Мэттью Крисман

Что же это такое — метаэтика?

• Что делает поступок морально правильным? Откуда берутся наши этические стандарты? Являются ли они относительными для разных культур или же они вневременны и универсальны? Существуют ли объективные моральные факты? Что такое благо? Если моральные факты существуют, как мы о них узнаем? Что мы имеем в виду, когда говорим, что кто-то должен что-то сделать? Все это — вопросы метаэтики, раздела этики, который исследует статус морали, природу этических ценностей, возможность этического познания и значение этических высказываний. Непосвященным она может показаться абстрактной и далекой от двух своих более конкретных «родственниц» — этической теории и прикладной этики, однако сегодня это одна из самых быстроразвивающихся и увлекательных областей этики.

Книга«Что же это такое — метаэтика?»демистифицирует эту важную тему и идеально подходит для студентов, которые обращаются к ней впервые. Начиная с краткого обзора метаэтики и разработки «концептуального инструментария», Мэттью Крисман рассматривает и оценивает следующие ключевые темы:

этическая реальность: включая вопросы о натурализме и нонатурализме, моральных фактах и различии между реализмом и антиреализмом

этический язык: отражает ли язык реальность? Какие ментальные состояния выражаются в моральных высказываниях?

моральная психология: теория мотивации и связь между моральным суждением и мотивацией

моральное знание: интуиционистская и когерентистская моральные эпистемологии, а также теории объективности и релятивизма в метаэтике

ведущие метаэтические теории: натурализм, нонатурализм, теория ошибок и экспрессивизм

новые направления в метаэтике, включая нетрадиционные теории, плотные этические понятия, а также их распространение на метаэпистемологию и метанормативную теорию.

Второе изданиебыло полностью переработано и обновлено. Изменения включают в себя новую тематическую структуру основных глав, множество новых примеров, заново написанную заключительную главу с обсуждением плотных этических понятий и нормативности с учетом всех обстоятельств, обновленные ссылки на актуальную научную литературу, улучшенные учебные материалы, расширенный глоссарий терминов и многое другое.

Дополнительные элементы, такие как резюме глав, вопросы для самопроверки и рекомендации по дальнейшему чтению, делают книгу«Что же это такое — метаэтика?»идеальным введением в метаэтику.

Мэттью Крисман— профессор кафедры философии Эдинбургского университета (Великобритания). Он преподает и проводит исследования в области социальной, этической и политической теории, эпистемологии и философии языка. Он является автором книг«Вера, агентность и знание: эссе об эпистемической нормативности»(2022) и«Значение слова „должен“»(2016).

Страница серии

Что же это такое?

Серия кратких учебников по философии«Что же это такое?»издательства Routledge разработана для студентов, которые впервые приступают к изучению ключевых разделов этой дисциплины. Каждый том исследует соответствующие центральные вопросы, предлагая ясные объяснения сложных идей и увлекательные современные примеры. Для облегчения процесса обучения в книги включены текстовые врезки, краткие обзоры глав, вопросы для самопроверки, списки литературы для дальнейшего чтения и глоссарии.

В серии вышли:

«Что же это такое — этика?» Второе изданиеКристофер Беннетт

«Что же это такое — метафизика?» Третье изданиеБрайан Гарретт

«Что же это такое — философия религии?»Элизабет Бернс

«Что же это такое — философия языка?» Второе изданиеГэри Кемп

«Что же это такое — смысл жизни?»Стюарт Гетц и Джошуа У. Сикрис

«Что же это такое — глобальная справедливость?» Второе изданиеКок-Чор Тан

«Что же это такое — знание?» Пятое изданиеДункан Притчард

«Что же это такое — метаэтика?» Второе изданиеМэттью Крисман

Дополнительную информацию об этой серии можно найти на сайте: www.routledge.com/What-is-this-thing-called/book-series/WITTC

МЭТТЬЮ КРИСМАН.

Что же это такое — метаэтика? ВТОРОЕ ИЗДАНИЕ.

• Изображение на обложке: Reflections, © Charles B. Chrisman, Jr.

Второе издание опубликовано в 2023 году издательством Routledge, 4 Park Square, Milton Park, Abingdon, Oxon OX14 4RN

и издательством Routledge, 605 Third Avenue, New York, NY 10158

Routledge является импринтом Taylor & Francis Group, компании в составе Informa

Право Мэттью Крисмана именоваться автором этого произведения было заявлено им в соответствии со статьями 77 и 78 Закона об авторском праве, промышленных образцах и патентах 1988 года.

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть перепечатана, воспроизведена или использована в любой форме и любыми средствами, как электронными, механическими, так и иными, известными сейчас или изобретенными в будущем, включая фотокопирование и запись, а также в любых системах хранения или поиска информации, без письменного разрешения издателей.

Примечание о товарных знаках: Названия продуктов или корпораций могут быть товарными знаками или зарегистрированными товарными знаками и используются только для идентификации и пояснения без намерения нарушить чьи-либо права.

Первое издание опубликовано издательством Routledge в 2016 году

Каталогизационные данные Британской библиотекиКаталожная запись для этой книги доступна в Британской библиотеке

Каталогизационные данные Библиотеки КонгрессаЗапрос на каталожную запись для этой книги направлен в Библиотеку Конгресса

ISBN: 978-1-032-07201-2 (в твердом переплете)

ISBN: 978-1-032-07200-5 (в мягкой обложке)

ISBN: 978-1-003-20589-0 (электронная книга)

Верстка выполнена шрифтами Berling и Arial Rounded компанией Apex CoVantage LLC

Посвящение

• Моим родителям, Крису и Шерон, которые так сильно меня поддерживали.

СОДЕРЖАНИЕ.

Предисловие ко второму изданию

Введение

1 Четыре ключевых вопроса

2 Натурализм

3 Нонатурализм

4 Теория ошибок и фикционализм

5 Экспрессивизм

6 Резюме и таблица

7 Теории, трудно поддающиеся классификации в традиционных терминах

8 Смена фокуса метаэтики?

Глоссарий

Указатель

• предисловие ко второму изданию.

Является ли мораль вопросом объективного факта или субъективным творением человеческого разума? Выражают ли этические высказывания убеждения о реальности или же эмоциональные реакции на мир, лишенный объективных ценностей? Подрывает ли развитие человеческой природы представление о существовании универсальных моральных принципов или, напротив, подкрепляет его? Если допустить, что этические факты существуют, можно ли их обнаружить с помощью методов, в целом близких к научным, или же моральное знание требует особой формы интуиции либо мудрости? Какова связь между мыслью о том, что поступать определенным образом правильно, и мотивацией поступать именно так? Что требуется для того, чтобы этическое высказывание было истинным?

Подобные вопросы входили в круг этических исследований с самого зарождения философии. Сегодня они столь же интересны и актуальны, как и прежде. Именно такие вопросы побуждают людей заниматься метаэтикой. Эта книга посвящена метаэтике.

Данная книга представляет собой

Одна из самых увлекательных особенностей метаэтики заключается в том, что она находится на перекрестке многих других областей философии. Я рассматриваю ее как область на стыке различных философских дисциплин, охватывающую вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания в их приложении к этике. Если метафизик может задаваться вопросом о природе фундаментальных составляющих реальности, то в метаэтике мы спрашиваем о том, вписываются лиэтическиефакты и ценности в реальность, и если да, то каким образом. Если эпистемолог может интересоваться природой знания, то в метаэтике мы спрашиваем о природеморальногознания. В то время как специалист по философии языка может задаваться вопросом о том, как предложения обретают свое значение, в метаэтике мы спрашиваем о том, какой вклад парадигмальноэтическиеслова вносят в значение предложений, в которых они фигурируют. И если специалист по философии сознания исследует, что происходит в нашей психике, когда мы совершаем действие, то в метаэтике нас интересует рольэтическогосуждения в мотивации к действию.

Метаэтика — это та область, где общие теории из других разделов философии могут быть проверены на особенно сложной почве. Занятия метаэтикой помогают нам помнить, что все разрабатываемые нами философские идеи — будь то в области этики, метафизики, эпистемологии, философии языка или философии сознания — в конечном итоге должны согласовываться друг с другом, составляя единое гармоничное целое с остальными взглядами в этих областях (а также с другими сферами человеческого знания).

Книга содержит ряд учебных материалов, которые помогали моим прежним студентам при изучении метаэтики. Во-первых, здесь есть глоссарий ключевых терминов. Если термин включен в глоссарий, при первом упоминании он выделяется полужирным шрифтом. И если он не используется в течение некоторого времени, а затем снова появляется несколько глав спустя в контексте, который может показаться непривычным начинающему читателю, я снова выделяю его полужирным. Во-вторых, в каждой главе по тексту разбросаны короткие «вопросы на понимание». Рекомендую вам отвечать на них по мере чтения. Вы сможете проверить свои ответы в конце главы. Как показывает мой опыт, это помогает удерживать внимание и вдумчиво читать текст. В-третьих, в каждой главе встречаются текстовые врезки с «ключевыми моментами», а в конце приводится «краткое содержание главы», которое пригодится для повторения материала. В-четвертых, каждая глава заканчивается «вопросами для повторения» — они могут служить как темой для небольшого письменного задания, так и полноценной темой для итогового эссе. Если вы с легкостью отвечаете на все эти вопросы, вы, скорее всего, близки к полному усвоению материала. В-пятых, к каждой главе прилагается список «дополнительных источников», к которым можно обратиться для углубления знаний, полученных при чтении главы. В некоторых случаях это другие вводные статьи или словарные статьи в энциклопедиях, которые я рекомендую прочесть. В других — видеоматериалы или другие мультимедийные ресурсы, которые, на мой взгляд, также способствуют лучшему пониманию темы.

Многие люди помогали мне на моем пути в метаэтику. Мне посчастливилось изучать метаэтику в аспирантуре Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл. Моей кандидатской диссертацией руководил Джеффри Сэйр-Маккорд, который оказал колоссальное влияние на мой интерес к этой теме и мои знания в этой области. Также в те годы я многому научился у Дорит Бар-Он, Саймона Блэкберна, Томаса Хилла-младшего, Уильяма Лайкана, Рама Неты, Джеральда Постема, Джесси Принца, Дэвида Рива, Майкла Резника и Джея Розенберга.

Со времен аспирантуры я преподаю на философском факультете Эдинбургского университета, который в настоящее время стал настоящим средоточием метаэтиков, отстаивающих самые разные точки зрения. Эта книга во многом выиграла от общения со многими вдохновляющими исследователями в этой области — как коллегами, так и студентами. Материал для этой книги изначально вырос из лекционных заметок, подготовленных для бакалаврского курса по метаэтике, который я неоднократно вел вместе с Майклом Риджем. Майк не только повлиял на мой образ мыслей по этой теме, но и великодушно прочитал полные черновики всех глав, предоставив мне обширные и крайне полезные отзывы. Первые семь глав прошли проверку на нашем совместном семинаре по метаэтике в Эдинбургском университете осенью 2015 года. Кроме того, двое аспирантов, Сэмюэл Дишоу и Сильван Виттвер, организовали ридинг-группу, чтобы вместе со мной проработать полные черновики большинства глав, и высказали множество ценных и подробных замечаний. Такие коллеги, как Селим Беркер, Кэмпбелл Браун, Гай Флетчер, Грэм Хаббс, Себастьян Кёлер, Элинор Мейсон, Дебби Робертс и Дэниел Велтман, великодушно обсуждали со мной отдельные элементы этого материала, повлияв не только на то, как я преподаю метаэтику, но и на то, как я размышляю над соответствующими философскими проблемами.

Первое издание книги использовалось на многих занятиях в Эдинбурге и за его пределами. При подготовке второго издания я учел отзывы тех, кто уже работал с книгой, чтобы реорганизовать и переработать материал. Отдельного упоминания заслуживает Ник Ласковски за его предложение начать изложение различных метаэтических теорий с натурализма, а не с нонатурализма. Полагаю, что такое перераспределение материала делает идеи натурализма и нонатурализма более доступными. Кроме того, в книгу добавлены новые разделы, посвященные эволюционным подходам к пониманию морали, аналогии между математикой и моралью, а также «плотным» этическим понятиям. Три анонимных рецензента издательства Routledge также предоставили мне чрезвычайно полезные отзывы на мое предложение по реорганизации и переработке материала этой книги. Иллюстрация на обложке — картина «Отражения» (Reflections) — написана моим талантливым отцом Крисом Крисманом, который вместе с моей матерью Шэрон Крисман оказывал мне огромную поддержку. Всем этим людям я выражаю свою искреннюю благодарность.

В мрачные моменты метаэтика может казаться чередой сектантских стычек между сторонниками различных «-измов», представляющих туманные и нефальсифицируемые теоретические убеждения, а не конкретные философские тезисы. Но в светлые моменты то, как сами термины ведущейся дискуссии регулярно пересматриваются и уточняются, свидетельствует, на мой взгляд, о здоровом осознании изменчивости того теоретического ландшафта, на котором строится вся философия. Я написал первое издание этой книги в попытке зафиксировать на бумаге мою собственную карту того теоретического ландшафта, который я

В любом случае я надеюсь, что соприкосновение с эволюцией метаэтики — пусть даже всего на семестр или на год — побудит все больше людей самостоятельно и философски взвешенно размышлять на самые разные темы.

Мэттью Крисман,Эдинбург, ноябрь 2022 года

• введение.

Ричард Брэнсон и Джефф Безос, двое из богатейших людей в мире, в 2021 году совершили первые коммерческие полеты в космос. Билет на один из этих полетов был продан за 28 миллионов долларов, хотя сами полеты длились всего несколько минут. Они внушили новый оптимизм в отношении космических путешествий. Однако также было показано, что эта сумма денег могла бы предотвратить смерть около 6000 детей от малярии.

В том же году Фрэнсис Хауген, недавно нанятый инженер по данным и менеджер по продукту в Facebook, нарушила соглашение о неразглашении информации с компанией. Она предала огласке внутренние документы, раскрывающие, что компания отслеживала негативное влияние Instagram на психическое здоровье девочек-подростков. Она сделала это потому, что представители Facebook неоднократно отрицали то, о чем знала компания, а в решениях о том, стоит ли менять приложение, прибыль ставилась выше интересов людей.

В 2022 году президент России Владимир Путин отдал приказ о вторжении в регион Донбасса в Украине. Это вызвало крупнейший кризис беженцев в Европе со времен Второй мировой войны: более 6 миллионов украинцев покинули свои дома. Позже в том же году американские военные поставили Украине дорогостоящие ракеты большой дальности — этот шаг замедлил российское наступление, но также угрожал резко обострить и затянуть конфликт.

Назвали бы вы космический туризм морально хорошим или плохим делом в целом? Есть ли у нас этическое обязательство тратить наши деньги на спасение жизней людей, если их можно легко спасти? Как вы думаете, продемонстрировало ли нарушение соглашения о неразглашении со стороны Хауген моральную добродетель или порок? Есть ли у технологических компаний этический долг защищать благополучие пользователей, даже если это снижает прибыль? Согласны ли вы со многими западными комментаторами в том, что вторжение Путина было морально порочным? Было ли решение предоставить Украине ракеты большой дальности правильным с моральной точки зрения?

Отвечая на подобные вопросы, мы выносимэтические суждения. Разумеется, мы также ежедневно выносим этические суждения по менее спорным поводам. Стоит ли выполнять обещание встретиться с другом сегодня вечером, даже если вам очень не хочется? Будет ли хорошим делом регулярно жертвовать деньги местной благотворительной организации, помогающей бездомным? Как поступить по-доброму по отношению к родителям, если вы с ними не согласны?

Этика1 касается вопросов такого рода. Философское изучение этики можно разделить на три области. Внормативной этикемы ищем общие теории того, что значит быть морально правильным/неправильным, хорошим/плохим, добродетельным/порочным, — то есть теории, которые могли бы объяснить, почему в целом одни поступки правильны, а другие ошибочны, одни результаты хороши, а другие плохи, одни люди добродетельны, а другие порочны. Например, двумя классическими теориями нормативной этики являются утилитаризм и деонтология. Первая утверждает, что мы всегда должны действовать так, чтобы максимизировать общее счастье. Вторая гласит, что мы всегда должны действовать в соответствии с определенными высшими моральными правилами, такими как категорический императив Канта. В практической моральной философии, илиприкладной этике, мы стремимся определить (часто размышляя над теориями нормативной этики) правильные моральные суждения, имеющие отношение к нашим практическим решениям в повседневной жизни. Например, здесь мы можем исследовать, являются ли правильными или неправильными такие явления, как смертная казнь, аборты, когнитивное улучшение или государственная система здравоохранения с единым плательщиком.

Двигаясь в другом направлении, к более абстрактным вопросам, вметаэтикемы стремимся понять, что мы делаем, когда выносим этические суждения, и интегрировать это понимание с нашими другими философскими взглядами на природу реальности, значение языка, психологию действия, возможность познания и смежные темы. Например, когда речь идет о наших ответах на этические вопросы в четвертом абзаце этой главы, метаэтик задастся вопросом: выдвигаем ли мы объективные утверждения о природе реальности, выражаем ли оценочные отношения вроде предпочтений, заключаем ли негласные соглашения о совместной жизни, используем ли некоторую комбинацию вышеперечисленного или что-то совершенно иное? Если мы объединим нормативную этику и прикладную этику в качестве предмета этики «первого порядка», мы можем представить метаэтику как исследование «метауровня» или «второго порядка» природы этого самого предмета.

Эта книга посвящена метаэтике — субдисциплине философского изучения этики, охватывающей вопросы второго порядка об этике. Это то, что возникает, когда человек критически и вдумчиво размышляет о природе собственных этических убеждений. Это означает, что метаэтика не обращается напрямую к вопросам вроде тех, что приведены выше, о том, что является правильным/неправильным, хорошим/плохим, добродетельным/порочным и т. д. Вместо этого она обращается к вопросам о статусе мнений, которые мы формируем, отвечая на эти вопросы. И она рассматривает основания, которые могли бы сделать эти ответы правильными или авторитетными. Это увлекательная область современной философии, где вечные вопросы о природе морали соприкасаются с важными и активными дискуссиями в метафизике, философии языка, моральной психологии и эпистемологии.

QU1: Какой из следующих вопросов является метаэтическим: (i) Является ли война когда-либо морально оправданной? (ii) Что значит для чего-то быть морально оправданным? (iii) Насколько частыми стали войны с момента изобретения огнестрельного оружия?

•. ПРЕДЫСТОРИЯ.

Многие люди, как сейчас, так и на протяжении большей части человеческой истории, считали, что мораль исходит от Бога. Критический анализ этой идеи — один из способов начать понимать те вопросы, которые исследует метаэтика. Мы, конечно, можем задаться вопросом, существует ли Бог на самом деле. Но даже если мы предположим, что Бог есть и следование Его заповедям нравственно правильно, мы можем спросить: являются ли поступки нравственно правильными потому, что так велит Бог, или же Бог велит поступать так потому, что это нравственно правильно? Иными словами, если предположить, что Бог существует, действительно ли Его повеление совершить нечтоделает егоморально обязательным, или же Он дает Свои повеления потому, что считает следование им требованием морали? Этот вопрос известен какдилемма Евтифрона, названная в честь диалога... «Евтифрон». Оба ответа на этот вопрос представляют собой метаэтические взгляды. С одной стороны,

Ни один из ответов не приносит полного удовлетворения. (Именно поэтому она и известна как дилемма.) Если повеление Бога создает мораль, то не кажется ли она из-за этого в какой-то мере произвольной? Если бы Бог повелел проявлять эгоизм, а не милосердие, то, согласно этой точке зрения, именно эгоизм, а не милосердие, был бы моральным благом. Это кажется неправильным, что побуждает многих думать, будто нравственные поступки благи сами по себе, а не в силу их связи с чьими-то (даже Божьими) произвольными повелениями. С другой стороны, если мораль — это стандарт, не зависящий от Божьей воли, то откуда берется этот стандарт? Что обосновывает мысль о том, что он обладает определенной (пусть даже высшей) властью над тем, как мы живем?

Этот непростой вопрос может привести к скептицизму в отношении морали. В первой книге«Государства»персонаж Платона Фрасимах утверждает, что поступки, которые мы обычно считаем этически правильными (такие как возврат долгов, уважение к чужой собственности или отказ от лжи), на самом деле служат лишь интересам сильнейших членов общества. Его идея состоит в том, что мораль по сути своей лишена оснований, поскольку представляет собой пагубную идеологию, возникающую в человеческих обществах из-за ее полезности для контроля над людьми. Напротив, во второй книге персонаж Платона Главкон защищает более оптимистичный взгляд, утверждая, что мораль — это человеческое соглашение, обусловленное его полезностью для решения проблемы мирного и основанного на сотрудничестве сосуществования, которая иначе была бы крайне сложной. Как вы думаете, кто прав: Фрасимах или Главкон?

Интересно, что Сократ, устами которого говорит Платон, отвергает обе эти точки зрения, доказывая на протяжении всей оставшейся части книги, что мораль — это объективный и вечный стандарт для оценки поступков, людей и институтов.

Эта совокупность воззрений, которые мы находим в «Государстве», является важным историческим предшественником современной метаэтики. Другие примеры можно найти у Юма, Канта и Ницше. Юм, как известно, утверждал, что разум — это раб страстей, и помещал средоточие морали в естественные человеческие чувства, необходимые для свойственных нам способов социального сотрудничества. Кант, напротив, делает упор на разум и в особенности на практическую рациональность, которую он считал единственным возможным путем к универсальным этическим истинам. Ницше считал, что мораль — это случайный человеческий конструкт, и утверждал, что происхождение господствующей в европейских культурах морали должно заставить нас скептически относиться к её авторитету над нашей жизнью. На протяжении всей этой книги мы будем рассматривать подобные взгляды, стремясь выявить те соображения, которые говорят в пользу или против принятия той или иной метаэтической теории.

•. ЧЕТЫРЕ КЛЮЧЕВЫХ ВОПРОСА.

Обратившись к некоторым историческим идеям, мы уже познакомились с пятью широкими метаэтическими взглядами на источник и природу морали: (i) она исходит от Бога; (ii) она представляет собой пагубную идеологию; (iii) она основана на моральных чувствах, способствующих сотрудничеству; (iv) она является самодостаточным рациональным стандартом для оценки поступков, людей и институтов; и (v) она представляет собой социальный конструкт сомнительного происхождения. Отголоски каждого из этих взглядов мы встретим в современных теориях, которые будем здесь обсуждать. Но чтобы оценить эти теории должным образом, полезно будет разграничить четыре различных вопроса, которые тесно переплетены в общем вопросе об источнике и природе морали:

Вопросы о существовании и природе этических фактов и свойств

Вопросы об этическом знании и разногласиях

Вопросы о значении и употреблении этического языка

Вопросы об этическом мышлении и рассуждениях, ведущих к действию

Вы гораздо ближе познакомитесь с этими вопросами в последующих главах, но здесь я вкратце их представлю.

Первый круг вопросов — это область, где этика соприкасается сметафизикой. Считается, что в книге Дж. Э. Мура «PrincipiaEthica» (1903) впервые было четко разграничено метаэтическое исследование второго порядка и нормативная и практическая этика первого порядка. В первой главе этой книги он задается целью определить предмет этики, утверждая, что нам необходимо выяснить, на что указывает слово «good» («хороший») — то есть что такоедобро? В связи с этим мы, конечно, можем также спросить: что такоеправильностьили что такоедобродетель? Это метафизические вопросы о природе этических свойств.

С тем же успехом мы могли бы спросить и об этическихфактах. Когда мы считаем, что нечто вроде благотворительности обладает свойством быть хорошим, мы можем выразить это, сказав, что благотворительность хороша — и это факт. Таким образом, в той части метаэтики, которая касается метафизики, мы задаемся такими вопросами, как: действительно ли существуют подобные факты? Или, быть может, на самом деле никакого добра не существует? Если этические факты и свойства существуют, являются ли они естественными, сверхъестественными или подлежат какой-то иной классификации? Существуют ли этические факты и свойства независимо от нашего разума или же они являются продуктом человеческой мысли?

В2: Верно или неверно: если Бога не существует, то не существует и факта относительно того, является ли убийство неправильным.

Второй круг вопросов — это область, где этика соприкасается сэпистемологией.Некоторые философы полагают, что этические факты невозможно познать посредствомэмпирического исследованияприродного мира, и потому утверждают, что мы должны обладать особой способностьюинтуиции, позволяющей нам знать, какие вещи являются хорошими, правильными, добродетельными и так далее. Однако другие философы перевернули этот аргумент с ног на голову, заявляя, что если этические утверждения невозможно проверить эмпирическим путем, то в случае разногласий нет никакой возможности определить, чья интуиция верна, а значит, этика на самом деле занимается не открытием фактов, а выражением наших эмоциональных реакций. Этот теоретический спор порождает множество интереснейших философских вопросов о возможности и природе этического знания, а также о статусе моральных разногласий.

Третий круг вопросов — это область, где этика соприкасается сфилософией языка. Мур спрашивал, на что указывает слово «good», но это порождает три вопроса в философии языка:

Что вообще значит для слова указывать на что-либо?

Какое понятие или идею выражает слово?

Почему мы вообще должны считать, что слово «good» на что-то указывает?

В некоторых областях философии существует тенденция полагать, что главная задача повествовательных предложений и выражаемых ими мыслей — отображать то, какой могла бы быть реальность; при этом предложение и выражаемая им мысль истинны в том и только в том случае, если

В3: О каком из следующих объектов можно сказать, что он отображает что-то другое: [i] карта лондонского метро, (ii) крестик в избирательном бюллетене на выборах, (iii) подробное описание хода баскетбольного матча?

Наконец, четвертый круг вопросов — это область, где этика соприкасается сфилософией сознания. К какому бы выводу вы ни пришли в итоге относительно существования и природы моральной реальности, а также объяснения значения этического языка, вам может быть интересно, что происходит в сознании людей, выносящих этические суждения. Как нам следует понимать процесс рассуждения, ведущий от этического суждения к действию? В отличие от суждений об обычных фактах (например, о погоде в Эдинбурге 100 лет назад), этические суждения, по-видимому, тесно связаны с нашими мотивами к действию.

Это верно по меньшей мере в двух различных смыслах. Во-первых, когда человек искренне считает, что он должен что-то сделать, мы обычно ожидаем, что он это сделает. Если же он этого не делает, мы будем искать объяснение. Возможно, он передумал, поддался слабости воли или оказался во власти эмоций. Во-вторых, мы склонны думать, что этические факты (если они существуют) дают нам основания для действий. То есть, если совершить некий поступок для вас этически правильно, это веское основание (возможно, даже решающее или перевешивающее) для того, чтобы его совершить. Некоторые философы полагали, что это верно, даже если вы не осознаете, что именно делать правильно, или даже если это действие никак не связано с тем, чего вы уже хотите. Основания задействованы в рассуждении — при переходе от посылок к выводам о том, как поступить. Таким образом, эта вторая связь между этикой и основаниями поднимает важные вопросы в теории практических оснований: что требуется для того, чтобы нечто стало для человека основанием сделать что-либо? И как это влияет на наши рассуждения — при переходе от моральных соображений к выводам о том, как поступить?

В главе 1 я представлю каждую из этих четырех групп вопросов более подробно, стремясь разработать «концептуальный инструментарий», который мы сможем использовать для составления карты теоретического ландшафта метаэтики. Мы придем к пониманию нескольких различных понятий, берущих начало в метафизике, эпистемологии, философии языка и философии сознания, и используем их для объяснения некоторых основных теоретических позиций, существующих в метаэтике. Зачастую позиция конкретных метаэтиков по тем или иным ключевым вопросам, упомянутым ранее, обусловлена их позицией по другим вопросам, поэтому в целом мы будем оценивать метаэтические теории с помощью своего родатеоретическогоанализа издержек и выгод.

Подобно тому как можно взвешивать издержки и выгоды различных вариантов семейного отпуска, а правительство может оценивать издержки и выгоды различных направлений налоговой политики, мы, философы, можем взвешивать издержки и выгоды различных философских теорий. Обычно они складываются изположительныхдоводов в пользу теории (выгод), сопоставляемых сотрицательнымидоводами против нее (издержками), а также последующих контраргументов в обоих направлениях. В метаэтике философы будут расходиться во мнениях относительно того, какие именно издержки и выгоды сопряжены с обязательствами теории в метафизике, эпистемологии, философии языка и философии сознания. И именно благодаря описанию различных теорий через призму их обязательств в этих четырех областях мы начнем понимать, что побуждает одних философов принимать и отстаивать их, а других — отвергать и приводить аргументы против них.

Ключевой момент:Метаэтика — это изучение метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания в их применении к этике.

•. ЧЕТЫРЕ ОСНОВНЫЕ ТЕОРИИ.

Первая теоретическая традиция, с которой мы начнем в главе 2, — этонатурализм. В философии обычно принимается как данность, что естественный мир существует, его можно познавать и о нем можно говорить. Конечно, эту идею, как и любую другую, можно оспорить, но в метаэтике мы обычно предполагаем ее верность, чтобы задаться вопросом, вписывается ли мораль в натуралистическую картину мира. Многие философы считают, что да. И они обосновывают этот вывод с помощью особых объяснений источника и природы морали.

В некоторых случаях эту идею развивают, пытаясь «свести» этические факты к более очевидным естественным фактам — например, выявляемым с помощью эмпирических в широком смысле методов науки. В других случаях её развивают, объясняя, почему вдумчивое моральное размышление побуждает нас расширить понимание естественного, включив в него такие вещи, как этическая добродетель и моральная ценность. Так или иначе, если метаэтический натурализм верен, то этические предложения можно истолковать как репрезентации естественного мира, некоторые из которых верны.

В главе 3 мы обратимся кнонатурализму. Сторонники этого взгляда скептически относятся к тому, что этические факты когда-либо можно будет свести к фактам, открываемым эмпирической наукой, или хотя бы согласовать с ними. Эти философы полагают, чтокатегорическаясила этических фактов в качестве оснований для действия делает их слишком отличными от естественных фактов. Однако, что может несколько сбивать с толку, нонатуралисты также отрицают, что этические факты представляют собой разновидность сверхъестественных фактов — тех, что могли бы создаваться велениями Бога. Метаэтический нонатурализм часто мотивируется обыденной мыслью о том, что мораль самобытна, важна и объективна, а также определенными допущениями в философии языка / философии сознания или моральной психологии. Он сочетается со своеобразным взглядом на то, как мы обретаем этическое знание, и требует особого объяснения того, как мы можем разрешать моральные разногласия.

ВОПРОС 4. Если кто-то считает, что правильность поступка заключается в том, что он повелен Богом, то кто он — натуралист, супернатуралист или нонатуралист?

Третье семейство взглядов, которое мы обсудим в главе 4, иллюстрируеттеория ошибок. Философы, разделяющие

Чтобы сделать свою версию антиреализма более приемлемой, сторонники теории ошибок обычно утверждают, что эти этические заявления ложны, поскольку этическая мысль и дискурс опираются на фундаментальную, нообъяснимую ошибку: мы часто думаем, что знаем, будто вещи являются правильными/неправильными или хорошими/плохими, но это происходит потому, что нас обманули или ввели в заблуждение каким-то вполне понятным образом (как утверждал Фрасимах).Фикционализм— это близкое по духу воззрение, утверждающее взамен, что этическая мысль и дискурс предполагают своего родаполезную фикцию.Фикционалисты полагают, что нас никто не обманывал и не вводил в заблуждение, а мы, скорее, сами использовали своего рода полезную фикцию (объективную мораль), когда вели обычный этический дискурс.

Последнее семейство метаэтических взглядов, которое мы подробно обсудим, — этоэкспрессивизм, ему посвящена глава 5. Этот подход берет свое начало в философии языка и философии сознания с утверждения о том, что главная задача этических предложений состоит не в репрезентации определенного фрагмента реальности, а в выражении особого рода ментального состояния — состояния с характерным профилем в психологии человеческой мотивации. Основная идея заключается в том, что этическое суждение служит своего рода эмоционально окрашенным стимулом к действию или его ограничением, а не чем-то вроде картины того, как обстоят дела в реальности.

В силу этого экспрессивисты придерживаются иной формы антиреализма, нежели сторонники теории ошибок и фикционалисты. Поскольку экспрессивисты считают, что наши этические суждения не претендуют на описание реальности, они настаивают на том, что обычные говорящие не совершают метафизической ошибки и не притворяются, когда выносят обыденные этические суждения. Хотя в некотором отношении этот взгляд привлекателен, он порождает иные вопросы — например, почему мы говорим такие вещи, как «Этофакт, что разоблачение крайне пагубной корпоративной политики — морально правильный поступок» или «Язнаю, что бедность — это моральное зло».

ВОПРОС 5. Что из следующего выражает ментальные состояния: [i] румянец, [ii] сон, (iii] какие-то каракули на стене, (iv) жест «дай пять», (v] ваш ответ на этот вопрос?

•. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Обсуждение четырех основных вопросов и четырех основных теорий позволит нам (в главе 6) обозреть главный теоретический ландшафт метаэтики, составив таблицу, в которой отражена позиция каждой теории по каждому из этих вопросов. У этого шага две цели.

Во-первых, это, как мы надеемся, даст вам достаточное понимание основных теоретических линий разлома в метаэтике, чтобы вы могли начать применять собственный теоретический анализ преимуществ и издержек к этим теориям. Например, вы можете начать формулировать собственные ответы на подобные вопросы: «Является ли какая-либо из натуралистических редукций этических фактов достаточно правдоподобной, чтобы сделать приемлемым принятие их спорных взглядов на моральную мотивацию в философии сознания?» «Стоит ли приверженность нонатурализма существованию ненатуральных свойств того цельного толкования значения этического и неэтического языка, которое предлагает этот взгляд?» «Является ли позиция экспрессивизма в моральной психологии и метафизике привлекательным основанием для принятия его, казалось бы, контринтуитивных обязательств в философии языка/сознания и эпистемологии?» «Настолько ли правдоподобно натуралистическое мировоззрение, что ради него стоит рассматривать мораль как основанную на метафизической ошибке или удобной фикции?»

Во-вторых, составленная нами таблица также вскроет некоторые пробелы, что заставит нас задуматься: не может ли существовать других теорий, предлагающих иную сочетание обязательств по четырем главным вопросам? Поэтому в главе 7 я кратко представлю некоторые современные теории, которые трудно классифицировать в рамках четырех основных теорий. Затем, в главе 8, мы исследуем несколько нерешенных вопросов, которыми традиционные метаэтические теории ошибочно обходили вниманием. Эти передовые темы побуждают нас расширять и совершенствовать методологию метаэтики.

Ключевой момент:Четыре основные теории, которые мы рассмотрим, — это нонатурализм, экспрессивизм, теория ошибок/фикционализм и натурализм. Но существуют и другие возможные теории и вопросы, которые мы рассмотрим в конце книги.

•. КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Философское исследование этики можно разделить на три главные области: нормативную этику, прикладную/практическую этику и метаэтику.

Метаэтика абстрагируется от вопросов первого порядка о том, что является правильным/неправильным, хорошим/плохим, добродетельным/порочным, чтобы ставить вопросы второго порядка о «статусе морали».

Четыре ключевые области метаэтической рефлексии связаны с метафизикой, эпистемологией, философией языка и философией сознания, так как каждая из этих более общих областей философии находит применение в собственно этической мысли и дискурсе.

Эта книга построена вокруг четырех основных теоретических позиций: натурализма, нонатурализма, теории ошибок/фикционализма и экспрессивизма.

•. ВОПРОСЫ ДЛЯ САМОПРОВЕРКИ.

Объясните своими словами разницу между нормативной этикой и метаэтикой.

В чем разница между вопросом о том, были ли действия Facebook неправильными, и вопросом о природе неправильности?

Чему посвящена метафизика, когда речь идет о морали?

Что такое моральная психология?

Считаете ли вы, что большая часть декларативного языка репрезентирует реальность? Каковы альтернативы этой точке зрения?

Как вы думаете, всегда ли существует объективно правильный ответ на вопрос о том, что правильно, а что неправильно?

• ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Крисман, Мэттью. 2014. «Мораль: объективная, относительная или эмотивная». В«Философии для всех», под редакцией Мэттью Крисмана, Дункана Притчарда и др. Routledge. [Вводная глава, посвященная вопросам о статусе морали, которая легла в основу лекции массового открытого онлайн-курса (МООК) «Введение в философию», доступной здесь:https://youtu.be/R7gHPXnVmac.]

• Макферсон, Тристрам, и Дэвид Планкетт. 2018. «Природа и объяснительные амбиции метаэтики». В«Руководстве по метаэтике издательства Routledge», под редакцией Тристрама Макферсона и Дэвида Планкетта. Routledge. [Глубокий обзор того, как в настоящее время проводятся метаэтические исследования в академической философии.]

• Миллер, Кристиан. 2015. «Обзор современной метаэтики и нормативной этической теории». В«Справочнике по этике издательства Bloomsbury», под редакцией Кристиана Миллера. Bloomsbury Academic, стр. xiv–lii. [Более подробный вводный обзор нормативной этики и метаэтики.]

• Лафоллетт, Хью (ред.). 2021.«Международная энциклопедия этики». Wiley-Blackwell.http://onlinelibrary.wiley.com/book/10.1002/9781444367072. [Всеобъемлющая энциклопедия статей ведущих исследователей в этой области, представляющая различные темы этики.]

• Сейр-Маккорд, Джеффри. 2014. «Метаэтика». В«Стэнфордской

• Интервью Уилла Уилкинсона с Джеффри Сейром-Маккордом о метаэтике.https://bloggingheads.tv/videos/1562.

•. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ НА ПОНИМАНИЕ.

QU1: (ii) — это метаэтический вопрос, поскольку он касается не того, какое конкретно этическое суждение является верным, а скорее того, что вообще означает быть верным. (i) — это вопрос прикладной этики, тогда как (iii) — это вопрос не из области этики, а скорее из области истории.

QU2: Некоторые сторонники теории божественного повеления считают, что это так, но можно последовательно считать это ложным, если полагать, что этические факты существуют независимо от воли Бога. Подобно тому как атеист может верить, что факты о цвете травы существуют независимо от воли Бога, атеист может верить и в то, что факт того, что убийство неправильно, существует независимо от воли Бога. Интересный и сложный вопрос для тех, кто считает, что эти факты таковы: подобны ли они фактам, открываемым наукой, или же фактам о наших собственных субъективных реакциях на мир, или же они являются «фактами» лишь в некоем облегченном смысле?

QU3: Все они репрезентируют что-то другое, хотя и немного по-разному. Пример (iii) ближе всего к тому, как философы обычно представляют повествовательные предложения — как репрезентирующие то, какой могла бы быть реальность.

QU4: Это супернатуралист. Мы могли бы отнести супернатуралистов к категории нонатуралистов как союзников в борьбе против натуралистического взгляда, согласно которому правильность поступка заключается в наличии у него некоторого естественного свойства. Однако весьма влиятельные аргументы Мура в пользу того, что этические свойства являются ненатуральными, одинаково хорошо работают и против мнения, будто правильность поступка заключается в наличии у него некоторого сверхъестественного свойства (например, в том, что он предписан Богом). Таким образом, принято закреплять термин «нонатурализм» за концепциями, которые отрицают, что этические свойства являются естественными или сверхъестественными.

QU5: (i), (iv) и (v) выражают ментальные состояния, хотя и любопытным образом различаются. Если вы привели это или какое-то другое утверждение в качестве ответа на этот вопрос, то это было бы лучшим примером того, как философы трактуют речевые акты в качестве выражения наших мыслей. Экспрессивисты считают, что когда высказывание носит этический характер, выражаемое им ментальное состояние примечательным образом отличается от тех убеждений о реальности, которые мы обычно выражаем в своих высказываниях. Стоит отметить, что пункт (iii) неоднозначен. Если эти каракули были созданы с намерением что-то передать (чувство или мысль), они могут быть экспрессивными, но если они были просто результатом случайности, они не выражали бы ментального состояния.

•

ПРИМЕЧАНИЕ

В этой книге я часто буду использовать слова «этический» и «моральный» как взаимозаменяемые, отдавая небольшое предпочтение первому. Стоит отметить, однако, что некоторые авторы проводят различие между словом «моральный», имеющим латинское происхождение и связанным с общественными ожиданиями, и «этический», происходящим из греческого языка и связанным с личным характером (см. Уильямс 1985, гл. 1). Это приводит некоторых философов к признанию существования различных этических кодексов, часть из которых легитимна, при одновременном скептическом отношении к любой универсальной морали.

•

ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Ayer, A. J. 1946. Language, Truth and Logic. 2nd edn. London: V. Gollancz Ltd.

Hare, R. M. 1952.The Language of Morals. Oxford: Oxford University Press.

Moore, G. E. 1903. «Принципы этики». Cambridge: Cambridge University Press.

Платон. 2002. “Euthyphro.” In Plato: Five Dialogues: Euthyphro, Apology, Crito, Meno, Phaedo, translated by G. M. A. Grube. Indianapolis, IN: Hackett.

Платон. 2004. «Государство». In«Государство», translated by C. D. C. Reeve. Indianapolis, IN: Hackett.

Williams, Bernard. 1985.Ethics and the Limits of Philosophy. London: Routledge.

1. • Четыре ключевых вопроса.

В этой главе мы более подробно обсудим четыре ключевых вопроса, по которым любая полная метаэтическая теория должна определить свою позицию. Вкратце они таковы:

Вопросы метафизики, касающиеся существования и природы этических фактов и свойств

Вопросы эпистемологии, касающиеся возможности этического знания и природы этических разногласий

Вопросы философии языка, касающиеся значения и экспрессивной роли этических слов и предложений

Вопросы философии сознания, касающиеся связи между этической мыслью и действием

Как я уже говорил во Введении, это те точки, в которых философское изучение этики соприкасается с другими областями философии. Таким образом, один из способов мыслить метаэтику — это рассматривать её как субдисциплину этики, которая стремится ответить на вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания применительно к этике. В оставшейся части этой главы я объясню эти общие вопросы и то, как они применяются к этике. К концу главы у нас сформируется «концептуальный инструментарий», который мы сможем использовать в последующих главах для исследования взаимосвязанных теоретических обязательств различных метаэтических позиций.

Прежде чем мы начнем, небольшое предупреждение: в этой главе содержится множество технических терминов, которые могут показаться довольно жаргонными. Я буду объяснять эти термины по ходу изложения, отмечая, как они обычно используются в метаэтике для проведения ключевых различий между конкурирующими взглядами на ту или иную проблему. При этом любой термин, выделенный жирным шрифтом, также приводится в глоссарии в конце книги. Так что, хотя для последующих глав будет весьма полезно понять различия, обозначаемые этими техническими терминами, вы всегда можете заглянуть в глоссарий, если забудете значение конкретного слова.

• ВОПРОСЫ ОБ ЭТИКЕ И МЕТАФИЗИКЕ.

Метафизика — это область философии, занимающаяся фундаментальной природой реальности. Какие вещи реальны, каковы они и как они соотносятся друг с другом? Метафизиков интересует различие между единичными вещами (например, Статуей Свободы) и универсалиями (например, свойством быть статуей), а также состав вещей (например, являются ли статуи чем-то большим, нежели просто совокупностью составляющих их частей?). Более непосредственно к метаэтике относится другой вопрос, также интересующий метафизиков: сводим ли любой факт к факту о физическом мире или же существуют некие нефизические факты. Точно так же метафизиков интересует, укоренено ли наше сознание в чисто биологических фактах. И еще один пример: все мы ежедневно пользуемся математикой, но можно задаться вопросом, действительно ли существуют числа. Все это примеры проблем, исследуемых в метафизике.

В более широком смысле можно сказать, что метафизика изучает реальность, природу и взаимосвязи различных сущностей, таких как единичные вещи, свойства, числа и факты. Когда речь заходит об этике, принято сосредотачиваться на метафизических вопросах о мнимых этическихсвойствахифактах. В одном из основополагающих трудов по метаэтике XX века Дж. Э. Мур исходит из

В ответ на метафизические вопросы о природе этической реальности метаэтики обычно проводят три различных разграничения (вопрос о том, как именно они взаимосвязаны, остается предметом теоретических дискуссий):

естественное против сверхъестественного против внеприродного

сводимое против несводимого

зависимое от сознания против независимого от сознания

Первое различие берет свое начало в одном из ключевых интеллектуальных достижений эпохи Просвещения. Объединяющие, расширяемые и фальсифицируемыенаучныеобъяснения наблюдаемых нами явлений казались многим мыслителям более убедительными, нежели ненаучные обращения к ненаблюдаемым силам, духам и божествам. Из-за этого некоторые философы зашли так далеко, что стали утверждать, будто в качестве реальных мы должны признавать толькоестественныефакты. Для того чтобы факт считался «естественным», грубо говоря, требуется, чтобы он был фактом такого рода, который в принципе может быть открыт наукой.

В контексте метаэтики это заставляет нас задаться вопросом: принадлежат ли этические факты к числу естественных фактов или же они должны быть сверхъестественными фактами (например, созданными волей Бога)? Мур утверждает, что они не являются ни тем, ни другим. Для выражения этой идеи он использовал понятие «внеприродное». (Это может сбивать с толку, поскольку можно подумать, будто это означает простонеприродное. Но терминология Мура прижилась, так что стоит помнить, что в метаэтике «внеприродное» означает «ни естественное, ни сверхъестественное».)

