску проклятую, да целы остались, что на руки меня подхватил, да как закружил! Счастье-то какое! В глаза его синие смотреть, смех его слышать, слова жаркие!

А уж целовать его как сладко!

— Ну вот опять! Ну, на минутку вас нельзя оставить! Вы что творите?!

И когда это Маришка вернуться успела? Возница в сторону глядел, будто не замечал ничего.

— Язык я тебе узлом когда-нибудь завяжу, — проворчала я, пряча глаза свои бесстыжие и счастливые, за плечом единственного моего.

Решили в больницу мы все же ехать. Хотя нам и без надобности было. Но надо ж было проверить — спало ли проклятье с людей. Только сели мы, Маришка Васю мне на коленки положила. А сама, я думала с другой стороны обойдет,

— А это чье, Ирина Дмитриевна? Красота какая!

Вороней охнул и меня к себе быстро притянул обняв за плечи.

А Маришка то на нас удивленно смотрела, то на посох черный в руке своей. Посох! Забыли про него совсем мы в радости своей! А ей хоть бы хны! Держит, будто палку подобрала, коров подгонять!

— Яринушка? — понял уже, что опаски никакой нет Вороней, и хватку ослабил.

“Говорил же, хорошая девка. И ведьма из нее хорошая видать получится”.

— Да чего вы на меня смотрите-то так? — занервничала Маришка от наших взглядов.

— Положи тут, в ногах, — указала я. — Да поехали уже, раститеха, сколько тебя ждать?

Надулась и к вознице полезла. Поехали. Вот кто б знал?

— А кот у нас оказывается говорящий? — тихонько спросил меня Вороней.

Мы с Васей теперь на него уставились.

— А ты его слыхал? Вася?

“Не дозволял я ему меня слышать. Еще один ведьмак у нас сыскался?”

— Что? Слово-то какое выдумал. Где это видано, чтоб ведьмовством мужчины занимались? Скажешь тоже.

“Времена новые. Ежели кто-то не пробовал чего-то по новому сделать, откуда бы вообще что бралось? Может потому вы и предназначенные друг другу, чтоб на новый оборот старая дорога вывела, не пропало исскуство наше. Не было раньше, а теперь вот есть. Людям всегда помощь наша нужна”.

— Предназначенные, говоришь? — что-то свое услышал только Вороней и снова меня к себе прижал, да к устам потянулся.

— Ты что делаешь? — зашипела я. — Люди кругом!

— Моя жена, где хочу там и целую!

И поцеловал же…

А на улицах и правда людно вдруг стало. Даже бабу ту, у колодца, что валялась, я увидала. Сидела она, глазами хлопала, вокруг нее уже люди собираться начали.

А в больнице что делалось! Словами не описать.

Во дворе народищу! Все болезные разом выздоровели и подянли, а потом на радостях выскочили на улицу! Еще чуть и хоровод на радостях заведут. Смеются люди, горланят! Вячеслав Петрович к нам едва пробился!

— Все получилось? Вы ее победили?

— Как видите, все закончилось благополучно. Переживать больше не о чем, — говорит тут муж мой, да еще и меня за плечи сызнова обнял, эдак невзначай.

У меня щеки порозовели, но я сдержалась. И ответила доктору ласково, все же много он нам помогал.

— Все сладилось. Нет злодейки проклятой больше. Вижу и люди уже облегчение почуяли. Теперь все наладится.

— Да я и сам не ожидал, что так внезапно все произойдет. Только на моих руках умирал человек, и вдруг, как по волшебству глаза раскрыл и говорит, что пирогов хочет с брусникой. Хотя о чем это я? Это же и есть волшебство?

— Как хотите называйте, — улыбнулась я. — И слова своего, мне данного, не забываете.

— Какого? — грустинка в глазах доктора все же промелькнула.

— Такого, что позволите мне тут за болезными ходить и вам помогать.

— Это всегда пожалуйста. Милости прошу, в любое время. Очень буду рад, — улыбнулся он просветлев лицом, а потом и говорит: — И уважаемого Василия обязательно с собой привозите.

“Куда вам без меня?”

На том мы и распрощались.

И поехали домой. Пора и честь знать. Дух перевести маленько, да новую жизнь начинать налаживать. С любым моим, котиком, да ведьмочкой не обученной впридачу. Эх, заживем! Всем на зависть и удивление!

Вороней меня к себе притянул, я уж не противилась, голову ему на плечо склонила. Любый мой, единственный, чего уж тут смущаться? И когда я так крепко его полюбить успела? Никому я его никогда не отдам! Слово истинной ведьмы.