Второе метафизическое различие, упомянутое ранее, исходит из идеи о том, что применительно к любому виду фактов мы можем спросить, являются ли они «сводимыми» к фактам какого-либо другого вида. Основная идея заключается в том, что рассматриваемые факты состоят из фактов другого вида или образуются ими. Например, факты о том, сколько стоят те или иные товары, по всей видимости, можно счесть сводимыми к фактам о том, сколько денег потребители готовы за эти товары заплатить. Факты о местонахождении разума человека, как может утверждаться, сводимы к фактам о местонахождении его мозга. В метаэтике ключевой вопрос заключается в том, сводимы лиэтическиефакты к какому-либо другому виду фактов.

Какой еще вид фактов мог бы послужить редуктивной основой для этических фактов? Здесь есть разные варианты: любой, кто считает, что физические факты исчерпывают собой реальность, захочет узнать, могут ли этические факты, если они вообще существуют, быть сведены к физическим фактам. Чаще метаэтики интересуются тем, сводимы ли этические факты кестественнымфактам, при этом остается открытым вопрос, включает ли это биологические, социологические и психологические факты, которые сами по себе не сводимы к физическим. Однако некоторые исследователи вслед за Муром полагают, что интересный вопрос о редукции заключается в том, сводимы ли этические факты к какому-либо иному виду фактов вообще, включая дажесверхъестественныефакты.

Последнее из упомянутых ранее различий связано с тем, насколько объективна мораль. Некоторые философы считают, что существование этических фактов зависит от реакций людей. Действительно, это один из способов понять взгляды Фрасимаха, с которыми мы столкнулись во введении. В таком понимании этически правильное — это во многом то, что сильные мира сего в данном обществе называют этически правильным. Другая и, возможно, текстуально более точная интерпретация состоит в том, что Фрасимах считал, будто ничто не является этически правильным по-настоящему, а то, что мы называем «этически правильным», — это просто вещи, называть которые нас научили структуры, поддерживающие власть имущих в обществе. В любом случае, идея заключается не в том, что этическая правильность — это просто нечто «в глазах смотрящего». Ведь может оказаться, что ни один отдельный человек не способен определить, что является (или называется) правильным. Но до тех пор, пока стандарты проистекают из реакций конкретных людей, стандарты этической правильности в лучшем случае интерсубъективны, а не объективны. Другие философы полагают, что этические факты, если они существуют, должны быть объективными и, следовательно, в конечном счете не зависеть от реакций конкретных людей.

Итак, перед нами три метафизических разграничения, которые можно использовать для формулирования различных взглядов на то, каковы этические факты. И то, какими, по нашим представлениям, должны быть этические факты, если они существуют, определяет, считаем ли мы, что они действительно существуют. Таким образом, в первом приближении реализм представляет собой тезис о том, что этические факты действительно существуют объективно, как часть самой ткани реальности. Та или иная концепция считается реалистической в той мере, в какой она рассматривает этические факты как нечто находящееся «во внешнем мире» и подлежащее открытию в ходе этического исследования, а не как нечто, проецируемое или конструируемое им.1

Антиреализмв таком случае можно понимать как отрицание реализма. Метаэтики-антиреалисты часто полагают, что, если бы этические факты существовали, они должны были бы обладать определенными свойствами (например, быть несводимыми к естественным фактам, создавать основания для действий независимо от желаний людей и устанавливать объективно предписывающий стандарт для действий). И они отвергают реализм, поскольку считают — как правило, из приверженности натуралистическому мировоззрению, — что подобные факты слишком странны, чтобы постулировать их в нашей общей картине того, как устроена реальность.

QU1:Что нужно для того, чтобы быть реалистом в отношении красоты?

• ВОПРОСЫ ЭТИКИ И ЭПИСТЕМОЛОГИИ.

Эпистемология — это область философии, занимающаяся вопросами знания и обоснованного убеждения. Один из главных вопросов, интересующих эпистемологов, заключается в том, что еще необходимо для того, чтобы убеждение считалось знанием. Почти все согласны с тем, что знание требует истинного убеждения, но если человек приходит к истинному убеждению путем простого угадывания, это не считается знанием. Чтобы убеждение было знанием, оно должно быть основано на веских причинах или сформировано надежным образом.

Когда речь заходит о метаэтике, реалистам необходимо разработать объяснение того, как мы можем прийти к познанию этических фактов, признание которых диктуется их метафизикой. Если мы согласимся, к примеру, с тем, что благотворительность — это благо, и это действительно факт, то что требуется для того, чтобызнатьэтот факт? Ответ на этот вопрос будет частично зависеть от того, каким, по вашему мнению, является этот этический факт. Похоже ли знание этого факта на знание какого-то эмпирического факта, например, средней температуры Мирового океана в 2010 году? Или оно больше похоже на понимание некой культурной

Какими бы конкретно ни представлял этические факты реалист, знание того, что благотворительность — это благо, требует убеждения в том, что благотворительность — это благо, но оно также требует, чтобы это убеждение было основано на веских причинах или сформировано надежным образом. Как наши этические убеждения могут достичь этого? Некоторые метаэтики полагают, что ответ на этот вопрос будет в целом похож на ответ, который мы даем на аналогичные вопросы о неэтических убеждениях, в то время как другие метаэтики считают, что здесь потребуется особая история об обоснованности этических убеждений.Интуиционизмутверждает, что у нас есть особая способность интуиции, благодаря которой мы можем рефлексивно получать доступ к этическим фактам. Антиинтуиционисты стремятся объяснить этическое знание без обращения к какой-либо особой способности.

Обычно это происходит путем обращения либо кфундаменталистской, либо ккогерентистской концепции знания. Первая стремится показать, как все знание выстраивается из небольшого числа базовых убеждений, в которых трудно усомниться. Вторая же стремится показать, как знание возникает из широкой согласованности всей системы убеждений.

Как я уже упоминал во введении, одним из мотивов Айера для отказа от реализма было его убеждение в том, что невозможно осмыслить подлинно этическое знание. Он считает, что этические суждения не могут быть проверены нашими органами чувств или выведены логически на основе размышлений о связях между нашими понятиями. Из-за этого он являетсяморальным скептиком.Однако в последнее время некоторые антиреалисты признали, что мы обычно говорим о знании того, что является правильным/неправильным и хорошим/плохим. Поэтому, даже если они отвергают реализм, им необходимо объяснить эту обыденную практику. Это означает, что даже этическим антиреалистам требуется объяснение этического знания.

Одна из причин, по которой некоторые философы отвергают реализм, заключается в том, что они считают возможным объяснить, почему люди придерживаются тех или иных моральных убеждений, трактуя эти взгляды как продукт того, как развивались наши моральные установки и практики. Они полагают, что такое объяснение будет лучше любого другого, апеллирующего к нашему надежному доступу к этическим фактам. Влиятельным сторонником этой точки зрения является Гилберт Харман (1977), который утверждает, что лучшее объяснение наших перцептивных убеждений об обыденных фактах будет апеллировать к некоторым из этих самых фактов и нашему когнитивному доступу к ним, тогда как лучшее объяснение наших этических убеждений будет апеллировать вместо этого к таким вещам, как наше культурное развитие и влияние наших родителей и учителей. В последнее время другие метаэтики утверждают, что, хотя и существуют эволюционные объяснения того, почему люди в ходе эволюции научились успешно отслеживать обыденные факты о своей природной среде, лучшие эволюционные объяснения того, почему у нас сформировались именно такие этические убеждения, будут апеллировать к пользе для наших генов от развития этических чувств друг к другу, а не к надежному отслеживанию предполагаемой этической реальности.

Важно выяснить основу наших этических суждений, и не только в теоретических целях. Мораль — это область бурных дискуссий среди людей по всему миру. Вспомните пример, с которого мы начали: зарождение космического туризма и деньги, которые вместо этого можно было бы потратить на спасение жизней. Или подумайте о том, как Фрэнсис Хауген нарушила свое соглашение о неразглашении с Facebook, чтобы показать, что компания знала о причиняемом ею вреде. Вспомните решение, принятое американскими военными, о предоставлении Украине тактических ракет большой дальности. Являются ли эти действия правильными или неправильными — вопрос спорный, и даже среди тех, кто согласен друг с другом, ведутся споры о том,насколькохорош или плох каждый поступок. Это случаи морального разногласия, и одна из задач, которую мы возлагаем на эпистемологическую теорию, состоит в том, чтобы предоставить ресурсы для оценки подобного рода разногласий и продвижения к их разрешению.

Ключевой момент:Метафизические вопросы об этике в основном касаются того, существуют ли этические факты на самом деле, и если да, то какова их природа; эпистемологические вопросы об этике в основном касаются того, что представляет собой этическое знание (если оно вообще возможно).

• ВОПРОСЫ ОБ ЭТИКЕ И ФИЛОСОФИИ ЯЗЫКА.

Философия языка — это область философии, призванная объяснить осмысленное использование звуков и символов для коммуникации. Например, философы языка интересуются тем, как отдельные слова отсылают к вещам в мире, как слова и словосочетания концептуально соотносятся друг с другом и как предложения выражают наши идеи (а также тем, какое из этих понятий является более фундаментальным для объяснения значения). Один из фундаментальных вопросов философии языка касается того, где провести границу междусемантикойипрагматикой —то есть какие аспекты языка являются частью конвенционально закодированногозначения, а какие вместо этого обусловлены тем, как язык используется для различных неязыковых целей.

Грамматисты обычно делят предложения в английском языке на три класса: повествовательные, побудительные и вопросительные; и с точки зрения грамматики этическое предложение вроде «Утечка внутренних документов компании — это неправильно» явно является повествовательным. Однако, как я уже упоминал во Введении, в метаэтике ведутся серьезные споры о том, выполняют ли этические предложения, подобные этому, ту же функцию в нашем языке, что и другие повествовательные предложения. Естественно считать, что такие предложения, как «Трава зеленая», обретают свое значение благодаря тому, что они являютсярепрезентациямитого, какой могла бы быть действительность. Это не значит, что все подобные репрезентации верны. Предложение «Трава фиолетовая» также обычно считается репрезентацией действительности. Однако разница в том, что первое предложение о травеправильнорепрезентирует действительность и потому истинно, тогда как второе предложениенеправильнорепрезентирует действительность и потому ложно.

Получают ли этические предложения вроде «Утечка внутренних документов компании — это неправильно» или «Разоблачители добродетельны» свое значение благодаря тому, что они представляют собой репрезентации того, какой могла бы быть действительность, или же они, возможно (вместо этого), предписывают то, какой действительность должна быть (даже если на самом деле это не так)? Будет полезно ввести термин для обозначения этого различия в метаэтических взглядах, поэтому я буду использовать терминрепрезентационизмдля обозначения утвердительного ответа на этот вопрос иантирепрезентационизмдля отрицательного ответа.

Вопрос 2:Рассмотрим побудительное предложение «Закрой дверь!». Какая позиция в отношении этого предложения выглядит более правдоподобной — репрезентационизм или антирепрезентационизм?

Большинство основных метаэтических взглядов, с которыми мы здесь столкнемся, являются репрезентационистскими. Это означает, что, по их мнению, этические предложениядействительнорепрезентируют действительность. Однако признание этого еще не делает вас реалистом. Ведь вы могли бы утверждать, что хотя этические предложения и репрезентируют действительность, простым утвердительным этическим предложениям —

Или же можно утверждать, что этические предложения репрезентируют действительность, но возможные факты, которые они репрезентируют, неимеют местаобъективно. Это означает, что хотя в некотором смысле то, что убийство — это неправильно, и является фактом, этот факт не мыслится как нечто, полностью существующее «там, вовне» как часть ткани реальности — то, что мы открываем, а не создаем. Эта возможность важна для рассмотрения некоторых более новых метаэтических взглядов, которые мы обсудим в главе 7. Однако как только мы признаём, что этические предложения репрезентируют объективно существующие фактыи некоторые из этих предложений делают это правильно, нас уже можно классифицировать как своего рода метаэтического реалиста. Мы подробно рассмотрим два семейства реалистических взглядов во главах 2 и 3.

Один из известных способов разработки антиреалистической позиции в метаэтике состоит в утверждении, что этические предложения попросту не предназначены для репрезентации действительности. Если основная функция этических предложений в нашем языке состоит в чем-то другом — например, в предписании действий или выражении эмоций/предпочтений, — то, по всей видимости, мы можем использовать их искренне и одобрять их использование другими, не связывая себя обязательствами по поводу существования соответствующих им фрагментов действительности. На этом строится экспрессивистский взгляд, который мы исследуем в главе 5. Этот взгляд ставит два важных вопроса в философии языка.

Первый вопрос заключается в том, что нам необходимо понять, что подразумевается под словом «выражать». В некотором смысле все должны согласиться с тем, что этические предложениямогутиспользоваться для выражения ментальных состояний, отличных от убеждений.Любоепредложение может быть использовано для выражения ментальных состояний, не являющихся убеждениями. Например, в подходящем контексте разговора я могу сказать: «В Эдинбурге солнечно», чтобы выразить свое одобрение Эдинбурга как места для посещения. Однако это не означает, что данное предложение одновременно не является репрезентацией действительности. Такого рода выражение отношения обычно считается объяснимым с точки зренияпрагматическихособенностей использования языка, а несемантическихправил, касающихся конвенционально закодированного значения предложения. Таким образом, экспрессивисту необходимо выработатьсемантическоепонимание слова «выражать», чтобы обосновать утверждение, что этические предложения не являются репрезентациями действительности, поскольку они являются выражением установок, отличных от убеждений.

Ключевой момент:Чтобы быть экспрессивистом, нужно считать, что выражение установок, отличных от убеждений, каким-то образом семантически более фундаментально, чем выражение убеждений при обычном использовании предложений.

Второй вопрос связан с известным возражением против экспрессивизма, основанным на том, как он трактует присутствие этических предложений в контексте более сложных предложений. Например, предложение «Убийства происходят редко, но это неправильно» не является ни чисто этическим, ни чисто неэтическим. Как же тогда понимать вклад, который этические части вносят в значение всего предложения, в состав которого они входят? Семантики стремятся объяснить закономерную взаимосвязь значений отдельных слов и целых предложений, частями которых они являются. Но если утверждать, что этические слова обладают значениями совершенно иного рода, нежели неэтические, то объяснить значение смешанных — частично этических и частично неэтических — предложений может оказаться невозможным. Это серьезный вызов для тех, кто считает, что этические предложения отличаются тем, что получают свое значение как-то иначе, нежели за счет репрезентации действительности.

Вопрос 3:Какие из следующих теорий являются репрезентационалистскими, а какие — антирепрезентационалистскими: натурализм, нонатурализм, теория ошибок / фикционализм и экспрессивизм?

• ВОПРОСЫ ОБ ЭТИКЕ И ФИЛОСОФИИ СОЗНАНИЯ.

Философия сознания — это область философии, которая пытается объяснить, что значит обладать разумом и как ментальные феномены, такие как сознание, соотносятся с другими вещами. Мы не будем слишком подробно останавливаться на этих вопросах здесь, но один аспект философии сознания, пересекающийся с теми элементами философии языка, которые важны для метаэтики, касается природы этическогомышления. Распространенный среди философов взгляд заключается в том, что обычное дескриптивное предложение, такое как «Трава зеленая», репрезентирует реальность в силу своей конвенциональной роли выраженияубежденияо том, какова реальность. Это убеждение представляет собой ментальное состояние, которое не имеет прямого отношения к мотивированию или оправданию действий. Таким образом, ключевой вопрос, когда речь заходит об этическом мышлении, заключается в том, является ли ментальное состояние, выражаемое этическим высказыванием, также убеждением или же каким-то иным, отличным от убеждения, отношением к вещам. Если бы вам пришлось выбирать, например, сказали бы вы, что предложение «Космический туризм — это неправильно» выражает убеждение или же нечто более похожее на возмущение, осуждение или просто желание? Хотя идея о том, что этические предложения выражают убеждения, обычно идет рука об руку с репрезентационизмом, они могут и расходиться. Поэтому мы будем говорить, что тот, кто считает этические мысли убеждениями, разделяеткогнитивизм. Противоположная точка зрения — этононкогнитивизм. Согласно ей, этические мысли больше похожи на желания, чем на убеждения, что иногда описывают, говоря, что этические суждения являютсяконативными, а не когнитивными.

Вопрос 4:Являются ли экспрессивисты когнитивистами или нонкогнитивистами?

Причина, по которой это важно здесь, заключается в том, что это затрагивает два тесно связанных аспекта философии сознания, имеющих отношение к метаэтике:теорию действияиморальную психологию. В теории действия нас интересуют такие вопросы, как:

Когда действие совершается свободно — так, что человек несет за него моральную ответственность?

В чем разница между действиями (например, когда кто-то кивает головой в знак согласия) и простым телесным движением (например, когда у человека клонится голова при засыпании)?

В чем разница между намеренным совершением действия (например, умышленным оскорблением кого-то своими словами) и непреднамеренным (например, когда вы сказали что-то, что случайно оскорбило человека)?

В моральной психологии нас интересует психология мотивации, и задаем такие вопросы, как:

Какие ментальные состояния задействованы, когда у человека появляется мотивация к действию?

Когда человек выносит этическое суждение, насколько тесно это связано с мотивацией действовать в соответствии с ним?

Эти вопросы о мотивации очерчивают одну из самых тернистых тем в метаэтике — взаимосвязь между этическим суждением и основаниями для действия. Мы посвятим несколько страниц исследованию этого вопроса здесь. Однако мы будем возвращаться к этим темам еще не раз на протяжении этой книги.

Для начала нам следует разграничить два существенно различающихся вопроса об основаниях агента:

Каковы были реальные ментальные состояния и процессы, побудившие агента к действию?

Какие соображения могли бы быть приведены в попытке оправдать действие агента?

Хотя это

Напротив, второй из упомянутых выше вопросов часто называют вопросом обоправдывающих основаниях. Идея состоит в том, что такие основания представляют собой факты, на которые агент мог бы сослаться в будущем как на причины поступить так, как он собирался поступить. В большинстве случаев этонефакты о собственной психологии агента, а скорее факты о том, какие последствия действие повлечет за собой для него самого и для других. Например, тот факт, что это поможет нуждающемуся человеку, может служить оправданием («основанием») для моего пожертвования на благотворительность.

Ключевой момент:Мотивирующие основания — это мысли, которые рационально объясняют действие агента, обычно собственные психологические состояния агента. Оправдывающие основания — это то, что объясняет, что хорошего в действии определенным образом, обычно непсихологические факты о ситуации агента и о последствиях выбора одного образа действий вместо другого.

Если сосредоточиться сначала на мотивирующих основаниях, то популярная точка зрения гласит, что действие всегда требует взаимодействия двух различных видов ментальных состояний с разныминаправлениями соответствиямиру. Г. Э. М. Энском (1957/2000) знаменитым образом проиллюстрировала эту метафору, обсудив два разных способа, которыми мы можем думать о списке покупок. Если жена дает мужу список продуктов, необходимых для ужина, этот список представляет собой совокупность целей, которые необходимо достичь: муж должен изменить состояние своей сумки для покупок так, чтобы оно соответствовало списку. Напротив, если частный детектив, которому поручено докладывать о действиях этого человека, дает женщине список продуктов, которые мужчина купил, то этот список является отражением того, что делает муж: детектив должен изменить список так, чтобы он соответствовал тому, что муж кладет в свою сумку.

Идея о том, что действие всегда требует взаимодействия двух ментальных состояний с двумя различными направлениями соответствия, известна какюмовская теория мотивации. Этот тезис утверждает, что мотивирующее основание для действия всегда заключается во взаимодействии ментального состояния, задающего цель, которую необходимо достичь (такого как желание съесть бананов), и ментального состояния, которое должно соответствовать миру (такого как убеждение, что бананы находятся в седьмом ряду). Обычно (хотя это и вызывает споры) первые называютжеланиями, а вторые —убеждениями, из-за чего этот подход также иногда называютпсихологией мотивации «убеждение-желание».

Не все принимают психологию мотивации «убеждение-желание», но многие метаэтики с ней согласны. Это ставит вопрос: где здесь место этическим суждениям? Например, когда кто-то судит, что заниматься благотворительностью — это благо, относится ли возникающее в результате ментальное состояние к стороне «убеждений» или к стороне «желаний» в этом разделении? Как мы уже видели ранее, одно из значений термина «когнитивизм» в метаэтике — это взгляд, согласно которому этические суждения представляют собой нечто вроде формирования убеждений о том, какова этическая реальность; это порождает противоположную позицию, «нонкогнитивизм», согласно которой этические суждения — это скорее формирование чего-то вроде желаний в том смысле, что они ставят цели, а не пытаются репрезентировать факты.2

Что могло бы побудить кого-то поддержать когнитивизм или нонкогнитивизм, понимаемые таким образом? Как мы увидим, здесь необходимо учитывать множество факторов, но вот два основных, о которых следует помнить.

Во-первых, подумайте о знании. Если считать, что существует такое явление, как этическое знание, и считать, что знание факта требует убеждения в этом факте, то возникнет желание сказать, что этические суждения когнитивны, то есть находятся на сторонеубежденийв юмовском разделении. Таким образом, может показаться, что возможность этического знания требует истинности когнитивизма.

Во-вторых, с другой стороны, как я упоминал во введении, у многих философов была интуиция, что этическое суждение находится в особом «внутреннем» отношении к мотивации. Более конкретно, они полагали, что для объяснения того, почему человек совершил действиеϕ, не нужно добавлять к описанию его психологии никаких дополнительных желаний, склонностей или эмоций, помимо его этического суждения о том, что совершитьϕбыло правильным поступком. Этот взгляд иногда называютмотивационным интернализмом. Если он верен, то этические суждения, по-видимому, должны находиться на сторонежеланийв юмовском разделении. Если же это не так, то придется доказывать (вопреки популярной психологии мотивации «убеждение-желание»), что некоторые действия могут мотивироваться одними лишь убеждениями. В качестве альтернативы можно настаивать на том, что этическое суждение на самом деле не находится ни в каком особом «внутреннем» отношении к мотивации — этот взгляд часто называютмотивационным экстернализмом.

Вопрос 5:Верно или неверно: будучи когнитивистом в отношении этического мышления, вы будете склонны принять мотивационный интернализм.

Переходя теперь ко второму из упомянутых ранее вопросов — об оправдании действий, — отметим, что распространенная точка зрения состоит в том, что оправдывающее основание для того, чтобы агент поступил определенным образом, — это соображение, свидетельствующее в пользу того, чтобы агент поступил именно так. Однако этот ответ на наш вопрос лишь порождает следующий трудный и интересный вопрос: какие именно соображения могут свидетельствовать в пользу действия? Здесь мы сталкиваемся с существенно иным использованием терминологии интернализма и экстернализма. Согласно взгляду, который иногда называютинтернализмом в отношении оправдывающих оснований, соображение может свидетельствовать в пользу действия агента только в том случае, если оно соответствующим образом связано со склонностями, желаниями, намерениями или ценностями самого агента. В простейшем случае, если действие (например, питье воды) удовлетворит одну из текущих реальных склонностей агента (например, жажду агента), то это является основанием для агента совершить его в том смысле, что оно дает по крайней мере частичное оправдание его совершения.

Существуют, однако, и более сложные случаи, когда действие не способствует удовлетворению реальных и настоящих склонностей, желаний, намерений или ценностей агента, но оно способствует удовлетворению тех склонностей, желаний, намерений или ценностей, которые у него имелись бы, будь он более полно осведомлен

Это имеет отношение к этике, поскольку главным кандидатом на роль оправдывающего основания является этический факт. Например, предположим на мгновение, что мы морально обязаны спасать людей, которых можно легко спасти, вместо того чтобы тратить деньги на космический туризм. Этот факт кажется именно тем, что могло бы оправдать решение пожертвовать деньги благотворительной организации по борьбе с малярией, а не купить билет на космический полет. Но что, если кому-то просто нет дела до судьбы детей в бедных странах? Что, если решение пожертвовать деньги не способствовало бы удовлетворению склонностей, желаний, намерений или ценностей, которые у этого человека реально есть в настоящее время или даже имелись бы, будь он более полно осведомлен о фактах и размышляй он ясно? Интерналист в отношении оправдывающих оснований вынужден утверждать, что если это действительно возможно, то данный факт попросту не является основанием для того, чтобы этот человек совершал данный поступок. Напротив, экстерналист в отношении оправдывающих оснований может утверждать, что этот факт все равно мог бы служить для него основанием совершить это действие.

В этом теоретическом споре мы наблюдаем два конкурирующих взгляда на природу морали — а точнее, на то, является ли мораль по самой своей природе источником оснований. С одной стороны, многие склонны утверждать, что мораль не может существовать в отрыве от повседневных забот людей, и она имеет власть над нами именно в силу своей связи с этими заботами. С другой стороны, многие полагают, что подобные повседневные заботы являются продуктом естественного отбора и динамики отношений «свои — чужие», которые необязательно способствуют тому, что является наилучшим с этической точки зрения в целом; это наводит на мысль, что этика может существовать в отрыве от повседневных забот людей.

Ключевой момент:Термины «интернализм» и «экстернализм» используются в метаэтике в двух разных смыслах: первый служит для характеристики взглядов на то, как этическая мысль может мотивировать к действию; второй — для характеристики взглядов на то, каким образом этические факты могут оправдывать действие.

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы охватили обширную область и ввели множество новых терминов, пытаясь очертить многие ключевые теоретические разграничения, которые мы будем использовать в дальнейшем для оценки метаэтических теорий. Обсуждая вопросы этики в ее связи с метафизикой, эпистемологией, философией языка и философией сознания, мы разработали концептуальный инструментарий, который понадобится нам в оставшейся части этой книги. Вот ключевые различия, о которых следует помнить:

реализм против антиреализма в отношении этических фактов и свойств

натурализм против нонатурализма в отношении природы этических фактов и свойств

репрезентационизм против антирепрезентационизма в отношении этического языка

мотивирующие против оправдывающих оснований

мотивационный интернализм против мотивационного экстернализма в отношении роли этического суждения в мотивирующих основаниях

когнитивизм против нонкогнитивизма в отношении природы этической мысли

интернализм против экстернализма в отношении оправдывающих оснований

В следующих главах мы сосредоточимся на четырех основных теориях. Сначала их можно разделить на:

реалистические против antiреалистических взглядов на метафизику морали

Затем средиреалистическихвзглядов мы можем провести дальнейшее разделение на:

натуралистические и нонатуралистические взгляды на природу этических фактов

С другой стороны, средиантиреалистическихвзглядов мы можем провести дальнейшее разделение между:

репрезентационистами и антирепрезентационистами в отношении этического языка/мысли

Реалисты являются репрезентационистами, однако некоторые антиреалисты также считают, что этические предложения репрезентируют то, каким мог бы быть мир. Эти философы утверждают, что этические предложения содержат в себе своего рода метафизическую ошибку или неявный вымысел. Другие антиреалисты основывают свои взгляды на концепции антирепрезентационизма в отношении этического языка, которая наиболее ярко представлена в идее экспрессивизма о том, что этические утверждения выражают установки, отличные от убеждений (см. Рисунок 1.1).

При таком подходе к осмыслению теоретического ландшафта мы сначала используем разграничения из метафизики и философии языка, чтобы классифицировать четыре основных семейства теорий. Затем мы добавляем соображения из эпистемологии и философии сознания, чтобы либо предоставить дополнительную поддержку той или иной теории, либо выявить некоторые ее проблемы.

Рисунок 1.1Четыре основные метаэтические теории

Описание

Блок-схема. Вопрос «Существуют ли этические факты объективно?» разделяется на «да — это реализм» и «нет — это антиреализм». Вариант «да — это реализм» указывает на вопрос «Сводятся ли эти факты к естественным фактам или согласуются ли они с ними?», который, в свою очередь, указывает на «да — это натурализм» и «нет — это нонатурализм». Вариант «нет — это антиреализм» указывает на вопрос «Репрезентируют ли этические утверждения или мысли то, каким мог бы быть мир?», который, в свою очередь, указывает на «да — это теория ошибок» и «нет — это экспрессивизм».

Но это не единственный способ составить карту основных метаэтических теорий. Мы также можем начать с вопросов философии сознания и эпистемологии, чтобы получить схему, подобную Рисунку 1.2.

Тогда мы бы обратились к соображениям из метафизики и философии языка, чтобы поддержать или подвергнуть критике различные теории на карте. В конечном счете, аргументация в пользу любой метаэтической теории будет сводиться к сочетанию следующих факторов:

положительных аргументов в пользу ее конкретных положений в метафизике, эпистемологии, философии языка и философии сознания

отрицательных аргументов против конкурирующих положений других взглядов по тем же вопросам

попыток ответить на возражения против собственных положительных положений и аргументов в их пользу

В следующих главах мы подробно исследуем каждое из четырех основных направлений метаэтического теоретизирования, стремясь понять их достаточно хорошо, чтобы начать оценивать подобные положительные и отрицательные аргументы, а также основные возражения и ответы на них в метаэтической литературе.

Рисунок 1.2Альтернативное разделение

Описание

Блок-схема. Вопрос «Являются ли этические суждения убеждениями или желаниями?» разделяется на «убеждения — это когнитивизм» и «желания — это нонкогнитивизм». Вариант «убеждения — это когнитивизм» указывает на вопрос «Считаются ли некоторые возможные этические убеждения знанием?», который, в свою очередь, указывает на «нет — это моральный скептицизм» и «да». Вариант «нет — это

• РЕЗЮМЕ ГЛАВЫ.

Реалисты расходятся во мнениях с антиреалистами по метафизическому вопросу о том, существуют ли объективно какие-либо этические факты.

В моральной эпистемологии некоторые философы являются скептиками, а среди нескептиков ведется спор между интуиционистской и когерентистской концепциями обоснования этических убеждений.

Один из способов быть этическим антиреалистом и избежать (или, по крайней мере, изменить) вопрос о том, как обосновываются этические убеждения, — это отвергнуть репрезентационистский взгляд на этический язык в пользу альтернативного антирепрезентационизма, обычно встречающегося в экспрессивизме.

Психология мотивации «убеждение-желание» (или «юмовская» психология) обычно применяется в метаэтике, чтобы выяснить, играют ли этические суждения роль убеждений или желаний среди мотивирующих причин действий. Взгляд человека на этот вопрос будет зависеть от его мнения о том, связаны ли этические суждения внутренне с мотивацией в духе мотивационного интернализма.

Обосновывающие причины — это соображения, которые свидетельствуют в пользу того, чтобы субъект действовал определенным образом. Интерналисты и экстерналисты в отношении обосновывающих причин расходятся во мнениях о том, должно ли соображение быть связано с (актуальными или потенциальными) интересами субъекта, чтобы служить обосновывающей причиной для действия.

• ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Вы хотите успешно пройти этот курс. Является ли тот факт, что вы этого хотите, натуральным или ненатуральным фактом? Сводится ли он к какому-то другому типу фактов? Зависим ли он от сознания или независим от него?

Подумайте о том, что вы считаете морально неправильным. Что обосновывает это убеждение?

Отображает ли предложение «Утром восходит солнце» реальность?

В чем разница между мотивирующими основаниями и обосновывающими основаниями?

Что может служить потенциальным контрпримером к мотивационному интернализму?

Зависит ли от сознания мысль о том, что утром восходит солнце? Объясните свой ответ.

• ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Альварес, Мария. 2017. «Reasons for Action: Justification, Motivation, Explanation». ВСтэнфордской энциклопедии философии(зимнее издание 2017 года), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/win2017/entries/reasons-just-vs-expl/[Введение в различие между мотивирующими и обосновывающими основаниями.]

• Дэн Буавер, Джон Брунеро, Шон Маккивер, Расс Шафер-Ландау и Эрик Уиланд. 2015. «Important Technical Terms in Ethics». ВBloomsbury Companion to Ethics, под редакцией Кристиана Миллера. Bloomsbury Academic. [Полезный компендиум теоретической терминологии, используемой в этике и метаэтике.]

• Финли, Стивен. 2007. «Four Faces of Moral Realism».Philosophy Compass2 (6): 820–849. [Обзорная статья, более подробно рассматривающая различие между реализмом и антиреализмом в метаэтике.]

• Финли, Стивен, и Марк Шредер. 2017. «Reasons for Action: Internal vs. External». ВСтэнфордской энциклопедии философии(осеннее издание 2017 года), под редакцией Эдварда Н. Залты.

• Смит, Майкл. 1987. «The Humean Theory of Motivation».Mind96 (381): 36–61. [Классическое изложение и защита юмовской концепции «убеждение-желание» в психологии мотивации.]

• Тибериус, Валери. 2014.

• Циммерман, Аарон. 2010.Моральная эпистемология. Routledge. [Подробная защита возможности морального знания, затрагивающая многие основания для скептицизма.]

• ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДЛЯ ПРОВЕРКИ ПОНИМАНИЯ.

QU1: Исходя из определения в тексте выше, реалист в отношении красоты считает, что факты о том, что красиво, существуют объективно. Это означает, что красота существует не просто «в глазах смотрящего», а скорее является стандартом, на основании которого наши суждения о том, что красиво, могут быть оценены как верные или неверные.

QU2: Повелительные предложения, по-видимому, предписывают действие, а не описывают положение вещей в реальности, поэтому антирепрезентационалистский взгляд на фразу «Закрой дверь!» более правдоподобен. Таким образом, если вы считаете, что этические предложения являются предписывающими, а не описывающими, вы можете склоняться к антирепрезентационалистскому взгляду на них. Однако читайте дальше, чтобы ознакомиться с возражениями против этой идеи!

QU3: Нонатурализм, теория ошибок/фикционализм и натурализм — это репрезентационалистские теории, поскольку все они исходят из того, что этические предложения отображают то, какой могла бы быть реальность, то есть возможный факт. Экспрессивизм является антирепрезентационалистской теорией, так как он утверждает, что этические предложения выражают предписания или установки, а не убеждения относительно того, какова реальность.

QU4: Экспрессивисты обычно обосновывают свою антирепрезентационалистскую позицию в философии языка нонкогнитивистским взглядом на этические мысли в философии сознания.

QU5: Неверно. Можно быть когнитивистом и мотивационным интерналистом, но также можно быть и мотивационным экстерналистом. В некоторых случаях приверженность мотивационному интернализму ведет к принятию нонкогнитивизма. Более подробно этот аргумент мы разберем в следующей главе.

• ПРИМЕЧАНИЯ

Недостаток такой трактовки реализма заключается в том, что большинство метаэтиков не причислили бы к реалистическим радикально субъективистскую точку зрения, согласно которой правильным является все, что вы считаете правильным. Но если предположить, что психологические факты о том, что вы считаете правильным, действительно существуют «там, вовне», и их можно обнаружить в ходе психологического исследования, а не спроецировать или сконструировать в ходе этического поиска, то даже радикальный субъективизм считался бы формой реализма согласно определению в тексте. Сходным образом, более спорным является вопрос о том, стоит ли относить к формам реализма культурно-релятивистские взгляды, согласно которым правильно то, что та или иная культура считает правильным. Однако, опять же, если предположить, что существуют объективные факты о том, что именно культура считает правильным, это считалось бы реалистическим взглядом согласно приведенному ранее определению. Другой недостаток состоит в том, что некоторые экспрессивисты сказали бы, что, когда кто-то говорит нечто вроде «то, что убийство — это неправильно, является частью самой ткани реальности», его слова все равно можно истолковать как выражение нонкогнитивной установки, а не как описание реальности. Пока что мы можем проигнорировать это усложнение, но когда во 2-й главе мы будем обсуждать релятивистские взгляды, в 5-й главе — квазиреалистическую версию экспрессивизма, а в 7-й главе — зависящие от реакции и конструктивистские взгляды, я вернусь к этому спорному вопросу о том, как подобные концепции могут истолковываться как «мягкие» формы реализма или как формы антиреализма, которые, тем не менее, идут на серьезные уступки реализму.

Термины «когнитивизм» и «нонкогнитивизм» иногда также используются для обозначения различия между метаэтическими взглядами

• ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Энскомб, Г. Э. М. 1957/2000.Намерение. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Харман, Гилберт. 1977. Природа морали: введение в этику. Нью-Йорк: Oxford University Press.

2. • натурализм.

Начиная с XVII века ученые разделяют идею о том, что мы можем открывать и объяснять аспекты реальности, проверяя гипотезы, поддающиеся опровержению со стороны других людей. Эта идея использовалась для того, чтобы оспорить многие оккультные, суеверные и догматические воззрения. И благодаря подобному вызову мы пришли к пониманию многих явлений, ранее казавшихся загадочными, постепенно выстраивая богатую научную картину реальности и принципов ее функционирования. В свете этого многие философы сегодня разделяют доктрину онтологическогонатурализма. Согласно этому взгляду, реальность представляет собой совокупность фактов, которые (по крайней мере, в принципе) могут быть обнаружены и объяснены с помощью совместного и повторяемого опыта, характерного для научного метода. Если человек принимает онтологический натурализм и при этом считает, что некоторые вещи действительно являются правильными или неправильными, хорошими или плохими и т. д., то кажется неизбежным, что он сможет определить этические факты как разновидность естественных фактов. Идея о том, что это возможно, известна как Этический натурализм. Этореалистическаяидея о том, что этические факты являются частью самой структуры реальности, реально существуя «где-то там», готовые к открытию, а не сотворенные нами. И эта идея дополняется натуралистическим представлением о том, что подобные факты вписываются в число других естественных фактов.

Все этические натуралисты сталкиваются с серьезным вызовом. На первый взгляд кажется, что этические факты невозможно обнаружить или объяснить научными методами. В конце концов, мы обычно не обращаемся к физику, химику или биологу, когда хотим узнать, как мы должны поступать с моральной точки зрения. И вряд ли можно выяснить, что именно обладает моральной ценностью, путем проведения экспериментов. В этой главе мы рассмотрим четыре способа, с помощью которых этические натуралисты пытались ответить на этот вызов; пятый способ (гораздо более сложный для понимания) будет рассмотрен в приложении к главе.

Хотя между этими версиями Этического натурализма существуют важные различия в акцентах и стратегиях, элементы каждой из них могут сочетаться. Поэтому, если вы склонны защищать ту или иную версию Этического натурализма, вам стоит подумать о том, какие элементы кажутся вам наиболее привлекательными и убедительными.

Ключевой момент:Этические натуралисты — это реалисты, которые считают, что этические факты могут быть сведены к тем видам фактов, из которых, по нашему мнению, состоит естественный мир, или иным образом согласованы с ними.

• ЭВОЛЮЦИЯ МОРАЛИ.

Философы раннего Нового времени, такие как Томас Гоббс, Дэвид Юм и Жан-Жак Руссо, не рассматривали существование этических норм как вечную данность. Напротив, они исходили из предположения, что в человеческой истории существовал некий «доморальный» период, а затем задавались вопросом, как человечество могло выработать регулируемые нормами практики, характерные для того, что мы сегодня называем моралью. Каждый из этих философов предлагает свой, существенно отличающийся от других ответ на этот вопрос, и даже не совсем очевидно, следует ли трактовать их всех как защитников того, что современные метаэтики назвали бы этическим натурализмом. Но важно то, что их базовая методологическая предпосылка вдохновляет некоторых метаэтиков на разработкуэволюционныхформ этического натурализма.

Ключевая идея эволюционных подходов к этическому натурализму состоит в том, чтобы предположить, что некоторые вещи действительно являются правильными/неправильными и хорошими/плохими, а затем доказать, что факты на этот счет являются результатом особого пути развития в истории человеческого вида. На этом основании можно защищать одну из форм реализма в отношении этических фактов, объясняющую, как такие факты сводятся к другим естественным фактам или согласуются с ними, посредством выстраивания в целом научного объяснения этого развития.

Вот аналогия. Вполне разумно считать, что существование различныхязыковыхправил — это абсолютно естественное явление, но как факты об этих правилах вписываются в общую натуралистическую картину мира? Один из способов ответить на этот вопрос — сосредоточиться на том, что язык представляет собой регулируемую правилами практику, которая возникла в ходе развития человеческой культуры когда-то в далеком прошлом. Исходя из этого, мы могли бы попытаться понять его природу, исследуя развитие языка у человеческого вида. То есть мы могли бы использовать методы эволюционной биологии, этологии и антропологии для изучения эволюционного, социального и культурного давления, под влиянием которого у людей возникли языковые правила. Это означало бы, что мы используем научные методы для выяснения природы языковых правил.

Подобным образом некоторые этические натуралисты утверждают, что ключ к объяснению того, как этические факты оказываются разновидностью естественных фактов, лежит в понимании эволюции человеческой морали. Например, Патриция Черчланд (2011) утверждает, что мы можем проследить развитие морали вплоть до изменений в мозге млекопитающих, произошедших около 350 миллионов лет назад. Поскольку млекопитающие рожают живых детенышей, нуждающихся в заботе для выживания, у них выработались нейронные механизмы для переживания негативных чувств при разлуке со своими детенышами. У млекопитающих также развились нейронные механизмы, позволяющие испытывать удовольствие и боль в зависимости от реакций других членов группы. Этот эволюционный сдвиг имел решающее значение для обучения у других. Черчланд утверждает, что именно эти ключевые адаптации обеспечили тип социальности, характерный для млекопитающих. И эта социальность зависела от того, как члены группы наказывали и поощряли друг друга в зависимости от того, насколько хорошо они соблюдали различные неявные нормы. А Майкл Рьюз (1986) доказывает, что тщательный анализ эволюционного пути человеческого вида показывает, что у нас развились сильные психологические предрасположенности к сотрудничеству с другими людьми — предрасположенности, которые переросли в мысли о конкретно моральных нормах и чувства ответственности и стыда за нарушение этих норм.

Эволюционные процессы не обязательно должны были пойти именно по этому пути, но, учитывая нашу конкретную экологическую нишу и судьбу конкретных адаптаций, мы развивались именно так. По крайней мере, именно это предполагают социобиологи, эволюционные биологи и психологи развития, такие как Э. О. Уилсон (1975), Джозеф Хенрих (2016) и Майкл Томаселло (2016). Эти ученые применяют методы эволюционной биологии

Размышляя над этой идеей, вы можете обеспокоиться тем, что нормы, неявно признававшиеся нашими эволюционными предками, такими как бонобо и орангутаны или даже ранние homo sapiens, мало похожи на моральные правила, которые люди пытались кодифицировать в виде якобы универсальных принципов, таких как Золотое правило, принцип наибольшего счастья или категорический императив. Однако Черчланд и Рьюз возразили бы, что было лишь вопросом (эволюционной) истории, когда нейронные механизмы, физиологические адаптации и психологические предрасположенности, способствующие заботе о других и социальному обучению, приведут к развитию чего-то, в чем уже можно распознать мораль.

Конечно, существовали и другие важные факторы, такие как увеличение объема мозга, приведшее к более ранним родам, межгрупповая торговля, развитие оружия, переход к аграрному образу жизни, подъем религии и появление все более сложных социальных эмоций. Философы биологии (см., в частности, Nichols 2004, Hauser 2006 и Kitcher 2011), опираясь на труды биологов и психологов, подобных упомянутым выше, предложили детальные сценарии того, как подобные факторы могли повлиять на нейробиологическую и культурную коэволюцию, чтобы привести нас от базовых нейробиологических систем вознаграждения млекопитающих к человеческой морали. Но важный метаэтический момент заключается в том, что мы можем предложить научно правдоподобное объяснение того, как правила и нормы, которые мы сейчас относим к разряду этических, могли возникнуть в процессе эволюции человеческого вида.

Если мы сможем убедиться в правильности подобной эволюционной истории и будем рассматривать этические факты как факты о том, что предписывают эволюционировавшие правила и нормы, тогда мы получим объяснение этических фактов, которое начнет вписать их в один ряд с другими естественными фактами. Это было бы формой этического натурализма, то есть реализма в отношении этических фактов, который стремится поместить эти факты в один ряд с другими видами фактов, обнаруживаемых и объясняемых с помощью общенаучных методов.

Вопрос 1:Какие именно науки задействованы в объяснении этических фактов с эволюционной точки зрения?

Прежде чем перейти к другим формам этического натурализма, давайте рассмотрим две потенциальные проблемы для эволюционного способа мышления об этических фактах.

Первая проблема связана с самонадеянностью, сопутствующей эволюционному мышлению. Натуралистическое мировоззрение, возникшее в эпоху Просвещения, привело к важным научным открытиям и попыткам разработать обоснованные этические системы, основанные на чем-то ином, нежели конкретная религиозная традиция или узкоместный культурный обычай. Во многих отношениях это заслуживает похвалы. Но Просвещение также привело к промышленной революции, которая, в свою очередь, дала нескольким европейским государствам технологические средства для эксплуатации окружающей среды и колонизации большей части остального мира. В результате многие интеллектуалы европейского происхождения в XIX веке стали разделять пагубную идеологиюсоциал-дарвинизма.Согласно этой идее, могущественные народы и их культура естественным образом являются наилучшими, поскольку они наиболее приспособлены для выживания и распространения. Более того, многие интеллектуалы XX века молчаливо приняли экологически опасную идеологиюэкологического превосходства. Это идея о том, что человек вправе эксплуатировать природу, поскольку в ходе эволюции у нас развились разум и технологические возможности для контроля над природой в собственных целях.

Если принять любую из этих идеологий, может возникнуть искушение думать, будто этические факты о том, что правильно/неправильно и хорошо/плохо, в конечном счете сводятся к фактам о нормах поведения в доминирующей культуре или у доминирующего вида. Сегодня ни один метаэтик открыто не поддерживает этот вывод. Тем не менее мы должны осознавать (порой едва уловимое) влияние, которое подобный образ мыслей оказал на некоторых этических натуралистов XIX и XX веков. И мы должны помнить, что не следуетотождествлятькультурное или экологическое доминирование с моральной ценностью.

Это подводит ко второй потенциальной проблеме эволюционных подходов к этическому натурализму. При любом предлагаемом сведении моральной правильности к фактам о нормах, к принятию которых у нас выработалась эволюционная предрасположенность, мы всегда можем спросить, действительно ли следование этим нормам будет морально правильным. Возможно, существуют эволюционные причины, по которым мы склонны разделять себя на два гендера — мужчин и женщин — на основе репродуктивных органов и культурных ролей, но вряд ли этого достаточно, чтобы доказать моральную ценность такой практики, верно? Или, возможно, существуют эволюционные причины, по которым люди едят других животных, но далеко не очевидно, что это морально правильный образ жизни, не так ли?

Сама по себе осмысленность подобных вопросов привела некоторых метаэтиков к мысли о том, что между нормами, которые может объяснить эволюционное мышление, и истинными нормами морали всегда будет существовать разрыв. (Это версия аргумента, который мы подробнее обсудим в главе 3, под названием «аргумент открытого вопроса».) Более того, хотя нейробиологические эксперименты, теории социально-психологического развития и этологические наблюдения могут помочь объяснить, как в процессе эволюции мы пришли к вынесению моральных суждений, некоторые метаэтики (см. Appiah 2008 и Berker 2009) утверждают, что это не доказывает, будто эти суждения действительно отслеживают наиболее этически важные черты реальности. Основное возражение просто: эволюция отдает предпочтение наименее затратным ответам на вызовы, угрожающие выживанию и размножению, и нет никаких оснований полагать, что этовсегдабудет совпадать с вынесением истинных суждений о морали. Это версия аргумента, называемогоэволюционным дебанкинговым аргументом. Этот аргумент бросает вызов любому этическому реалисту, требуя объяснить, каким образом люди могли в ходе эволюции научиться выносить надежные суждения о морали, понимаемой как совокупность правил, обладающих объективной значимостью, которая не зависит от конкретных предпочтений и интересов какой-либо группы людей. Если объяснить таким образом нашу способность получать знания об обычных объектах повседневного опыта довольно просто, то сделать то же самое для нашей способности познавать моральные нормы гораздо сложнее.

• АПОСТЕРИОРНЫЙ НАТУРАЛИЗМ.

Обратимся теперь ко второму типу этического натурализма. При попытке свести этические факты о том, что правильно/неправильно и хорошо/плохо, к естественным фактам может возникнуть искушение подумать, будто вся суть проекта заключается в том, чтобы попытатьсяопределитьсоответствующие слова через понятия, которые, по-видимому, относятся к вещам, изучаемым наукой. Например, если бы мы могли обоснованно определить «морально неправильный поступок» как «поступок, запрещенный кооперативными нормами, о которых люди в силу эволюции склонны заботиться», то мы свели бы моральную неправильность к тому, что запрещено теми видами кооперативных норм, которые эволюционная теория считает ключевыми для возникновения и выживания человеческого вида. Но против этого можно выдвинуть серьезное возражение: «морально неправильный поступок»означаетвовсе не это. К счастью для натуралистов, подобные определения — далеко не единственный способ свести один вид фактов к другому. И некоторые метаэтики утверждают, что определение — не

Чтобы обосновать это положение, эти философы напоминают нам, что, хотя сегодня всем широко известно, что вода тождественна H2O, кто-то вполне разумно мог бы сказать: «Я знаю, чтоx— это H2O, но вода ли это?» То есть человек мог бы задать такой вопрос, не обнаруживая при этом путаницы в понимании значения слова «вода». Очевидно, именно так обстояли дела у носителей английского языка до того, как химики XVIII века открыли химический состав воды. И сегодня кто-то все еще мог бы вполне разумно задать подобный вопрос, если бы просто не знал соответствующих разделов химии. Понимание значения слова «вода» не требует от человека каких-либо познаний в химии. Эпистемологи сказали бы, что природа воды — это то, что мы открываемапостериорно, то есть путем эмпирического исследования мира, а не путемаприорногоразмышления над значениями наших слов.

В более общем смысле это означает, что свойство F может быть сводимым к свойству G, даже если наше слово для свойства F нельзя определить через наше слово для свойства G. Исходя из этого, некоторые этические натуралисты утверждают, что этические свойства сводимы к естественным свойствам — просто не путем определения этических свойств через естественные свойства.

Вопрос 2:Почему тот факт, что вода — это H2O, нельзя открыть априори?

Одно дело — указать на то, что не всякое сведение свойств должно принимать форму определения терминов, и совсем другое — предложить правдоподобную форму апостериорного этического натурализма, подтверждение которой мы могли бы представить научным путем, подобно тому как химики подтвердили молекулярную теорию воды. Мы ведь не можем набрать в пробирку немного добра и проанализировать его молекулярную структуру! Соответственно, большинство апостериорных натуралистов признают, что этические свойства будут в некоторой степени сложными и анализировать их будет труднее, чем свойство быть водой. Тем не менее, одна из причин для оптимизма в отношении их проекта проистекает изкаузальной теории референции. Основная идея этой теории заключается в том, что некоторые слова указывают на индивидов или свойства не в силу того, какие идеи мы связываем с этими словами, а потому, что наше употребление этих слов причинно связано с этими индивидами или свойствами. Если бы мы могли доказать то же самое для таких слов, как «правильный» и «хороший», у нас появились бы основания для иного рода этического натурализма.

Чтобы понять это, полезно ознакомиться с аргументом Сола Крипке (1980) о том, что имена причинно связаны с индивидами. Его аргумент основан на мысленном эксперименте с именем «Гёдель». Как отмечает философ, мы обычно связываем с этим именем различные представления — например, представление о математике, доказавшем теорему о неполноте. Затем Крипке предлагает нам рассмотреть возможный сценарий, в котором выясняется, что мы ошибаемся относительно того, кто именно доказал теорему о неполноте. В своем примере он воображает, что теорему о неполноте на самом деле доказал другой человек по фамилии Шмидт, а Гёдель украл его доказательство и прославился благодаря этому. Крипке предполагает (и вполне правдоподобно), что если бы мы обнаружили, что дело обстоит именно так, мы бы не стали утверждать, что имя «Гёдель» на самом деле указывает на Шмидта. Скорее, мы бы сказали, что ошибались относительно математических достижений Гёделя.

Из этого Крипке делает вывод, что значение имени определяется не тем, какие идеи мы связываем с этим именем, а тем, какой именно индивид оказывается причинно связан с нашим использованием этого имени. Важным моментом здесь для наших целей является то, что выяснение того, к какому именно человеку отсылает имя «Гёдель», требует апостериорного исследования причинной цепочки между нашим использованием этого имени и человеком, который изначально был наречен «Гёделем», — а не априорного анализа идей, которые мы с этим именем связываем.

Семантика имен является спорным вопросом в философии языка. Но если Крипке прав и мы допустим, что слово «хороший» также может получать свое значение из его причинной связи с вещами в мире, тогда нам следует ожидать, что выяснение природы добра (точно так же, как и выяснение референта имени «Гёдель») потребует апостериорного исследования причинной цепочки между нашим использованием этого термина и тем, на что он указывает. Исходя из этого, некоторые метаэтики утверждают, что нам не следует ожидать, что мы сможем многое узнать о природе добра из априорного концептуального анализа значения слова «хороший». Вместо поиска определений нам следует провести эмпирическое исследование того, что причинно связано с нашим использованием этических терминов.

Это существенный шаг к формеапостериорного редуктивного натурализма, которую также иногда называютКорнелльским реализмом(поскольку некоторые из его основных сторонников преподавали или учились на философском факультете Корнелльского университета). Однако можно возразить: этот шаг все еще не говорит нам о том, что представляет собой добро само по себе, чтобы его можно было свести к естественным свойствам или иным образом согласовать с ними. В ответ на это сторонники апостериорного редуктивного натурализма утверждают, что добро довольно сложно устроено и его трудно точно проанализировать. Но они указывают на то, что другие, по всей видимости, естественные свойства также весьма сложны и с трудом поддаются точному анализу. Например, не совсем ясно, что именно включает в себя быть здоровым илибыть живым, но у нас есть определенное представление о более базовых естественных (физических, химических и т. д.) свойствах, связанных с этими состояниями, и дальнейшие научные исследования, как мы надеемся, приблизят нас к полному пониманию этих свойств и того, как они вписываются в естественный мир.

Именно на этом основано предположение Ричарда Бойда (1988) о том, что добро следует рассматривать как кластер естественных свойств: тех свойств, которые способствуют удовлетворению человеческих потребностей, имеют тенденцию проявляться совместно и способствовать взаимному усилению (или стимулироваться одними и теми же факторами). Не очевидно, что именно под этим подразумевается, но у нас наверняка есть некоторое представление о том, какими именно вещами они могут быть. Если это верно, то, возможно, нам просто нужно провести больше научных исследований, чтобы полностью понять природу добра. Если это направление мысли верно, то это будет означать, что реалисты имеют такое же право рассматривать добро как естественное свойство, как и здоровье человека или жизнь.

Главное возражение против апостериорного натурализма исходит из мысленного эксперимента «Моральная Земля-двойник» (Хорган и Тиммонс, 1991, 1992). Идея состоит в том, чтобы представить себе два очень похожих мира: Землю и Землю-двойник. Единственное различие заключается в том, что свойства, причинно регулирующие использование этических терминов в этих двух мирах, немного отличаются. Например, представьте,

Если причинная теория референции верна, то термин «правильный поступок» указывает на разные свойства при использовании на Земле и на Земле-двойнике, поскольку с использованием этого термина в двух мирах причинно связаны едва заметно различающиеся свойства. Однако на интуитивном уровне не кажется, что земляне и жители Земли-двойника говорят о разных вещах, когда рассуждают о том, какие поступки являются правильными. Конечно, предполагается, что они находятся в разных возможных мирах, поэтому они не могут по-настоящему общаться друг с другом! Но кажется, что если бы они заговорили друг с другом и поспорили о том, правилен ли конкретный поступок, это было бы подлинным разногласием, а не случаем, когда люди просто говорят о разном, не понимая друг друга. В конце концов, мысль о том, что поступок является правильным, играет для тех и других одинаковую практическую роль.

Этот эксперимент называютморальныммысленным экспериментом «Земля-двойник», поскольку он смоделирован по образцу аналогичного мысленного эксперимента «Земля-двойник», который Патнем (1975), как известно, использовал, чтобы показать: если бы использование жителями Земли-двойника термина «вода» причинно регулировалось иным химическим соединением, нежели использование термина «вода» землянами, мы были бы склонны считать, что они говорят о совершенно другом веществе, даже если то, что течет в их реках и ручьях, называетсяводойв обоих мирах. Терренс Хорган и Марк Тиммонс утверждают, что в моральном случае наши интуиции работают в противоположном направлении: пока термин «правильный поступок» играет ту же практическую роль, кажется, что он означает то же самое, даже если его употребление причинно регулируется едва заметно различающимися свойствами. По их мнению, это подрывает возможность использования причинной теории референции для обоснования апостериорных редукционистских форм этического натурализма.

Ключевой момент:Сторонники апостериорного натурализма полагают, что этические факты могут быть сведены к естественным фактам не путем определения моральных терминов в натуралистических понятиях, а посредством эмпирического отождествления этических свойств со свойствами, исследуемыми естественными науками.

• НЕОАРИСТОТЕЛЕВСКИЙ НАТУРАЛИЗМ.

До сих пор мы исходили из предположения, что естественные факты — это факты, обнаруживаемые и объясняемые научными методами, ярчайшим примером которых являются современная физика, химия, биология и психология. Но существует традиция, восходящая к Аристотелю, которая придает большое значение идее о том, что существует еще один вид естественных фактов — тот, обнаружение которого часто требует серьезного метафизического осмысления. Это факты оприродахвещей. Например, мы говорим о человеческой природе или о природе волка. Мы также говорим о том, «что естественно» для того или иного вида или естественной группы существ; например: «Шероховатая кожа естественна для серой жабы».1

Важная идея, которую следует зафиксировать, заключается в том, что природы в некотором смыслеестественны, а это значит, что факты о них вполне могут считаться естественными фактами. Такие факты не обязательно являются продуктом человеческой эволюции, как предполагал эволюционный подход. И их, возможно, нельзя обнаружить с помощью парадигмальных естественных наук, таких как физика, химия, биология и психология. Но все же может быть возможно сделать важные этические выводы из размышлений о человеческой природе, понимаемой как часть естественного мира. И если мы сможем это сделать, то получим альтернативный ответ на наш вопрос о том, как этические факты вписываются в число естественных фактов.

Как перейти от предположения о том, что факты о природах являются естественными, к помещению фактов о том, что этически правильно/неправильно или хорошо/плохо, в рамки естественного мира? То есть как нам на основе этой идеи действительно разработать натуралистическую форму реализма в отношении этических фактов? Чтобы ответить на этот вопрос, Питер Гич (1956) и Г. Э. М. Энском (1957) утверждают, что метаэтикам следует сосредоточиться не на том, что значит быть хорошимкак таковым, а скорее на том, что значит для кого-то быть хорошимчеловеком.2Они полагают, что ответ на этот вопрос будет связан с тем, что делает кого-тодобродетельным, что, в свою очередь, помогло бы нам понять природу фактов о том, что правильно/неправильно и хорошо/плохо. Например, если мы примем формуэтики добродетели, как это, по-видимому, делают эти философы, мы могли бы сказать, что факты о том, что является этически правильным/неправильным, сводимы к фактам о том, как поступил бы добродетельный субъект, — фактам, которые мы уже объяснили как факты, проистекающие из человеческой природы. И поскольку природы в этой картине естественны, мы покажем, как этические факты оказываются разновидностью естественных фактов.

Эту линию рассуждений более подробно развивают Розалинд Хёрстхаус (1999), Филиппа Фут (2001) и Джудит Джарвис Томпсон (1997, 2008). Эти философы утверждают, что мы можем определить свойства, делающие хорошим предмет любого рода, размышляя о егофункцииили (что они считают схожим) о егохарактерном образе жизни. И на этой основе, по их мнению, мы можем разработать полностью натуралистическое объяснение добродетелей, включая человеческие этические добродетели, что, в свою очередь, обоснует форму этики добродетели как натуралистическое объяснение этических фактов.

Чтобы подробнее увидеть, как это работает, сначала рассмотримфункциональные виды, то есть те виды вещей, которые мы можем легко определить, обращаясь к цели их существования. Аристотель, как известно, утверждал, что для вещей, обладающих функцией, мы можем определить свойства, делающие их хорошим представителем своего вида, просто размышляя о том, что помогло бы им хорошо выполнять свою функцию. Нож — это инструмент для резания. Случайный осколок стекла, конечно, тоже может резать, но применительно к ножу мы можем сказать, что часть того, что значит быть ножом — часть его «природы», — заключается в том, чтобы быть предназначенным для резания. Таким образом,хорошимножом будет тот, который хорошо режет. (Для сравнения: осколок стекла может хорошо резать, но это не делает егохорошимосколком стекла.)

Исходя из этой базовой структуры, мы можем затем спросить, какое свойство ножа помогает ему хорошо резать (игнорируя усложнение, что разные ножи предназначены для резания разных видов вещей в разных обстоятельствах); в целом ответ на этот вопрос

QU3: Что из следующего относится к функциональным видам: (i) автомобиль, (ii) Луна, (iii) лампа, (iv) люди?

QU4: Какие свойства делают следующие функциональные виды хорошими представителями своего типа: (i) обувь, (ii) дрель, (iii) учебник?

Существует трудность с распространением этой идеи на человеческую мораль. Очевидно, что между инструментами и людьми существует важный концептуальный разрыв. Ножи созданы кем-то для резания, но для чего предназначены люди? Были ли мы созданы для какой-то конкретной цели? Обладают ли все люди единой функцией? Неясно, как ответить на этот вопрос. Вот почему, когда речь заходит о живых существах, неоаристотелики развивают понятие функции до понятия «характерный образ жизни». Характерный образ жизни может быть реализован более или менее полно благодаря наличию различных черт, подобно тому (хотя и более сложным образом), как ножи могут быть более или менее хороши для резания благодаря различной степени остроты.

Если мы на верном пути, то мы, по-видимому, можем начать с растений и поразмышлять об их характерном образе жизни, чтобы определить свойства, которые делают их хорошими образцами своего вида. Затем мы могли бы перейти к животным и применить ту же формулу. В рамках такого подхода «добродетели» растений и животных будут представлять собой свойства, помогающие им реализовывать характерный для их вида образ жизни. В таком случае мы, по-видимому, приближаемся к новой концепции этических добродетелей.

Чтобы лучше это понять, рассмотрим пример. Для дубов характерно достигать высоты от 65 до 130 футов. Таким образом, свойства, которые делают конкретное растение хорошим дубом, — это (помимо прочего) те, которые помогают ему достичь этой высоты, например, сильная корневая система и устойчивые к паразитам листья. (Важно отметить, что эти свойства определяются не как свойства, делающие дуб хорошим для какой-либо конкретнойчеловеческойцели, например для создания тенистого двора, а скорее как свойства, которые делают егохорошим вреализации характерного для дуба образа жизни.)

Точно так же рыба-ангел обычно прячется у вертикальной скалистой поверхности, чтобы избегать хищников и устраивать засады для добычи. Таким образом, свойства, которые делают конкретную рыбу-ангела хорошей рыбой-ангелом, — это (помимо прочего) те, которые помогают ей прятаться возле вертикальной скалистой поверхности, например, тонкое тело и полосатая окраска под цвет растений, растущих на скалах. (Опять же, эти свойства не имеют никакого отношения конкретно кчеловеческимцелям в отношении рыбы-ангела, таким как наличие красивой фауны в аквариуме; значение имеют лишь те свойства, которые помогают организму вести характерный для него образ жизни.)

На основе этих идей мы могли бы сказать, что свойства, делающие дуб хорошим дубом, а рыбу-ангела — хорошей рыбой-ангелом, складываются из сложного набора признаков, таких как наличие сильной корневой системы, устойчивых к паразитам листьев (в первом случае) и тонкого тела с полосатой окраской под цвет растущих на скалах растений (во втором случае). Этим признакам не обязательно бытьстатистическираспространенными признаками, чтобы считаться элементами «характерного» образа жизни. У некоторых видов лишь немногие избранные особи доживают до возраста, позволяющего вести характерный образ жизни. Тем не менее, пока мы можем с достаточными основаниями определить характерный образ жизни для какого-то живого существа, будут существовать свойства, помогающие ему этот образ жизни реализовывать; и именно они будут считаться тем, что делает особь хорошим представителем своего вида.

Важный момент в этих примерах заключается в том, что вполне правдоподобно считать свойства, которые мы определили как добродетели для различных видов,естественнымисвойствами. Однако можно также подумать, что они подразумевают нормативные факты: факты о том, какими дубы и рыбы-ангелыдолжныбыть. Например, хотя наши примеры несколько упрощены, кажется разумным прийти к выводу, что дуб должен иметь сильную корневую систему, а рыба-ангел должна иметь вертикальные полосы. Движение по этому пути открывает возможность по-новому показать, что подобные «долженствования» относятся кестественнымфактам, то есть представляют собой редукцию нормативных фактов к естественным.

Люди, конечно, тоже животные, и это означает, что существуют нормы того, какими люди должны быть, так сказать,биологически. Например, у людей должны быть полностью противопоставленные большие пальцы; их наличие — это черта, помогающая нам реализовывать характерно человеческий образ жизни. Возможно, это даже подразумевает, что существует правильный для человека способ выполнять такие действия, как, например, держать молоток. Однако критик неоаристотелевского натурализма будет настаивать, что эти факты, которые он вполне может признать очевидно естественными, поскольку они являются биологическими, вряд ли можно назватьэтическимифактами. Таким образом, если всё, что мы получаем, — этобиологическиефакты о должном применительно к человеку, неоаристотелики всё ещё не показали, что этические факты являются естественными фактами (или как выводить этические заключения из фактов о нашей природе).

Неоаристотелики осознают этот вызов и разрабатывают различные способы его решения, основанные на таких соображениях, как положение человека в сложных социальных сетях, способность людей к рефлексивному мышлению и наша способность испытывать определенного рода эмоции. Например, Херстхауз утверждает, чторазумностьявляется особенно важной чертой человеческой природы. Она дает людям характерную для них способность действовать исходя из разумных оснований, а не импульсов. Она также дает нам возможность рефлексивно одобрять или отвергать другие черты нашей природы, фактически позволяя выбирать, какими людьми мы хотим быть.

Соответственно, Херстхауз утверждает, что некоторые аспекты того, какими людидолжныбыть, являются особенными. Она отдает приоритет тем проявлениям должного в человеке, которые вытекают из нашей способности быть разумными. Хотя эти свойства все еще принадлежат к классу свойств, помогающих нам реализовывать характерный для человека образ жизни, они, по ее мнению, не являютсяпростохарактеристиками, делающими человека хорошим в биологическом отношении. Они представляют собой характеристики, делающие человека хорошим вэтическомотношении — то, что мы можем с полным правом назватьэтическими добродетелями. Например, опираясь на некоторые положения эволюционной теории, которые мы обсуждали ранее, мы могли бы сказать, что предрасположенность бытьдобрымик уязвимым людям и склонность испытыватьвинуилистыдиз-за нарушения общественных норм — это не просто свойства, помогающие человеку процветать биологически, но на самом деле узнаваемые этические добродетели.

Если вы готовы пойти за Херстхауз так далеко, то, по ее мнению, она сможет показать, как на основе натуралистической концепции человеческих добродетелей вывести факты о том, какие действия являются этически правильными или неправильными в различных обстоятельствах. В общих чертах она делает это, апеллируя к тому, как добродетельный человек характерным образом поступил

Некоторые критики неоаристотелевского подхода усматривают проблему в том, что сама исключительность человеческого разума подрывает любые притязания Херстхауз на то, чтобы считаться этическимнатуралистом. В конце концов, можно признать, что способность действовать на основании доводов разума отличает человека от других животных, но то же самое можно сказать и о многих других способностях и склонностях. Для человека также характерна способность принимать абсурд и радикальную свободу, которые приходят с полным отказом от рациональности. Но мы обычно не рассматриваем подобные черты как этические добродетели. Поэтому у нас может возникнуть вопрос: что же делает разумность столь особенной?

Другое, более общее опасение, высказываемое критиками, заключается в том, приходят ли неоаристотелики в итоге к правдоподобному объяснению того, что представляют собой этические факты. В конце концов, существует множество характерных для человека черт — даже таких, в том числе критически зависящих от нашей разумности, — которые, по-видимому, способствуют морально сомнительному поведению. Например, ведение тактических войн, разведение животных ради пропитания, ложь о супружеской неверности, предпочтение единоверцев, а также поиск и истощение запасов углеводородного топлива — все это элементы того, что этолог или антрополог мог бы описать как характерный для человека образ жизни. Но мы, безусловно, можем усомниться в том, действительно ли мы должны быть такими с этической точки зрения. Проблема здесь методологическая: если наша цель — дать трактовку этических фактов, позволяющую вписать их в естественный мир, но в итоге предложенная теория рисует этические факты радикально отличающимися от того, какими мы дотеоретически их себе представляли, можно возразить, что эта теория на самом деле объясняет вовсе не то, что мы изначально хотели понять.

В ответ неоаристотелик мог бы попытаться сосредоточиться на характерных для человека образах жизни, которые мы дотеоретически признаем этически хорошими, стремясь прийти крефлексивному равновесиюмежду нашими дотеоретическими интуициями и систематической этической теорией. Эта методология характерна для большинства направлений этического теоретизирования. Однако, когда дело доходит до определения этически хороших и характерных для человека образов жизни, мы сталкиваемся с серьезным риском того, что различия между культурами и субкультурами окажутся столь велики, что нам не удастся выделить ничего, что можно было бы использовать для определения конкретно этических добродетелей.

Ключевой момент:неоаристотелевские натуралисты стремятся прийти кэтическимвыводам из посылок о человеческойприроде. Если эти посылки можно обоснованно трактовать как естественные факты, то вытекающие из них этические факты будут иметь определенные основания претендовать на то, чтобы вписаться в число других естественных фактов.

• РЕЛЯТИВИЗМ КАК ФОРМА НАТУРАЛИЗМА.

Последнюю форму этического натурализма, которую я хочу представить (за исключением упомянутой в приложении), не всегда рассматривают как разновидность метаэтического реализма, но я полагаю, что есть веские основания относить по крайней мере некоторые версии этого взгляда к реалистическим теориям, которые мы уже изучили в этой главе. И такой шаг позволит высветить особенно сложный для нашего исследования метаэтики вопрос о том, что именно мы имеем в виду, говоря, что некий факт является реальным.

Этот взгляд представляет собой форму релятивизма. Но нам следует быть осторожными в отношении того, какую именно форму релятивизма мы обсуждаем. В антропологии широко распространено представление о том, что правильное и неправильноеотносительныпо отношению к различным «моралям», «образам жизни» или культурам. Часто это выдвигается как чисто дескриптивное утверждение: разные группы людей придерживаются разных норм, и те нормы, которых они придерживаются, определяют, какие именно вещи они считают морально правильными и неправильными. Подобныйантропологический релятивизм, однако, еще не представляет собой взгляда наприродуэтических фактов. Ведь можно соглашаться с антропологическим релятивизмом и при этом считать, что какой-то один свод норм является истинным или правильным — возможно, это те нормы, к которым мы приближаемся в ходе исторического прогресса, а возможно, это наименьший общий знаменатель для моральных систем всех различных культур. Чтобы получить концепцию, называемуюметаэтическим релятивизмом, нам нужно пойти дальше и утверждать, что просто-напросто не существует такого понятия, как правильность или неправильность поступкасама по себе, но существует такое понятие, как правильность или неправильность поступка относительно той или иной морали, образа жизни или культуры. Сравните: не существует понятия законностисамой по себеили нахождения слева или справасамого по себе, но только относительно определенной юрисдикции или точки зрения.

Если вы придерживаетесь этого мнения, то иной тип фактов начинает казаться возможным кандидатом на то, чтобы быть одновременно этическим и естественным: факты о ценностях или нормах различных людей или групп людей. Возможно, сама природа фактов о том, что является этически правильным/неправильным и хорошим/плохим, такова, что эти факты по самой своей сути относительны по отношению к различным образам жизни или культурам. Существует множество способов развить эту идею, и мы не сможем рассмотреть их все здесь, но нам следует отметить различие между двумя версиями метаэтического релятивизма.

В одной версии мы пытаемся осмыслить утверждение о том, что ничто не является правильным или неправильнымсамо по себе, доказывая, что мораль, в некотором смысле, находится в глазах смотрящего. Возможно, «для меня» неправильно, чтобы пары жили вместе до брака, а «для вас» это вполне допустимо. Или, возможно, «для нашей культуры» женщинам разрешено выбирать, носить ли платок на публике, тогда как «для какой-то другой культуры» этот выбор запрещен. Такой способ развития этого взгляда превращает этические факты (в той мере, в какой они существуют) в своего рода отражения или тени субъективных или интерсубъективных реакций людей. Поскольку это делает этические факты глубоко зависимыми от сознания и необъективными, такой взгляд обычно рассматривается как форма антиреализма, а не реализма в отношении этических фактов.3

Однако другой способ осмыслить утверждение о том, что ничто не является правильным или неправильнымсамо по себе, состоит в том, чтобы доказать, что мораль — это всего лишь один из многих сводов правил, существование и природа которых представляют собой вполне естественный феномен, открытый для эмпирического исследования, даже если применение этих правил ограничено определенной культурой или местом. Например, существует факт относительно законности вождения по правой стороне дороги. Но тот факт, что это законно в Северной Америке и континентальной Европе, но незаконно в Великобритании, Австралии и Индии, не означает, что соответствующие законы нереальны. Вы можете задаться вопросом, каков закон Японии на этот счет, и это то, что вы можете выяснить, изучив

Эти примеры, по-видимому, показывают, что факты о своде правил могут быть вполне естественными фактами, которые мы можем обнаружить, исследуя правовые, социальные и лингвистические нормы, действующие в различных культурах или местах. Соответственно, форма метаэтического релятивизма, которая сопоставляет этические принципы с правилами дорожного движения, вежливости или языка, начинает выглядеть как форма реализма в отношении этических фактов. Конечно, в определенном смысле такие взгляды отрицают существование каких-либообъективныхэтических фактов. Но в данном случае термин «объективный» используется в значении чего-то вродеуниверсального. И существует другое значение этого термина, когда он означает нечтонаходящееся «там, вовне», что предстоит обнаружить независимо от чьей-либо субъективной (или общей интерсубъективной) реакции на ситуацию.

Чтобы конкретизировать и защитить метаэтический релятивизм как форму натуралистического реализма, некоторые философы заимствуют идею из философии языка, утверждая, что высказывания о том, что является морально правильным/неправильным или хорошим/плохим, не имеют смысла до тех пор, пока мы не зафиксируем в высказывании некоторый дополнительныйнеявный параметр. Почти каждый человек в этом отношении является релятивистом в вопросах «левого» и «правого». Нам явно необходимо определить некоторые дополнительные параметры высказывания «Магазин находится на левой стороне улицы», прежде чем мы сможем понять, что оно означает: имеется в виду «слева», когда мы идем на север, или «слева», когда мы идем на юг? Не зная ответа на подобный вопрос, мы даже не сможем начать интерпретировать то, что вы сказали. Метаэтические релятивисты часто утверждают, что нечто подобное верно и для высказываний о том, какие действия являются правильными/неправильными и хорошими/плохими.

QU5:Каковы неявные параметры в следующих предложениях: (i) «Стол плоский», (ii) «До Хьюстона далеко ехать», (iii) «Сара очень старая»?

Чтобы составить представление о плюсах и минусах такого взгляда, давайте рассмотрим несколько его версий. Харман (1975) утверждает, что высказывания о том, что этически правильно или неправильно, имеют смысл только относительно того, что он называет «соглашениями». Под этим он подразумевает явные или неявные намерения группы людей придерживаться какого-либо графика, плана или набора принципов при условии понимания того, что другие также намерены придерживаться их при аналогичном понимании. Например, в двух разных человеческих сообществах сообщество А может «согласиться» хоронить своих умерших родственников, в то время как сообщество Б «соглашается» кремировать своих умерших родственников. Исходя из этого, как нам следует понимать смысл высказывания: «Этически неправильно не хоронить умершего родственника»? Ответ Хармана заключается в том, что мы не можем понять смысл сказанного, пока не узнаем соглашение, относительно которого делается это высказывание. Это часто остается неявным в том, что говорит человек, но понимание его слов требует восполнения этого пробела.

В сходном ключе Дэвид Копп (1995) утверждает, что разные общества имеют разные внеморальные ценности и потребности. Например, в некоторых обществах высоко ценятся религиозные церемонии и набожность, а также требуется бережное отношение к воде из-за частых засух, тогда как в других обществах высоко ценятся спортивные достижения и необходим доступ к высокоскоростному транспорту в силу географического распределения населения. Это крайне упрощенные примеры, однако Копп предполагает, что каждое общество обладает сложной совокупностью внеморальных ценностей и потребностей, и что они по меньшей мере в чем-то отличаются от общества к обществу.

В свете этого Копп утверждает, что обоснованный моральный кодекс для того или иного общества зависит от того, что было бы рационально принять этому обществу с учетом его внеморальных ценностей и потребностей. Сформулировав эти идеи, он затем защищает точку зрения, согласно которой истинностное значение высказываний о том, что является этически правильным/неправильным и хорошим/плохим, зависит от общества, применительно к которому они делаются. По его мнению, не существует универсальных истинностных значений для таких утверждений, как «Люди должны иметь возможность свободно заниматься водными видами спорта в священные дни». В зависимости от того, как именно будут конкретизированы сложные детали, мы легко можем представить, что это утверждение будет истинным применительно к первому из описанных ранее обществ и ложным применительно ко второму.

Еще более радикальной версией этой базовой стратегии являетсяпростой субъективизм. Это взгляд, согласно которому моральные высказывания всегда соотносятся с моральными ценностями человека, делающего заявление. Например, согласно этой точке зрения, высказывание «Аборт — это плохо» означает нечто вроде «Я не одобряю аборты». Это приближает нас к мысли о том, что аборт является неправильнымдля меня, даже если он не является неправильным для вас, из-за чего эта теория часто интерпретировалась как антиреалистическая, а не реалистическая метаэтическая теория. Возможно, это правильный способ интерпретации некоторых субъективистских идей. Однако в зависимости от того, как именно мы понимаем этот взгляд, существует способ классифицировать по крайней мере некоторых субъективистов как реалистов. И это демонстрирует ту осторожность, которую необходимо проявлять при классификации метаэтических взглядов как реалистических или антиреалистических.

Ибо тот факт, что некий человек не одобряет какое-то действие, хотя и является, безусловно, фактом о сознании этого человека, все же может быть фактом, находящимся полностью «там, вовне» и естественным в том смысле, что его можно обнаружить путем научного исследования реальности. Таким образом, если мы интерпретируем реализм как взгляд, согласно которому существуют объективные этические факты, и понимаемобъективныйне как «универсальный», а как «находящийся там, вовне, и подлежащий обнаружению», то даже простой субъективизм может считаться формой реализма.

В любом случае, и Харман, и Копп рассматривают свои более сложные релятивистские взгляды как формы натуралистического реализма. Они стремятся свести этические факты к фактам о таких вещах, как неявные соглашения, ценности, потребности и локально принятые моральные нормы. И эти факты как раз относятся к тем явлениям, которые этологи, антропологи, психологи, социологи и историки пытаются обнаружить и объяснить.

До сих пор в этом разделе я пытался обосновать идею о том, что одним из способов развития той или иной формы этического натурализма является работа с формой метаэтического релятивизма. В завершение я хотел бы отметить некоторые важные возражения против этого взгляда.

Во-первых, может возникнуть опасение, что существует принципиальная разница между правилами этикета и правилами морали. Разница в том, что знание чьих-то моральных суждений, по-видимому, хотя бы частично раскрывает то, как этот человек склонен вести себя в различных обстоятельствах. Если вы говорите мне, что прием беженцев из зон

Это возражение предполагаетмотивационный интернализм— доктрину, с которой мы впервые столкнулись в главе 1, утверждающую, что этическое суждение может мотивировать к действию без помощи каких-либо дополнительных желаний, склонностей или эмоций. Суть возражения заключается в том, что мы вовсе не склонны считать суждения этикета таковыми, в то время как в отношении этических суждений у нас подобная склонность есть. Неясно, может ли метаэтический релятивист адекватно объяснить это различие.

Схожее возражение против релятивизма заключается в том, что этические факты (если таковые существуют), по-видимому, способны порождать (обосновывать) основания для действия независимо от наших желаний и интересов, тогда как факты об этикете на это не способны. Если украсть деньги из банки для чаевых — это морально неправильно, то у вас есть основание воздержаться от этого поступка, независимо от того, безразлично ли вам то, что морально неправильно, или что-либо с этим связанное. Напротив, интуиция подсказывает, что тот факт, что в некоторых культурах невежливо разговаривать по телефону, находясь в туалете, может быть основанием воздержаться от этого, но только если вы заботитесь о вежливости (или, по крайней мере, о чем-то, что с ней связано). В этом отношении этические факты релятивиста, по-видимому, не порождают оснований должным образом. Тот факт, что неправильно, согласно некоторому «соглашению», не хоронить своих умерших родственников, не дает мне оснований что-либо делать, если только, конечно, меня не заботит это соглашение.

Ключевой момент:Релятивизм не всегда считают формой реализма, но если релятивисты рассматривают этические факты как необъективные из-за их неявной относительности к чему-то вроде различных согласованных этических кодексов (людей или культур), эти факты все же могут быть объективными в том смысле, что они находятся «там, вовне» и могут быть обнаружены эмпирическими методами. В этом случае такой подход может оказаться привлекательным путем для «размещения» этических фактов среди естественных фактов.

Следует иметь в виду еще два возражения против релятивизма. Во-первых, стандартное возражение против релятивизма заключается в том, что он не может адекватно объяснить моральные разногласия. Конечно, релятивизм Хармана трактует этические факты как соотнесенные с «соглашениями», которые мы можем иметь с людьми, с которыми мы живем в одном сообществе. Но как быть в случае, когда люди из радикально отличающихся культур или обществ обсуждают моральные вопросы? С точки зрения релятивизма, если только они каким-то образом не разделяют общую мораль, они просто говорят о разных вещах. Отсюда следует второе возражение: релятивизм основан на предположении, что существуют различные моральные сообщества людей, живущих по разным моральным правилам, и мы ошибаемся, пытаясь найти какие-либо универсальные правила. Но что представляет собойморальное сообщество? Проблема не в том, что у нас нет неявных соглашений со многими людьми о том, как жить вместе, а скорее в том, что у нас есть множество таких соглашений, что перечеркивает любые разумные попытки провести границу между теми, кто разделяет моральное сообщество, и теми, кто его не разделяет.

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы исследовали четыре версии этического натурализма — учения о том, что этические факты действительно существуют во внешнем мире и представляют собой разновидность естественных фактов. (Еще одну версию см. в Приложении.) Перед этическим натуралистом, вдохновленным онтологией эпохи Просвещения, основанной на научном методе, стоит задача показать, как этические факты могут быть сведены к тем видам фактов, которые открывает и объясняет наука, или как они встраиваются в их число. С точки зрения четырех наших областей метаэтики, привлекательность этой попытки и основные аргументы в пользу натурализма можно разделить на вопросы метафизики и эпистемологии, а также вопросы философии языка и философии сознания.

С метафизической точки зрения натурализм представляет собой форму реализма: этические факты действительно существуют как часть ткани реальности. Более того, они не мыслятся как sui generis, так что они являются еще одной разновидностью тех фактов, которые мы уже признаем в рамках натуралистического мировоззрения. Для многих философов, принимающих онтологический натурализм, это важное свойство метаэтической теории. Кроме того, поскольку эти факты являются естественными, открывается по меньшей мере некоторая перспектива интеграции своего объяснения того, как мы можем прийти к знанию этих фактов, в более широкую эпистемологию, объясняющую все способы, которыми мы познаем естественный мир. Каждая метаэтическая теория нуждается в объяснении этического знания, и этический натуралист располагает ресурсами для такого объяснения, которых нет у других теорий.

В философии языка натурализм является формой репрезентационизма: этические высказывания подобны другим утверждениям о фактах в том смысле, что они репрезентируют то, какой могла бы быть реальность, и являются истинными или ложными в зависимости от того, является ли реальность такой, какой они ее репрезентируют. Это связано с тем, что они выражают убеждения о том, какова реальность, и именно поэтому в философии сознания натуралист являетсякогнитивистомв отношении этического мышления. Здесь также, если в остальном эта позиция окажется состоятельной, это весьма привлекательная теоретическая территория, которую стоит занять. Ведь предложения, посредством которых мы делаем этические высказывания, лингвистически ведут себя так же, как и другие утверждения, обычно рассматриваемые как репрезентации реальности (например, они могут быть истинными или ложными). Более того, мы совершенно естественно говорим об этических убеждениях и знаниях, что склоняет многих метаэтиков к той или иной форме когнитивизма.

На протяжении всей главы мы знакомились с несколькими стратегиями поиска места для этических фактов среди естественных фактов, и каждая стратегия сталкивается со своими собственными

• КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Эволюционные подходы к объяснению этических фактов исходят из того, что человеческая мораль сформировалась в ходе эволюции на определенном этапе истории и что объяснение этой эволюции позволит нам понять природу этических фактов.

Апеллируя к различению между априорным исследованием наших понятий и апостериорным исследованием природы вещей в реальности, а также к каузальной теории референции, апостериорные натуралисты доказывают, что мы можем свести этические факты к естественным фактам, даже если не способны определить этические термины в натуралистических терминах.

Апостериорным натуралистам угрожает возражение «моральной Земле-двойника».

Неоаристотелевские натуралисты расширяют концепцию естественного, стандартно принимаемую в метаэтических дискуссиях, и пытаются вывести этические факты из представлений о человеческой природе.

Для неоаристотелевского натуралиста сложно разграничить то, какими люди должны быть биологически, и то, какими они должны быть этически, без скрытого привнесения этических соображений в определение того, что считать человеческой природой.

Этические релятивисты ставят под сомнение притязания других форм этического реализма на обоснование универсальных этических фактов. Если же вместо этого мы признаем, что этические факты релятивизированы относительно культур или индивидуальным системам ценностей, обнаружить такие факты среди тех, которые мы уже считаем естественными, становится гораздо проще.

• ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Что требуется, чтобы факт считался «естественным»?

Сходна ли мораль с языком по характеру своих правил? Как эволюционный подход к объяснению этических фактов может использовать эту аналогию?

Что считалось бы «добродетелью» автомобиля, кактуса и тигра в рамках неоаристотелевского подхода? Объясните свой ответ.

Существуют ли аморальные аспекты человеческой природы?

Являются ли этические релятивисты реалистами или антиреалистами в отношении этики?

Объясните каузальную теорию референции и то, как её можно применить к этическим терминам.

Почему возможность существования «моральной Земли-Двойника» представляет угрозу для апостериорных натуралистов?

• ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Черчленд, Патриция. 2011. «Brain-Based Values». В книгеBraintrust. Princeton University Press. См. также её видеолекцию на эту темуwww.youtube.com/watch?v=9Bv4k8CJnuc[Хорошее введение в эволюционный подход к объяснению морали.]

• Гоуанс, Крис. «Moral Relativism». ВThe Stanford Encyclopedia of Philosophy(издание «Весна 2021»), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/spr2021/entries/moral-relativism/[Подробное общее введение в различные формы релятивизма в этике.]

• Харман, Гилберт, и Дж. Дж. Томсон. 1996.Moral Relativism and Moral Objectivity.Blackwell. [Книга, представляющая собой дебаты о морали между релятивистом и неоаристотеликом.]

• Хёрстхаус, Розалинд. 1999.On Virtue Ethics. Oxford University Press. [Книга, в которой подробно развивается неоаристотелевский подход к этическому натурализму; см. особенно главы 9–10.]

• Лутц, Мэттью, и Джеймс Ленман. «Moral Naturalism». ВThe Stanford Encyclopedia of Philosophy(издание «Весна 2021»), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/spr2021/entries/naturalism-moral/. [Подробный общий обзор натуралистических позиций в метаэтике, за исключением релятивизма.]

• Мусави, Париса. 2022. «Neo-Aristotelian Naturalism as Ethical Naturalism».Journal of Moral Philosophy19: 335–360. [Исследовательская статья, обсуждающая перспективы неоаристотеликов защитить свои притязания на статус этических натуралистов.]

• Папино, Дэвид. «Naturalism». ВThe Stanford Encyclopedia of Philosophy(издание «Лето 2021»), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/sum2021/entries/naturalism/. [Раздел 2.3 содержит дальнейшее обсуждение «Канберрского плана».]

• Сейр-Маккорд, Джеффри. 1991. «Being a Realist about Relativism (in Ethics)». Philosophical Studies 61 (1–2): 155–176. [Научная статья, защищающая точку зрения, согласно которой некоторые формы релятивизма могут рассматриваться как формы реализма в метаэтике.]

• Томаселло, Майкл. 2019.Becoming Human. Harvard University Press. [Книга, в которой в доступной форме излагаются биологические, этологические и психологические исследования, подкрепляющие эволюционный подход к осмыслению морали.]

• ПРИЛОЖЕНИЕ.

Существует и другой, значительно более сложный способ, с помощью которого некоторые философы пытались поместить этические факты в число естественных фактов. Я не стал представлять его в основном тексте этой главы, поскольку он опирается на концепции из области философии языка и философии сознания, которые, скорее всего, малознакомы большинству читателей. Но если вас интересует этический натурализм, об этом подходе стоит знать, поскольку он оказался весьма влиятельным.

АПРИОРНЫЙ СЕТЕВОЙ НАТУРАЛИЗМ

Примечательно, что некоторые термины кажутся связанными друг с другом в своего рода сеть родственных понятий, не поддающуюся традиционному анализу, однако это не заставляет нас утверждать, будто они отсылают к неестественным свойствам. Например, слова «игра», «правила», «играть», «выигрыш» и «проигрыш», по-видимому, тесно взаимосвязаны и образуют некий единый комплекс. Возможно, мы не способны полностью определить ни одно из этих слов через термины вне данного комплекса — например, в чисто научных понятиях. Тем не менее некоторые философы полагали, что на основе одного лишь априорного размышления все же возможно составить карту этой сети достаточно подробно, чтобы мы могли идентифицировать естественные свойства, к которым отсылают отдельные термины сети. Сделать это — значит предложить то, что называютсетевым анализомсоответствующих терминов. Философы, защищающие сетевой анализ этических терминов, утверждают, что, тщательно выстроив структуру сети, мы можем показать, что свойства, к которым отсылают эти термины, являются естественными.

Идея сетевого анализа восходит к рассуждениям Фрэнка Рамсея (1929/1931) о том, как понимать степени убеждения и предпочтений при прогнозировании поведения людей, а также к концепции Дэвида Льюиса (1970) касательно определения теоретических терминов. Фрэнк Джексон (1998) развивает этот подход применительно к этическим терминам. Поскольку он вместе с коллегами и студентами разрабатывал его в Австралийском национальном университете в Канберре, это направление также известно как натурализмКанберрского плана.

Основной подход заключается в том, чтобы анализировать конкретное понятие как выражающее уникальное свойство, которое удовлетворяет сети платитуд. Под платитудами обычно понимаются утверждения, которые

Соответственно, сетевой анализ может осуществляться в четыре этапа:

Составить список платитуд в стандартизированной форме («в форме имен свойств»).

Сформировать из этих платитуд одну большую конъюнкцию.

Заменить анализируемые понятия/свойства свободными переменными.

Связать переменные кванторами существования и добавить условие единственности.

Чтобы лучше понять каждый из этих шагов, не стоит беспокоиться о логическом жаргоне — лучше сначала разобрать внеэтический пример. Вслед за Майклом Смитом (1994), давайте рассмотрим терминыцвета, такие как «красный», «оранжевый» и «желтый».

Первый шаг состоит в том, чтобы составить список некоторых платитуд, используя стандартизированную форму, в которой упоминаются имена свойств (именно благодаря этому она представляет собой «форму имен свойств»). Например, вполне правдоподобный список включает в себя следующие утверждения:

ПЛАТИТУДЫ ЦВЕТА

Объекты обладают свойством быть красными, если они кажутся обладающими свойством быть красными нормальным наблюдателям в стандартных условиях.

Свойство быть красным более сходно со свойством быть оранжевым, чем со свойством быть желтым.

Объекты обладают свойством быть оранжевыми, если они кажутся обладающими свойством быть оранжевыми нормальным наблюдателям в стандартных условиях.

Свойство быть оранжевым более сходно со свойством быть желтым, чем со свойством быть зеленым.

Объекты обладают свойством быть желтыми, если они кажутся обладающими свойством быть желтыми нормальным наблюдателям в стандартных условиях.

Свойство быть желтым более сходно со свойством быть зеленым, чем со свойством быть синим.

И так далее.

Второй шаг состоит в том, чтобы объединить их в одну большую конъюнкцию:

Объекты обладают свойством быть красными, если они кажутся обладающими свойством быть красными нормальным наблюдателям в стандартных условиях,Исвойство быть красным более сходно со свойством быть оранжевым, чем со свойством быть желтым, И объекты обладают свойством быть оранжевыми, если они кажутся обладающими свойством быть оранжевыми нормальным наблюдателям в стандартных условиях,Исвойство быть оранжевым более сходно со свойством быть желтым, чем со свойством быть зеленым,Иобъекты обладают свойством быть желтыми, если они кажутся обладающими свойством быть желтыми нормальным наблюдателям в стандартных условиях,Исвойство быть желтым более сходно со свойством быть зеленым, чем со свойством быть синим.

Третий шаг состоит в том, чтобы убрать все упоминания «имен свойств» и систематически заменить их тем, что логики называют свободными переменными (то есть переменными, свободно входящими в формулу и не связанными ни с какими кванторными выражениями вроде «для всехx» или «существует такоеy»):

Объекты обладаютv, если они кажутся обладающимиvнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иvболее сходно сw, чем сx,Иобъекты обладаютw, если они кажутся обладающимиwнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иw более сходно сx, чем сy,Иобъекты обладаютx, если они кажутся обладающимиxнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иxболее сходно сy, чем сz. . .

Поскольку переменные не связаны ни с какими кванторами, само по себе это предложение не имеет реального значения. Но мы можем вернуть ему смысл, сделав то, что логики называют «связыванием» свободных переменных кванторами существования, которые выглядят так: ∃ (что означает «существует»):

∃v∃w∃x∃y∃z. . . (Объекты обладаютv, если они кажутся обладающимиvнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иvболее сходно сw, чем сx,Иобъекты обладаютw, если они кажутся обладающимиwнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иwболее сходно сx, чем сy,Иобъекты обладаютx, если они кажутся обладающимиxнормальным наблюдателям в стандартных условиях,Иxболее сходно сy, чем сz. . .),

и мы добавляем условие единственности, чтобы гарантировать, что существует не более одного свойства каждого вида:

Иесли какое-либоvудовлетворяет этому условию, тоv‘ =v, и если какое-либоw‘ удовлетворяет этому условию, тоw‘ =w, если какое-либоx‘ удовлетворяет этому условию, тоx‘ =x, и если какое-либоyудовлетворяет этому условию, тоy’ =y, и если какое-либоzудовлетворяет этому условию, тоz‘ =z. . .

Это огромное (и довольно уродливое) предложение утверждает, что существуют уникальные свойстваv,w,x,y,z. . ., связанные в сеть, которая удовлетворяла бы банальностям о цвете.

Предыдущие несколько абзацев могут показаться невероятно сложными и заумными, но вот в чем выгода: теперь у нас есть способ объяснить, что такое краснота, вообще не используя никаких цветовых терминов. Мы скажем, что краснота — это такое свойствоx, которое удовлетворяет этой огромной конъюнкции (заметьте, что в приведенной выше конъюнкции нет никаких цветовых терминов). Аналогично, мы можем сказать, что оранжевость — это свойствоw, которое удовлетворяет этой огромной конъюнкции. И так далее для каждого цвета; таким образом мы получаем сетевой анализ свойств цвета, в котором сами концепты цвета не используются. Ключевая идея заключается в том, что хотя мы, возможно, и не способны проанализировать «красный», концептуально разложив его на атомы (по модели определения «холостяк» = «неженатый мужчина»), мы все же можем использовать априорную рефлексию над нашими понятиями цвета, чтобы объяснить в нецветовых терминах, что такое краснота: это то самое уникальное свойство, которое играет соответствующую роль в данной сети понятий.

На данном этапе вы, вероятно, задаетесь вопросом, как это применимо к этическому случаю. Идея Джексона состоит в том, что и здесь мы должны начать с перечисления различных банальностей — например, о том, что является правильным/неправильным, хорошим/плохим, добродетельным/порочным, и как они связаны друг с другом. Затем мы могли бы выполнить шаги 1–4, как и прежде. В случае успеха мы получим такой анализ этических свойств, как добро и правильность, который объяснит их природу в полностью неэтических (и, как мы надеемся, вполне натуралистических) терминах, обеспечивая тем самым априорную сетевую редукцию этических свойств к неэтическим.

Однако в данном случае мы сталкиваемся с серьезным препятствием. Мораль — гораздо более спорная тема, чем цвет, а это значит, что сформулировать достаточно много банальностей будет трудно. (Напомним, что под «банальностями» обычно понимаются утверждения, которые должны соблюдаться при использовании термина, дабы продемонстрировать компетентность в обращении с соответствующими терминами.)

QU7: Почему утверждения «Помогать другим людям — хорошо» и «Причинять вред другим людям — плохо» не являются банальностями?

Безусловно, мы могли бы сформулировать несколько весьма минимальных положений — например (в стандартизированной форме имен свойств):

МОРАЛЬНЫЕ БАНАЛЬНОСТИ

Если действие обладает свойством быть неправильным, то его совершение не обладает свойством быть

Побуждение других к совершению действий, обладающих свойством быть правильными, само обладает свойством быть правильным.

Человек, обладающий свойством быть добродетельным, совершает действия, обладающие свойством быть хорошими.

И так далее.

Однако, как утверждает Ник Зангвилл (2000), продвинуться дальше и получить нечто более содержательное крайне трудно. Но если мы этого не сделаем, нам не хватит банальностей, чтобы надеяться на обоснование идеи, будто им удовлетворяет какой-то единственный набор свойств.

Более того, даже если мы найдем еще какие-то этические банальности, все равно остается риск, что априорный сетевой анализ окажется слишком неструктурированным, чтобы гарантировать единственный способ их удовлетворения. То есть мы столкнемся с тем, что Смит (1994, 54–56) называетпроблемой перестановки. Суть этой проблемы в том, что как только мы уберем из этих банальностей все этические термины и вставим свободные переменные, мы вполне можем получить структуру, которую можно инвертировать или систематически сместить (например, заменив все положительные термины вроде «хороший» на отрицательные вроде «плохой»). Чтобы понять его мысль, представьте себе «смещенный» спектр цветовых терминов, где слово «зеленый» используется для обозначения синевы, «синий» — для обозначения красноты, «красный» — для обозначения зеленого цвета и так далее. Эти цветовые термины точно так же удовлетворяли бы сетевой структуре, выведенной выше из банальностей о цвете, но они, по-видимому, не давали бы верного анализа значений слов «красный», «зеленый» и «синий». Аналогично, мы можем представить себе перевернутую мораль, которая удовлетворяет сетевой структуре, извлеченной из приведенного выше минимального списка моральных банальностей. Опять же, это означало бы, что не обязательно существуетединственныйнабор свойств, связанных между собой так, как это сформулировано в сети. Говоря техническим языком, упомянутое ранее «условие единственности» оказалось бы необоснованным.

Джексон пытается избежать подобных проблем, предлагая вводить в сетевой анализ в качестве банальностей для этических свойств не просто этические утверждения, с которыми может согласитьсякаждый, а скорее принципы, с которыми согласился бы каждый, если бы мораль была усовершенствована посредством критической рефлексии. Он надеется, что эта «зрелая обыденная мораль» предоставит более содержательный список банальностей, на основе которого можно будет провести сетевой анализ. И действительно, мы могли бы прийти к выводу, схожему с версией этического натурализма Бойда, но другим путем: возможно, свойство, которое соответствует узлу «добра» в сети понятий, представляет собой кластер более базовых естественных свойств, способствующих удовлетворению человеческих потребностей, склонных проявляться вместе и имеющих тенденцию поддерживать друг друга (или поддерживаться одними и теми же факторами). Если это действительно то самое единственное свойство, которое соответствует узлу «добра» в сети понятий, извлеченных из фиксированных точек зрелой обыденной морали, то, возможно, нам следует признать добро именно этим (сложным) свойством.

Однако на этом этапе может возникнуть опасение, что подобный анализ добра подрывает стремление априорного анализа раскрыть содержание наших обыденных этических понятий. Ведь в исходном сетевом анализе банальности должны были отражать те обязательства, отрицание которых свидетельствовало бы о своего рода концептуальной или семантической некомпетентности в использовании соответствующих терминов. Именно это и делает такой анализ формой априорногоконцептуальногоанализа. Если человек не справляется с критической рефлексией, необходимой для достижения того, что Джексон называет «зрелой обыденной моралью», это еще не свидетельствует о некомпетентности в использовании терминов повседневного морального дискурса. Более того, как указывают некоторые философы (см. Yablo 2000), апелляция к зрелой обыденной морали может протаскивать контрабандой этическое понятие в анализ, который должен был быть полностью редуктивным — в том смысле, что он объясняет природу этических свойств без обращения к этическим понятиям. Если «зрелая обыденная мораль» — это просто способ обозначить морально правильное понимание морали, к которому нам следует апеллировать, то очевидно, что мы не проанализировали соответствующие понятияредуктивнос помощью сетевого анализа.

Ключевой момент:Сетевой анализ пытается предложить априорную редукцию этических свойств к естественным свойствам путем анализа каждого этического свойства как чего-то, что играет определенную роль в сети взаимосвязанных свойств, которую можно понять априори.

• ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ НА ПОНИМАНИЕ.

QU1: Эволюционная биология, этология и, возможно, социальная антропология.

QU2: Как бы тщательно мы ни анализировали наши понятия, нам не обнаружить, что быть водой — значит быть H2O; для этого требуется эмпирическое исследование образцов воды с применением инструментов современной химии.

QU3: Автомобили и лампы относятся к функциональным видам, а луны — нет (поскольку наличие какой-то конкретной функции не является частью понятия луны). Случай с людьми особенно интересен: есть ли у нас конкретная функция (или предназначение), которая сущностно важна для того, чтобы быть человеком? Одни утверждают, что да, другие — что нет. Что крайне важно для дальнейшего: вам не обязательно считать, будто у людей есть конкретная функция, чтобы придерживаться неоаристотелевского натурализма, но вы должны признавать, что у людей есть нечто, из чего мы можем вывести, что значит быть хорошим человеком.

QU4: Ваши ответы на этот вопрос могут различаться, поскольку зачастую существует множество различных характеристик, делающих вещь, относящуюся к функциональному виду, хорошим представителем своего вида. Например, обувь хороша, когда она удобная, прочная и модная. Электрические дрели хороши, когда у них достаточный крутящий момент, их удобно держать, они имеют регулировку скорости и т. д. И, возможно, учебники хороши тогда, когда в них есть такие вопросы на понимание, как этот.

QU5: (i) Стол является плоским относительно чьих-то целей или интересов, (ii) До Хьюстона далеко от какого-то конкретного места и относительно определенного способа передвижения, (iii) Сара очень стара относительно класса сравнения (например, для девочек в ее классе, для людей в целом, для членов какой-то семьи).

QU6: Потому что, вероятно, есть люди, которым не следует помогать (массовые убийцы, воры), и, вероятно, есть люди, которым следует причинить вред (агрессоры на войне). Мы могли бы попытаться уточнить эти утверждения, чтобы они звучали более тривиально, но это поможет сетевому анализу только в том случае, если мы сможем сделать это без привлечения дополнительных этических терминов. Например, мы не можем сказать «Помогать хорошим людям — хорошо» и «Причинять вред хорошим людям — плохо», поскольку в нашем итоговом анализе останутся непроанализированные случаи употребления моральных терминов.

QU7: Потому что не все согласятся с тем, что помогать другим людям — хорошо, а причинять им боль — плохо. Некоторые полагают, что вредно оказывать людям такую помощь, которая изнеживает их и делает слабыми. Другие думают, что боль может стать стимулом к величию, и поэтому могут считать, что причинять людям боль — хорошо. И даже если эти соображения кажутся неправдоподобными, вполне разумно думать, что помогать другим людям иногда

• ПРИМЕЧАНИЯ

Вопрос о том, как именно следует понимать подобные «природы», является дискуссионным в метафизике. Это понятие близко к идее сущности, но является более узким.

Чтобы проиллюстрировать эту мысль, Гич (1956) проводит известное различие междупредикативными прилагательнымииатрибутивными прилагательными. Его идея заключается в том, что существуют словосочетания формы «является А Б», где А — прилагательное, а Б — существительное, которые можно разделить на «является А» и «является Б» без изменения смысла. В таких случаях объекту Б предицируется свойство быть А. Но существуют и другие словосочетания этой формы, где такое разделение невозможно произвести без изменения смысла. В этих случаях утверждение о том, что нечто является А Б, сводится кмодификацииупотребления Б с помощью А. В его примере фраза «является красной книгой» предицирует свойство быть красным (и быть книгой) и, следовательно, является предикативной. Однако фраза «является большой блохой» не предицирует свойство быть большим (и точка), а означает лишь свойство быть большим по сравнению с другими блохами. Это связано с тем, что не существует такого понятия, как просто быть большим (и точка). Далее, когда речь заходит о слове «хороший», Гич утверждает, что оно является скорее атрибутивным, нежели предикативным прилагательным. Это означает, что не существует такого понятия, как просто быть хорошим (и точка), а только быть хорошимв качестве x— например, ножа, волка или человека.

В главе 7 мы столкнемся с теориями зависимости от реакции и конструктивистскими теориями, которые утверждают, что этические факты существуют, но настаивают на том, что они не находятся полностью «там, вовне», поскольку их онтологический статус так или иначе зависит от реакций или конструкций — реальных или гипотетических — того или иного сознания. В метаэтике ведутся споры о том, следует ли рассматривать их как утонченную форму реализма, не вполне соответствующую стандартным определениям, или же как утонченные формы антиреализма. В главе 7 я буду рассматривать их как антиреалистические концепции, но делаю это в контексте дискуссии о том, не начинают ли некоторые стандартные категории так или иначе размываться в ходе недавних метаэтических дебатов.

• ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Анскомб, Г. Э. М. 1957.Намерение. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Аппиа, Энтони. 2008.Эксперименты в этике. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Беркер, Селим. 2009. «Нормативная незначительность нейронауки».Philosophy and Public Affairs37 (4): 293–329.

Бойд, Ричард. 1988. «Как быть моральным реалистом». В Эссе о моральном реализме, под редакцией Джеффри Сэйра-Маккорда. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Черчленд, Патриция. 2011.Брейнтраст: что нейронаука говорит нам о морали. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Копп, Дэвид. 1995.Мораль, нормативность и общество. Oxford: Oxford University Press.

Дрейер, Джеймс. 1990. «Интернализм и релятивизм говорящего».Ethics101 (1): 6–26.

Фут, Филиппа. 2001.Природное благо. Oxford: Oxford University Press.

Гич, П. Т. 1956. «Добро и зло».Analysis17 (2): 33–42.

Харман, Гилберт. 1975. «В защиту морального релятивизма».The Philosophical Review84 (1): 3–22.

Хаузер, Марк. 2006.Моральные умы: как природа создала наше универсальное чувство добра и зла. New York: Harper Collins.

Хенрик, Джозеф. 2016.Секрет нашего успеха: как культура движет эволюцией человека, одомашнивает наш вид и делает нас умнее. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Хорган, Теренс и Марк Тиммонс. 1991. «Новая волна морального реализма сталкивается с Моральной Землей-Двойником».Journal of Philosophical Research16: 447–465.

Хорган, Теренс и Марк Тиммонс. 1992. «Проблемы на Моральной Земле-Двойнике: возрождение моральной странности».Synthese92: 221–260.

Херстхаус, Розалинд. 1999.Об этике добродетели. Oxford: Clarendon Press.

Джексон, Фрэнк. 1998.От метафизики к этике. Oxford: Oxford University Press.

Крипке, Сол. 1980.Именование и необходимость. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Китчер, Филип. 2011.Этический проект.Cambridge, MA: Harvard University Press.

Льюис, Дэвид. 1970. «Как определять теоретические термины».Journal of Philosophy67 (13): 427–446.

Николс, Шон. 2004.Сентиментальные правила: о естественных основах морального суждения.Oxford: Oxford University Press.

Патнэм, Хилари. 1975. «Значение „значения“».Minnesota Studies in the Philosophy of Science7: 131–193.

Рамсей, Фрэнк. 1929/1931. «Теории».Перепечатано в «Основаниях математики и других логических эссе»,под редакцией Р. Б. Брейтуэйта. London: Routledge and Kegan Paul, pp. 212–236.

Руз, Майкл. 1986. «Эволюционная этика: Феникс возродился».Zygon21 (1): 95–112.

Смит, Майкл. 1994. «Внутренние основания».Philosophy and Phenomenological Research55 (1): 109–131.

Томсон, Джудит Джарвис. 1997. «Правильное и благое».Journal of Philosophy94 (6): 273–298.

Томазелло, Майкл. 2016.Естественная история человеческой морали.Cambridge, MA: Harvard University Press.

Уилсон, Э. О. 1975.Социобиология: новый синтез.Cambridge, MA: Harvard University Press.

Ябло, Стивен. 2000. «Красное, горькое, наилучшее».Philosophical Books41: 13–23.

Зангвилл, Ник. 2000. «Против аналитического морального функционализма».Ratio13 (3): 275–286.

3. •нонатурализм.

Возможно, вы согласны с реалистической идеей о том, что этические факты действительно существуют, но вы не убеждены, что такие факты можно свести к фактам, обнаруживаемым и объяснимым с помощью научных в широком смысле методов, или как-то вписать в их число. Возможно, вы считаете, что факты о том, как люди должны поступать, слишком сильно отличаются от фактов о том, как устроен природный мир. Или, возможно, вы допускали возможность натуралистической редукции этики, но ни одна из форм натурализма, которые мы рассматривали в предыдущей главе, не показалась вам убедительной. В этом случае вы, возможно, захотите защитить этический нонатурализм. Эту позицию мы и исследуем в данной главе.

Сторонники этой позиции обычно руководствуются следующей идеей: хотя во многих этических вопросах существует объективное положение дел, этические способы мышления и исследования этих фактов существенно отличаются от эмпирических способов мышления и познания, которые мы используем для изучения природного мира. Соответственно, этический нонатуралист обычно утверждает, что фундаментальные факты о том, что хорошо/плохо и правильно/неправильно, не являются фактами, которые можно обнаружить эмрипически. Этические факты — это особый род фактов, которые нам приходится открывать (когда это возможно) особым путем, характерным для этической мысли и рассуждения.

Эта идея восходит к влиятельному труду Дж. Э. Мура«Принципы этики»(1903), а до этого — к метафизике морали Платона. Позже я кратко опишу идеи Мура, но мы не станем тратить много времени на сложную задачу интерпретации Мура. Вместо этого мы сосредоточимся на описании нонатуралистической позиции в том виде, в каком она существует в современной метаэтике, обсудим аргументы за и против нее и объясним,

• БОЛЕЕ ТОЧНАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА.

Хотя термин «нонатурализм» прочно укоренился в литературе, он потенциально вводит в заблуждение и, к сожалению, неточен. Он потенциально вводит в заблуждение, поскольку некоторые философы утверждают, что мораль является результатом божественных повелений. Если это так, то этические факты представляют собой разновидностьсверхъестественных фактов. Это факты о том, что велит Бог, которые, как принято считать, выходят за пределы естественного мира. Однако философы, разделяющие нонатурализм — как в прошлом, так и в современной метаэтике, — отрицают не только то, что этические факты являются естественными, но и то, что они сверхъестественны. Таким образом, более точная характеристика этой позиции состоит в том, что этические факты сутьsui generis, то есть не являются частью какого-либо другого вида фактов и не сводятся к ним — будь то естественные или сверхъестественные факты. Если бы мы хотели быть более точными, мы могли бы назвать эту позицию «нон-натурализмом/супернатурализмом», но это звучит крайне неуклюже. Поэтому мы остановимся на термине «нонатурализм».1

Чтобы понять, что значит утверждение, будто этические факты представляют собой иной тип фактов (sui generis), отличный от естественных фактов, было бы полезно иметь критерий того, что именно позволяет считать факт «естественным». Существует несколько общепринятых критериев. Некоторые философы утверждают, что естественные факты — это факты, которые (i) в принципе могут фигурировать в истинных научных объяснениях или, аналогично, (ii) в принципе могут быть обнаружены с помощью научных методов. Однако эти предположения лишь переносят исходный вопрос на шаг назад: а что такое наука? Как ни странно, ответить на этот вопрос не так-то просто. Очевидно, что физика и химия считаются науками, но как быть с экономикой, математикой или антропологией?

Возможно, в конечном счете мы сможем дать определение понятию «наука», но из-за этой трудности другие философы предпочитают характеризовать естественное без обращения к науке. Например, мы могли бы сказать, что естественные факты — это факты, которые (iii) фигурируют в законах природы или подчиняются им, (iv) обладают каузальной силой или (v) сводятся к физическим фактам. Однако эти определения также вызывают новые вопросы: что такое закон природы? Что такое каузальная сила? Что такое физический факт? И снова ответить на эти вопросы нелегко, но это и не безнадежно.

QU1:Какие из следующих предполагаемых фактов вряд ли могут считаться подходящими кандидатами на роль естественных фактов: (i) факты о физических законах Вселенной, (ii) факты о том, кто является вашим биологическим родственником, (iii) факты о том, у кого хорошая карма, (iv) факты о том, чего кто-то хочет, (v) факты о сознании, (vi) факты о математике?

В свете такого разнообразия определений «естественного», пожалуй, лучше всего будет сказать, что, помимо убеждения в том, что этические факты не являются сверхъестественными, нонатуралисты полагают, что они не являются естественными по крайней мере в одном, а возможно, и в нескольких из упомянутых выше значений слова «естественный». Иногда это резюмируют, говоря, что этика — это «автономная» область исследования со своим собственным особым предметом: сфера фактов, не сводимых к фактам какого-либо другого рода.

В качестве грубой аналогии рассмотрим параллельную проблему из философии логики и математики. Здесь многие философы полагают, что существуют логические и математические факты, но они также считают, что эти факты не являются свойствами естественного мира. Скорее, они представляют собой нечто вроде структурных фактов о форме как актуального мира, так и любого другого возможного мира. Соответственно, можно сказать, что логика и математика имеют дело с «автономной» сферой фактов, которые (в тех случаях, когда они познаваемы) открываются нам с помощью особого способа мышления и исследования, отличного от эмпирического исследования актуального естественного мира. Если это так, то такие факты считались бы нонатуральными по крайней мере потому, что они не удовлетворяют критериям (ii), (iv) и (v), рассмотренным ранее. Аналогичным образом, нонатуралисты в метаэтике полагают, что этические факты представляют собой автономную сферу фактов.

• ДОВОДЫ В ПОЛЬЗУ НОНАТУРАЛИЗМА.

Как мы обсуждали в главе 1, обоснование любой метаэтической теории сводится к трем вещам.

Сочетание позитивных аргументов в метафизике, эпистемологии, философии языка и философии сознания

Негативные аргументы против конкурирующих обязательств других взглядов по тем же вопросам

Попытки ответить на возражения против всего пакета обязательств в целом

Таким образом, мы не можем полностью оценить какую-либо отдельную теорию, пока перед нами не окажутся все релевантные теории, чтобы сопоставить их теоретические издержки и преимущества. Мы займемся этим в отношении четырех основных семейств теорий в главе 6. А пока давайте рассмотрим некоторые из позитивных аргументов, выдвигаемых нонатуралистами, а затем некоторые из возражений, с которыми они сталкиваются.

ПОЗИЦИЯ ПО УМОЛЧАНИЮ?

Некоторые нонатуралисты утверждают, что их точку зрения следует рассматривать как отправную точку здравого смысла, а потому ее можно принять за позицию по умолчанию. (См., например, Enoch 2018.) В повседневной жизни мы говорим и думаем так, будто объективные этические факты действительно существуют. Например, мы говорим о том, что этические убеждения бывают истинными или ложными. И мы предполагаем наличие подлинных этических разногласий, в которых одна сторонана самом делеправа, а другая — нет, даже если не всегда ясно, кто именно. Более того, нонатуралисты полагают, что большинство людей при размышлении согласятся с тем, что этические факты кажутся совершенно отличными от естественных фактов. В конце концов, вряд ли мы обычно ожидаем от ученых, что они расскажут нам о том, каков мир с этической точки зрения.

Конечно, если бы убедительные возражения сделали нонатурализм серьезно проблематичным, это подорвало бы предположение по умолчанию. И если бы существовали действительно веские доводы в пользу какой-то другой точки зрения, это могло бы перевесить исходное предположение. Тем не менее многие нонатуралисты настаивают на том, чтобремя доказываниялежит на других взглядах. И они скептически относятся к тому, что это бремя когда-либо удавалось выполнить. Поэтому они призывают нас придерживаться их точки зрения как позиции по умолчанию, которую пока еще никто не сверг с пьедестала.

ЗАКОН ЮМА

Более историческим источником вдохновения для нонатурализма служит знаменитое предположение Юма о том, что нельзя вывести «должное» из «сущего». Это обычно называютЗаконом Юма. Философы спорят о том, как интерпретировать Юма в этом вопросе (как мы увидим позже, экспрессивисты также черпают вдохновение в привлекательности Закона Юма). Но вот как это понимают нонатуралисты: независимо от того, сколько фактов о естественном мире вы знаете, у

Рассмотрим пример. Дениз Линд была военным судьей, которой предстояло решить, к какому тюремному сроку приговорить Челси Мэннинг после того, как та была признана виновной в крупнейшей утечке данных в истории вооруженных сил США. Хотя Мэннинг давала присягу защищать конфиденциальность документов, с которыми работала, она передала WikiLeaks почти 750 000 секретных и конфиденциальных документов. Эта утечка создала серьезную угрозу безопасности для ее сослуживцев, и Мэннинг было предъявлено обвинение в помощи врагу, что карается смертной казнью. Но утечка также раскрыла факты того, как американские военные совершали и скрывали незаконные и аморальные действия, и привела к серьезным изменениям в общественном мнении об Иракской войне.

Теперь представьте, что Линд знала все относящиеся к делу факты о том, что совершила Мэннинг. Представьте также, что она знала все релевантные факты о знаниях и намерениях Мэннинг в момент совершения этих действий, а также о реальных и вероятных последствиях этих поступков и различных вариантов приговора, которые она могла бы вынести. Тем не менее, мы можем резонно предположить, что определение того, какое наказание Линд с моральной точки зрения должна вынести Мэннинг, требует дополнительных размышлений. Выясняя это, ей, возможно, пришлось применить какой-то абстрактный моральный принцип к данному конкретному случаю, а возможно, ей потребовалось проявить практическую мудрость при переходе от внеморальных фактов дела к определению того, что было бы лучше всего с моральной точки зрения.

Согласно Закону Юма, именно этого и следовало ожидать. Нонатуралисты апеллируют к этому, чтобы доказать, что, хотя и существует определенное положение дел относительно того, как ей следует поступить, этот факт не является одним из мириад естественных фактов о том, что имеет место в действительности. Вместо этого они рассматривают его как особый вид факта: этический факт о том, что — с учетом этих других фактов — человеку следует делать. Это не означает, что другие виды фактов не имеют значения для определения того, как кто-то должен поступить. Но это означает, что естественные факты не могут сами по себе разрешить этический вопрос, и именно поэтому нонатуралисты рассматривают этические факты как факты иного рода: нонатуральные факты. (Стоит отметить, что это аргумент, совершающий переход от посылки в моральной эпистемологии к выводу в метафизике.)

Ключевой момент:Один из способов объяснить, почему этические факты автономны от естественных фактов, заключается в утверждении, что они не могут быть выведены исключительно из естественных фактов, поскольку включают в себя нормативное «должное», которое невозможно вывести из естественного «сущего».

МУРОВСКИЕ АРГУМЕНТЫ

Дж. Э. Мур (1903) признан инициатором масштабного поворота от натуралистических взглядов в метаэтике к нонатуралистическим. (В качестве источника вдохновения для своих аргументов он ссылается на Сиджвика (1874/1907), тогда как Рид (1788) и Росс (1930) защищают нонатуралистические взгляды с помощью других аргументов.) Понять общую суть подхода Мура можно, если заметить, что он сосредоточен не на вопросах о том, как кто-то должен поступать, а на вопросах о том, что является благом. Он охотно соглашается с тем, что мы можем составить правдоподобный список хороших вещей и попытаться определить общие для них естественные свойства. Если бы нас попросили перечислить некоторые из хороших вещей в жизни, мы могли бы назвать мороженое, солнечные дни, дружбу, преданность собаки, теплую ванну холодной ночью и так далее. Затем, в духе метаэтического натурализма, мы могли бы предположить, что все эти вещи объединяет то, что они приносят удовольствие. Мур, однако, считает, что было бы ошибкой делать на этом основании вывод, будто свойство благостипросто-напросто и естьсвойство приносить удовольствие. Это пример того, что он называетнатуралистической ошибкой.2

Мур также приводит известный аргумент в пользу утверждения о том, что благость не тождественна какому-либо естественному свойству. ЭтоАргумент открытого вопроса. Его суть заключается в том, что для любого предлагаемого анализа свойства быть хорошим через некоторое естественное свойствоNмы всегда можем осмысленно и без путаницы сказать нечто вроде: «Я знаю, чтоx— этоN, но хорошо лиx?» Например, мы можем осмысленно и без путаницы сказать: «Я знаю, что поедание мяса приносит удовольствие, но хорошо ли это?» Поскольку этот вопрос остается «открытым» даже для тех, кто понимает термины «приносит удовольствие» и «хорошо», Мур делает вывод, что «приносить удовольствие» должно отличаться от «быть хорошим» (даже если вещи, приносящие удовольствие, часто оказываются хорошими).

Вопрос 2:Какие из следующих вопросов являются «закрытыми» в том смысле, что их нельзя задать осмысленно и без путаницы: (i) «Являются ли холостяки неженатыми?» (ii) «Является ли зеленый цветом?» (iii) «Часто ли в Шотландии идет дождь?» (iv) «Должно ли то, что поднимается вверх, обязательно упасть вниз?»

Мур рассматривает лишь несколько возможных вариантов анализа благости в терминах естественных свойств. Однако лучшая версия этого аргумента содержит в себевывод к наилучшему объяснениюмножества неудачных попыток проанализировать благость в терминах естественных свойств. Вот основная идея: составить на основе истории этики список утверждений о том, что значит для чего-либо быть хорошим. Возможно, благость заключается не в том, что приносит удовольствие, а в том, что приноситвысшееудовольствие. Или, возможно, это преданность Богу, или то, что обеспечивает выживание человеческого вида, или природная гармония, или что-то еще, что можно с очевидностью признать естественным. Для каждого из этих анализов, однако, мы, по-видимому, можем осмысленно сказать: «Я знаю, чтоx— этоN, но хорошо ли x?» (См. Шейфер-Ландау 2003, глава 3). Этот поразительный факт требует объяснения: почему философы выдвинули так много различных предположений о том, что такое благость, и ни одно из них не позволяет закрыть соответствующий вопрос? Гипотеза Мура состоит в том, что этические свойства несводимы к естественным свойствам. Если эта гипотеза верна, то это было бы отличным объяснением давних неудач в поиске какого-либо правдоподобного натуралистического анализа этических фактов. (Здесь перед нами аргумент, осуществляющий переход от посылки о семантике этических терминов/понятий к выводу в метафизике.)

ЕЩЕ ОДИН АРГУМЕНТ: ДЕЛИБЕРАТИВНАЯ НЕЗАМЕНИМОСТЬ

Когда речь заходит о любой гипотетической сущности, мы можем задаться вопросом, какие у нас есть основания верить в то, что она действительно существует. Физики говорят, что существуют кварки. Химики говорят, что существуют различные элементы, различающиеся конфигурацией протонов и электронов. Биологи утверждают, что у разных индивидов разные гены. Каковы основания верить в факты о кварках, элементах

Популярная точка зрения в метафизике и философии науки заключается в том, что мы обоснованно верим во все, что фигурирует в наилучшем объяснении наблюдаемых нами явлений. Грубо говоря, идея состоит в том, что научные объяснения наблюдаемых нами вещей на основе (предполагаемых) фактов о таких сущностях, как кварки, элементы и гены, лучше, чем сверхъестественные объяснения на основе (предполагаемых) фактов о таких вещах, как ведьмы, астрологические конфигурации или телепатические способности. Вот почему наша вера в факты первого рода обоснована, а в факты второго — нет. Это еще один вывод к наилучшему объяснению.

Вопрос 3:В чем разница между дедуктивным выводом и выводом к наилучшему объяснению?

Почему присутствие в наилучшем объяснении того, что мы наблюдаем, дает нам основание верить в реальность чего-либо? Это спорный вопрос на стыке эпистемологии, метафизики и философии науки. Однако одна из авторитетных точек зрения состоит в том, что попытки понять, как устроен мир, являются для нас рационально необходимыми, а вера в сущности/факты, фигурирующие в наилучшем объяснении того, что мы наблюдаем, выступает важнейшей частью этого процесса. Вот почему мы обоснованно верим в сущности/факты, которые фигурируют в наилучшем объяснении того, что мы наблюдаем.

Чтобы начать понимать аргумент от незаменимости в пользу этического нонатурализма, стоит заметить, что сама задача принятия решений о том, как поступить, тоже кажется рационально необходимой для таких существ, как мы. Конечно, обычно мы действуем скорее в силу привычки и инстинкта, нежели в результате размышлений, а иногда и вовсе выбираем наугад среди нескольких одинаково привлекательных вариантов. Но все мы знакомы с ситуациями, когда нам приходится тщательно обдумывать сложный практический вопрос. (Вспомните свое решение о том, в какой университет поступать или стоит ли записываться на курс философии). В таких случаях мы взвешиваем основания за и против, пытаясь найти правильный ответ на вопрос о том, как поступить. Дэвид Энох (2011, глава 3) утверждает, что вера в нормативные факты (точнее, факты о том, что является или не является основанием для тех или иных практических решений) имеет решающее значение для такого практического размышления. В противном случае нам бы не казалось, что мы пытаемся принять правильное решение.

Если это так (и это ключевое «если» для данного аргумента), то, возможно, основания, так сказать, окупают свое онтологическое содержание аналогично кваркам, химическим соединениям и генам. Вера в них — это незаменимая часть нашей рационально необходимой деятельности. Вместо того чтобы быть частью наилучшего объяснения того, что мы наблюдаем, эти факты, возможно, имеют решающее значение для принятия нами решений о том, как поступить.

Поскольку основания (или включающие их факты) не являются «натуральными» (вспомните из сказанного выше множество связанных с этим значений), это представляет собой еще один довод в пользу нонатурализма. (Что касается самой по себе незаменимости, то из нее мы получаем лишь аргумент в пользу реализма, но в сочетании с аргументом открытого вопроса мы получаем аргумент в пользу нонатуралистической формы реализма.)

Внимательный читатель наверняка заметил, что в двух предыдущих абзацах мы перешли от разговора обэтическихфактах к фактам об основаниях, которые я охарактеризовал как «нормативные» факты. Этот переход отнюдь не безобиден. Как признает Энох, этот аргумент от незаменимости для практического размышления позволяет нам доказать лишь существование фактов об основаниях, которые могут и не быть конкретно этическими основаниями. Однако если мы зайдем так далеко, что признаем существование нонатуральных фактов об основаниях, то можно предположить, что нет никаких дальнейших метафизических препятствий для признания нонатуральныхэтическихфактов. В конце концов, некоторые основания для совершения поступков, скорее всего, будут считаться этическими основаниями.

• АРГУМЕНТЫ ПРОТИВ НОНАТУРАЛИЗМА.

Мы рассмотрели несколько позитивных аргументов в поддержку положений нонатурализма в метафизике, философии языка/сознания и эпистемологии. Теперь я перехожу к критическим аргументам против этого взгляда. Я кратко объясню четыре наиболее известных возражения. (Другие возражения см. в работах, процитированных в разделе «Дополнительная литература».)

ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ НАТУРАЛИСТИЧЕСКОГО МИРОВОЗЗРЕНИЯ

Как мы обсуждали во 2-й главе, одним из ключевых элементов мышления эпохи Просвещения было постоянно растущее доверие к научным объяснениям устройства реальности. Когда дело доходит до объяснения того, как устроена реальность, многие философы приходят к выводу, что золотым стандартом являются теории, характерные для науки, особенно с интерсубъективно фальсифицируемыми гипотезами, которые можно произвольно распространить на новые случаи. Всё остальное (ведьмы, астрология, телепатия и т. д.) — это псевдообъяснения.

Этонатуралистическое мировоззрениенаходится в резком противоречии с нонатурализмом в метаэтике. В результате многие философы, глубоко приверженные натуралистическому мировоззрению, считают, что нонатурализм в отношении морали изначально обречен на провал. Нонатуралисты знают об этом. Обычно они подчеркивают автономию морали (или нормативности в более широком смысле), чтобы смягчить удар от признания существования чего-то, что не вписывается в натуралистическое мировоззрение. Идея состоит в том, что действительно, этические факты не вписываются в натуралистическое мировоззрение, но это нормально, потому что они особенные, и нам не следует ожидать, что они будут фигурировать в научных объяснениях. Они не похожи на факты о ведьмах или способностях к телепатии, которые выдвигаются в качестве объяснения тех же самых явлений, которые объясняются естественными фактами.

Тем не менее, сторонники натуралистического мировоззрения склонны видеть в этом еще одно псевдообъяснение, которое со временем разделит судьбу ведьм, астрологии и телепатии. Более того, онтология обычно руководствуетсяпринципом бережливости. Согласно ему, при объяснении новых явлений, при прочих равных условиях, лучшеневводить новые сущности в нашу общую картину реальности. Таким образом, если существуют объяснения того, что мы хотим объяснить, которые не предполагают существования ведьм или ценностей, то нам следует предпочесть их тем, которые их предполагают. Некоторые философы считают, что это означает, что мы должны отказаться от этики в ее нынешнем понимании (теоретики ошибок). Но существует также возможность утверждать, что этические факты в конечном счете представляют собой разновидность естественных фактов (этический натурализм) или что этика является фундаментально оценочным или прескриптивным, а не дескриптивным предприятием — таким, которое стремится не к открытию того, как устроена та или иная область реальности, а к оценке человеческих поступков и характеров (экспрессивизм).

ВОЗРАЖЕНИЕ СО СТОРОНЫ ЭПИСТЕМОЛОГИИ

Вызов

Не все части этого процесса хорошо понятны. Концепция, основанная на восприятии и объясняющая, как мы познаем естественный мир, все еще разрабатывается на стыке когнитивистики, философии науки и эпистемологии. Более конкретно, ведутся споры о том, как осмыслить эпистемическое обоснование убеждений о естественном мире. Но в свете того, насколько хорошо разработано это объяснение, всякий, кто призывает нас признать реальность некой дополнительной сферы нонатуральных фактов, сталкивается с проблемой объяснения того, как мы вообще можем прийти к познанию таких фактов. На первый взгляд, им придется решать эту проблему без опоры на наше развитое понимание того, как работают восприятие и рассуждения о естественном мире. Поэтому, если вы считаете, что всё, что мы знаем, в конечном счете исходит из восприятия, эмпирического познания или рассуждений, это будет свидетельствовать против нонатурализма.

Одна из версий этого вызова вытекает из силы дарвиновских объяснений человеческого мышления и поведения. Шерон Стрит (2006), Ричард Джойс (2006) и другие сторонникиэволюционного дебанкингового аргументаутверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в такие вещи, как растения и животные или палки и камни, будет апеллировать к нашей выработанной в ходе эволюции способности отслеживать независимые от сознания факты об этих вещах. Эта способность имеет решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода. Напротив, эти философы утверждают, что лучшее объяснение того, почему мы верим в мораль, не будет апеллировать к нашей способности отслеживать нонатуральные факты. Скорее, оно будет апеллировать к чему-то вроде роли, которую способность принимать и объективировать наши ценности играет в объединении нас в семейные группы и сообщества. Именно эти аффективные связи, а не что-либо подобное знанию нонатуральных фактов, имеют решающее значение для выживания и продолжения человеческого рода.

Существует еще один связанный с этим момент на стыке эпистемологии и философии языка. Кроме того, необходимо объяснить, как наши слова, которые, по-видимому, отсылают к вещам в реальности, «связываются» со своими референтами. Нам нужно некоторое объяснение того, в каких случаях можно считать, что мы говорим и думаемовещах, о которых, по нашему мнению, нам что-то известно. Слово «вода», например, отсылает к воде, потому что мы часто вступаем в причинно-следственный контакт с водой. Однако мы причинно не взаимодействуем с нонатуральным свойством блага. Так как же наше слово «хороший» связывается с этим свойством (а не, скажем, с чем-то другим или вообще ни с чем)?

Ключевой момент:Нонатуралисты сталкиваются с серьезным вызовом в своей моральной эпистемологии: если вы считаете, что этические убеждения не «вписываются» в ряд других убеждений о нашей природной среде, которые мы обычно считаем знанием, то вам нужно будет объяснить, как мы вообще можем прийти к обладанию этическим знанием.

Существует три пути, которыми обычно идут нонатуралисты, отвечая на возражения со стороны эпистемологии и философии языка. Во-первых, некоторые стремятся разработать позитивную эпистемологию, чтобы объяснить, как мы познаем нонатуральные факты. Мур, как известно, утверждал, что у нас есть особая способностьморальной интуиции— нечто похожее на моральное восприятие, и мы можем познавать (нонатуральные) этические факты с помощью этой способности.

Во-вторых, другие указывают на то, что даже стандартное объяснение нашего познания естественного мира апеллирует к ролиразумав организации данных восприятия в целостное мировоззрение. Если мы примемкогерентистскую эпистемологию, мы могли бы утверждать, что этих ресурсов уже достаточно, чтобы объяснить, как мы можем знать нонатуральные факты. Используя наш разум для размышлений о том, как нам жить, мы, возможно, способны сформировать широкую и согласованную сеть убеждений об этических фактах.

Наконец, некоторые нонатуралисты прибегают к ответу на возражение по принципу«соучастия в преступлении». Идея состоит в том, чтобы указать на существование других вещей, о которых, как мы обычно полагаем, мы знаем, и которые вызывают точно такие же опасения. Например, вы знаете квадратный корень из девяти и можете сослаться на него словом «три». Но числа не относятся к тем вещам, с которыми мы вступаем в причинно-следственное взаимодействие, и спорно, зачем людям понадобилось бы в ходе эволюции развивать способность отслеживать квадратные корни. Таким образом, если высказывание подобных опасений является философским «преступлением», то числа, по-видимому, оказываются соучастниками нонатуральных моральных ценностей в этом предполагаемом преступлении. Отсюда следует вывод, что это вряд ли можно назвать серьезным преступлением. И, если мы не хотим выплеснуть этих младенцев вместе с грязной водой нонатуральных этических фактов, возможно, нам следует быть более либеральными в нашей эпистемологии.

АРГУМЕНТ ОТ СУПЕРВЕНТНОСТИ

Супервентность— это замысловатое название для идеи о том, что одна область с необходимостью ковариирует с другой областью. Основная идея применительно к этике состоит в том, что не может быть морального различия между двумя положениями дел без лежащего в их основе внеморального различия.3Чтобы понять, почему многие философы считали это чрезвычайно правдоподобным, представьте себя на месте судьи, пытающегося определить справедливое наказание за два отдельных преступления. Если все существенные внеморальные характеристики этих двух преступлений идентичны, на каком основании вы могли бы утверждать, например, что пять лет тюрьмы — это правильное наказание для одного, а легкий шлепок по рукам — правильное наказание для другого? Это было бы совершенно произвольно. Иными словами, кажется, что между двумя случаями должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы возникло этическое различие между наказаниями, которых заслуживает каждый из них. Подхватывая эту идею, философы иногда говорят, что между двумя возможными мирами должно быть какое-то внеэтическое различие, чтобы между этими мирами существовало этическое различие. Это и есть супервентность этического на внеэтическом.

Вопрос 4:Если факт 1 (например, что Лоис поцеловала Супермена) и факт 2 (например, что Лоис поцеловала Кларка) идентичны, супервенирует ли факт 1 на факте 2?

Это имеет значение здесь, поскольку

Если бы мы, напротив, считали, что наши этические убеждения касались разновидности естественных фактов (как считают натуралисты), у нас было бы вполне хорошее объяснение того, почему супервентность кажется истинной: всё супервенирует на самом себе. Подобным образом, если бы мы считали, что наши этические высказывания являются выражением отношений к дескриптивным фактам, а не описаниями этических фактов как таковых (как считают экспрессивисты), мы были бы в состоянии выработать другое объяснение того, почему супервентность кажется истинной: эти этические отношения человека к внеэтической реальности не должны быть произвольными. (Экспрессивистское объяснение супервентности будет подробнее обсуждаться в главе 5.) Ключевой вопрос здесь заключается в том, могут ли нонатуралисты предложить убедительное объяснение того, почему этическое, по-видимому, супервенирует на внеэтическом, или хотя бы «рассеять» видимость того, что им здесь требуется объяснить что-то важное.

ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ ПРАКТИЧЕСКОГО ХАРАКТЕРА МОРАЛИ

Последнее возражение связано с практическим характером морали. Ранее мы видели, что некоторые философы пытаются рассуждать от посылки, что убеждение в нормативных фактах необходимо для практического рассуждения, к выводу, что верна некоторая нонатуралистическая форма реализма. Однако другие рассматривают практический характер морали как серьезное уязвимое место для нонатуралистов. Их идея заключается в том, что наши моральные взгляды играют существенно иную роль в мотивации и оправдании действий, нежели убеждения о том, что имеет место на самом деле. Но если нонатурализм верен, то это различие трудно осмыслить.

Существует два разных способа построить этот аргумент в зависимости от того, на чем делается акцент — на том, что мы ранее назвалимотивирующими основаниями, или наоправдывающими основаниями.

Вопрос 5:В чем разница между мотивирующими и оправдывающими основаниями?

Если сосредоточиться сначала на психологических состояниях, которые действительно мотивируют людей к действию, то типичная отправная точка интерналистов состоит в том, что наши взгляды на мораль находятся в более тесной связи с мотивацией к действию, чем наши взгляды на естественный мир. Как мы отмечали ранее, было бы очень удивительно, если бы кто-то считал, что пожертвовать на благотворительность в конкретном случае является морально обязательным, но когда пришло время жертвовать, у него не возникло бы никакой мотивации сделать это. Мы не могли бы сказать ничего подобного о человеке, который думал бы, например, что благотворительность — редкое явление.Мотивационные интерналистыподчеркивают это различие как важное для определения психологической роли нашего этического мышления.

Это ставит перед нонатуралистом объяснительную задачу. Поскольку они считают наши этические взгляды убеждениями о нонатуральных фактах, если они соглашаются с интуицией мотивационных интерналистов, им необходимо объяснить, почему такие убеждения, по-видимому, имеют столь тесную связь с мотивацией к действию. Почему убеждения в естественных фактах, судя по всему, не побуждают нас к действию так же, как убеждения (по крайней мере) в этих (предполагаемых) нонатуральных фактах?

Если переключить внимание на вопрос об оправдании действий — о том, какого рода соображения могут давать основания для действия, типичная отправная точка интерналистов состоит в том, что основание для действия человека должно быть как-то связано с тем, что его волнует. Это не означает, что оно должно быть связано с его текущими желаниями с учетом его текущих знаний. Но если бы не было никакой связи между неким соображением и тем, что волновало бы человека, обладай он всей полнотой информации и рассуждай он ясно, то как это соображение могло бы дать ему основание действовать тем или иным образом?Интерналисты в отношении оправдывающих основанийутверждают, что не могло бы.

И вновь это ставит перед нонатуралистом объяснительную задачу. До тех пор пока мы считаем, что мораль иногда дает людям основания действовать определенным образом, поскольку нонатуралисты считают, что мораль касается нонатуральных фактов, они, по-видимому, должны объяснить нам, как эти нонатуральные факты связаны с тем, что нас волнует. То есть почему тех, кто обладает всей полнотой информации и ясно рассуждает, должно волновать, обладает ли их действие нонатуральным свойством правильности?

В обоих случаях нонатуралисты могут отвергнуть соответствующую интерналистскую интуицию, чтобы избежать этой объяснительной задачи, — то есть нонатуралисты могут принять ту или иную форму экстернализма в отношении мотивации и оснований. Однако тогда они сталкиваются с объяснительной задачей иного рода: объяснить, почему многие философы вообще сочли интерналистские интуиции убедительными.

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы сосредоточились на втором из четырех наших основных метаэтических подходов — нонатурализме. В первую очередь это концепция, относящаяся к метафизике морали. Согласно ей, этические факты действительно являются частью реальности. Именно это делает её одной из версий реализма. Отличительной же чертой её какненатуралистической формы реализма является то, что, с её точки зрения, подобные факты автономны от естественных (а также сверхъестественных) фактов. Общепринятого определения того, что именно считать естественным фактом, не существует, однако несколько пересекающихся концепций, связанных с наукой и объяснениями через законы природы, дают некоторое представление о том, что именно отрицают сторонники нонатурализма, заявляя, что этические факты не являются естественными.

Эта идея имеет следствия для эпистемологии. По меньшей мере, сторонники нонатурализма, по-видимому, не могут утверждать, будто мы приобретаем этические знания точно так же, как познаем окружающий нас естественный мир. Многие сторонники нонатурализма постулируют способность к моральной интуиции в качестве особого способа познания этических фактов, понимаемых в духе нонатурализма.

Нонатурализм также имеет следствия для философии языка. Рассматривая этический дискурс как репрезентативный, сторонники нонатурализма разделяют преимущество, которым обладают этические натуралисты перед экспрессивистами: простое объяснение того, почему этический язык с точки зрения его семантики, по-видимому, органично интегрируется с другими репрезентативными областями дискурса. (Однако вопрос о том, насколько далеко заходит эта интеграция, остается спорным, поскольку предложения о том, чтодолжноиметь место, явно отличаются с лингвистической точки зрения от утверждений о том, чтоестьна самом деле. А закон Юма указывает на то, что они также играют разную роль в рассуждениях.)

Это связано со взглядами сторонников нонатурализма в философии сознания на моральную психологию и теорию действия. Здесь сторонников нонатурализма следует классифицировать как когнитивистов, поскольку они считают, что наши этические суждения представляют собой убеждения в фактах (определенного рода),

Основные аргументы в пользу нонатурализма исходят из:

идеи о том, что он должен быть позицией по умолчанию

идеи о том, что этические факты просто слишком сильно отличаются от других видов фактов

определенной интерпретации закона Юма («из „есть“ не следует „должно“»)

развития идеи Мура о том, что всегда существует разрыв между любой совокупностью этических фактов и естественными фактами, которые могут быть предложены в качестве редукции этих фактов

кажущейся незаменимости нормативных убеждений в практических рассуждениях о том, как поступить

Основные аргументы против нонатурализма исходят из:

глубокой приверженности натуралистической картине мира

возражений против его эпистемологии морали

супервентности морального на внеморальном, которую сторонникам нонатурализма трудно объяснить

того, как метафизика морали в нонатурализме затрудняет согласование различных интерналистских интуиций в моральной психологии и теории действия

Как и в случае со всеми концепциями, которые мы будем обсуждать в этой книге, изложение здесь неизбежно кратко и лишь скользит по поверхности философских дебатов, которые велись и могут вестись вокруг нонатурализма. Тем не менее мы узнали достаточно о нонатурализме, чтобы подготовить почву для сравнительного теоретического анализа издержек и выгод, который мы проведем в главе 6.

• КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Нонатуралисты утверждают, что реальность включает в себя объективные этические факты и эти факты несводимы к естественным фактам.

Поскольку общепринятого определения «естественного» не существует, а нонатуралисты также отрицают, что этические факты сводимы к сверхъестественным фактам, мы рассматриваем нонатурализм как концепцию, согласно которой этические факты принципиальноавтономныот других видов фактов, таких как факты, открываемые наукой или фигурирующие в научных теориях и объяснениях.

Реализм здравого смысла и интуиция «просто слишком сильного отличия» обеспечивают этой позиции первоначальную поддержку.

Нонатуралисты, как правило, разделяют интуитивистскую эпистемологию, репрезентационалистскую трактовку значения этических высказываний и когнитивистский взгляд на природу этического мышления.

Закон Юма (принцип «нет "должно" из "есть"») и аргументы в стиле «открытого вопроса» служат дополнительным подтверждением этой позиции.

Возражения против этой позиции проистекают из натуралистического мировоззрения, критики эпистемологии нонатурализма, аргумента о супервентности этического над неэтическим, а также из сомнений в способности нонатурализма объяснить практический характер морали.

• ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Что такое закон Юма? Можете ли вы привести интуитивно понятный пример и с его помощью объяснить, почему кто-то может считать этические факты внеприродными?

Объясните различие между как минимум тремя значениями, которые можно вкладывать в слово «естественный».

Почему некоторые философы считают, что этические свойства не тождественны естественным свойствам?

Каков интуитивно понятный пример вывода к наилучшему объяснению?

Необходима ли вера в этические факты для практического рассуждения?

Почему ноннатуралисту трудно объяснить супервентность этического на неэтическом?

Если внеприродные факты существуют, как мы могли бы их познать?

• ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Кьюнео, Теренс. 2007. «Recent Faces of Moral Nonnaturalism».Philosophy Compass2 (6): 850–879. [Обзор современных подходов к защите нонатурализма.]

• Инок, Дэвид. 2018. «Non-Naturalistic Realism in Metaethics». ВThe Routledge Handbook of Metaethics, под редакцией Тристрама Макферсона и Дэвида Планкетта. Routledge, гл. 1. [Доступная вводная статья о нонатурализме в метаэтике.]

• Инок, Дэвид. 2011.Taking Morality Seriously: A Defense of Robust Realism. Oxford University Press. [Защита нонатурализма в формате монографии, включающая главу о делиберативной незаменимости.]

• Финли, Стивен. 2007. «Four Faces of Moral Realism».Philosophy Compass2 (6): 820–849. [Обзорная статья, содержащая подробный анализ утверждения о том, что мораль «автономна».]

• Парфит, Дерек. 2011. «Метафизика». ВOn What Matters, т. 2. Oxford University Press, гл. 31. [Влиятельная недавняя защита нонатурализма.]

• Ридж, Майкл. 2014. «Moral Non-Naturalism». ВThe Stanford Encyclopedia of Philosophy(издание осени 2019 года), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/fall2019/entries/moral-non-naturalism/[Более подробное введение в нонатурализм и некоторые аргументы против него, включая вызов практичности.]

• Шефер-Ландау, Расс. 2003. «Ethical Non-naturalism». ВMoral Realism: A Defence.Oxford University Press, гл. 3. [Центральная объяснительная глава в монографии в защиту нонатурализма, содержащая подробный разбор аргументов типа открытого вопроса и ответы на многие возражения.]

• Вяюрюнен, Пекка. 2017. «The Supervenience Challenge to Non-Naturalism». ВThe Routledge Handbook of Metaethics, под редакцией Тристрама Макферсона и Дэвида Планкетта. Routledge, с. 170–184. [Введение в вызов супервентности и критический разбор многих вариантов ответа на него.]

• ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ.

QU1: Поскольку наука не признает карму, вариант (iii) не будет правдоподобным кандидатом. Вариант (iv) является правдоподобным кандидатом, при условии, что этот «кто-то» признается частью естественного мира (а не, например, богом или ангелом). Варианты (v) и (vi) представляют собой интересные и сложные случаи, когда философы пытались «натурализовать» эти факты, но где также может быть трудно предложить правдоподобное объяснение того, как они вписываются в естественный мир.

QU2: Вопросы (i) и (ii) являются «закрытыми» в соответствующем смысле. Человек обнаруживает путаницу в понимании значения слов «зеленый» и «цвет», если задается вопросом, является ли зеленый цветом. И он обнаруживает путаницу в соответствующем смысле относительно значения слова «холостяки», если задается вопросом, не женаты ли они.

QU3: Дедуктивное умозаключение ведет от посылок к заключению, истинность которого логически гарантирована, если истинны посылки. Наиболее известна форма modus ponens (правило отделения): из убеждения вpи убеждения в том, чтоесли p, то q, можно логически вывестиq. Напротив, умозаключение к наилучшему объяснению ведет от первоначальных наблюдений к заключению, истинность которого наилучшим образом объяснила бы истинность этих наблюдений. Выводы, к которым приходят детективы в детективных романах об убийствах, обычно представляют собой выводы к наилучшему объяснению, а не логические выводы.

QU4: Да, причем факт 2 супервенирует на факте 1. Это связано с тем, что любое изменение одного из них с необходимостью повлечет за собой изменение другого. Хотя тождество влечет за собой супервентность, обычно не считается, что это следование работает и в обратную сторону. Этические факты могут супервенировать на некотором множестве естественных фактов, не будучи тождественными им.

QU5: Мотивирующие основания — это психологические факты или состояния, объясняющие, почему у кого-то возник мотив действовать определенным образом (даже если само действие неоправданно). Оправдывающие основания — это соображения, к которым можно апеллировать для обоснования действия определенным образом (даже если это были не те соображения, которыми агент руководствовался на самом деле).

• ПРИМЕЧАНИЯ

Даже в этом случае, для полной точности, нам необходимо дополнительно уточнить определение

Строго говоря, как утверждал Уильям Франкена (1939), на самом деле это не ошибка, но Мур, вероятно, прав в том, что быть хорошим — не то же самое, что доставлять удовольствие: достаточно подумать обо всех плохих вещах, которые приносят удовольствие.

Трактовка супервентности в терминах «лежащего в основе» различия предполагает, что философы, апеллирующие к супервентности, могут иметь в виду нечто более сильное, чем ковариация. Часто в этике утверждения о супервентности могут быть преобразованы в утверждения о «зависимости», «фундировании» (grounding) или «базировании» (basing). Многим философам кажется, что этические факты зависят от некоторых более базовых неэтических фактов или фундируются ими. Подобным же образом многие метаэтики считают, что наши этические убеждения должны базироваться на убеждениях о неэтических вопросах. Понимание тонких различий между всеми этими понятиями и того, как они влияют на аргументы, приводимые в метаэтике, является активной темой современных исследований. Для первого знакомства начните с работ Магуайра (2015) и Беркера (2018, 2019).

• ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Беркер, Селим. 2018. «Единство фундирования».Mind127 (507): 729–777.

Беркер, Селим. 2019. «Объяснительные притязания моральных принципов».Noûs53 (4): 904–936.

Инок, Дэвид. 2011.Серьезное отношение к морали: в защиту сильного реализма.Нью-Йорк: Oxford University Press.

Инок, Дэвид. 2018. «Нонатуралистический реализм в метаэтике». ВСправочнике по метаэтике издательства Routledgeпод редакцией Тристрама Макферсона и Дэвида Планкета. Нью-Йорк: Routledge, гл. 1.

Франкена, Уильям. 1939. «Натуралистическая ошибка».Mind48: 464–477.

Джойс, Ричард. 2006.Эволюция морали. Кембридж, Массачусетс: MIT Press.

Магуайр, Барри. 2015. «Фундирование автономии этики». ВОксфордских исследованиях по метаэтике: Том 10,под редакцией Расса Шефера-Ландау. Оксфорд: Oxford University Press.

Мур, Дж. Э. 1903.«Принципы этики». Кембридж: Cambridge University Press.

Рид, Томас. 1788.Опыты о деятельных силах человекапод редакцией Кнуда Хааконссена и Джеймса Харриса. Эдинбург: Edinburgh University Press.

Росс, У. Д. 1930.Должное и благое. Оксфорд: Oxford University Press.

Шефер-Ландау, Расс. 2003.Моральный реализм: защита. Оксфорд: Oxford University Press.

Сиджвик, Генри. 1874/1907.Методы этики. Лондон: Macmillan.

Стрит, Шерон. 2006. «Дарвиновская дилемма для реалистских теорий ценности».Philosophical Studies127 (1): 109–166.

4. • Теория ошибок и фикционализм.

В первой книге«Государства»персонаж Платона Фрасимах утверждает, что мораль основана на лжи, которую поддерживают и распространяют власть имущие, дабы сохранить свое господство. В«К генеалогии морали»Фридрих Ницше развивает эту идею в ключе, более критичном по отношению к религиозным элитам. Позднее Г. Э. М. Энском (1958) предположила, что само понятие морального обязательства предполагает существование Бога, поскольку только Бог способен наложить на людей всеобщие обязательные для исполнения заповеди. И она утверждает, что многие люди ощущают силу моральных обязательств, хотя и не верят в Бога, в чем она видела проявление глубокой онтологической ошибки, кроющейся в наших моральных понятиях. Все это — предтечи теории ошибок и фикционализма в метаэтике, о которых мы и поведем речь в этой главе.

До сих пор мы обсуждали два семейства метаэтических теорий: натурализм и нонатурализм. Если вы согласны с натуралистом в том, что существуют лишь естественные факты, но при этом считаете, что философия языка и сознания нонатуралиста находится на верном пути, то вы, возможно, склоняетесь к принятию той или иной формы теории ошибок или фикционализма. Главная идея здесь состоит в том, чтобы согласиться с нонатуралистом: базовые этические утвержденияпретендуютна репрезентацию особого рода фактов, которые вряд ли можно трактовать как часть естественного мира, — но затем показать, что эта претензия никогда не увенчивается успехом. Отсюда следует удивительный вывод: все базовые этические утверждения1 буквально ложны.

Иными словами, сторонники теории ошибок полагают, что обыденный этический дискурс основывается на ошибочном представлении о том, какого рода факты существуют в мире. В этом смысле этический дискурс подобен дискурсу XVII века о салемских ведьмах, якобы насылающих колдовские проклятия на своих соседей, или дискурсу XVIII века об огнесходном веществе флогистоне, которое (как ошибочно считалось) высвобождается при горении. Теория ошибок — это первоеантиреалистическоеметаэтическое воззрение, которое мы рассмотрим в этой книге.

Аналогия с ведьмами и флогистоном подталкивает кэлиминативистскойпозиции в отношении этического дискурса: возможно, нам стоит перестать выражаться так, будто мы предполагаем ложную метафизическую картину реальности. Однако фикционализм предлагает более мягкую позицию. Ее суть в том, что этический дискурс следует интерпретировать по моделиудобной фикции. Мы все знаем, что солнце не восходит над горизонтом в буквальном смысле, однако для многих целей по-прежнему удобно говорить так, будто это происходит. Из-за этого рассуждения о движении солнца, вероятно, содержат множество буквально ложных предложений. Но пока мы это осознаем, нам может быть удобно в различных целях делать вид, что эти предложения истинны. Метаэтические фикционалисты думают нечто подобное и об этическом дискурсе.2

Ключевое положение:Сторонники теории ошибок и фикционалисты в метаэтике согласны с реалистами в том, что этическое мышление когнитивно, а этический язык носит репрезентативный характер, однако они утверждают, что этот язык никогда не преуспевает в правильном описании реальности, а потому он либо ошибочен, либо является частью ложной, но удобной фикции.

В этой главе я представлю несколько знаменитых аргументов в пользу теории ошибок, выдвинутых Дж. Л. Маки, и рассмотрю возможные возражения против них. Затем я познакомлю вас с двумя формами фикционализма и объясню, почему их сторонники считают эти взгляды более предпочтительными, нежели элиминативистская позиция, неявно присутствующая в теории ошибок. Но мы также рассмотрим и то, как сторонники других метаэтических концепций могут возразить против фикционализма.

• АРГУМЕНТЫ МАККИ В ПОЛЬЗУ ТЕОРИИ ОШИБОК.

Любая теория ошибок должна состоять из двух частей:

Положительное концептуальное/семантическое утверждение: этический дискурс претендует на то, чтобы описывать объективные этические ценности или факты.

Отрицательное метафизическое утверждение: объективных этических ценностей или фактов на самом деле не существует.

Вопрос 1:Если перенести это на математику, какое из следующих утверждений считалось бы положительным концептуальным/семантическим утверждением о математике: (i) чисел не существует, (ii) математика — это всего лишь символическое упражнение, которое даже не пытается отражать объективные факты?

Дж. Л. Макки широко признан автором первой систематической защиты теории ошибок, которую он изложил в первой главе своей книги«Этика: изобретая правое и неправое»(1977). Он приводит несколько аргументов, разделенных по двум рубрикам:аргумент от относительностииаргумент от странности.

Аргумент от относительности начинается с наблюдения, что в мире существуют повсеместные этические разногласия. В одних культурах умерших необходимо хоронить, тогда как в других их сжигают. В некоторых культурах от женщин требуют всегда носить платки в общественных местах, в то время как другие запрещают это в определенных профессиональных контекстах. Есть общества, которые считают употребление в пищу свинины предосудительным с моральной точки зрения, в то время как другие вместо этого запрещают есть коров, а третьи и вовсе полностью вегетарианские. Теперь рассмотрим два возможных объяснения этих повсеместных разногласий. Во-первых, одна из сторон в каждом конкретном случае права в том, что действительно правильно или неправильно, а другая сторона заблуждается. Во-вторых, в реальности просто не существует никаких объективных этических ценностей «во внешнем мире», которые делали бы ту или иную сторону «на самом деле» правой относительно того, что морально правильно или неправильно. Макки утверждает, что наилучшим объяснением этого разнообразия этических взглядов во всем мире является то, что люди ведут различный образ жизни и склонны одобрять именно те образы жизни, которых они сами придерживаются. Не существует никаких объективных этических ценностей или фактов, в отношении которых можно было бы оказаться правым или неправым.

В ответ критики будут настаивать на том, что аргумент Макки не доказывает, что в основе этики лежит ошибка. Ведь он не показал, что этический дискурспретендуетна объективность (положительное концептуальное/семантическое утверждение). Как мы видели в главе 2, некоторые метаэтические натуралисты утверждают, что этические факты существуют, но они являются фактамиообычаях и практиках различных культур, а значит, они относительны, а не полностью объективны. Такой релятивист мог бы согласиться с аргументом Макки от относительности. Кроме того, как мы увидим в главе 5, некоторые экспрессивисты согласны с тем, что этические разногласия являются проявлением различных культурных норм. Но они утверждают, что этический дискурс даже не претендует на то, чтобы описывать объективные этические ценности или факты, а скорее является выражением нашей приверженности собственным ценностям.

Поскольку экспрессивизм и релятивистские формы натурализма представляют собой столь же доступные объяснения наблюдений Макки о повсеместных этических разногласиях, его второму аргументу уделялось гораздо больше внимания. Это аргумент от странности. На самом деле Макки разрабатывает несколько версий аргумента от странности. Но все они начинаются с обоснования упомянутого ранее положительного концептуального/семантического утверждения — а именно, что этический дискурс претендует на то, чтобы описывать объективные этические ценности или факты. Вот как строится этот аргумент:

Во-первых, Макки предполагает, что мораль здравого смысла предполагает, что этические ценности являютсявнутренне мотивирующими. Это означает, что человек, осознающий, что то или иное действие является хорошим или плохим, будет испытывать склонность к его совершению или избеганию. То есть мы совершаем поступки ради содействия благу и избегания дурного — по крайней мере частично —потому, чтознаем, что они хороши или плохи, а не просто из-за какого-то предшествующего желания, которое у нас случайно оказалось (например, желания предстать в определенном свете перед нашим сообществом или иметь возможность заявлять о своем моральном превосходстве над другими). (Это связано с позицией мотивационного интернализма, которую я представил в главе 1.)

Во-вторых, Макки предполагает, что мораль здравого смысла предполагает, что этические факты являютсяобъективно предписывающими. Это означает, что они создают для людей универсальные основания совершать действия — основания, не зависящие от конкретных желаний, забот или интересов людей. Например, многие согласны с тем, что пытки — это плохо, причем плохо не просто с точки зрения удовлетворения чьих-то желаний или интересов, адействительноплохо, независимо от чьих-либо конкретных желаний, забот или интересов. Эта мысль, согласно Макки, предполагает, что порочность пыток даеткаждомуобъективноеоснование не пытать, а не просто основание, относительное к тому или иному случайному набору желаний, забот или интересов. (Это связано с экстерналистским тезисом об оправдывающих основаниях, который я представил в главе 1).

Эти первые две посылки3 аргумента Макки относятся к положительной концептуальной части его теории ошибок. Затем он переходит к отрицательной метафизической части теории, утверждая, что при внимательном размышлении обнаруживается отсутствие фактов, которые могли бы внутренне мотивировать и/или объективно предписывать. Один из приводимых им доводов носит эпистемологический характер. Он считает, что знание таких фактов потребовало бы особой способности, благодаря которой мы могли бы воспринимать или распознавать их. Однако Макки полагал крайне невероятным наличие у нас подобной способности. Она не была бы похожа ни на зрение, ни на слух, ни на обоняние, ни даже на наш разум. Это не доказывает, что этических фактов не существует, но перекладывает бремя доказательства на того, кто утверждает их существование.

Другой приводимый им довод в пользу сомнения в существовании этических фактов носит метафизический характер. Он полагает, что если бы существовали внутренне мотивирующие и/или объективно предписывающие факты, то они были бы совершенно непохожи на любые другие факты, существование которых мы признаем. Как он выражается, объективные ценности должны были бы иметь встроенное в них качество «должно-быть-сделано». Однако наше современное научное мировоззрение говорит нам о том, что подобные свойства реальности были бы, выражаясь его языком, «странными».

Вопрос 2:Что придает первому доводу Макки в пользу того, что объективные этические факты были бы странными, «эпистемологический» характер, а второму доводу — «метафизический»?

Последний вариант аргумента Макки в пользу того, что гипотетические объективные этические факты были бы странными, основан на понятиисупервентности. Вспомните идею о том, что между ценностью двух действий не может бытьодного лишьразличия; чтобы они различались по своим этическим свойствам, должно существовать некоторое лежащее в основе различие в их естественных свойствах. Как и многие другие метаэтики, Макки предполагает, что объективные этические ценности (если бы они существовали) с необходимостью должны были бы

• ВОЗРАЖЕНИЯ И ОТВЕТЫ.

Не так уж много людей готовы согласиться с теорией ошибок. Простейшая причина этого заключается в том, что они твердо убеждены: их самые глубокие этические убеждения не ошибочны. К примеру, они считают, что геноцид — это неправильно, а благотворительность — это хорошо и так далее. Позиция же сторонника теории ошибок подразумевает, что все эти убеждения ложны, поскольку они основаны на метафизической ошибке. Конечно — может кто-то подумать, — никакой теоретический аргумент в метаэтике не способен убедить нас в том, что геноцид — это не плохо, а благотворительность — это не хорошо!

При оценке этого возражения важно избежать одной распространенной ошибки. Действительно, сторонники теории ошибок отрицают, что геноцид объективно неправилен, а благотворительность объективно хороша, но это вовсе не значит, будто они считают геноцид объективноправильным, а благотворительность — объективноплохой. Дело в том, что они вообще отрицают наличие у поступков каких-либо подобных этических свойств. Тем не менее сторонники теории ошибок обычно разделяют наши моральные чувства. То есть они находят геноцид отвратительным, благотворительность — похвальной и так далее. Они не аморальны и в целом не более порочны в нравственном отношении, чем все остальные. Поэтому нам не следует путать наши чувства по поводу таких вещей, как геноцид и благотворительность, с доводами против теории ошибок.

И все же позиция сторонника теории ошибок, кажется, вступает в резкое противоречие с обыденным дискурсом. Если бы мы действительно пришли к мысли, что многое из того, что мы говорим о вещах определенного рода, ложно, то мы, вероятно, были бы склонны исключить этот род вещей из нашей картины реальности. Большинство людей больше не рассуждают о магических деяниях ведьм или химических свойствах флогистона. Это связано с тем, что мы пришли к пониманию: на самом деле ни ведьм, ни флогистона не существует. Пользуясь философской терминологией, сегодня мы по большей части являемсяэлиминативистамив отношении ведьм и флогистона.

Напротив, мы часто рассуждаем так, будто высказывания о морали истинны. И многие философы полагают, что нам следует разрабатывать семантические теории, руководствуясьпринципом доверия. Это означает, что мы должны исходить из допущения, что большая часть утверждаемого людьми истинна, и если кажется, будто кто-то делает множество ложных утверждений, то нам следует переосмыслить, правильно ли мы понимаем смысл того, что они говорят. Сторонники теории ошибок полагают, что этические высказывания претендуют на то, чтобы описывать факты, которые сами по себе мотивируют тех, кто их признает, и являются объективно предписывающими для всех нас. Но если это означает, что многое из того, что мы утверждаем, ложно, то, возможно, сторонникам теории ошибок стоит пересмотреть свою интерпретацию того, о чем заявляют этические высказывания.

У Мэки есть два возможных ответа на это возражение. Во-первых, он мог бы сказать, что обыденные этические высказывания не ложны, а скорее несут в себе ложную пресуппозицию. Они предполагают (ошибочно, с точки зрения Мэки), что этические ценности являются внутренне мотивирующими и объективно предписывающими. Некоторые философы языка полагают, что высказывания с ложной пресуппозицией следует считать ложными, другие думают, что они лишены истинностного значения, а третьи — что они просто странные. Таким образом, если бы Мэки настаивал на том, чтобы локализовать соответствующую ошибку впресуппозицииэтических высказываний, он мог бы избежать признания ложным большей части того, что люди говорят в рамках этического дискурса (хотя он все равно оставался бы привержен идее, что обыденный дискурс демонстрирует своего рода онтологическую ошибку).

Второй вариант ответа для Мэки — попытаться диагностировать и объяснить ошибку, которую он обнаруживает в этическом дискурсе. Может ли он объяснить тот факт, что мы делаем множество ложных высказываний о морали? Он утверждает, что существует весьма веская социологическая причина, по которой мы склонны объективировать эти ценности. Они представляют собой не наши прихоти и своеобразные предпочтения, а скорее обязательства, вокруг которых мы пытаемся координировать наше поведение в сообществе с другими людьми. Исходя из этого, он считает, что существует сильный практический мотив говорить и думать так, будто объективные этические факты действительно существуют: это лучший способ достичь взаимной координации в том, как себя вести.

Здесь можно подумать, что идея, лежащая в основе его аргумента от относительности, может помочь его ответу на это возражение. Отчасти причина, по которой мы хотим, чтобы в спорных этических вопросах существовали объективно правильные ответы, заключается именно в том, что существуют разногласия, и эти разногласия важны для нашей совместной жизни. Но это также может свидетельствовать против концептуального/семантического утверждения, лежащего в основе теории ошибок Мэки: в той мере, в какой человек признает изменчивость этических взглядов во всем мире и неразрешимость многих споров вокруг этих взглядов, не будет ли он склонен пересмотреть вопрос о том, действительно ли эти взгляды касаются некоей объективной сферы фактов, которые (если бы мы только могли их установить) раз и навсегда разрешили бы эти споры?

Более конкретный способ оспорить теорию ошибок Мэки — возразить против идеи о том, что признание поступка хорошим или плохим само по себе мотивирует. Это часть позитивного концептуального/семантического утверждения Мэки относительно того, что предполагает обыденный этический дискурс. Однако это далеко не очевидно. Как мы видели во второй главе, некоторые натуралисты отрицают мотивационный интернализм, утверждая, что по крайней мере некоторые этические суждения совместимы с отсутствием каких-либо конкретных мотивационных склонностей. Убедительными контрпримерами служат случаи, когда мы выносим этические суждения о вещах, которые не кажутся тесно связанными с нашими действиями. Менее интуитивно понятной кажется мысль, что подобные суждения обязательно мотивируют нас действовать определенным образом. Например, представьте себе человека, который считает, что вторжение Германии в Советский Союз в 1941 году было неправильным. Означает ли это, что данный человек мотивирован действовать каким-то определенным образом? Сейчас уже ничего нельзя поделать с вторжением Германии в Россию, да и сам этот человек вряд ли когда-либо окажется в положении Германии. Так почему же мы должны соглашаться с Мэки в том, что объективные этические ценности обязательно должны быть внутренне мотивирующими?

В ответ сторонник теории ошибок мог бы возразить, что Мэки ошибался, полагая, будто объективные этические ценности обязательно должны быть

Но мы могли бы сделать и другой вывод: все это лишь показывает, что мораль не является объективно предписательной, поскольку для порождения оснований к действию у субъекта она требует хотя быкакой-тосвязи с его желаниями и предпочтениями. Например, возможно, существуют некие весьма общие принципы, и если мы все будем стремиться жить в соответствии с ними, то каждый из нас будет успешнее продвигать свои собственные личные заботы и интересы. Если бы это было так, то способность морали порождать основания могла бы основываться на том факте, что у каждого из нас есть личные заботы и интересы, устроенные таким образом, что нам всем необходимо следовать некоторым моральным принципам ради продвижения этих забот и интересов. Если бы эта картина была верной, мораль все равно считалась бы универсальной (в том смысле, что она порождает одинаковые основания для всех), даже если она не является объективно предписательной. Нам не нужно утверждать, будто в самих моральных фактах каким-то образом содержится «долженствование-быть-сделанным»; скорее, идея заключается в том, что эти факты порождают основания для действий людей благодаря тому, как они косвенно связаны с их личными желаниями и предпочтениями. В любом случае эта возможность бросает вызов аргументу Мэки от странности.

Вопрос 3:Какой вид «интернализма» связан с «внутренне мотивирующим» характером, а какой вид экстернализма связан с «объективной предписательностью»?

Мы проследили диалектические споры вокруг теории ошибок далеко вглубь метаэтических дебрей. Однако для понимания сравнительных теоретических издержек и преимуществ данного взгляда будет полезно рассмотреть еще одно возражение против теории ошибок. Мэки утверждает, что для познания этических ценностей и фактов нам потребовалась бы какая-то особая способность их обнаруживать. И он сомневается в том, что у нас есть такая способность. Но некоторые философы говорят то же самое о познании фактов арифметики, геометрии и математического анализа. Они не познаются с помощью зрения, слуха, обоняния и т. д. Неясно, как именно они познаются, но мы обычно предполагаем, что существуеткакой-тоспособ познать эти факты. Когда Пифагор вывел свою знаменитую теорему о прямоугольных треугольниках, он, судя по всему, открыл нечто в геометрии, тем самым приобретя математическое знание. Более того, математические факты, если они действительно существуют, являются абстрактными, а не конкретными. И они, по всей видимости, носят необходимый характер. Можно подумать, что эти свойства столь же «странны», как и «долженствование-быть-сделанным». Следовательно, в духе аргумента «сотоварищи по несчастью» критик мог бы спросить: неужели сторонники теории ошибок хотят выбросить математику вместе с моралью?

Еще один способ развить возражение «сотоварищей по несчастью» против теории ошибок — подчеркнуть различие между этическими основаниями и ценностями и другими видами оснований и ценностей. Например, мы обычно предполагаем, что могут существовать объективные основания во что-то верить и что познание и понимание вещей обладает интеллектуальной ценностью. Это эпистемические факты и ценности: неужели сторонники теории ошибок хотят отрицать и их существование тоже? Если так, то они, по всей видимости, парадоксальным образом окажутся вынуждены отрицать существование объективных оснований верить в теорию ошибок и отрицать ценность познания и понимания вопросов, связанных с эпистемологией и онтологии этики. Некоторым метаэтикам это кажется самоопровержением!

• ВЕРСИИ ФИКЦИОНАЛИЗМА.

Фикционализм — это взгляд, вдохновленный теорией ошибок, но обладающий несколько более сложным инструментарием для избежания интуитивно сомнительных последствий, чем тот, что был у Маки. Чтобы понять различные версии фикционализма, полезно разграничивать повествовательные предложения (сами слова) и их использование для совершенияутверждений. Рассмотрим предложение:

(1) Холмс живет на Бейкер-стрит.

Представьте сначала, что вы знаете кого-то по фамилии Холмс, и я спрашиваю вас, где он живет; вы могли бы использоватьпредложение, приведенное под номером (1), чтобыутверждать, что знакомый вам человек живет на Бейкер-стрит. И если мы предположим, что вы искренни, то это утверждение выражает ваше убеждение в том, что Холмс живет на Бейкер-стрит.

Теперь, однако, представьте, что мы находимся на семинаре по английской литературе, обсуждаем произведения Артура Конан Дойла, и я спрашиваю вас, где живет его главный герой. В этом случае вы также можете использовать (1), но теперь менее понятно, что именно вы делаете. Вот две возможности:

Вы утверждаете, чтов вымышленном мире рассказов Дойлаперсонаж по имени Холмс живет на Бейкер-стрит. Если предположить, что вы искренни, это утверждение выражает ваше убеждение в том, что в данном вымысле этот персонаж живет на этой улице.

Ваше высказывание вообще не следует интерпретировать как утверждение, а скорее как иной вид речевого акта — «говорение в вымышленном контексте» или участие в своего рода «притворстве».4Вы на самом деле не верите в то, что говорите.

В случае первой возможности предложение, которое вы явно произнесли, является в некотором роде неполным или представляет собой эллиптическую форму того, что вы на самом деле утверждаете. Это похоже на то, как кто-то говорит «Идет дождь», но имеет в виду не то, что дождь идет везде, а лишь то, что он идет в том месте, где этот человек находится. В случае второй возможности мы воспринимаем предложение буквально, но истолковываем речевой акт использования этого предложения как действие, отличное от утверждения. Это похоже на то, как кто-то говорит что-то вроде: «Я так голоден, что мог бы съесть лошадь». Они ведь на самом деле не утверждают, что могли бы съесть лошадь; скорее, они делают что-то другое, например, преувеличивают для пущего эффекта.

Эти две возможности соответствуют двум различным фикционалистским позициям, которые можно занять в метаэтике. Некоторые фикционалисты утверждают, что соответствующие случаи использования этических предложений представляют собой утверждения о том, что истиннов вымысле; другие утверждают, что эти речевые

(2) Лгать неправильно.

И давайте представим, что кто-то произносит (2) в этическом контексте, например, объясняя ребенку, почему не следует лгать.

Фикционалисты первого типа,семантические фикционалисты, утверждают, что значение этого высказывания сложнее, чем может показаться по внешнему виду предложения. Они полагают, что человек, использующий его, утверждает, чтосогласно фикции морали, лгать неправильно. Таким образом, в то время как само написанное предложение буквально ложно, утверждаемое содержание истинно; убеждения, выражаемые типичными высказываниями этого предложения, истинны (поскольку они неявно относятся к фикции). Фикционалисты второго типа,фикционалисты речевых актов, утверждают, что это высказывание вообще не следует интерпретировать как утверждение. Скорее, это какой-то иной вид речевого акта, такой как притворство или игра в понарошку. Согласно этой точке зрения, тот, кто произносит (2), говорит нечто буквально ложное, но при этом неутверждаетложь, поскольку не утверждает вообще ничего. Вместо этого он участвует в притворстве.

Вопрос 4:Рассмотрим высказывание «Солнце встает по утрам». В чем разница между семантическим фикционализмом и фикционализмом речевых актов в отношении этого высказывания?

Обратите внимание, как обе формы фикционализма предлагают способы соблюдения принципа благожелательности, который создал проблемы для теории ошибок. Поскольку фикционалисты согласны с тем, что на самом деле никаких этических ценностей или фактов не существует, они считают, что базовые этические предложения, такие как (2), буквально ложны. Однако фикционалисты избегают утверждения о том, что большая часть того, что обычные люди утверждают о морали, ложна. Семантические фикционалисты предполагают, что утверждаемые пропозиции сложнее (поскольку они неявно привязаны к вымыслу), чем кажется по внешнему виду предложений. Фикционалисты речевых актов предполагают, что, делая этические заявления, мы на самом деле вообще не утверждаем пропозиции, а скорее притворяемся.

Ключевой момент:Как и сторонники теории ошибок, фикционалисты считают, что базовые этические предложения буквально ложны (поскольку нет этических фактов, которые сделали бы их истинными). В отличие от сторонников теории ошибок, фикционалисты полагают, что обыденный этический дискурс в порядке: эти предложения используются не для утверждения ложных пропозиций, а для совершения чего-то другого (утверждения более сложных истинных пропозиций или участия в своего рода притворстве).

Одно из серьезных возражений против семантического фикционализма состоит в том, что утверждение о том, будто человек, произносящий (2) в моральном контексте, утверждает нечтоо фикции морали, кажется ad hoc (созданным для данного случая) и противоречащим интуиции. Это связано с тем, что, по-видимому, нет никаких оснований полагать, будто обычные носители языка, использующие это предложение, намерены говорить о вымыслах. В конце концов, в отличие от высказываний о том, где живет Шерлок Холмс, большинство людей, делающих этические заявления, не поняли бы, что вы имеете в виду, если бы вы спросили их, о каком именно вымысте они говорят.

Из-за этого возражения фикционализм речевых актов сегодня более широко представлен среди метаэтиков. Марк Калдерон (2005) разрабатывает версию этого подхода, которая также обещает отразить часть интуитивной привлекательности экспрессивистской идеи о том, что этические высказывания служат для выражения позитивных и негативных установок в попытке скоординировать наши эмоциональные реакции на мир с реакциями нашего сообщества. В приведенном выше описании я отметил, что сторонники фикционализма речевых актов считают, что этические высказывания не являются утверждениями, а потому представляют собой не выражение убеждений, а скорее акты притворства. Пока что это описание носит по большей части отрицательный характер и весьма расплывчато. Это еще не говорит нам, что именно выражают этические высказывания, если они не выражают убеждений. Калдерон утверждает, что хотя этические предложения репрезентативны и, следовательно, истинностно-оцениваемы в самом полном смысле, их стандартное использование для совершения речевого акта является экспрессивным, а не репрезентативным. То есть, во многом подобно экспрессивистам, он полагает, что этические высказывания выражают позитивные и негативные установки. Если это верно, то у него есть столь же хорошее объяснение, как и у экспрессивистов, кажущейся тесной связи между принятием этического высказывания и мотивацией к действию (какой бы тесной ни оказалась эта связь на поверку, а она может быть и не абсолютно тесной).

В схожем ключе Ричард Джойс (2005) утверждает, что обыденный этический дискурс предполагает существованиекатегорическихоснований для действия не потому, что мы виновны в повсеместном заблуждении, а потому, что игра в притворство, будто такие категорические основания существуют, приносит важные практические выгоды. Его основная идея заключается в том, что индивидам в целом выгодно следовать моральному кодексу своего сообщества (например, это дает преимущества взаимного сотрудничества и позволяет избежать издержек в виде наказания). Но если бы людям приходилось взвешивать эти издержки и выгоды каждый раз, когда они решают, как поступить, они часто совершали бы ошибки в рассуждениях, из-за которых они отступали бы от морального кодекса сообщества (например, люди были бы склонны переоценивать свою способность избежать разоблачения при нарушении правил или недооценивать долгосрочные издержки для самих себя от роста беззакония и аморальности). В свете этого Джойс считает полезным поддерживать фикцию объективно предписывающих моральных ценностей. Иными словами, моральное мышление и дискурс можно охарактеризовать как своего рода удобное практическое правило, защищающее нас от естественной человеческой склонности к сиюминутному мышлению и переоценке собственных сил.

При оценке этих фикционалистских взглядов следует дополнительно подумать о том, правдоподобно ли утверждать, будто мы выражаем оценочные установки или формулируем удобные практические правила, систематически произнося ложные суждения. Когда речь идет о парадигматически фикциональных дискурсах, таких как дискурс о Шерлоке Холмсе, мы можем представить, как кто-то прерывает собеседника и говорит: «Подожди, произнесенное тобой предложение буквально ложно. Ты ведь не имеешь в виду, что Холмс действительно живет на Бейкер-стрит?» На что вполне естественно ответить: «Нет, я имею в виду, что говорю в рамках вымысла; мы просто притворяемся». Но теперь представьте, что кто-то прервал этический дискурс, сказав: «Подожди, предложение, которое ты только что произнес, буквально ложно. Ты ведь не думаешь, что геноцид — это действительно неправильно?» Многие люди были бы склонны ответить: «Да, конечно, именно это я и имею в виду».

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Сторонники теории ошибок отстаивают два взаимосвязанных тезиса: (i) позитивное концептуальное/семантическое утверждение об этическом дискурсе, согласно которому его предложения представляют факты с особыми свойствами, такими как внутренняя мотивирующая сила и/или объективная предписываемость, (ii) негативное метафизическое утверждение, согласно которому ничего с подобными свойствами на самом деле не существует. Наиболее известные аргументы в пользу теории ошибок представлены в различных версиях того, что Маки назвал «аргументом от странности». Однако многие философы полагают, что с

Способ избежать нарушения принципа благожелательности, по-прежнему разделяя тезисы (i) и (ii), состоит в том, чтобы занять скорее фикционалистскую, нежели элиминативистскую позицию по отношению к этическому дискурсу. Фикционалисты значения утверждают, что, хотя этические предложения буквально ложны, то, что люди имеют в виду, когда используют их для высказывания утверждений, представляет собой нечто более сложное, связанное с фикцией морали. Фикционалисты речевых актов, напротив, утверждают, что обыденное использование этических предложений не является ассерторическим, а представляет собой своего рода притворство — возможно, такое, с помощью которого мы выражаем свои моральные установки или формулируем удобные практические правила. Даже если какая-то версия фикционализма способна лучше соблюдать принцип благожелательности, чем элиминативистские формы теории ошибок, некоторые метаэтики всё же опасаются, что фикционализм не слишком хорошо согласуется с нашим обыденным представлением о том, чем мы занимаемся, когда участвуем в этическом дискурсе.

• КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Сторонники теории ошибок и фикционалисты отстаивают два тезиса: позитивный концептуальный/семантический тезис и негативный метафизический тезис.

Мэки, как известно, предложил «аргумент от относительности» и «аргумент от странности» в пользу теории ошибок.

Существуют эпистемологическая и метафизическая версии аргумента от странности.

Теория ошибок Мэки основывается на концептуальном тезисе о том, что этический дискурс касается внутренне мотивирующих ценностей и объективно предписывающих фактов, однако обе эти идеи спорны, и против них могут выступить оппоненты теории ошибок.

Даже если принять оба тезиса этической теории ошибок, вовсе не обязательно занимать элиминативистскую позицию по отношению к этическому дискурсу, поскольку можно разработать ту или иную форму фикционализма.

Две формы фикционализма — это фикционализм значения и фикционализм речевых актов. Согласно первому, этические высказывания представляют собой утверждения о том, что истинно в рамках фикции морали. Согласно второму, моральные высказывания вовсе не являются утверждениями, а представляют собой разновидность притворства.

• ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Объясните аргумент Макки от относительности. Почему он не в полной мере подтверждает теорию ошибок?

В чем разница между эпистемологической и метафизической версиями аргумента Макки от странности?

Что такое объективная «должно-быть-сделанность» и почему её можно назвать «странной»?

В чем разница между элиминативизмом и фикционализмом в контексте метаэтической теории ошибок?

Что лучше соответствует принципу благожелательности — фикционализм значения или фикционализм речевых актов?

• РЕКОМЕНДУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Бейкер, Кейн. «Теория моральных ошибок: и что теперь?».https://youtu.be/JNWXUrKcRdQ[Видеолекция о том, куда двигаться дальше после отрицания существования объективных ценностей.]

• Беркер, Селим. 2019. «Маки не был сторонником теории ошибок». Philosophical Perspectives 33: 5–25. [Исследовательская статья, в которой предпринимается попытка защитить Маки от обвинений в нарушении принципа благожелательности путем его переосмысления: автор показывает, что внимание Маки было сосредоточено на ошибочных предпосылках обыденного этического дискурса, а не на ложности его высказываний.]

• Финли, Стивен. 2008. «Ошибка в теории ошибок».Australasian Journal of Philosophy86: 347–369. [Исследовательская статья, развивающая возражение о том, что Маки неправ, утверждая, будто обыденный этический дискурс предполагает объективную прескриптивность этических ценностей.]

• Джойс, Ричард. 2001.Миф о морали. Cambridge University Press. [Книга, представляющая собой подробное исследование теории ошибок и фикционализма.]

• Джойс, Ричард. 2009. «Моральный антиреализм». ВСтэнфордской философской энциклопедии(издание лета 2009 года) под редакцией Эдварда Н. Залты.http://plato.stanford.edu/archives/sum2009/entries/moral-anti-realism. [Содержит обширный раздел, посвященный теории ошибок, включая дополнение, в котором подробно разбираются аргументы Маки в пользу теории ошибок.]

• Джойс, Ричард. 2017. «Фикционализм в метаэтике». ВСправочнике по метаэтике издательства Routledgeпод редакцией Т. Макферсона и Д. Планкета. Routledge, с. 72–86. [Более подробное объяснение видов фикционализма в метаэтике и мотивов для его принятия.]

• Кальдерон, Марк. 2005.Моральный фикционализм. Oxford University Press. [Монография, посвященная детальной разработке фикционализма речевых актов.]

• Мабрито, Роберт. 2013. «Фикционализм, моральный». ВМеждународной энциклопедии этикипод редакцией Х. Лафоллетта. Blackwell, с. 1972–1981. [Краткое объяснение морального фикционализма, включая обсуждение революционного фикционализма.]

• Олсон, Юнас. 2017. «Теория ошибок в метаэтике». ВСправочнике по метаэтике издательства Routledgeпод редакцией Т. Макферсона и Д. Планкета. Routledge, с. 58–71. [Тщательный разбор нескольких аргументов в пользу теории моральных ошибок.]

• Стреймер, Барт. 2017.Невероятные ошибки. Oxford University Press. [Книга, представляющая собой защиту теории ошибок применительно ко всем нормативным суждениям, в которой разбирается возражение о том, что теория ошибок лишает нас разумных оснований верить в саму эту теорию.]

• ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ.

QU1: (ii) — это концептуальное/семантическое утверждение, поскольку оно касается математического мышления и дискурса, а не (напрямую) того, что реально.

QU2: Первое соображение касается того, что требуется для познания этических фактов, а эпистемология изучает знание. Второе соображение касается того, какими должны быть этические факты, а метафизика изучает то, каковы различные части реальности.

QU3: Интернализм в отношении оправдывающих оснований — это тезис о том, что требуется для того, чтобы нечто вроде морали создавало основания для людей (оно должно быть связано с их заботами и интересами). Таким образом, если интернализм в отношении оправдывающих оснований верен, то трудно (хотя, возможно, и не исключено) представить, как могли бы существовать объективно предписывающие факты. Напротив, мотивационный интернализм — это тезис о психологической роли этических суждений. Чтобы этические факты (если они вообще существуют) были внутренне мотивирующими, наша вера в них должна была бы обладать силой мотивировать к действию независимо от любых имеющихся у нас желаний.

QU4: Сторонник смыслового фикционализма полагает, что само используемое предложение является неполным и, следовательно, буквально ложным, однако использование этого предложения для высказывания следует рассматривать как утверждение некоторого более сложного суждения — например, о том, что в рамках вымысла солнце встает по утрам. Это суждение истинно. Напротив, сторонник фикционализма речевых актов отрицает, что данное высказывание является утверждением какого-либо суждения; вместо этого он считает его речевым актом иного рода, например притворством.

• ПРИМЕЧАНИЯ

Мы говорим здесь о базовых этических утверждениях, чтобы избежать усложнений при обсуждении этических утверждений в целом. Например, «Убийство неправильно» — это базовое утверждение, и сторонники теории ошибок и фикционализма считают его ложным, поскольку такого свойства, как неправильность, не существует. Напротив, «Убийство не является неправильным» и «Если убийство — это плохо, то благотворительность — это хорошо» являются небазовыми утверждениями из-за присутствия логических слов «не» и «если». Сторонники теории

Стенли (Stanley, 2001) проводит различие между «герменевтической» и «революционной» формами фикционализма, где первая является частью дескриптивного проекта по объяснению того, чем на самом деле является та или иная область дискурса, а вторая — частью нормативного проекта по объяснению того, как нам следует изменить или реформировать наше использование этой области дискурса. Таким образом, вы можете полагать, что этический дискурс на самом деле не понимается как удобная фикция, но должен пониматься именно так, и в таком случае вы были бы революционным сторонником фикционализма. В этой главе мы не будем обсуждать революционные версии фикционализма. Это связано с тем, что они напрямую не конкурируют с другими основными метаэтическими взглядами, каждый из которых является частью дескриптивного проекта, стремящегося объяснить, каковы этический дискурс (а также мышление и реальность) на самом деле. Для ознакомления с последовательной защитой революционного фикционализма и обсуждением связанных с ним вопросов см. Джойс (Joyce, 2001).

Хотя Маки считал как внутренний мотивационный характер, так и объективно предписывающий характер этического дискурса взаимосвязанными чертами обыденного представления о морали, здесь полезно их разграничить, поскольку позже мы увидим, что вопрос о том, предполагает ли этический дискурс, что этические факты (если они вообще существуют) будут внутренне мотивирующими для тех, кто их признает, является спорным. Также спорным является и то, предполагает ли этический дискурс, что этические ценности являются объективно предписывающими для всех нас. Однако если верна хотя бы одна из этих характеристик предпосылок обыденного этического дискурса, это дает стороннику теории ошибок возможность аргументировать отрицательную метафизическую часть своей теории ошибок.

Важно отметить, что, называя это «притворством», мы не имеем в виду, что вы намеренно притворяетесь; скорее, речь идет о том, что используемый вами язык не следует воспринимать как буквальное утверждение чего-либо. Сравните это с обычным использованием предложения «Солнце взошло в 5 утра». Очевидно, что для любого человека, знающего, что положение солнца на небе обусловлено вращением Земли, а не левитацией самого солнца, использование этого предложения следует рассматривать не как утверждение, а скорее как своего рода притворство, метафору или нестрогое словоупотребление. Однако нам не нужно думать, будто такие люди намеренно прибегают к притворству, метафоре или нестрогому словоупотреблению.

• ЦИТИРУЕМЫЕ РАБОТЫ

Анскомб, Г. Э. М. 1958. «Современная философия морали».Philosophy33 (124): 1–19.

Джойс, Ричард. 2001.Миф о морали. Cambridge: Cambridge University Press.

Джойс, Ричард. 2005. «Моральный фикционализм». ВФикционализме в метафизике, под ред. Марка Кальдерона. Oxford: Oxford University Press.

Кальдерон, Марк. 2005. Моральный фикционализм. Oxford: Oxford University Press.

Маки, Дж. Л. 1977.Этика: изобретение правильного и неправильного. London: Penguin.

Стенли, Джейсон. 2001. «Герменевтический фикционализм».Midwest Studies in Philosophy25 (1): 36–71.

5. •экспрессивизм.

Натуралисты, ненатуралисты и сторонники теории ошибок сходятся во мнении, что этический язык носит репрезентативный характер, а этическое мышление является когнитивным. Суть в том, что этические высказывания и выражаемые ими суждения представляют реальность определенным образом. Они верны, когда реальность действительно такова. Экспрессивистские теории в метаэтике строятся на отрицании этой идеи.

Чтобы доказать ошибочность репрезентационистского понимания этического языка и мышления, экспрессивисты обычно предлагают нам начать наше метаэтическое исследование с вопроса не о (i) природе некой якобы реальной вещи — этической ценности, а о (ii) природе одной из наших практик — вынесения этических оценок. Затем их ответ на вопрос (ii) обнаруживает некоторую любопытную дисаналогию между этическими оценками и обычными репрезентациями реальности.

В их философии сознания это обычно приводит экспрессивистов к принятию своего роданонкогнитивизмав отношении этических мыслей. То есть они утверждают, что ментальные состояния, выражаемые этическими высказываниями, имеют скорее сходное с желанием, а не с убеждениемнаправление соответствияреальности. Эти установки представляют собой нечто вроде желаний, эмоциональных реакций, предпочтений или планов, а не убеждений о том, какова реальность. Утверждая, что этические высказывания и выражаемые ими ментальные состояния не призваны репрезентировать реальность, экспрессивисты прокладывают путь к форме антиреализма, отличной от теории ошибок. Мы называем эту позицию «экспрессивизмом», поскольку ключевое утверждение, отличающее ее от других основных метаэтических взглядов, касается того, какого рода ментальное состояние выражается этическими высказываниями.

В этой главе мы обсудим несколько все более изощренных версий этого взгляда и возражения, которые привели к их усложнению. Но начнем мы с нескольких общих причин, по которым некоторые философы отдавали предпочтение этой позиции.

Ключевое положение:Экспрессивизм — это форма антиреализма, которая трактует этические высказывания как выражения оценочных установок, а не убеждений, репрезентирующих реальность.

АРГУМЕНТЫ В ПОЛЬЗУ ЭКСПРЕССИВИЗМА.

Полную систему аргументов в пользу экспрессивизма (или любой другой метаэтической позиции) можно выстроить лишь в сопоставлении с другими теоретическими альтернативами. Поэтому в главе 6 мы попытаемся составить карту различных теоретических преимуществ и издержек в метаэтике. Но прежде чем перейти к этому, давайте начнем наше исследование экспрессивизма с трех взаимосвязанных мотивов в пользу этой концепции.

ЗАКОН ЮМА И ИНТУИЦИИ ОТКРЫТОГО ВОПРОСА + НАТУРАЛИСТИЧЕСКАЯ КАРТИНА МИРА

В главе 3 мы обсуждали, как Юм формулирует свое знаменитое концептуальное различие между «должным» и «сущим». Это различие лежит в основе некоторых аргументов, схожих с аргументом открытого вопроса, в пользу нонатурализма. Однако А. Дж. Айер (1936/1946, глава 6) утверждает, что столь же убедительным ответом на закон Юма и аргументы открытого вопроса будет признание того, что этическая мысль и дискурс вообще не предназначены для репрезентации аспектов реальности. То есть вместо того, чтобы фиксировать разницу между «сущим» и «должным» через типыфактов(натуральных или ненатуральных), репрезентируемых этическими утверждениями, одна из основополагающих идей экспрессивизма состоит в том, что мы можем объяснить это различие через экспрессивную функцию этических утверждений. Более конкретно: если обычные утверждения выражают убеждения о реальности, то этические утверждения, как утверждают сторонники экспрессивизма, выражают вместо этого некоторое некогнитивное или нерепрезентативное ментальное состояние — нечто вроде желания, эмоции, предпочтения или плана.

Вопрос 1:Что отличает репрезентативное ментальное состояние от нерепрезентативного?

Если вы находите закон Юма и интуиции открытого вопроса убедительными и при этом придерживаетесь в целом натуралистического мировоззрения, то позиция экспрессивистов, скорее всего, покажется вам весьма привлекательной. Дело не в том, что сторонники

АРГУМЕНТ ОТ МОТИВАЦИОННОГО ИНТЕРНАЛИЗМА + ЮМИАНСКАЯ ТЕОРИЯ МОТИВАЦИИ

Многие философы находят плодотворной идею рассматривать действие как продукт двух различных типов ментальных состояний — состояний, которые репрезентируют реальность такой, какая она есть, и состояний, которые задают агенту цель изменить реальность. Их обычно называютубеждениямиижеланиями. А юмианская теория мотивации гласит, что для возникновения у человека мотивации к действию необходимо взаимодействие обоих этих факторов. Принятие юмианской теории не обязывает вас придерживаться какой-то конкретной метаэтической позиции. Но если вас также привлекает та или иная форма мотивационного интернализма в отношении этической мысли, то экспрессивизм становится всё более заманчивым. Мотивационный интернализм, напомним, представляет собой концепцию, согласно которой существует особо тесная связь между этическими мыслями и мотивацией. Например, мысль о том, что воровство — это неправильно, по-видимому, тесно коррелирует с мотивацией не воровать. Разумеется, иногда мы совершаем поступки, которые считаем неправильными. Но обычно это можно объяснить тем, что нас одолели противоположные мотивы — искушение, гнев, зависть и т. д., либо тем, что мы не до конца осознавали, что именно делаем, поступая неправильно. Так что в целом было бы странно, если бы человек считал, что ему не следует совершать действие ϕ, но при этом у него не было бы абсолютно никакой мотивации воздерживаться от совершения ϕ.

Если отличительная черта этических мыслей состоит в том, что они внутренне связаны с мотивацией, а убеждения сами по себе не могут мотивировать к действию, то напрашивается естественный вывод: этические мысли на самом деле являются не убеждениями о том, какова реальность, а скорее чем-то вроде желания. Они ставят цели, а не описывают то, как устроен мир. Если это верно, то это помогло бы объяснить, почему мотивационный интернализм верен. Вот почему экспрессивисты утверждают, что этические высказывания выражают схожие с желаниями ментальные состояния, а не убеждения о том, как устроена реальность.

Возможно, вы задаетесь вопросом, что значит назвать эти состояния «схожими с желаниями». Это означает лишь то, что они ставят цели, а не репрезентируют реальность. Мы можем выделить несколько различных видов целеполагающих ментальных состояний: обычные желания (например, желание поесть устриц), сравнительные предпочтения (например, предпочтение жить в Нью-Йорке, а не в Сиднее), моральные позиции (например, отвращение к расизму) и условные планы (например, план спасать тонущего ребенка при любой возможности). Следующий важный вопрос для сторонников экспрессивизма заключается в том, какое именно из этих состояний они предлагают в качестве более детальной трактовки природы моральных суждений.1Но в том, что касается аргумента от мотивационного интернализма, это должно быть просто какое-то «схожее с желанием» ментальное состояние.

Ключевой момент: экспрессивизм дал бы правдоподобное объяснение того, как моральные суждения могут быть внутренне связаны с мотивацией, при условии, что юмианская теория мотивации верна.

АРГУМЕНТ ОТ СУПЕРВЕНТНОСТИ

Еще один аргумент в пользу экспрессивизма связан ссупервентностью. Например, чтобы счесть одно действие допустимым, а другое недопустимым, мы должны имплицитно полагать, что между ними существует некоторое глубинное внеэтическое различие. По этой причине многие философы утверждают, что этическое супервентно на внеэтическом.

Р. М. Хэар (1952) и Саймон Блэкберн (1971) утверждают, что экспрессивизм предлагает убедительное объяснение нашей интуитивной убежденности в наличии супервентности. Их идея состоит в том, чтобы отвергнуть нонатуралистическую картину двух обособленных сфер фактов (этической и внеэтической), отношение между которыми должно объясняться так, чтобы гарантировать супервентность. Вместо этого они предполагают, что интуиции супервентности отражают естественное требование последовательности, предъявляемое к нашим схожим с желаниями реакциям на реальность, какой мы ее воспринимаем. Если два обстоятельства абсолютно одинаковы во всех релевантных дескриптивных аспектах, то одобрять одно и осуждать другое было бы произволом.

Более того, если бы люди постоянно разделяли и выражали столь произвольные установки, это подорвало бы естественную координационную функцию, которую они выполняют. Исходя из этого, экспрессивисты утверждают, что со временем сформировалось бы стремление к соблюдению этого требования последовательности в данных установках. Настолько сильное, что это ограничение вошло бы в само значение соответствующих этических терминов. Экспрессивисты полагают, что эта концептуальная история сегодня проявляется в наших интуитивных представлениях о супервентности.

Чтобы сделать эту мысль более конкретной, рассмотрим внеморальный пример с выбором кусков торта. Если кто-то считает, что два куска торта одинаковы во всех значимых отношениях (один и тот же размер, один и тот же вид, один и тот же вкус и т. д.), то было бы трудно понять, почему он предпочитает один кусок другому. Иначе говоря, если бы кто-то сказал: «Я знаю, что они абсолютно одинаковы по характеристикам x, y, z, но я хочу кусок А, а не кусок Б», мы бы склонились к мысли, что, по его мнению, между кусками есть какое-то другое отличие, которое и объясняет это расхождение в желаниях. По всей видимости, предпочтительность кусков торта супервентна на ряде дескриптивных признаков (размер, вид, вкус и т. д.).

Если мораль супервентна на внеэтических фактах подобным образом, а этические мысли подобны желаниям, как утверждает экспрессивист, то мы могли бы предложить аналогичное объяснение того, почему любое различие в этической оценке должно — под угрозой иррациональности — основываться на допущении, что существует релевантное различие во внеэтических характеристиках. Этовывод к наилучшему объяснению. Экспрессивисты утверждают, что наилучшим объяснением того, как этическое супервентно на внеэтическом, является то, что этические мысли представляют собой схожие с желаниями реакции на то, какими мы воспринимаем внеэтические факты, а не убеждения в существовании какой-то отдельной сферы нонатуральных фактов.

ВЕРСИИ И ВОЗРАЖЕНИЯ.

Чтобы в полной мере оценить силу некоторых возражений, выдвинутых против экспрессивизма, будет полезно в общих чертах описать несколько более конкретных версий этого подхода. Мы воспользуемся этими набросками, чтобы объяснить суть возражений, а затем рассмотрим, как именно экспрессивизм уточнялся и дорабатывался, чтобы их избежать (хотя зачастую это приводило лишь к возникновению новых возражений). Каждая последующая концепция выглядит убедительнее предыдущей, хотя, разумеется, некоторые возражения так и остаются без ответа.

ЭМОТИВИЗМ

Статья Чарльза Стивенсона «Эмотивное значение этических терминов» (1937) и глава 6 книги Альфреда Джулса Айера «Критика этики и теологии» (1936/1946) — два ключевых предшественника современных экспрессивистских теорий. Стивенсон,

На самом деле Айер утверждает, что этические слова, такие как «хороший» и «правильный», имеют как минимум два применения. Во-первых, они используются для описания морали различных человеческих сообществ; во-вторых, для выражения собственных мнений о том, что хорошо или правильно. Согласно Айеру, утверждения с этическими словами, используемыми первым способом, представляют собой социологические описания, а не выражения нормативных суждений. Мы можем сказать что-то вроде: «В Саудовской Аравии неправильно, если мусульманки не носят головной платок в общественных местах», не имея в виду осудить мусульманок в Саудовской Аравии, которые не носят платок, а скорее описывая моральные устои саудовского общества. Напротив, Айер считал, что утверждения с этическими словами, используемыми вторым способом, не являются ни описаниями моральных устоев, ни даже описанияминаших собственныхморальных устоев. Скорее, они представляют собой прямое выражение эмоций, составляющих эти устои. Например, если человек просто говорит: «Воровство — это неправильно», то, с точки зрения Айера, это выражает его негативное отношение к воровству, а не описывает само воровство или даже его отношение к воровству.

Один из способов облегчить понимание этой теории — представить её как теорию этического языка «фу/ура!» (boo/hooray! theory). Айер полагает, что когда мы говорим, будто что-то является неправильным или плохим, мы не описываем его как обладающее определенным свойством, а выражаем свое негативное отношение к нему — словноосвистываемего. И, аналогично, он считает, что когда мы называем что-то правильным или хорошим, мы не описываем его как обладающее неким свойством, а выражаем по отношению к нему положительную эмоцию — словновосклицаем «ура» в его адрес.

Вопрос 2:В чем разница между тем, чтобы описывать собственное чувство, и тем, чтобы выражать его?

Аргументация Айера в пользу этого взгляда имеет четыре примечательные особенности.

Во-первых, он утверждает, что моральные разногласия бессмысленны, если только они не исходят из предпосылки общих ценностей. Его идея состоит в том, что существует множество этических дискуссий, в которых собеседники разделяют общие этические взгляды. Например, они оба согласны с тем, что экономические условия, обрекающие людей на крайнюю нищету, этически неприемлемы. При наличии таких общих этических ценностей, по его мнению, между ними может возникнуть подлинный спор по какому-то связанному вопросу — например, о том, является ли конкретная государственная политика плохой с этической точки зрения. Однако, согласно Айеру, это разногласие, вопреки видимости, не сводится кэтическомуразногласию. Напротив, он утверждает, что это фактический спор о том, какие следствия вытекают из их общих ценностей в отношении бедности. Если бы стороны спора не разделяли эти ценности, то, по его мнению, спорить им было бы глупо. Соответственно, он настаивает на том, что подлинно этических разногласий не существует. Кажущиеся этические разногласия — это либо фактические споры на фоне общих ценностей, либо попросту случаи, когда люди не разделяют этические ценности друг друга.

Во-вторых, Айер утверждает, что философам морали особо нечем заняться. Он полагал, что у разных людей разные ценности (о чем нам может поведать любой антрополог или социолог), и все, что остается делать философу морали, — это констатировать, что этические слова не имеют фактического значения. Оставшаяся задача по описанию различных чувств, для выражения которых используются этические слова, по мнению Айера, относится к сфере психологии, а не философии.

В-третьих (и это самое известное его утверждение), он заявляет, что этические высказывания «...не подпадают под категорию истины и лжи» (1936/1946, 108). На современном философском жаргоне он предполагает, что они не являютсяистинностно-оцениваемыми, то есть к ним неприменимы понятия истины или лжи. Его идея заключается в том, что поскольку этические высказывания выражают эмотивные установки, а не описывают факты, о них нельзя в строгом смысле сказать, истинны ониилиложны.

В-четвертых, и это тесно связано с предыдущим, Айер утверждает, что этические предложения не выражают пропозиций, а обладают лишьэмотивным значением, не имея того типа значения, которое обычно связывается с фактологическими предложениями.3

Как я объясню далее, эти четыре поразительных постулата эмотивизма Айера определили направление критики экспрессивизма: так или иначе, последующие экспрессивисты пытались показать, что базовый экспрессивистский подход — фокус на том, что этические утверждения выражают, а не на том, что они репрезентируют, — вовсе не вынуждает их соглашаться с его контринтуитивными выводами.

Ключевое положение:Эмотивизм — это ранняя и крайняя форма экспрессивизма, которая трактует этические высказывания по модели возгласов «фу» и «ура».

РАЗНОГЛАСИЕ И ПРЕСКРИПТИВИЗМ

Вопреки утверждениям Айера, на интуитивном уровне, безусловно, кажется, что подлинные этические разногласия существуют. Достаточно вспомнить, насколько разные мнения могут быть у ваших друзей и членов семьи об этической ответственности компании Facebook, о правах трансгендерных людей и пространствах исключительно для женщин или о моральной стороне употребления мяса. Кроме того, по-видимому, существуют глубоко укоренившиеся культурные различия, которые заставляют одни группы людей поддерживать определенные государственные меры, а другие — прямо противоположные. Достаточно посмотреть, как обозреватели обсуждают все «за» и «против» национального референдума, или послушать политические дебаты в преддверии общенациональных выборов.

Айер попытался бы объяснить видимость этого этического разногласия через разногласие по какому-то лежащему в его основе фактическому вопросу. Кто-то может основывать свои возражения против законов, разрешающих гендерное самоопределение, на убеждении, что эти законы приведут к росту числа случаев сексуального насилия в общественных туалетах. Оппонент, выступающий в защиту законов о гендерном самоопределении, мог бы признать, что если бы эти представления о сексуальном насилии в общественных туалетах соответствовали действительности, то законы действительно были бы плохими. Однако второй человек, скорее всего, не согласен с первым именно по этим фактическим вопросам. Следовательно, в той мере, в какой кажущеесяэтическимразногласие между этими двумя людьми по поводу гендерного самоопределения основано главным образом на разнице вфакческихмнениях о вероятных последствиях законов, описание ситуации, предложенное Айером, выглядит довольно убедительно. Их «этическое разногласие» на самом деле представляет собой спор о лежащем в его основе фактическом вопросе.

Однако если вы когда-либо спорили с кем-то, кто не согласен с вами по поводу гендерного самоопределения или

Вопрос 3: Какой из следующих вопросов является фактическим, а не моральным: [i] являются ли оскорбительными определенные символы, такие как флаг Конфедерации или свастика; (ii) ведет ли всеобщий доступ к первичной медико-санитарной помощи к более низким общим расходам на здравоохранение, чем системы частного страхования; (iii) является ли смертная казнь эффективным средством сдерживания тяжких преступлений?

Основная реакция экспрессивистов на возражение о разногласиях заключается в том, чтобы отказаться от предположения Айера, будто этические утверждения выражаютвсего лишьчувства — установки, которые два человека могут не разделять, но о которых они не могут разумно спорить. Современные экспрессивисты утверждают, что существуют и другие способы не соглашаться друг с другом, помимо наличия несовместимых убеждений. Стивенсон — один из ранних сторонников этой идеи; он обращается к понятию «разногласие в установках». Например, если вы предпочитаете пойти поужинать куда-нибудь, а я предпочитаю остаться ужинать дома, то в определенном смысле наши разногласия заключаютсяв предпочтениях: мы не можем оба получить то, что предпочитаем. (Важно, что это предпочтения относительно того, что делаеммы сами.) Подобным образом представьте, что ваша мать говорит вам: «Купи своей несчастной тете подарок на день рождения!», а отец возражает: «Нет, не делай этого! Ей все равно не понравится». Очевидно, что мать и отец разошлись в том, что именно они велели вам делать. Невозможно выполнить оба их приказа. В данном случае мы имеем дело с разногласиемв предписании, а не с разногласием в убеждении.

Осознавая важность предписаний для объяснения этического мышления и дискурса, Р. М. Хэар (1952) защищаетпрескриптивизмкак теорию этического языка. Это еще одна форма экспрессивизма. Основная идея состоит в том, чтобы трактовать этические высказывания подобно командам — как предписывающие, а не описывающие. Но Хэар утверждает, что они отличаются от обычных команд, поскольку воплощают в себе «универсализированное предписание», то есть такое предписание, которое должно распространяться на всех, кто находится в схожих обстоятельствах.

С помощью широко обсуждаемого мысленного эксперимента — примера с миссионером и каннибалами — Хэар доказывает, что у экспрессивизма есть объяснение подлинного этического разногласия, которое на самом делелучше, чем у репрезентационалистских теорий. В этом примере он предлагает нам представить миссионера, который высадился на далеком острове, имея при себе словарь для перевода местного языка на английский. Наблюдая за тем, какие вещи местные жители называют «хорошими» (на своем языке), миссионер замечает две особенности. Во-первых, они, по-видимому, одобряют вещи, которые называют «хорошими», стремятся к ним и поощряют их. Во-вторых, класс вещей, которые они называют «хорошими», радикально отличается от класса вещей, которые назвал бы «хорошими» миссионер. Местные жители считают хорошими людей смелых и собирающих множество скальпов, тогда как он считает хорошими людей кротких и мягких.

Хэар утверждает: если бы мы полагали, будто слово «хороший» описывает вещи как обладающие свойством «быть хорошим», нам пришлось бы сделать вывод, что слово «хороший» в устах миссионера и соответствующее слово в устах каннибала просто имеют разные значения. Это похоже на то, как британцы используют слово «football» для обозначения игры в круглый мяч, в который играют преимущественно ногами, а американцы используют это же слово для обозначения игры в продолговатый мяч, который чаще всего носят и бросают руками. Если они применяют это слово к разным вещам, то не потому, что они не согласны друг с другом, а просто потому, что используют его в разных значениях.

Однако Хэару представляется вполне очевидным, что миссионер и каннибалы действительно расходятся во мнениях касательно использования слова «хороший». Исходя из этого, он утверждал, что их спор не может касаться того, обладают ли смелость и коллекционирование скальпов свойством «быть хорошим». Напротив, это должно быть разногласие в установках и предписаниях. Мы могли бы сказать, что каннибалы предпочитают, чтобы люди были смелыми и собирали скальпы, и, используя слово «хороший» для выражения этого предпочтения, они формулируют (с точки зрения Хэара) универсализированное предписание действовать смело и собирать множество скальпов; миссионер же предпочитает нечто несовместимое с этим и, используя термин «хороший» для выражения этого предпочтения, формулирует (опять же, согласно Хэару) универсализированное предписание поступать иначе.

Если такой анализ примера кажется вам убедительным, то вы, возможно, склонитесь к согласию с Хэаром в том, что этический язык является прескриптивным. Более того, в таком случае вы можете вместе с Хэаром утверждать, чтоэтическоеразногласие является подлинным, однако это разногласие в установках/предписаниях, а не в убеждениях. Таким образом Хэар избегает одного из главных возражений против той формы экспрессивизма, которую предлагал Айер.

Однако другие философы сомневались в том, что этические высказывания и предписания — это одно и то же. Например, кто-то может сказать, что было бы хорошо, если бы людей в мире стало меньше (поскольку это снизило бы нагрузку, которую человечество оказывает на окружающую среду). Это похоже на этическое высказывание, но не очевидно, что оно содержит какое-либо конкретное предписание. (Оно уж точно не предписывает стерилизовать огромное количество людей.)

БЛЭКБЕРН И ГИББАРД О СЕРЬЕЗНОМ ОТНОШЕНИИ К ЭТИКЕ

Чтобы наметить путь развития для экспрессивистов, давайте теперь обратимся к идее Айера о том, что в моральной философии не так много осмысленной работы, поскольку язык морали в действительности служит выражением чувств, а не способом сообщать о фактах. Можно представить, что когда он ее высказал, моральные философы не пришли в восторг! И, судя по всему, нет никаких причин, по которым экспрессивистобязанразделять эту идею.

Еще со времен Юма мы знакомы с идеей о том, что некоторые наши мысли и рассуждения поначалу могут казаться репрезентирующими реальность, даже если на самом деле они предполагают своего рода проецирование наших собственных установок на эту реальность. Используя образное выражение Юма, мы «золотим и окрашиваем» реальность своими чувствами. Например, пока мы еще не занимаемся философией, может показаться, что рожок бельгийского шоколадного мороженого обладает (среди прочего) двумя следующими свойствами: он заморожен и он очень вкусен. Однако по размышлении мы начинаем видеть разницу. Замороженность мороженого — это результат микрофизических взаимодействий его атомарных частиц; это свойство сохранилось бы и в отсутствие разумных существ, способных его оценить.

Вопрос 4: Какие из следующих вариантов можно считать вероятными кандидатами на роль свойств, которые мы проецируем на реальность, в отличие от тех, которые мы обнаруживаем в ней независимо от нашей склонности «золотить и окрашивать»: [i] юмор в шутке, (ii) расстояние между Нью-Йорком и Сиднеем, [iii] температура земной атмосферы и (iv) красота современного искусства?

Существует два способа, с помощью которых экспрессивисты используют эту идею для разработки версии своей концепции, отвергающей утверждение Айера о том, что моральная философия по большей части бессодержательна. Во-первых, Саймон Блэкберн (1984) выступает обосновываетпроективистскуюформу экспрессивизма. Согласно этой точке зрения, наши этические оценки включают в себя проецирование наших ценностей на окружающий мир. По его мнению, мы поступаем так, поскольку это способствует координирующей функции этического мышления и дискурса. Если вместо того, чтобы видеть в этике лишь простые выкрики «фу» и «ура», мы будем рассматривать ее как «золочение и окрашивание» реальности — как ради нашего собственного практического размышления, так и для влияния на других людей, — мы начнем понимать, как этический дискурс влияет на действия и предпочтения внутри нашего морального сообщества.

Во-вторых, Аллан Гиббард (1990) предлагает версию экспрессивизма, которую он называетнорм-экспрессивизмом. Согласно этой точке зрения, делая этические заявления, мы выражаем свою приверженность системам норм или общих правил. Таким образом, его предположение состоит в том, что эта приверженность служит руководством к действию, сочетаясь с конкретными убеждениями о том, какова реальность. (Это ответ на поднятый ранее вопрос о том, какое именно подобное желанию состояние ума выражается этическими высказываниями.) Гиббард утверждает, что социальная полезность приверженности схожим правилам совместной жизни дает веские эволюционные основания полагать, что у людей должен был развиться способ заявлять о своей приверженности нормам. Это обеспечило бы удобное средство для согласования базовых правил поведения. И это представляется крайне важным для поиска способов совместного существования и его совершенствования посредством непрерывного диалога и коллективного практического обсуждения.

Таким образом, в ранних работах как Блэкберна, так и Гиббарда мы видим возможность приемлемого для экспрессивистов объяснения того, почему моральная философия очень важна. И дело вовсе не в том, что она стремится к правильному репрезентированию некоторой объективной сферы реальности. Этика отличается от физики. Этическая дискуссия — это пространство, где мы выражаем свои ценности и приверженности, чтобы координировать и совершенствовать способы совместной жизни. Более того, до тех пор, пока мы рассматриваем эти ценности и приверженности как нечто предназначенное для групп людей, а не для отдельных индивидов, у этих экспрессивистов будут ресурсы и для решения проблемы разногласий, обсуждавшейся ранее.

Тем не менее, идеи проективизма и норм-экспрессивизма о том, что именно выражают этические высказывания, оставляют без ответа некоторые важные вопросы, касающиеся этического языка. К ним мы и обратимся далее.

ИСТИННОСТНАЯ ОЦЕНИВАЕМОСТЬ И КВАЗИРЕАЛИЗМ

Мысль о том, что в этике нет объективной истины, а есть лишь мнения, весьма распространена. Однако предположение Айера о том, что этические предложения вообще не подлежат истинностной оценке, по-прежнему вызывает серьезные возражения со стороны философии языка, связанные с тем, как мы используем слово «истина» (или «истинный») и родственные ему понятия в повседневном этическом дискурсе. Достаточно рассмотреть следующие мини-диалоги:

(А) Лгать — это неправильно.

(Б) Это правда, но в данном случае речь идет о том, чтобы не говорить всей правды, а не о лжи.

(В) Пытки допустимы в крайних обстоятельствах.

(Г) Нет, твои убеждения касательно пыток ложны. На самом деле пытки всегда неправильны.

Это вполне обычные слова. Но если Айер прав и этические предложения вообще не способны быть истинными или ложными, то каким образом реплика Б «Этоправда» может иметь смысл? И если этические утверждения выражают некогнитивные установки, а не убеждения, разве не должно казаться бессмыслицей слова Г о том, во что Ввериткасательно пыток? Более того, если этических фактов не существует, как могут пытки на самом деле всегда быть неправильными?

Даже если вы склонны согласиться с тем, что этическая мысль и дискурс скорее «золотят и окрашивают» реальность, нежели отображают её, вас должна беспокоить способность экспрессивизма объяснить эти элементы обыденного этического дискурса. Использование слов «истинно», «верит» и «факт» в сочетании с этическими утверждениями вовсе не кажется бессмысленным.

Более того, экспрессивисты часто заявляют, что предлагают более благожелательную интерпретацию обыденного этического дискурса, нежели сторонники теории ошибок. Однако, если экспрессивисты не смогут легитимировать использование слова «истинно» и родственных ему понятий в рамках этики, то получится, что они избегают признания ошибочным обыденного употребления этических терминов лишь за счет того, что объявляют ошибочным обыденное употребление таких слов, как «истинно», «верит» и «факт». А это все равно было бы не слишком благожелательно.

QU5:Что значит сказать, что этические предложения истинностно-оцениваемы?

Блэкберн (1984, 1993) первым предложил ответ на это опасение, ставший стандартным среди современных экспрессивистов. Он доказывает, что трудность кроется не в экспрессивистском взгляде на этические термины, а в распространенном допущении, которое философы делают в отношении слов «истинно», «верит», «факт» и родственных им понятий. Это допущение состоит в том, что они применимы только к тем областям дискурса и мысли, которые носят репрезентативный характер. Данное допущение восходит ккорреспондентской теории истины, согласно которой пропозиция истинна в том и только в том случае, если она соответствует реальности. Что немаловажно для целей Блэкберна, это весьма спорный взгляд на природу истины.

Конкурирующей точкой зрения являетсяминималистская теория истины, согласно которой предикат истины — это всего лишь своего рода лингвистический или логический инструмент, позволяющий нам рассуждать о (возможных) утверждениях или убеждениях, с которыми мы соглашаемся. Например, минималисты утверждали бы, что мы знаем об истине абсолютно всё, если знаем, что всегда можно осуществить переход отpк«p истинно»и наоборот. То есть человеку нет нужды знать что-либо о том, какие именно предложения претендуют на

Точно так же мы могли бы подумать, что слово «верит» указывает на ментальное состояние, которое определенным образом представляет реальность, подобно маленькой картинке в чьей-то голове. Но если вместо этого мы будем считать, что оно указывает налюбоементальное состояние, задействованное в искреннем высказывании или согласии с утверждением, то у экспрессивистов небудетпричин заявлять, что ментальные состояния, выражаемые этическими высказываниями, не являются убеждениями. Кроме того, судя по всему, мало разницы между тем, чтобы верить или говорить, к примеру, чтоистинно, будто пытки — это неправильно, и верить или говорить, что это факт, будто пытки — это неправильно. Таким образом, минимализм в отношении «истины» и «убеждения», похоже, подкрепляет и минимализм в отношении «факта».

Вы, вероятно, уже понимаете, к чему всё ведёт. Похоже, что, приняв минимализм в отношении «истины», «убеждения», «факта» и любых других родственных понятий, экспрессивисты могут снять те опасения, которые порождали приведенные ранее мини-диалоги. Блэкберн называет это направление мысли истокомквазиреализма. Это программа возвращения экспрессивистам права использовать такие термины, как «истинно», «верит» и «факт», которые прежде считались исключительным уделом одних лишь реалистов. Полученная в итоге экспрессивистская позиция являетсяквазиреалистической в том смысле, что она без колебаний признаёт истинностную пригодность этических высказываний и то, что они выражают этические убеждения, которые действительно могут быть истинными, но затем объясняет, почему это не обязывает экспрессивистов принимать реализм. Отвергая корреспондентскую теорию истины, экспрессивисты могут избежать вывода о том, что этические суждения не способны быть истинными или ложными либо не выражают убеждений о фактах.

Ключевой момент:Минималистская теория истины позволяет экспрессивистам-квазиреалистам утверждать, что этические высказывания истинностно-оцениваемы, не подрывая при этом их приверженности тезису, согласно которому этические высказывания не отображают реальность.

Даже если вы готовы зайти с экспрессивистами так далеко, вас всё равно может беспокоить, что данная позиция по-прежнему влечет за собой вывод, будто правильное и неправильное зависит от того, что именно мы считаем правильным и неправильным. Как мы увидим в главе 7, некоторые метаэтики принимают ту или иную форму этого утверждения о зависимости этики от сознания. Однако продолжение квазиреалистической программы для таких экспрессивистов, как Блэкберн, отчасти состоит в том, чтобы доказать: как только они завоюют право использовать в этическом дискурсе такие понятия, как «истинно», «верит» и «факт», ничто не помешает им отрицать тезисы о зависимости морали от сознания. Рассмотрим, например, следующий мини-диалог:

(А) Пытать людей — это неправильно.

(Б) Конечно, но это не было бы неправильным, если бы мы этого не осуждали.

(А) Нет, это неверно; даже если бы мы одобряли пытки, они всё равно были бы неправильными.

Экспрессивисты хотят иметь возможность согласиться с тем, что говорит А. Но как они могут это сделать, если считают первое заявление А в первую очередь выражением оценочной установки? Всё потому, что они будут настаивать: второе заявление Атакжеявляется выражением оценочной установки. Это нечто вроде выражения негативной оценки возможного положения дел, при котором все мы не осуждали бы пытки.

Но теперь вы можете задаться вопросом: чем же это отличается от морального реализма? Как я уже упоминал в главе 1, не совсем ясно, как нам следует характеризовать реализм. Там я предложил использовать в качестве первого приближения определение его как взгляда, согласно которому этические факты существуют объективно — то есть являются частью самой ткани реальности. Однако я упомянул (в примечании 1), что это определение неточно, поскольку некоторые философы могут сказать, например, что объективным фактом является то, что пытки — это неправильно, но при этом отрицать, что, говоря это, они метафизически характеризуют саму реальность. Философы, которых я имел в виду, включают экспрессивистов-квазиреалистов, таких как Блэкберн и Гиббард. Их минималистские позиции в отношении «истины», «убеждения» и «факта» позволяют им высказываться об этических фактах, явно не принимая на себя обязательств признавать этические факты частью полной и окончательной метафизической картины реальности. Если мы хотим продолжить традицию и охарактеризовать их точку зрения как форму этического антиреализма, нам нужно будет переопределить моральный реализм как взгляд, согласно которому полная и исчерпывающая метафизическая картина реальности включает в себя этические факты.

Тем не менее, перед Квазиреализмом по-прежнему стоят две важные проблемы. Во-первых, если мы выберем «путь минимализма» в отношении «истины», «убеждения» и «факта», где нам остановиться? Эти понятия кажутся тесно связанными с такими понятиями, как «референция», «свойство», «репрезентация» и «объективность». И если мы примем минимализм в отношении всех этих терминов, у нас может не остаться надежного способа провести различие между экспрессивизмом и реализмом. Во-вторых, даже неясно, работает ли этот «минималистский ход» для всех элементов обыденного этического дискурса, который мог бы подтолкнуть нас к мысли о нем как о репрезентативном. Совершенно естественно сказать что-то вроде: «Я знаю, что мне следует беречь электроэнергию, но всегда забываю выключить свет». Но как можно заявлять о наличии этическогознания, если экспрессивист прав в том, что суждение человека о том, что ей следует беречь энергию, не является репрезентацией реальности? Независимо от отношения к минимализму, большинство концепций пропозиционального знания требуют наличия некоторого факта, что-p, который отслеживается тем, о ком говорят, что он знает, что-p. Но экспрессивисты, судя по всему, не имеют возможности апеллировать к следящей концепции этического знания, поскольку они являются антиреалистами в вопросах этики.

ФРЕГЕ — ГИЧ

Обратимся теперь к самой известной проблеме, с которой сталкивается экспрессивизм. В философии языка широко распространено мнение, что значение целого предложения является функцией значений его частей и способа их соединения. Затем это значение предсказуемым образом взаимодействует с контекстом, в котором предложение используется для высказывания, что облегчает нормальное языковое общение. Этодопущение о композициональностикажется единственной правдоподобной основой для объяснения поразительной быстроты, с которой люди осваивают свой первый язык, и того, как легко мы понимаем бесконечное множество новых предложений. Если это верно, то должен существовать некий стабильный содержательный вклад, который любая часть предложения вносит в значение всех предложений, в которых она фигурирует.

Например, рассмотрим предложения «Розы красные» и «Пожарные машины красные». Оба они содержат слово «красный». Таким образом, согласно допущению о композициональности, в обоих случаях, вероятно, присутствует нечто общее — значение слова «красный», — которое это словосистематическивносит

К сожалению, значительная часть современной семантики уже вступает в противоречие с ранними версиями Экспрессивизма, такими как эмотивизм Айера. Это было впервые независимо отмечено Джоном Сёрлом (1962) и Питером Гичем (1965) и основывается на положении, сформулированном Готлобом Фреге; это явление получило названиеПроблема Фреге — Гича. Суть замечания Фреге заключается в том, что простые предложения могут встречаться в более сложных контекстах, например, под отрицанием («Неверно, что...»), в вопросе («Верно ли, что...?»), в отчете о пропозициональной установке («Сара верит/сомневается, что...») или в антецеденте либо консеквенте условного предложения («Если..., то...»). И Сёрл с Гичем бросают вызов экспрессивисту: объяснить значение этических терминов, когда они встречаются в подобных сложных лингвистических контекстах.

Чтобы понять суть этого возражения, предположим ради аргументации, что следующие простые этические предложения не имеют фактического значения и (как полагал Айер) выражают лишь негативное моральное чувство:

«Мучить кошек — это неправильно».

«Заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».

QU6:Как бы мы могли перевести эти два утверждения на язык «фу» и «ура»?

Затем спросите себя, что сказал бы эмотивист о значении более сложных предложений, которые включают в себя эти предложения в качестве составных частей. Например, рассмотрим следующее условное предложение:

«Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».

Не похоже, чтобы эмотивные «значения» простых предложений могли быть тем содержанием, которое эти предложения привносят в более сложное условное предложение. Ведь вовсе не обязательно испытывать какое-либо негативное моральное чувство по отношению к мучению кошек, чтобы согласиться с условным предложением. Тот, кто утверждает условное предложение — еслиp, тоq, —может оставаться нейтральным в отношении каждого из его компонентов. Например, можно последовательно утверждать: «Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно», но при этом: «Мучить кошек — это не неправильно».

Гич подчеркивал это соображение, утверждая, что экспрессивистам приходится трактовать то, что кажется очевидно правильным логическим выводом, какошибку эквивокации. Этот очевидно правильный вывод выглядит следующим образом:

(1) Мучить кошек — это неправильно.

(2) Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.

(3)Следовательно, заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.

Идея Гича заключалась в том, что, по мнению экспрессивистов, простое предложение в (1) имеет эмотивное значение в силу выражения негативного морального чувства. Но, как мы только что видели, они должны считать, что антецедент условного предложения в (2) имеет какое-то другое значение. Отсюда следует, что тот, кто делает вывод из этих предложений и приходит к заключению (3), допускает эквивокацию в ходе аргументации. Но в данном рассуждении явно происходит не это.

Ввиду такого способа постановки вопроса во многих ответах экспрессивистов на проблему Фреге — Гича предпринимались попытки обосновать правомерность перехода от (1) и (2) к (3), а также аналогичных ему умозаключений. Например, некоторые авторы вслед за Хэаром придерживаются идеи, что этические предложения передают своего рода предписания, и отмечают, что у предписаний есть независимо обоснованные логические свойства. Возможно, тот, кто утверждает (1) и (2), тем самым связывает себя предписанием, содержащимся в (3) (хотя и не вполне очевидно, в чем именно это предписание заключается).

Другие, например Блэкберн, предполагают, что условные этические предложения используются для выражения отношения высшего порядка к одновременному обладанию двумя отношениями низшего порядка. Идея состоит в том, что предложение (2) выражает нечто вроде неодобрения в адрес любого, кто испытывал бы негативное чувство, выраженное в (1), но в то же время не испытывал бы негативного чувства, выраженного в (3).

Третьи, такие как Гиббард, разрабатывают более сложные экспрессивистские концепции, согласно которым содержание этических предложений может быть представлено как сочетание фактологических обязательств и обязательств по планированию, где логические ограничения на планирование помогают объяснить обоснованность вывода, рассмотренного Гичем. А совсем недавно Блэкберн развил еще один взгляд, согласно которому логические связки помогают отслеживать то, каким образом различные утверждения обязывают нас к другим утверждениям, иногда «привязывая нас к древу» других обязательств — будь то оценочных или фактических.

Вместо того чтобы обсуждать все тонкости каждого из этих предложений, я хочу завершить этот раздел замечанием, что осмысление обоснованности вывода Гича — это не единственная проблема в данном случае. Основная трудность состоит в том, как именно экспрессивисты могут разработать такую теорию содержания предложений, при которой этическое предложение трактовалось бы как имеющее одно и то же содержание независимо от того, утверждается ли оно само по себе или встраивается в более сложную языковую конструкцию. Посмотрите хотя бы на то, как мы могли бы встроить приведенные выше простые этические предложения под действие предикатов «Сомнительно, что...» или «Может оказаться, что...». Поскольку мы можем встроить в эти контексты и любое другое повествовательное предложение, принцип композициональности настойчиво подталкивает нас к мысли, что должно существовать некое единообразное объяснение значений предложений, встраиваемых подобным образом. Общепринятая трактовка в философии языка состоит в том, что повествовательные предложения (как этические, так и неэтические) выражаютпропозиции, и эти пропозиции остаются неизменными как в простых, так и во встроенных контекстах. Как следствие, значительная часть недавних исследований в области экспрессивизма посвящена вопросу о том, может ли он признать наличие таких пропозиций для этических предложений, не отказываясь при этом от противопоставления, которое он пытается провести между этическими предложениями и предложениями, репрезентирующими реальность, а если нет — способен ли он предложить какую-то общую альтернативу, применимую как к этическим, так и к неэтическим случаям.

МОТИВАЦИОННЫЙ ИНТЕРНАЛИЗМ

Мы увидели, как Айер принимает четыре спорные идеи, которые, по всей видимости, вытекают из его эмотивистской теории этического дискурса: отсутствие подлинных этических разногласий, отсутствие чего-либо серьезного, что могли бы открыть этики, неспособность этических утверждений обладать истинностным значением и наличие у этических утверждений исключительно эмотивного значения. Последующие экспрессивисты отвергают одну или несколько из этих идей, все

Прежде чем глава завершится, я хочу упомянуть еще одно последнее возражение, касающееся аргументав пользуэкспрессивизма, основанного на мотивационном интернализме. Эта доктрина, напомню, заключается в том, что этические мысли могут мотивировать к действию (хотя и не всегда безошибочно) без помощи какого-либо иного, подобного желанию, психического состояния. Некоторые метаэтики опасаются, что это не слишком надежная опора в аргументации в пользу экспрессивизма, и если она рухнет, то и вся теория развалится.

Почему мы можем скептически относиться к мотивационному интернализму? На протяжении всей истории философы ломали голову над феноменомакразии, задаваясь вопросом, как можно считать, что должен совершить ϕ, но тем не менее не совершить ϕ. Действительно, представляются возможными даже сильные формы этого феномена: когда человек считает, что должен совершить ϕ, и формирует твердое намерение совершить ϕ, но, когда приходит время для выполнения ϕ, воля ослабевает. Иными словами, не меняя своего мнения по этическому вопросу, человек тем не менее в данный момент не испытывает никакой мотивации к совершению соответствующего действия.

Ведется немало споров о том, действительно ли это возможно. Но если это так, то это, по-видимому, ставит под удар позицию экспрессивистов, согласно которой этические мысли тождественны подобным желанию установкам. Ведь подобные желаниям установки мыслятся как именно тот тип состояний, который необходим в психике человека для мотивации; как же тогда можно одновременно обладать ими (считая, что должен совершить ϕ), и в то же время не обладать ими (страдая от акразии)? К примеру, мы можем представить человека в состоянии глубокой депрессии — настолько тяжелой, что он утратил всякий оценочный аффект. Пока такой человек все еще способен делать этические утверждения, с точки зрения экспрессивистов, функция этих утверждений состоит в выражении оценочных установок. Но, согласно допущению, у человека в депрессии таких установок нет. Это кажется проблемой для экспрессивистской теории. Оценивая, насколько убедительным вам кажется это возражение, стоит задуматься о том, что именно имеют в виду экспрессивисты, когда утверждают, что этические высказывания «выражают» оценочные установки.

•. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Экспрессивизм в метаэтике — это семейство взглядов, которое стремится заменить репрезентационалистское и когнитивистское допущение, общее для большинства других метаэтических позиций, идеей о том, что этические предложения выражают нерепрезентативное ментальное состояние. Не существует единого мнения о том, что именно представляет собой это состояние, но предполагается, что это такое ментальное состояние, которое могло бы объяснить особый мотивационный или направляющий действия характер этической мысли. Среди возможных вариантов — эмотивные реакции, предпочтения, желания или планы. Эти идеи проявляются в эмотивизме Айера, прескриптивизме Хэара, проективизме и квазиреализме Блэкберна, норм-экспрессивизме Гиббарда, а также в ряде более современных концепций, разработанных в рамках этой традиции.

Эта позиция может быть обоснована несколькими совместимыми способами, опирающимися на:

закон Юма и аргументы открытого вопроса в сочетании с натурализмом

мотивационный интернализм в сочетании с юмовской теорией мотивации

супервентность

Тем не менее экспрессивизм сталкивается с рядом серьезных возражений, в том числе касающихся:

разногласий

применимости понятия истины

серьезности этики

семантики

независимости от сознания

мотивационного интернализма

Эти возражения заставляют экспрессивистов существенно уточнять свои взгляды. Вопрос о том, позволяют ли эти уточнения справиться с трудностями, сохранив при этом ключевые мотивы экспрессивизма, остается открытым — особенно в отношении того, могут ли экспрессивисты соблюсти допущение о композициональности, лежащее в основе проблемы Фреге — Гича.

•. КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Экспрессивисты обычно призывают нас начинать метаэтическое исследование с вопроса не о (i) природе некоего якобы реального объекта — этической ценности, а о (ii) природе одной из наших практик — вынесении этических оценок. Затем их ответ на вопрос (ii), как правило, утверждает наличие важной дисаналогии между этическими оценками и репрезентациями реальности.

Если вас привлекает натуралистическое мировоззрение, то интерес к экспрессивизму может быть мотивирован мыслью о том, что этика отличается от описания природного мира (эта идея по-разному выражена в законе Юма и аргументе открытого вопроса).

Если вас привлекает мотивационный интернализм в отношении этических суждений, то вы можете приводить доводы в пользу экспрессивизма, утверждая, что в юмовской психологии мотивации этические суждения играют особую мотивационную, а не репрезентирующую роль, что указывает на то, что они должны быть «подобны желаниям», а не «подобны убеждениям».

Кажущаяся супервентность этического на природном открывает еще один способ аргументации в пользу экспрессивизма.

Эмотивизм Айера был ранним предшественником современного экспрессивизма; он утверждал, что этические высказывания не имеют фактического значения и лишь выражают положительные или отрицательные чувства. Из этого он делал вывод, что они не способны принимать истинностное значение, а моральная философия и этические разногласия по большей части пусты.

Хэар отстаивал более тонкую прескриптивистскую концепцию, которая располагала ресурсами для объяснения некоторых моральных разногласий как разногласий в предписаниях.

Блэкберн и Гиббард предложили еще более утонченные формы экспрессивизма, которые позволяют объяснить серьезность этики и способность предложений, выражающих установки, а не репрезентации, принимать истинностное значение.

Самым известным возражением против экспрессивизма является возражение Фреге — Гича. Блэкберн, Гиббард и другие авторы разработали подходы к его преодолению.

•. ВОПРОСЫ ДЛЯ САМОПРОВЕРКИ.

Если аргумент открытого вопроса является аргументом в пользу нонатурализма, то каким образом он может также поддерживать экспрессивизм?

Можете ли вы привести какие-либо контрпримеры к мотивационному интернализму в отношении этических суждений? Как они влияют на аргументы в пользу экспрессивизма?

Вкладывают ли миссионер и каннибалы в мысленном эксперименте Хэра один и тот же смысл в свое слово «хороший»?

Что представляет собой «тезис Фреге» в рамках проблемы Фреге — Гича для экспрессивистов? Почему он создает проблему для экспрессивистов?

Согласны ли экспрессивисты с тем, что этические вопросы важны и что могут существовать истинные этические суждения?

Объясните, что такое супервентность и как она может служить аргументом в пользу экспрессивизма.

В чем разница между экспрессивизмом и субъективистским взглядом, согласно которому этические высказывания повествуют о том, что нравится и не нравится их автору?

• ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ.

• Армур-Гарб, Брэдли, Дэниел Стоджар и Джеймс Вудбридж. 2021. «Дефляционизм в отношении истины».В Стэнфордской философской энциклопедии(издание лета 2022 года), под редакцией Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/sum2022/entries/truth-deflationary/[Изложение дефляционной/минималистской теории истины.]

• Бар-Он, Дорит и Джеймс Сиас. 2013. «Разновидности экспрессивизма».Philosophy Compass8 (8): 699–713. [Охватывает больше форм экспрессивизма, в том числе

• Крисман, Мэттью. 2022. «Этический экспрессивизм». ВРуководстве по этике издательства Bloomsbury, под редакцией Кристиана Миллера. Bloomsbury. [Охватывает больше форм экспрессивизма и более подробно описывает недавние достижения в этой области.]

• Philosophy Vibe. 2022. «Проблема Фреге — Гича (и квазиреалистическое решение)». Разъясняющее видео на YouTube:www.youtube.com/watch?v=7Wg1l7_ldf4

• Шредер, Марк. 2010.Нонкогнитивизм в этике. Routledge. [Представляет собой полноформатное введение в нонкогнитивистские взгляды, которые включают в себя и современные версии экспрессивизма.]

• Вудс, Джек. 2017. «Проблема Фреге — Гича». ВРуководстве по метаэтике издательства Routledge, под редакцией Тристрама Макферсона и Дэвида Планкетта. Routledge, с. 226–242. [Тщательное объяснение проблемы Фреге — Гича и некоторых вариантов ее решения для экспрессивистов.]

•. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ НА ПОНИМАНИЕ.

QU1: В главе 1 мы обращались к идее «различных направлений соответствия» миру, чтобы отличить дескриптивные установки от директивных. Идея заключалась в том, что убеждения стремятся соответствовать тому, каков мир (чтобы быть истинными), тогда как намерения, желания, планы и т. д. стремятся заставить мир прийти в соответствие с ними (чтобы реализовать или удовлетворить их). Возможно, существуют некоторые нерепрезентативные установки, которые не являются директивными, но основные нерепрезентативные установки, которые будут интересовать нас здесь, являются скорее директивными, чем дескриптивными.

QU2: Описание себя как испытывающего определенное чувство (например, грусть) выражает убеждение в том, каков мир, просто эта конкретная сторона мира касается вас и ваших чувств. Такое описание также могло бы быть дано от третьего лица кем-то другим, кто наблюдает за вами. Напротив, выражение вашего чувства (например, вашей грусти) передает это чувство вашей аудитории. Это то, что вы можете сделать с помощью мимики, плача или восклицания. Довольно спорным является вопрос о том, как трактовать явные признания вроде «Мне так грустно!» — описывают ли они человека как испытывающего грусть или выражают саму грусть, а возможно, и то, и другое?

QU3: Вопросы (ii) и (iii), по всей видимости, являются фактическими, тогда как вопрос (i) затрагивает моральную проблему того, что именно представляет собой «неуважение».

QU4: Свойства (i) и (iv) являются наиболее вероятными кандидатами на роль свойств, которые мы проецируем на реальность, а не обнаруживаем в ней, хотя стоит отметить, что некоторые философы утверждают, будто даже (ii) и (iii) в некотором смысле зависимы от сознания.

QU5: Это означает, что они обычно либо истинны, либо ложны. Обратите внимание, что предложение «Сегодня солнечно» мы обычно можем оценить как истинное или ложное, в то время как предложение «Возьми солнцезащитный крем!» — это не то, что мы действительно можем назвать истинным или ложным. (На случай если вам интересно, слово «обычно» служит оговоркой, позволяющей учесть случаи неопределенности и невыполнения пресуппозиции, когда некоторые философы хотят доказать, что соответствующее утверждение не является ни истинным, ни ложным, но по другим причинам и иным образом, нежели утверждение эмотивистов о том, что этические высказывания не являются ни истинными, ни ложнымии).

QU6: Мы бы сказали что-то вроде «Фу мучению кошек!» и «Фу подговариванию младшего брата к мучению кошек!». Обратите внимание, что следующее далее по тексту условное предложение «если — то» не так-то просто перевести на язык «фу» и «ура».

•

ПРИМЕЧАНИЯ

В результате среди экспрессивистов и их критиков существует обширная литература о природе состояния, выражаемого моральными высказываниями. В этой литературе данное ментальное состояние часто называют моральным «суждением», однако суть не в том, чтобы отличить акт суждения от состояний убеждения и намерения. Задача скорее в том, чтобы выяснить, действительно ли существует ментальная установка, которая могла бы играть психологическую роль, необходимую экспрессивистам для их теории. См. Thomson (1996) и Smith (2001) для критического обсуждения, а также Köhler (2013) для ответа.

Для дальнейшего обсуждения Стивенсона см. Chrisman (2013) и Tresan (2013).

Аргумент Айера в пользу его теории опирается на фоновуюверификационистскую теорию значения, согласно которой предложение осмысленно тогда и только тогда, когда оно может быть верифицировано как истинное или ложное. На этом основании Айер утверждал, что взгляды многих философов на метафизику не подлежат верификации и, следовательно, строго говоря, лишены смысла. Однако, когда речь заходит об этических высказываниях, верификационизм Айера заходит в тупик. Этические высказывания часто кажутся невозможными для верификации. (Какое количество интерсубъективно доступных доказательств могло бы подтвердить, например, что аборты во втором триместре аморальны или что употребление мяса в пищу морально предосудительно?) Тем не менее эти высказывания кажутся более очевидно осмысленными, чем традиционные идеи метафизики, которые Айер хотел отбросить. В результате Айер разработал понятие «эмотивного значения» и утверждал, что этические высказывания обладают им, даже когда они лишены того фактического значения, которое присуще верифицируемым высказываниям.

•

ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Айер А. Дж. 1936/1946.Язык, истина и логика. 2-е изд. Лондон: V. Gollancz Ltd.

Блэкберн, Саймон. 1971. «Моральный реализм». В Мораль и моральное рассуждение, под ред. Дж. Кейси. Лондон: Methuen.

Блэкберн, Саймон. 1984.Распространение слова: основания философии языка.Нью-Йорк: Oxford University Press.

Блэкберн, Саймон. 1993.Эссе о квазиреализме. Нью-Йорк: Oxford University Press.

Крисман, Мэттью. 2013. «Эмотивизм». В Международной энциклопедии этики, под ред. Хью Лафоллетта. Оксфорд: Wiley-Blackwell.

Гич П. Т. 1965. «Утверждение».The Philosophical Review74 (4): 449–465.

Гиббард, Аллан. 1990.Разумный выбор, подходящие чувства: теория нормативного суждения. Кембридж, Массачусетс: Harvard University Press.

Хэар Р. М. 1952.Язык морали. Оксфорд: Oxford University Press.

Кёлер, Себастьян. 2013. «Есть ли у экспрессивистов проблемы с установками?»Ethics123 (3): 479–507.

Серл, Джон Р. 1962. «Значение и речевые акты».The Philosophical Review71 (4): 423–432.

Смит, Майкл. 2001. «Некоторые малообсуждаемые проблемы нонкогнитивизма в этике».Ratio14 (2): 93–115.

Стивенсон, Чарльз Л. 1937. «Эмотивное значение моральных терминов».Mind46: 14–31.

Томсон, Джудит Джарвис. 1996. «Объективность». ВМоральный релятивизм и моральная объективность,под ред. Гилберта Хармана и Джудит Джарвис Томсон. Оксфорд: Blackwell, с. 104–111.

Трезан, Джон. 2013. «Стивенсон Ч. Л.». ВМеждународной энциклопедии этики, под ред. Хью Лафоллетта. Оксфорд: Wiley-Blackwell.

6. • Резюме и таблица.

Мы подошли к моменту, когда наши упорные труды в предыдущих главах начнут приносить плоды. В главе 1 мы узнали, что Метаэтика — это раздел философского исследования этики, который стремится ответить на вопросы в других областях философии, таких как Метафизика, Эпистемология, Философия языка и Философия сознанияв их применении к этике. В главах 2–4 мы исследовали четыре основные теоретические традиции, рассматривая их как с точки зрения конкретных теоретических

Рисунок 6.1Традиционные метаэтические теории

Описание

Блок-схема. Вопрос «Включает ли в себя полное и исчерпывающее метафизическое описание реальности объективно существующие этические факты?» разделяется на «да означает Реализм» и «нет означает антиреализм». «Да означает Реализм» указывает на вопрос «сводятся ли эти факты к естественным фактам или согласуются с ними?», который, в свою очередь, указывает на «да означает натурализм» и «нет означает ненатурализм». «Нет означает антиреализм» указывает на вопрос «представляют ли этические высказывания или мысли то, какой могла бы быть реальность?», который, в свою очередь, указывает на «да означает Теория ошибок или смысловой Фикционализм» и «нет означает Экспрессивизм или речеактовый Фикционализм».

Это позволяет нам составить таблицу, классифицирующую эти теории по четырем измерениям, и оценить их относительную правдоподобность в каждом из них. Цель данной главы — составить такую таблицу, чтобы вы могли тщательно обдумать, какие из этих взглядов кажутся вам наиболее привлекательными. Для этого вам потребуется поразмышлять о том, как взвесить различные преимущества и издержки каждой теории.

Ключевой момент:Основной методологией такой дисциплины, как Метаэтика, является теоретический анализ издержек и преимуществ. Это означает, что выбор наиболее привлекательной для вас метаэтической теории часто будет вопросом сопоставления теоретических преимуществ теории в таких областях, как Метафизика, Эпистемология, Философия языка и Философия сознания, с её теоретическими издержками в этих же областях, с последующим сравнением полученного результата с конкурирующими теориями.

•. ЧЕТЫРЕ ОСНОВНЫЕ ОБЛАСТИ.

Чтобы составить схему, давайте вернемся к тем же вопросам, которые мы уже рассматривали ранее, но в другом порядке и в более общей перспективе.

МЕТАФИЗИКА

Напомним, что метафизические вопросы, возникающие в метаэтике, касаются того, существуют ли на самом деле этические факты и, если они существуют, каковы они. В главе 1 я предположил, что основные теоретические традиции можно сначала разделить на реалистические и антиреалистические теории, исходя из их взглядов на то, существуют ли этические факты объективно, как часть ткани реальности. Например, реалист будет считать, что тот факт, что убийство — это плохо, является частью ткани реальности, находясь «там, вовне», в самой действительности, так же объективно, как и любой другой факт, который, как мы полагаем, мы можем открыть. Антиреалисты, напротив, отрицают, что при полном описании устройства реальности мы обнаружим объективные этические факты. Они все равно будут настаивать на том, что убийство — это плохо, и даже могутсказать, что это факт, но затем они станут утверждать, что подобные высказывания либо буквально ложны, либо являются выражением некоторого некогнитивного отношения, например, осуждения убийства.

Поскольку реалисты полагают, что объективные этические факты являются частью ткани реальности, мы, примерив на себя роль метафизиков, можем спросить их, каковы эти факты. В отношении этого вопроса мы заметили первоначальное разделение реалистических теорий на два направления. Натуралисты утверждают, что этические факты сводятся к естественным фактам или иным образом могут быть признаны вписывающимися в их число. Это поднимает важные вопросы о том, как именно обеспечить такое соответствие. Нонатуралисты утверждают, что этические факты слишком уж отличаются от естественных, поэтому нам следует рассматривать их как sui generis — уникальные в своем роде, не поддающиеся классификации ни как разновидность естественных фактов (ни как разновидность сверхъестественных). Это поднимает важные вопросы о кажущейся супервентности этического на естественное.

Соответственно, мы можем начать нашу схему с таблицы 6.1.

Таблица 6.1

Четыре метаэтические традиции и их метафизика

Метафизика

Натурализм

Реалистическая, натуральная

Нонатурализм

Реалистическая, нонатуральная

ТО/Фикционализм

Антиреалистическая

Экспрессивизм

Антиреалистическая

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ

В предыдущих главах я уделял эпистемологии меньше внимания, чем метафизике, однако моральная эпистемология поднимает важные вопросы, которые часто идут рука об руку с метафизическими проблемами. Если вы утверждаете, что факты определенного рода действительно имеют место, вполне разумно спросить вас, как именно человек может узнать, что такой факт существует. Как, например, мы узнаем, совершил ли сотрудник Facebook, сливший конфиденциальные документы об Instagram, нечто морально хорошее или плохое? Или когда философ-моралист утверждает, что такой принцип, как категорический императив, является высшим моральным принципом, — как мы можем узнать, верно ли это?

Подобного рода эпистемологический вопрос на первый взгляд кажется удобным для натуралистов, поскольку они утверждают, что этические факты вписываются в ряд естественных фактов. Это те самые факты, которые мы обычно можем познать с помощью некоторого сочетания эмпирического наблюдения, научного тестирования, теоретизирования и размышления. Разные натуралисты делают акцент на том или ином из этих различных способов познания этического факта, в зависимости от их конкретного представления о том, каковы эти факты. Например, эволюционные натуралисты и натуралисты-апостериористы могут опираться на аналогию с нашим знанием сложных фактов биологии или химии, что заставит их делать упор на наблюдении, научном тестировании и теоретизировании. Напротив, неоаристотелевские натуралисты и релятивисты могут подчеркивать роль размышления, особенно размышления о том, как согласуются друг с другом наши различные понятия и какие вещи могут им соответствовать. В любом случае, большинство натуралистов опираются на то или иное сочетание эмпирицистских и когерентистских представлений о моральном познании. Согласно ей, обоснование наших моральных убеждений проистекает из их общей согласованности в паутине наблюдений и размышлений.

На другой ветви генеалогического древа реализма дела обстоят иначе: поскольку нонатуралисты считают этические факты слишком отличающимися от других видов фактов, они сталкиваются с серьезной проблемой при объяснении того, как мы вообще можем прийти к знанию таких фактов. Некоторые нонатуралисты пытаются уподобить наше знание этических фактов другим вещам, которые мы познаем посредством понимания или размышления над тем, какими вещи кажутся нам на дотеоретическом уровне. Другие нонатуралисты гипотетически предполагают существование особой способности моральной интуиции.

ВОПРОС:Является ли теоретической издержкой или преимуществом нонатурализма то, что он требует чего-то вроде интуитивистской моральной эпистемологии?

Антиреалисты (теоретики ошибок / фикционалисты и экспрессивисты) отрицают, что ткань реальности включает в себя этические факты. Первоначально это избавляет их от необходимости объяснять, как человек может прийти к знанию таких фактов. Действительно, во многих случаях философы принимают эту позицию именно потому, что скептически относятся к нашей способности познавать этические факты (по крайней мере, в том виде, в каком их истолковывают реалисты). Если этические факты мыслятся как уникальные (sui generis) нонатуральные факты, антиреалисты будут сомневаться в том, что мы вообще когда-либо сможем их познать (возможно, потому, что они сомневаются в существовании такой вещи, как способность моральной интуиции). Или же,

Ничто из этого не опровергает того наблюдения, что мы обычноговорим опредполагаемом этическом знании. Поэтому, даже если антиреалисты избавлены от необходимости объяснять, как именно мы отслеживаем этические факты, рассматриваемые как нечто существующее вовне, в реальности, они всё же должны объяснить нам, что происходит в обычном дискурсе о моральном знании. Если только антиреалисты не хотят заявить, что притязания на знание, например, того, что убийство — это плохо, являются ошибочными или бессмысленными, им необходимо предложить какую-то концепцию этического знания, не связанную с отслеживанием фактов. Неясно, следует ли считать это «эпистемологией» для антиреалистов, и среди самих антиреалистов нет единого мнения по этому поводу. Фикционалисты склонны подчеркивать аналогию со знанием о других вымыслах. Изощренные экспрессивисты обычно разрабатывают квазиреалистическую версию ответа на этот вопрос. В любом случае мы можем использовать приведенные выше соображения, чтобы расширить схему с помощью таблицы 6.2.

Таблица 6.2

Четыре метаэтические традиции с метафизикой и эпистемологией

Метафизика

Эпистемология

Натурализм

Реалистическая, натуральная

Эмпирицистская / когерентистская

Нонатурализм

Реалистическая, нонатуральная

Интуитивистская

Теория ошибок / Фикционализм

Антиреалистическая

Скептическая или фикционалистская

Экспрессивизм

Антиреалистическая

Скептическая или квазиреалистическая

ФИЛОСОФИЯ ЯЗЫКА

Главный вопрос философии языка, имеющий значение для метаэтики, состоит в том, являются ли этические предложения репрезентациями того, какой могла бы быть реальность. Этот вопрос заставляет сгруппировать направления иначе: теоретики ошибок / фикционалисты согласны с нонатуралистами и натуралистами в том, что этические предложения при буквальном истолковании репрезентируют то, какой могла бы быть реальность. Дело лишь в том, что теоретики ошибок / фикционалисты обычно отрицают, что базовые этические предложения, истолкованные буквально, когда-либо

ВОПРОС 2:Почему теоретики ошибок и фикционалисты ограничивают свое основное утверждение в философии языка базовыми этическими утверждениями, а не всеми этическими утверждениями?

Основной альтернативой здесь выступает экспрессивизм, согласно которому этические высказывания служат не для репрезентации реальности, а для выражения разного рода некогнитивных установок. Например, различные экспрессивисты пытаются обосновать предположения о том, что этические суждения представляют собой эмоционально окрашенные оценки, сложные взаимосвязанные предпочтения и намерения, планы или желания определенного рода. Из-за этого взгляда ранние экспрессивисты отрицали, что этические высказывания обладают истинностным значением. Это означает, что эти философы считают неправильным, строго говоря, утверждать, будто этическое высказывание является истинным или ложным, поскольку подобные высказывания на самом деле призваны выражать некогнитивные установки, а не репрезентировать реальность. Однако более современные экспрессивисты разрабатывают тонкие способы сочетания экспрессивизма с минималистской теорией истины. Если один из этих подходов верен, то этические высказывания могут быть истинностно-оцениваемыми, но при этом все же выражать некогнитивные установки, а не репрезентировать реальность.

Ключевой момент:Экспрессивисты являются антирепрезентативистами в отношении этического языка; другие теории являются репрезентативистскими.

Это означает, что мы можем еще больше расширить нашу схему с помощью таблицы 6.3.

Таблица 6.3

Четыре метаэтические традиции с метафизикой, эпистемологией и философией языка

Метафизика

Эпистемология

Язык

Натурализм

Реалистическая, натуральная

Эмпирицистская / когерентистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

Нонатурализм

Реалистическая, нонатуральная

Интуитивистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

Теория ошибок / Фикционализм

Антиреалистическая

Скептическая или фикционалистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

Экспрессивизм

Антиреалистическая

Скептическая или квазиреалистическая

Антирепрезентативистский, не истинностно-оцениваемый или минималистский

ФИЛОСОФИЯ СОЗНАНИЯ

Последняя область метаэтики, которую мы обсуждали, — это философия сознания (особенно в ее связи с теорией действия и моральной психологией). Здесь первоначальное разделение такое же, как и в философии языка. Реалисты (как нонатуралистического, так и натуралистического толка) признают, что ментальное состояние, выражаемое этическим суждением, является когнитивным или, как мы описывали его ранее, «подобным убеждению» (belief-like). Это означает, что данные мысли касаются того, какой могла бы быть реальность, и, будучи реалистами, эти философы признают, что некоторые этические убеждения истинны.

Теоретики ошибок и фикционалисты склонны соглашаться с первой частью этого утверждения: моральное мышление является когнитивным. Но они отрицают вторую часть: базовые моральные мысли никогда не бывают истинными в буквальном смысле, а скорее основаны на своего рода онтологической ошибке или являются каким-то образом скрыто фиктивными. Противоположностью этому вновь выступает экспрессивизм. Согласно этому взгляду, ментальное состояние, выражаемое этическим суждением, является некогнитивным или, как мы выразились ранее, «подобным желанию» (desire-like).

Это разделение взглядов на этическое мышление на когнитивистские и некогнитивистские важно для понимания того, какую позицию занимают различные метаэтические воззрения в отношении вопроса о мотивационном интернализме. Как мы обсуждали в главе 1, некоторые философы убеждены, что этические суждения гораздо более тесно связаны с действием, чем обычные убеждения о реальности; следовательно, они поддерживают идею о том, что этическое суждение гарантирует по крайней мере некоторую (условную и опровержимую) мотивацию к действию.

Например, если я искренне считаю, что благотворительность — это правильный поступок для меня, мотивационныйинтерналистскажет, что у меня будет по крайней мере некоторая мотивация заниматься благотворительностью. Напротив, мотивационныйэкстерналистотрицает это, утверждая, что хотя этические суждения часто связаны с нашими желаниями, намерениями и планами, нет ничего внутренне противоречивого в том, что кто-то искренне выносит этическое суждение и при этом совершенно не испытывает побуждения действовать в соответствии с ним. Следовательно, метаэтические теории можно разделить на основе их позиции по вопросу мотивационного интернализма/экстернализма.

ВОПРОС 3:Является ли для теории издержкой или преимуществом соответствие мотивационному интернализму?

Большинство взглядов, которые мы до сих пор рассматривали, согласуются с той или иной версией психологии мотивации «убеждение-желание» («юмовской»). Согласно ей, ментальные состояния, участвующие в мотивации к действию, четко разделяются на те, которые стремятся соответствовать миру («репрезентации» того, как всё обстоит), и те, которые стремятся изменить мир в соответствии с ними («прескрипции» относительно того, какими вещи должны стать). Если мы примем это и объединим с приверженностью мотивационному интернализму, то возникнут веские основания принять ту или иную форму экспрессивизма. Идея заключается в том, что этические суждения более тесно связаны с мотивацией, чем убеждения о реальности, поскольку по своему мотивационному потенциалу они в своей основе подобны желаниям, а не убеждениям.

Этому давлению можно противостоять. Один из способов сделать это — утверждать, что в силу своего предмета этические суждения тесно связаны с наличием желаний, необходимых для мотивации действовать в соответствии с ними. Например, нонатуралисты иногда указывают, что одна из причин считать этические факты нонатуральными заключается именно в том, что они представляют собой особый вид фактов, признание которых обычно вызывает у

Что касается вопроса о мотивационном интернализме, натуралисты традиционно занимают одну из двух позиций. Некоторые натуралисты считают, что этические факты — это, в конечном счете, факты о наших собственных моральных взглядах или намерениях, понимаемых как части негласных соглашений о том, как жить вместе. Если это верно, то натуралист может принять ту или иную форму интернализма сходным с нонатуралистом образом: заявить, что характерная внутренняя связь между этическими суждениями и мотивацией гарантируется самим предметом суждения. Поскольку эти суждения частично касаются собственных мотивационных состояний человека, неудивительно, что они более тесно связаны с мотивацией, чем обычные убеждения о реальности. Другие натуралисты отвергают мотивационный интернализм, утверждая взамен, что, хотя между вынесением этических суждений и наличием хотя бы некоторой мотивации может существоватьнормальнаясвязь, она не является гарантированной или отличительной чертой этических суждений.

Как только возможность отвержения мотивационного интернализма начинает всерьез рассматриваться, она, по-видимому, оказывается доступной и для нонатуралиста. Пожалуй, лучшим ответом на критику сторонников теории ошибок, называющих нонатуральные факты «странными» (поскольку они должны быть внутренне мотивирующими), было бы утверждение, что они вовсе не являются внутренне мотивирующими. Вместо этого можно было бы утверждать, что они представляют собой такие факты, которые обычно мотивируют (хороших) людей, признающих их.

В свете этих соображений мы переходим к Таблице 6.4 как к полной версии нашей схемы.

Таблица 6.4

Четыре метаэтические традиции: Метафизика, Эпистемология, Философия языка и Философия сознания (в скобках приведены альтернативные теоретические допущения)

Метафизика

Эпистемология

Язык

Сознание

Натурализм

Реалистическая, натуральная

Эмпирицистская / когерентистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

Когнитивистский, экстерналистский (или интерналистский)

Нонатурализм

Реалистическая, нонатуральная

Интуитивистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

Когнитивистский, интерналистский (или экстерналистский)

Теория ошибок / Фикционализм

Антиреалистическая

Скептическая или фикционалистская

Репрезентативистский, истинностно-оцениваемый

(Когнитивистский) (Интерналистский)

Экспрессивизм

Антиреалистическая

Скептическая или квазиреалистическая

Антирепрезентативистский, не истинностно-оцениваемый или минималистский

Нонкогнитивистский, интерналистский

•. ИЗДЕРЖКИ И ВЫГОДЫ.

Нам не стоит ожидать, что найдутся неопровержимые аргументы за или против какой-либо из этих позиций. Скорее, методология метаэтики по большей части представляет собойтеоретический анализ издержек и выгод. Когда мы рассматривали каждое семейство теорий во 2–5 главах, я объяснял, какие соображения их сторонники приводят в качестве аргументов в их пользу — это предполагаемые теоретическиевыгоды, —но я также объяснял и те соображения, которые их оппоненты приводят в качестве доводов против них — это предполагаемые теоретическиеиздержки. Составив таблицу ответов этих теорий на некоторые из главных вопросов метаэтики, я надеюсь, что помог нам подготовить почву для того, чтобы начать взвешивать эти теоретические издержки и выгоды. В конечном счете, однако, сопоставление этих издержек и выгод друг с другом — сложная задача, которую вы, как человек, изучающий метаэтику, должны решить для себя самостоятельно, поскольку мнения о «весомости» каждого плюса или минуса могут обоснованно расходиться.

Исходя из приведенной ранее таблицы, мы могли бы пойти двумя путями. Во-первых, мы могли бы попытаться найти какой-то независимый способ присвоения «баллов правдоподобия» каждой ячейке таблицы, а затем сложить их для каждой теории, чтобы в итоге оценить, какая из них наиболее правдоподобна. На практике, однако, склонить практикующих метаэтиков к согласию относительно распределения баллов правдоподобия оказывается почти невозможным — например, в вопросе о том, является ли потребность в интуиционистской моральной эпистемологии серьезной издержкой или же уважение к натурализму в метафизике — весомой выгодой. Поэтому, во-вторых, вместо этого мы могли бы проследить различные «диалектические пути», начав с одного из взглядов на метафизику, эпистемологию, язык или сознание, которые кажутся нам правдоподобными. Поступая так, мы увидим, насколько легко или трудно выстроить целостную метаэтическую концепцию в свете различных возражений и альтернатив в каждом секторе таблицы. Это более привычный путь для разработки новых аргументов в метаэтике.

Например, если изначально твердо придерживаться репрезентационистского взгляда на этический язык, то экспрессивистское предложение покажется сопряженным с тяжелыми издержками, которые могут быть перевешены лишь очень значительными выгодами с другой стороны. В этом случае, возможно, сильная приверженность мотивационному интернализму в сочетании с юмианством в психологии мотивации склонили бы исследователя, занимающего такую позицию, всерьез рассмотреть одну из более субъективистских форм релятивизма как версию натурализма, обещающую объяснить эти явления в рамках репрезентационистской концепции этического языка. Однако, если субъективистские следствия таких позиций покажутся неприемлемыми, придется объяснять мотивационный интернализм как-то иначе. Один из способов сделать это — утверждать, что существует способность к моральной интуиции, с помощью которой мы познаем особый вид фактов, само знание которых с необходимостью побуждает волю. Но если вы убеждены, что подобные факты и способность, посредством которой мы якобы их познаем, были бы какими-то «странными», поскольку они не вписываются в научное представление о природе нашего разума и реальности, то можно предположить, что мораль — это своего рода удобный вымысел. Фикционализм стал бы способом сохранить репрезентационизм, юмианскую концепцию мотивации и мотивационный интернализм. Однако, если вы скептически относитесь к предположению, что этическая мысль и дискурс фиктивны, то у вас может возникнуть соблазн вернуться к исходному вопросу о том, является ли этический язык полностью репрезентативным. (См. Рисунок 6.2.)

Рисунок 6.2Один из диалектических путей через различные проблемы и позиции в метаэтике.

Описание

Циклическая диаграмма. Круг с надписью «язык» гласит: являются ли этические предложения репрезентативными? Этот круг указывает на другой круг с надписью «сознание» через стрелку со словами: кажется правильным. Круг с надписью «сознание» гласит: «Значит, экспрессивизм отпадает. Является ли мотивация юмианской и верен ли мотивационный интернализм?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «метафизика» через стрелку со словами: предположим, что да. Круг с надписью «метафизика» гласит: «Значит, возможно, верна субъективистская форма релятивизма. Но может ли это действительно быть правдой, когда каннибалы утверждают, что собирать скальпы — это хорошо?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «эпистемология» через стрелку со словами: ни за что! Круг с надписью «эпистемология» гласит: «Значит, возможно, верен ненатурализм. Но действительно ли существует способность интуиции, способная познавать объективные моральные истины?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «язык» через стрелку со словами: кажется сомнительным.

С другой стороны, можно начать с глубокого скептицизма в отношении реальности чего бы то ни было, кроме естественных фактов. Если так, то предложение ненатуралистов покажется сопряженным с серьезными издержками, которые могут быть компенсированы лишь значительными преимуществами на другой чаше весов. Возможно, в этом случае приверженность нескептической позиции в отношении этических фактов приведет также к исключению теории ошибок и фикционализма. Это оставит нам экспрессивизм и натурализм. Первый сталкивается с проблемой Фреге — Гича из-за того, как он трактует этические предложения — как обладающие принципиально иным типом значения, нежели неэтические предложения. Если сомневаться в том, что эта проблема разрешима, это склонит к попытке сформулировать и защитить ту или иную версию натурализма. Неоаристотелевская форма натурализма может показаться наиболее подходящей для подхода, который пытается найти этические факты в естественном мире через размышления о природе человека. Однако можно скептически отнестись к тому, что факты о человеческой природе когда-либо окажутся такими, что вера в них сможет мотивировать к действию так, как это предполагает мотивационный интернализм. Это оставляет различные варианты, но среди этических натуралистов популярен один: идея о том, что этические факты являются результатом эволюционного развития, в ходе которого люди научились серьезно относиться к просоциальным нормам и ценностям в человеческих сообществах. Тем не менее, можно усомниться в том, что подобная история способна отразить то, как мораль претендует на универсальность и вневременность в своих требованиях к нам.

Если это так, то можно прийти к пересмотру исходного вопроса о том, являются ли естественные факты единственными фактами, которые содержит реальность. (См. Рисунок 6.3.)

Это всего лишь пара примеров того, как мы можем использовать приведенную ранее схему для отслеживания различных диалектических путей — начиная от чьих-либо убеждений в одном из столбцов, проходя через взгляды по другим вопросам и заканчивая тем типом воззрений, который кажется наиболее правдоподобным. Полное понимание метаэтики требует не просто понимания каждого сектора на этой схеме, но и понимания того, как прослеживаются эти различные пути, а также постепенного осознания того, что именно считать наиболее обоснованной конечной точкой рефлексивного равновесия.

Рисунок 6.3Другой диалектический путь через различные проблемы и позиции в метаэтике

Описание

Циклическая диаграмма. Круг с надписью «метафизика» гласит: состоит ли реальность только из естественных фактов? Этот круг указывает на другой круг с надписью «эпистемология» через стрелку со словами: кажется правильным. Круг с надписью «эпистемология» гласит: «Значит, ненатурализм отпадает. Знаем ли мы, что некоторые вещи действительно хороши или плохи, правильны или неправильны?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «язык» через стрелку со словами: да, конечно! Круг с надписью «язык» гласит: «Значит, теория ошибок и фикционализм отпадают. Согласны ли мы утверждать, что этический язык является скорее экспрессивным, нежели репрезентативным?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «сознание» через стрелку со словами: ни за что! Круг с надписью «сознание» гласит: «Возможно, верна какая-то неоаристотелевская форма натурализма. Но почему факты о человеческой природе должны обязательно мотивировать нас?» Этот круг указывает на другой круг с надписью «метафизика» через стрелку со словами: они бы не стали. Круг с надписью «метафизика» гласит: «Значит, возможно, верна эволюционная форма натурализма. Но как это могло бы объяснить кажущуюся универсальность этических фактов?» Этот круг указывает обратно на первый круг с надписью «метафизика» через стрелку со словами: возможно, нам нужно пересмотреть этот вопрос.

Прежде чем завершить эту главу, стоит упомянуть еще об одном осложнении, касающемся издержек и выгод. Некоторые философы полагают, что у метаэтической теории могут бытьпрактическиеиздержки и выгоды. Например, некоторые думают, что теория ошибок несет в себе издержки в виде «расколдовывания» этики, из-за чего люди, которые в нее верят, с меньшей вероятностью будут вести себя хорошо, что повлекло бы за собой очевидные практические издержки. Может ли соображение подобного рода быть причиной для отказа от теории ошибок? В той мере, в какой мы рассматриваем метаэтические теории как дескриптивные теории того, как обстоят дела с точки зрения метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания применительно к этике, подобные практические соображения казались бы неподходящими аргументами для принятия или отвержения той или иной метаэтической теории. Однако, если мы считаем, что эти теории сами по себе недескриптивны, а скореенормативны, тогда, возможно, подобные практические издержки и выгоды становятся более существенными. Это непростой вопрос. По мере того как вы начинаете понимать, почему он так непрост, вы обнаруживаете, что начинаете разбираться в метаэтике как настоящий профессионал.

•. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы пожинаем плоды нашей упорной работы в предыдущих главах по осмыслению четырех основных теоретических традиций в метаэтике и того, как они отвечают на вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания. Окинув теоретический ландшафт взглядом с высоты птичьего полета, мы составили таблицу четырех основных теорий и их характерных позиций по вопросам в четырех главных областях метаэтики. Она призвана помочь вам лучше понять эти теории, помогая отличать их друг от друга применительно к различным ключевым вопросам. Но это также и основа для вашей собственной оценки теоретических издержек и преимуществ различных теорий, а также для понимания того, как другие могут прийти к конкурирующим оценкам, выбирая иные диалектические пути через позиции, представленные в таблице.

•. РЕЗЮМЕ ГЛАВЫ.

В метафизическом отношении метаэтические теории можно разделить на реалистические и антиреалистические, причем первые допускают дальнейшее разделение на натуралистические и ноннатуралистические.

В эпистемологическом отношении метаэтические теории можно разделить на скептические и антискептические, где вторые допускают дальнейшее разделение на интуиционистские и эмпирицистские/когерентистские. Те, кто скептически относится к возможности познания подлинных этических фактов, обычно являются своего рода антиреалистами, но даже им необходимо предложить объяснение того, что на самом деле делают обычные люди, когда говорят об этическом знании.

В философии языка метаэтические теории можно разделить на репрезентационалистские и антирепрезентационалистские, что обычно напрямую проецируется на различение когнитивистских и нонкогнитивистских теорий в философии сознания.

Философия сознания — а если говорить конкретнее, теория действия и моральная психология — это область, где всё становится гораздо запутаннее. Тем не менее, мы можем выявить общие теоретические предпочтения, основанные на том, насколько хорошо каждая

Основная методология метаэтики — это теоретический анализ преимуществ и издержек, при котором интуиции исследователя в каждой из этих четырех областей философии применяются к этике, чтобы определить, какая теория обеспечивает наилучший соотношение преимуществ и издержек.

•. ВОПРОСЫ ДЛЯ ОБСУЖДЕНИЯ.

Если предположить, что наиболее твердым убеждением в этой области является признание реальности этических фактов, какими путями можно прийти к построению целостной метаэтической теории?

Если предположить, что наиболее твердым убеждением в этой области является приверженность репрезентационистской/когнитивистской концепции морального языка и мышления, какими путями можно прийти к построению целостной метаэтической теории?

Если предположить, что наиболее твердым убеждением в этой области является приверженность натуралистическому мировоззрению, какими путями можно прийти к построению целостной метаэтической теории?

Если предположить, что наиболее твердым убеждением в этой области является приверженность мотивационному интернализму, какими путями можно прийти к построению целостной метаэтической теории?

•. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ.

QU1: Обычно это рассматривается как недостаток, поскольку нет никаких независимых оснований считать, что у нас есть особая способность интуиции, так что существование и природа этой (предполагаемой) способности вызывают споры. Никто, однако, не отрицает, что у нас есть интуитивные представления о вещах, и в последнее время эпистемологи уделяют много внимания эпистемологии интуиций. Таким образом, если ноннатуралист сможет объяснить, как способность к моральной интуиции согласуется с этим более широким и менее спорным понятием интуиции, возможно, найдется способ превратить этот недостаток в преимущество.

QU2: Рассмотрим базовое этическое утверждение, например: «Агрессивная война морально неправильна». Сформулировать отрицание этого утверждения можно так: «Агрессивная война не является морально неправильной». Сторонники теории ошибок и фикционалисты обычно считают предложение с отрицаниемистинным —не потому, что они считают агрессивную войну морально правильной, а потому, что полагают, будто ничто на самом деле не обладает этическими свойствами, такими как правильность и неправильность.

QU3: То, что теория всего лишь совместима с мотивационным интернализмом, не может считаться недостатком, так как она также может быть совместима и с мотивационным экстернализмом. Многие метаэтики, однако, убеждены, что было бы крайне странно, если бы кто-то утверждал, что определенное действие является морально правильным, но при этом не испытывал абсолютно никакой мотивации к его совершению. И это склоняет их к признанию той или иной формы мотивационного интернализма. Таким образом, если этот довод кажется вам убедительным, то несовместимость теории с мотивационным интернализмом будет для нее недостатком.

7. •теории, которые трудно классифицировать в традиционных терминах.

В этой главе мы рассмотрим другие метаэтические теории, которые так или иначе отвергают некоторые из базовых разграничений, использовавшихся нами ранее для классификации четырех основных теоретических традиций. Я разделю эти оставшиеся теории на три категории.

Во-первых, существуют теории, предлагающие более тонкий ответ на вопрос: являются ли этические мысли когнитивными состояниями («подобными убеждениям») или конативными состояниями («подобными желаниям»)? Есть несколько различных способов ответить на этот вопрос, которые основываются на идее, что перед нами ложная дихотомия. Возможно, этические мысли имеют как подобные убеждениям,так иподобные желаниям аспекты или компоненты.

Во-вторых, существует теоретическая традиция, восходящая к политической философии Томаса Гоббса, согласно которой факты о политической легитимности «конструируются», а не существуют вовне изначально, ожидая своего открытия. Это уточнение эволюционного подхода к поиску этических фактов в природе, и оно связано с традицией в моральной философии, которая трактует этические свойства как определяемые отчасти тем, как люди реагировали бы на ситуации при определенных заданных обстоятельствах. Некоторые метаэтики пытаются расширить и объединить эти идеи, чтобы защитить позицию, согласно которой этические факты действительно существуют, но они, в самом общем смысле, «конструируются» из реакций людей в конкретных ситуациях, а не существуют вовне, готовые к открытию.

В-третьих, независимо от метаэтики, некоторые философы выражают скептицизм по поводу общепринятого мнения, будто главное назначение языка — описывать реальность. Экспрессивисты утверждают, чтоэтическиевысказывания не являются попытками репрезентировать реальность, однако они склонны считать это исключением из общего правила для ассерторического языка. В отличие от них, прагматики утверждают, что позицией по умолчанию должно быть представление о языке как об инструменте, используемом для самых разных целей, где репрезентация реальности — лишь частный случай. Это наводит на мысль, что бремя доказательства должно лежать на репрезентационалистах, а не на антирепрезентационалистах в вопросах этического языка.

Все эти идеи имеют далеко идущие последствия для того, как мы воспринимаем схему метаэтических теорий и диалектическую ситуацию, в которой оказывается исследователь, продвигаясь по этой схеме в поисках теории с наилучшим соотношением теоретических преимуществ и издержек. Мы исследуем некоторые из этих возможностей, расширив нашу схему доступных вариантов.

• УБЕЖДЕНИЯ ИЛИ ЖЕЛАНИЯ — ПОЧЕМУ БЫ НЕ ВСЕГО ПОНЕМНОГУ? МАКДАУЭЛЛ.

В серии статей, слишком содержательных, чтобы воздать им здесь должное в полной мере, Джон Макдауэлл (John McDowell; 1998, pt. 2) отстаивает метаэтическую позицию, которая не вписывается аккуратно в наши предыдущие категории. Есть две причины, почему его взгляд не подходит под них.

Во-первых, Макдауэлл защищает форму реализма, которую он истолковывает как натуралистическую; однако он отрицает, что этические факты сводятся к научно открываемым фактам или иным образом «вписываются» в их число. Вместо того чтобы принять нонатурализм, он утверждает, что многие метаэтики виновны в пагубномсциентизмев своем представлении о том, какова природа. То есть он полагает, что мы ошибались, считая окончательным критерием определения того, считается ли предполагаемый факт естественным, его сводимость к видам фактов, фигурирующих в законосообразных объяснениях эмпирических наук. Хотя это имеет сходство с неоаристотелевской идеей о том, что изучениечеловеческойприроды может быть способом поместить этические факты внутрь природы, Макдауэлл идет дальше, аргументируя в пользу расширения нашего понимания природы «за пределы того, что допускается в натурализме царства законов» (1994, 88). Это представление о природе как включающей факты обоснованиях, которые не могут быть открыты наукой (даже наукой о человеческой природе), но постигаются только через развитие нашей мудрости в процессе социализации в обществе и практического воспитания. Он пишет: «картина такова, что этика включает в себя требования разума, которые существуют независимо от того, знаем мы о них или нет, и наши глаза открываются на них благодаря обретению „практической мудрости“» (1994, 79).

Во-вторых, Макдауэлл отвергает юмовскую психологию мотивации, которая была фоновым допущением в большей части нашего предыдущего обсуждения традиционных метаэтических взглядов. Он отрицает, что ментальные состояния,

Чтобы лучше понять, что имеет в виду Макдауэлл, давайте рассмотрим пример. Предположим, добродетельный человек знает и, следовательно, убежден, что распускать вредные сплетни — это скверно. Предложение Макдауэлла состоит в том, что подобное убеждение является полностью когнитивным состоянием ума: оно представляет распространение вредных сплетен как скверное дело. Однако он также сказал бы, что человек не считается обладающим убеждением с таким содержанием, если он не мотивирован избегать распространения вредных сплетен. Дело не в том, что содержание убеждения каким-то образом вовлекает желания, а скорее в том, что само убеждение гарантирует (частичную) мотивацию избегать распространения вредных сплетен. Его идея состоит в том, что для того, чтобы считаться применяющим понятие «скверное дело» во всей полноте, характерной для этического знания, человек должен обладать достаточной практической мудростью, чтобы быть мотивированным не совершать поступков, к которым он применяет это понятие.1

Если это верно, Макдауэлл может поддержать форму мотивационного интернализма без необходимости следовать за экспрессивистами в их утверждении, будто этические суждения выражают скорее установки типа желаний, нежели убеждения. Это означает, что, отказавшись от юмовской психологии мотивации, он стремится получить то преимущество перед соперничающими теориями, на которое претендовали экспрессивисты, — способность объяснить мотивационный интернализм в отношении этических суждений. Но он делает это, не подвергаясь тем недостаткам, от которых, по всей видимости, страдает экспрессивизм, пытаясь осмыслить семантику этического языка и возможность подлинного этического знания.

Чтобы оценить этот взгляд самостоятельно, вам стоит подумать, не кажется ли вам мягкий натурализм Макдауэлла слишком мягким, чтобы согласоваться с вашими прежними представлениями о том, каким должен быть природный мир. Вам также стоит обдумать, приемлемо ли отвергать юмовскую психологию мотивации.

ЭКУМЕНИЧЕСКИЙ ЭКСПРЕССИВИЗМ

Другой способ попытаться получить некоторые преимущества экспрессивизма, избежав при этом некоторых его недостатков, — проявить «экуменизм» в отношении того, какие ментальные состояния выражаются этическими суждениями. То есть на вопрос о том, выражают ли этические суждения когнитивные или некогнитивные состояния, некоторые философы отвечают: «Почему бы не то и другое вместе?»

Мы можем разделить метаэтиков, придерживающихся этой стратегии, на две группы. Первая группа является

Существует несколько способов развить эту идею. Но базовая форма состоит в том, чтобы исходить из мысли, что все предложения имеют свое значение частично в силу ментальных состояний, которые конвенционально с ними связаны. Затем экуменические экспрессивисты утверждают, что ментальное состояние, связанное таким образом с этическим предложением, представляет собой своего рода гибрид, состоящий как из конативных, так и из когнитивных элементов.

Например, традиционный экспрессивист мог бы утверждать, что предложение «Воровство — это плохо» имеет то значение, которое оно имеет, частично в силу выражения неодобрения. Однако экуменический экспрессивист вместо этого мог бы возразить, что это неодобрение направлено не на какое-то конкретное действие, человека, положение дел и т. д., а скорее на вещивообще, поскольку они обладают определенным свойством. Это свойство тогда можно рассматривать как натуралистическую основу неодобрения (например, свойство причинять много боли). И этот шаг позволяет экуменическому экспрессивисту утверждать, что этическое предложение означает то, что оно означает, частично в силу выражения убеждения, что воровство обладает этим лежащим в основе естественным свойством (например, свойством причинять много боли).

Говоря более абстрактно, экуменический экспрессивизм утверждает, что значение предложения заключается в том, что оно выражает как неодобрение вещей, поскольку они обладают некоторым естественным свойством (назовем его F),так иубеждение в том, что воровство является F. Короче говоря, этические предложения имеют свое значение потому, что они выражаюткакубеждение, так и подобное желанию состояние.

Вквазиреалистическомдухе экуменические экспрессивисты обычно продолжают настаивать на том, что нет ничего плохого в утверждении, будто этические предложения просто выражают этические «убеждения», — до тех пор, пока мы признаем, что природа этих убеждений является гибридной в том смысле, что они содержат как когнитивные репрезентации реальности как устроенной определенным образом (например, воровство причиняет много боли), так и некогнитивные установки, связанные с этим убеждением должным образом (например, неодобрение вещей, которые причиняют много боли). Этот взгляд задуман как версия экспрессивизма, поскольку объяснение значения этических предложений все еще апеллирует к их конвенциональной роли в выражении частично некогнитивных ментальных состояний. Это означает, что, хотя этическая мысль с этой точки зрения частично репрезентирует то, какой могла бы быть реальность, экуменический экспрессивист не берет на себя обязательств признавать реальность нередуцируемыхэтическихфактов. Только когнитивный элемент этической мысли репрезентирует реальность, и этот элемент касается совершенно естественных свойств.

Экуменические экспрессивисты часто заявляют, что получают «лучшее от обоих миров», когда речь заходит о споре между когнитивизмом и нонкогнитивизмом. Подобно когнитивистам, они могут объяснить, почему этическая мысль часто ведет себя характерным для убеждений образом (например, ее содержание может встраиваться различными способами, связанными с проблемой Фреге — Гича), но, подобно нонкогнитивистам, они могут объяснить, почему этическая мысль ведет себя характерным для желаний образом (например, она обладает потенциалом мотивировать к действию без помощи дополнительных желаний).

Ключевой момент:Экуменические экспрессивисты полагают, что этические мысли (то есть ментальные состояния, выражаемые этическими высказываниями) являются гибридными в том смысле, что они содержат разделимые когнитивные и конативные элементы.

Чтобы оценить этот взгляд самостоятельно, вам стоит подумать о том, существует липринципиальнаямотивация

ГИБРИДНЫЙ КОГНИТИВИЗМ

Вторая группа философов, придерживающихся стратегии «Почему бы не то и другое вместе?», — это этические натуралисты, которые находят место для выражения подобных желаниям состояний в других областях своей общей философии языка применительно к этическому дискурсу. Чтобы понять, как это может работать, вспомните, что этические натуралисты являются реалистами, но, в отличие от ноннатуралистов, они утверждают, что этические факты — это разновидность естественных фактов. В главе 3 мы обсуждали различные стратегии, к которым прибегали натуралисты, чтобы объяснить, какие именно естественные факты являются этическими. Согласно некоторым из них, этические утверждения оказываются (что, возможно, удивительно) утверждениями о наших собственных мотивациях. Это позволило бы объяснить, как выражаемые этими утверждениями убеждения могут быть тесно связаны с мотивацией. Однако такие взгляды имеют субъективистские или релятивистские следствия (ведущие к трудностям в объяснении моральных разногласий и к проблеме определения границ соответствующего сообщества), которые многие метаэтики находят проблематичными. Большинство других альтернатив, по-видимому, вынуждены отрицать внутреннюю связь этических убеждений с мотивацией. И в этих дебатах переход к мотивационному экстернализму повсеместно рассматривается как теоретическая издержка. Но это не было бы такой издержкой, если бы можно было сказать, что этические высказывания выражают не только убеждения относительно некоторого естественного факта, но и некоторое подобное желанию состояние ума. Именно эту идею гибридные когнитивисты пытаются защитить. Однако, в отличие от экуменических экспрессивистов, они утверждают, что выражение этическим высказыванием некогнитивного состояния является отражением не буквального значения соответствующего предложения, а скорее некоторого аспекта его прагматической функции или характерного употребления.

Чтобы понять это, полезно вспомнить феномен импликатуры. Как вы, вероятно, знаете, Пол Грайс (1989) указывал на то, что сказанное человеком и то, что он имеет в виду, говоря это, не всегда совпадают; действительно, мы часто говорим одно, а подразумеваем другое. Грайс назвал это явление «импликатурой»; идея заключается в том, что часто существует разница между буквальным содержанием утверждения человека и тем, что он имплицирует этим утверждением. Существует богатая литература о различных видах импликатуры, но мы можем ограничиться рассмотрением двух из них.

Во-первых, говорящие часто неявно используют контекстуальные элементы текущего разговора, чтобы что-то имплицировать. Например, если мы встретимся на улице посреди пасмурной и дождливой недели, вы можете сказать: «Сегодня опять чудесный день». Хотя буквально ваше утверждение означает,что сегодня еще один хороший день, вы вовсе не это имеете в виду, и я знаю, что вы не это имеете в виду. Вы имплицируете нечто вроде:Ну и ужасная же погода на этой неделе!Это явление называетсяконверсационной импликатурой, поскольку импликатура достигается за счет изменчивых характеристик контекста разговора, в котором делается заявление (то есть погодных условий, о которых прекрасно знают и говорящий, и слушающий), а не за счет чего-то, связанного с буквальным значением этих слов.

Во-вторых, некоторые слова и фразы, по-видимому, конвенционализировались как механизмы для выражения импликатуры. Например, согласно некоторым взглядам, слова «и» и «но» несут одинаковое буквальное семантическое содержание (конъюнкцию), однако последнее также имплицирует наличие некоторого противоречия между двумя соединяемыми вещами. Представьте себе разницу между тем, как кто-то говорит: «Он родом с холмов восточного Кентукки и чертовски умен», и «Он родом с холмов восточного Кентукки, но чертовски умен». В отличие от первого варианта, второй каким-то образом намекает на то, что это удивительно, когда кто-то с холмов восточного Кентукки оказывается чертовски умным. Слово «но» имплицирует некоторое противоречие между элементами, которые оно связывает в предложении. Это явление называетсяконвенциональной импликатурой.

Вопрос 2: Представьте, что кто-то сказал: «Даже Джо сдал тест». Что бы это имплицировало?

Используя идею импликатуры, мы теперь можем начать понимать, как этический натуралист мог бы защитить утверждение о том, что этическое суждение выражает убеждение в некотором естественном факте, но при этом выражает и подобную желанию установку, имеющую отношение к психологии мотивации. Основная идея заключалась бы в том, чтобы доказать, что, хотя этические предложения буквально касаются естественных фактов, их использование для высказывания имплицирует наличие у говорящего некоторой подобной желанию установки.

Существуют разные версии этой идеи. Используя модель конверсационной импликатуры, гибридные когнитивисты иногда утверждают, что выражение подобной желанию установки является возможной (или даже обычной) чертой контекста, в котором обычно используются этические предложения, а не чем-то, что присуще самим этим предложениям в силу их буквального значения. Стивен Финли (2005) утверждает, что этические высказывания могут конверсационно имплицировать, что говорящий желает определенного исхода или цели. С другой стороны, используя модель конвенциональной импликатуры, гибридные когнитивисты иногда утверждают, что этические слова несут в себе конвенционализированную роль сообщения о том, что говорящий чего-то желает. Например, Дэвид Копп (2001) утверждает, что этические высказывания конвенционально имплицируют, что говорящий (по крайней мере, в некоторой степени) желает действовать в соответствии с ними.

Ключевой момент:Гибридные когнитивисты — это натуралисты, которые считают, что этические высказывания выражают убеждения, но, апеллируя к прагматическим, а не семантическим аспектам того, что выражает язык, они доказывают, что этические высказывания также выражают подобные желаниям установки.

Есть еще один вариант развития формы гибридного когнитивизма. Вместо того чтобы полагаться на прагматические понятия о том, что имплицируют этические высказывания (конверсационно или конвенционально), можно было бы утверждать, что высказывание делаетэтическимименно то, что говорящий обладает набором желаний, предпочтений, планов и т. д., характерным для людей, вовлеченных в этический дискурс. Джон Трезан (2006) аргументирует, что для того, чтобы считаться участником практики подлинного этического дискурса, человек должен обладать любыми подобными желанию состояниями, которые необходимы для объяснения тесной связи между этическим суждением и мотивацией. Таким образом, при подобном взгляде присутствие подобного желанию состояния обеспечивается не импликатурой конкретного речевого акта; скорее это часть того, что делает речь человека частью языковой игры этики: высказывание не считаетсяэтическим, если у говорящего нет соответствующего подобного желанию состояния.

Я только что сформулировал эту мысль в терминах этическогоязыка, но то же самое можно утверждать и на уровнемысли. То есть можно утверждать, что то, что делает убеждениеэтическимубеждением — это наличие у носителя этого убеждения

Подобно экуменическому экспрессивизму, гибридный когнитивизм также пытается взять лучшее от обоих миров. Чтобы оценить эти взгляды самостоятельно, вам нужно будет подумать, правдоподобно ли этот подход интегрирует связанный с этическим дискурсом подобный желанию элемент. Будучи натуралистическими концепциями, эти теории также обязаны успешно справиться с задачей объяснения того, какие именно естественные факты являются этическими фактами. Поэтому нам также необходимо будет оценить их способность сводить этические факты к бесспорно естественным фактам или иным образом согласовывать их с ними.

• ЭТИЧЕСКИЕ ФАКТЫ — ПОЧЕМУ ОНИ ДОЛЖНЫ БЫТЬ «ГДЕ-ТО ТАМ»?

Можно утверждать — как это делают, как мы видели, сторонники теории ошибок и фикционалисты, — что репрезентационизм верен, но никакие этические факты не существуют объективно, «где-то там», во внешней реальности, готовые к тому, чтобы мы их открыли. Это утверждение, по-видимому, обязывает человека принять радикальную точку зрения, согласно которой базовые этические убеждения и выражающие их высказывания (например, ваше убеждение в том, что убийство — это зло, или мое утверждение, что благотворительность — это благо) буквально ложны. Чтобы избежать столь радикальных обязательств, многие когнитивисты выступают в роли «теоретиков успеха» (success theorists) в том смысле, что они считают, будто по крайней мере некоторые этические факты существуют объективно, что делает истинными некоторые этические убеждения и высказывания. Однако из предыдущих глав мы узнали, что это обязывает реалистов разрабатывать метафизическое объяснение того, на что похожи объективные этические факты, и именно в этом крылись многие из самых трудных проблем для метаэтического натурализма и нонатурализма.

Всё это может подтолкнуть исследователя в объятия экспрессивиста. Однако альтернативный ответ состоит в том, что мы, возможно, исходили из неверного представления о том, какими должны быть этические факты, чтобы наши этические высказывания были истинными. Предполагая, что они должны быть «объективными» в смысле их изначального существования «где-то там», ожидая своего открытия в ходе этического исследования, мы закрываем возможность того, что этические факты существуют, но некоторым образом онтологически зависят от наших чувств, рассуждений или точек зрения. С этой точки зрения этические факты действительно существуют, но они не находятся полностью «где-то там», как это предполагается в более сильных формах реализма. Есть несколько различных способов развить этот ход мысли, но здесь мы сосредоточимся на двух ключевых идеях: идее о том, что этические факты онтологически зависят от гипотетических реакций некоторого должным образом позиционированного наблюдателя, и идее о том, что этические факты являются «конструктами» человеческой мысли.

ЗАВИСИМОСТЬ ОТ РЕАКЦИИ

Сторонники теорий зависимости от реакции утверждают, что наличие у действия этического свойства онтологически зависит от того, как на это действие отреагировали бы наблюдатели некоторого (пока не уточненного) типа в некоторых (пока не уточненных) условиях.3При определенных способах развития этой идеи она превращается просто в субъективистскую форму релятивизма, которую мы рассматривали в главе 3. Субъективист утверждает, что этические факты тождественны фактам о субъективных ценностях разных людей. Например, утверждение «Вторжение России в Украину было неправильным» субъективист трактовал бы как выражение убеждения говорящего относительно его собственных субъективных этических обязательств или ценностях.

Однако существуют родственные концепции, которые используют более тонкие стратегии для развития идеи о том, что наличие у действия этического свойства онтологически зависит от того, как на него отреагировали бы наблюдатели. Их труднее вписать в дихотомию реализма и антиреализма. Кроме того, они лучше, чем субъективизм, согласуются со многими нашими дотеоретическими интуициями относительно морали.

Родерик Фёрт (1952), опираясь на идеи Давида Юма и Адама Смита, вероятно, сделал больше всех для возвращения концепций зависимости от реакции в дискуссии по метаэтике в XX веке. Его основная идея заключается в том, что факты о правильном и неправильном определяются тем, как идеальный наблюдатель отреагировал бы на соответствующее действие. Он мыслит идеального наблюдателя в терминах того, какими качествами должен обладать безупречный этический судья. Вот предложенные им критерии: этот субъект всеведущ в отношении неэтических фактов, обладает способностью к полному восприятию в отношении любых видов опыта, беспристрастен к соперничающим интересам всех вовлеченных сторон, бесстрастен, последователен, но в остальном нормален. Если это удачная характеристика, то суждение вроде «Вторжение России в Украину было неправильным», с точки зрения Фёрта, было бы истинным тогда и только тогда, когда вторжение России в Украину вызвало бы негативную этическую реакцию со стороны всеведущего, всевоспринимающего, беспристрастного, бесстрастного, последовательного, но в остальном нормального судьи.

Такова базовая идея Фёрта. Однако мы можем получить различные версии подхода зависимости от реакции, если изменим его формулу. Чтобы понять, как именно, полезно использовать два пересекающихся разграничения. Во-первых, мы можем провести различие между универсалистскими и релятивистскими версиями теории зависимости от реакции в зависимости от того, считает ли исследователь, что существует реакция какого-тоодногонаблюдателя, определяющая мораль для всех, или же он допускает возможность множества несовместимых реакций, определяющих мораль для разных групп людей. Во-вторых, мы можем далее разграничитьсентиментализмирационализмкак способы построения версий теории зависимости от реакции. Сентименталисты утверждают, что мораль конституируютконативныереакции (чувства) идеального наблюдателя, такие как одобрение и неодобрение. Рационалисты утверждают, что мораль конституируют когнитивные реакции (убеждения) идеального наблюдателя о том, что нечто является хорошим или плохим.

Это дает четыре варианта:

Универсалистская сентименталистская версия теории зависимости от реакции

Универсалистская рационалистская версия теории зависимости от реакции

Неуниверсалистская сентименталистская версия теории зависимости от реакции

Неуниверсалистская рационалистская версия теории зависимости от реакции

В упомянутой выше статье Фёрт предполагает, что его критерии безупречного этического судьи определяютединственнуюреакцию, что делает его концепцию универсалистской формой теории зависимости от реакции. Из текста неясно, кем является Фёрт — сентименталистом или рационалистом. Его взгляд считался бы сентименталистским, если бы он рассматривал соответствующие реакции этого безупречного этического судьи как своего рода «конативный» отклик. Например, возможно, он видит в этих реакциях положительные или отрицательные эмоции по отношению к вещам, оцениваемым как правильные или неправильные. Если так, то именно предрасположенность безупречного судьи испытывать определенные чувства в конечном счете обосновывает правильность или неправильность действия. С другой стороны, возможно, он рассматривает соответствующую этическую реакцию безупречного этического судьи как убеждения об объектах этической оценки. Если так, то именно предрасположенность безупречного судьи демонстрировать определенные когнитивные реакции в конечном счете обосновывает правильность или неправильность действия.

Метаэтики, разрабатывающие концепцию зависимости от реакции, часто проводят аналогию с цветами. Например, вполне правдоподобно думать, что нечто является

Такие метаэтики, как Марк Джонстон (1989), Дэвид Льюис (1989), Майкл Смит (1994) и Джесси Принц (2007), стремились адаптировать эту модель к этическим ценностям. Я не буду вдаваться в (зачастую сложные) детали их взглядов, скажу лишь, что идею зависимости от реакции можно использовать для разработки всех четырех возможных комбинаций сентименталистской/рационалистской и универсалистской/релятивистской версий этой концепции. Например, Льюис разрабатывает сентименталистскую универсалистскую версию, в то время как Смит создает рационалистскую универсалистскую версию, а Принц использует зависимость от реакции для обоснования релятивистского сентиментализма. Какова бы ни была точная комбинация, важный для наших нынешних целей момент в сравнении с цветами заключается в том, что факты о цвете вещей, по-видимому, существуют, но многим философам они казались не столь «объективно данными» в самой ткани реальности, как другие факты (например, факты о химическом составе различных веществ). Если это верно и этические факты аналогичным образом зависят от реакции, то мы можем получить такой взгляд на этические факты, который трактует их как абсолютно реальные, но не полностью «объективно данные» в том смысле, который характерен для более сильных форм реализма.

Прежде чем перейти к другим взглядам, стоит вспомнитьтеорию божественного повеления,с которой мы кратко познакомились во Введении. Один из способов развить этот подход заключается в его сближении с теорией зависимости от реакции. Идея состояла бы в том, чтобы представить Бога в качестве идеального агента, чьи (возможно, чисто гипотетические) реакции на то или иное действие конституируют его этическую правильность или неправильность.

Ключевой момент:Сторонники концепции зависимости от реакции рассматривают этические факты как онтологически и/или концептуально зависимые от предрасположенности некоего наблюдателя реагировать на вещи определенным образом. Из-за этого этические факты менее «объективно даны», чем факты, обычно открываемые наукой.

КОНСТРУКТИВИЗМ

Родственная, но тонко отличающаяся идея состоит в том, что этические факты являются «конструкциями» практического разума. Эта идея лежит в основе семейства концепций в современной метаэтике, известного какконструктивизм.

Первоначально этот термин пришел из философии математики, которая истолковывает математические истины как «конструкции» человеческой мысли, а не как нечто, существующее независимо от нашей способности мыслить абстрактно. Однако сторонники метаэтического конструктивизма черпают вдохновение главным образом в традиции теории общественного договора в политической философии (особенно у Гоббса, Руссо, Канта и Ролза).

Согласно сторонникам теории общественного договора, факты о справедливости невозможно открыть с помощью эмпирического исследования или теоретических рассуждений. Вместо этого ониконструируютсяиз очертаний особого рода практической проблемы, с которой мы сталкиваемся при совместной жизни. Если взять наиболее широко обсуждаемый пример, Ролз просит своих читателей представитьисходное положение, в котором люди разрабатывают базовые принципы общества. Он оговаривает, что они должны делать это завуалью неведения, которая скрывает от них знание о том, какое именно положение в обществе они займут, когда оно начнет функционировать. Исходя из этих условий, Ролз утверждает, что участники в исходном положении выбрали бы вполне определенные принципы для совместной жизни. В свете этого мы можем сформулировать его метафизическую позицию как позицию, согласно которой справедливость является «конструкцией» из этой гипотетической ситуации выбора. То есть факты о справедливости не даны где-то «вовне», чтобы их можно было открыть, а, скорее, конституируются тем, касательно чего было бы достигнуто согласие в исходном положении.

Пока что это ограниченная форма конструктивизма. Ролз применяет конструктивистские идеи лишь к особому виду этических фактов (фактам о справедливости). Из-за этого большинство метаэтиков скажут, что позиция политического конструктивизма лишь отодвигает соответствующие метаэтические вопросы на один шаг назад: считаются ли утверждения о том, какие принципы выбора используют участники исходного положения, «репрезентациями» неких объективных фактов; существуют ли подобные факты на самом деле, и если да, то являются ли они естественными или сверхъестественными? Как нам следует понимать взгляды тех, кто находится за вуалью неведения, касательно того, что необходимо для благополучной жизни — являются ли они когнитивными репрезентациями реальности, некогнитивными установками по отношению к вещам или своего рода притворством? Пока эти вопросы остаются без ответа, конструктивизм в отношении справедливости кажется скорее чем-то, что мы могли бы добавить к любой из наших основных метаэтических концепций, нежели самостоятельной альтернативой им.

Следовательно, чтобы иметь конструктивистскую концепцию в метаэтике, необходимо утверждать, чтовсеэтические факты являются «конструкциями», а не независимо существующими фактами. Однако это сразу же порождает трудность, которую можно представить в виде дилеммы (Hussain and Shah 2006, Enoch 2009). С одной стороны, если соответствующие процедуры можно охарактеризовать в полностью натуралистических терминах, то эта концепция, похоже, сведется к (замысловатой) форме натуралистического реализма, а не к альтернативе ему. С другой стороны, если процедуры, к которым апеллирует конструктивист, требуют для своего описания несводимых этических (или, по крайней мере, нормативных) понятий, то концепция, судя по всему, сведется к (замысловатой) форме ненатуралистического реализма или экспрессивистского антиреализма.

Вопрос 3: Рассмотрите точку зрения, согласно которой ценность чего-либо конституируется тем, что обычный человек ценил бы это хотя бы в малейшей степени. Почему можно подумать, что это всего лишь замысловатая форма натуралистического реализма?

В свете этой трудности современные метаэтики-конструктивисты, такие как Кристин Корсгаард (2003) и Шерон Стрит (2010), склонны характеризовать свой конструктивизм в терминах того, что вытекает из «практической точки зрения», а не в терминах того, что возникло бы в результате некоей гипотетической процедуры. Их идея состоит в том, чтобы разграничить отстраненную точку зрения, с которой мы можем репрезентировать свободное от ценностей положение дел в реальности, и вовлеченную точку зрения, с которой мы считаем одни вещи более, а другие менее ценными, тем самым создавая основания для действий. Это должно напомнить вам шаг, который делают экспрессивисты, призывая нас спрашивать не о природе ценности (метафизический статус которой спорен), а о природе оценивания (которое мыслится как совершенно естественная установка, которую люди и другие

Смысл этого «как таковая» заключается в том, чтобы заставить нас мыслить абстрактно о практическом рассуждении в целом, а не об одном из нескольких возможных практических мировоззрений. Исходное положение в том виде, в каком его охарактеризовал Ролз, привносит содержательные допущения о том, какие способы выбора базовых жизненных принципов являются лучшими, а какие худшими, в то время как последовательная метаэтическая форма конструктивизма должна была бы оперировать более тонким или чисто «формальным» описанием практического рассуждения и составляющей его точки зрения. Таким образом конструктивисты надеются доказать, что человека нельзя считать признающим одни вещи более, а другие менее ценными, если только он не привержен определенным этическим истинам — фактам, которые конструируются абстрактной формой практической точки зрения.

Следовательно, согласно метаэтическим конструктивистам, если бы не существовало существ, способных считать что-либо ценным, то ничто не имело бы ценности. Чтобы существовали основания для действий, должны быть агенты, занимающие практическую точку зрения и пытающиеся решить, как поступать. Конструктивисты мыслят этические суждения как убеждения, причем убеждения, которые могут быть истинными в силу наличия соответствующих фактов. Но эти убеждения не мыслятся как относящиеся к какому-то фрагменту реальности, существующему независимо от (по крайней мере, возможного) существования агентов, занимающих практическую точку зрения. В этом отношении данные убеждения существенно отличаются от того, как мы стандартно понимаем убеждения о природном мире.

Означает ли это, что, согласно конструктивизму, этические факты не являютсяобъективными? В некотором смысле да. Конструктивисты утверждают, что этические факты существуют, но они являются конструкцией практической точки зрения, а не объективными фактами в смысле существования «вовне» независимо от человеческого мышления. Однако в другом смысле конструктивизм оставляет вопрос об объективности открытым.

Корсгаард защищает кантианскую версию конструктивизма, согласно которой определенные универсальные этические истины вытекают из практической точки зрения, рассматриваемой как таковая (то есть характеризуемой чисто формально). Более конкретно, она полагает, что категорический императив (грубо говоря, поступай по таким соображениям, которые ты мог бы последовательно желать сделать правилом для действий всех остальных людей) является содержательным этическим выводом, который одновременно универсален и конструируется из практической точки зрения как таковой. Соответственно, она считает, что у каждого агента есть определенные основания для действий, какими бы ни были его конкретные желания или цели. У них есть основание следовать категорическому императиву.

Стрит защищает юмианскую версию конструктивизма, согласно которой из практической точки зрения, рассматриваемой как таковая, не вытекает никаких содержательных универсальных этических истин. Вместо этого она полагает, что практические основания возникают у агента лишь тогда, когда мы добавляем к практической точке зрения его частные и случайные заботы и интересы. Большинство из нас желает, чтобы другие люди были счастливы, и это означает, что у нас есть основания совершать поступки, помогающие другим людям быть счастливыми. Но она считает, что вполне возможен рациональный агент, который желает, чтобы другие люди были несчастны, и у такого человека будут основания совершать поступки, делающие других несчастными. По ее мнению, из практической точки зрения как таковой не следует ничего содержательного и универсального, но как только заботы и интересы конкретного агента соединяются с практической точкой зрения как таковой, конструируются основания для тех или иных действий.

Ключевое положение:Метаэтики-конструктивисты утверждают, что этические факты существуют, но они «сконструированы» в том смысле, что их реальность зависит от точки зрения практического рассуждения.

• ПРАГМАТИЗМ.

Обратимся теперь к иного рода теории, которая не укладывается в традиционные категории метаэтики. Напомним: экспрессивисты признают, что повествовательные предложения обычно описывают то, какова реальность, но их ключевое утверждение состоит в том, что этические предложения устроены иначе. Они представляют собой выражение эмоций, предпочтений, принятия норм или планов, а не убеждений касательно того, как устроена реальность. Именно это делает экспрессивистов антирепрезентационистами в отношении этического дискурса. Такая позиция сулит определенные преимущества в метафизике и философии сознания, однако влечет за собой издержки в эпистемологии и философии языка.

Несколько независимо от метаэтики в философии языка и сознания существует традиция, которую можно применить к этическому дискурсу и мышлению. И когда ее применяют, она, по всей видимости, приносит некоторые из тех же преимуществ, что и экспрессивизм, но обещает при этом избежать части его издержек. Она называетсяпрагматизмом.

Под общим названием «прагматизм» существует множество различных тезисов и теоретических направлений (которые я не буду пытаться здесь обозревать). Значимая для нас в данном случае прагматистская идея заключается в том, что существует богатое разнообразие типов слов и понятий, и лучший способ понять конкретное слово — или выражаемое им понятие — состоит не в том, чтобы спрашивать, что оно обозначает, а в том, чтобы спросить, что оно делает для нас в различных концептуально нагруженных практиках, в которых мы участвуем.

Рассмотрим, к примеру, логическое слово «не», как в предложении «Иэннедома». С точки зрения прагматиста, чтобы понять значение этого слова (и выражаемого им понятия), нам следует сосредоточиться на том, что оно делает для нас, а не на том, что оно обозначает. В данном случае правдоподобное объяснение можно начать с того, что слово «не» дает нам способ что-тоотвергнутьилиотрицать. В итоге мы можем прийти к выводу, что «не» обозначаетотрицание. Но, согласно прагматисту, дело здесь вовсе не в существовании какого-то элемента реальности («не-шности»? «негативности»?), который предложение (подобное предложению об Иэне) каким-то образом репрезентирует, а скорее в той особой роли, которую этот термин играет в практике отвержения и отрицания.

Вот еще один пример: рассмотримэпистемическое модальное слово«может» (might), как в предложении «Иэнможетбыть дома». Существует ли нечто, к чему отсылает это слово — например, некая «может-ность» нахождения Иэна дома, которую это предложение репрезентирует как часть реальности и природу которой мы могли бы исследовать? Прагматисты считают, что это неверно поставленный вопрос. Вместо этого они призывают нас спросить о функции слова «может» в наших практиках. Правдоподобное объяснение можно начать с того, что это слово дает средство для смягчения прямого утверждения в зависимости от имеющихся у нас свидетельств. Например, вместо того чтобы говорить, что Иэннаходитсядома, говорят, что онможетбыть дома, когда нельзя этого исключать, но и нельзя утверждать это прямо. Переключая внимание с того, о чем говорят термины, на то, какую функцию они выполняют в наших разнообразных практиках, прагматисты надеются представить более многогранную картину использования языка (и

Это должно звучать знакомо. Когда мы обсуждали экспрессивизм в главе 5, я говорил, что экспрессивисты обычно призывают нас начинать метаэтическое исследование с вопроса не о (i) природе некой якобы реальной вещи — этической ценности, а о (ii) природе одной из наших практик — вынесении этических оценок. Затем в своем ответе на вопрос (ii) они, как правило, утверждают наличие интересного различия (дисаналогии) между этическими оценками и репрезентациями реальности.

Теперь мы можем рассматривать экспрессивистский маневр как частный случай более общего прагматистского подхода. Но прагматисты обычно идут дальше и утверждают, что этот же подход следует применять и за пределами этики — например, к таким логическим терминам, как «не», и к таким эпистемическим модальным словам, как «может». И дело не в том, что высказывания, содержащие эти термины, выражают скорее дезидеративные (желаниеподобные) установки, нежели убеждения, а в том, что их роль в наших практиках заключается в чем-то ином, нежели репрезентация фрагментов реальности (Chrisman 2014, 2018). Действительно, прагматистам вовсе не обязательно разделять характерный для экспрессивистов ответ на этот вопрос об этическом языке. Если существует богатое разнообразие типов слов и понятий, каждый из которых выполняет свою функцию в наших практиках, то до тех пор, пока мы можем найтикакую-тофункцию, которую можно правдоподобно приписать этическим словам и которая не сводится к репрезентации этических свойств, и пока эту функцию можно обосновать без представления об этических словах как о репрезентирующих, мы будем располагать антирепрезентационистским объяснением этического языка.

Это означает, что прагматисты в метаэтике получают все те преимущества, которые приписываются экспрессивизму в силу своего антирепрезентационизма в философии языка. Более того, у прагматистов больше гибкости для разработки нюансированного объяснения нерепрезентативной функции этического мышления (поскольку выражение желаниеподобных состояний не обязательно должно быть частью объяснения, если его частью является выполнение какой-то иной функции, помимо репрезентации реальности). Это означает, что прагматисты в метаэтике потенциально приумножают те преимущества, которыми обладает экспрессивизм благодаря своей философии сознания.

Как быть с потенциальными издержками экспрессивизма в эпистемологии и философии языка? Здесь многое будет зависеть от конкретной трактовки этического дискурса, предложенной прагматистами, однако можно сделать и некоторое общее замечание. Если этический дискурс не уникален в своей нерепрезентативности, поскольку существуют и другие виды нерепрезентативного дискурса, то не может возникнуть проблемы этического знания и семантики этических предложений, вытекающей из прагматистского утверждения о том, что этический дискурс не предназначен для репрезентации реальности. В конце концов, человек вполне может знать, что Иэн не дома или что Иэн может быть дома. Таким образом, если эти предложения не истолковываются как репрезентации реальности, нам потребуется какое-то более общее, совместимое с прагматизмом объяснение подобного знания.

Точно так же предложения, содержащие «может» и «не», очевидно, встраиваются в семантически сложные контексты — например, в условные конструкции «если — то». Таким образом, если эти предложения не истолковываются как репрезентации реальности, нам потребуется какое-то более общее, совместимое с прагматизмом объяснение композиции семантически сложных предложений, содержащих эти предложения в качестве своих частей. (Заметим, что со стороны метаэтического прагматиста это своего рода ответ по принципу «соучастников преступления» на проблемы, с которыми сталкивается экспрессивизм в эпистемологии и философии языка.)

QU4:Что мог бы ответить метаэтический прагматист на возражение, согласно которому этические предложения явно истинностно-оцениваемы и потому должны рассматриваться как репрезентации реальности?

Некоторые философы предполагают, что прагматистский маневр (переключение нашего внимания с вопросов о референтах слов на их функцию в наших разнообразных практиках) — в той мере, в какой он успешен, — подорвет саму идею о том, что какие-то фрагменты языка репрезентируют части реальности. Некоторые прагматисты приняли это следствие, представив свои взгляды в философии языка как своего рода глобальный экспрессивизм. Если экспрессивисты утверждают, что только этический язык выражает, а не репрезентирует, то прагматисты заявляют, чтовесьязык выражает, а не репрезентирует (Price 2011). Когда вы будете самостоятельно оценивать метаэтический прагматизм, вам, возможно, стоит задуматься, действительно ли это вытекает из данного взгляда, и если да, то хорошо это или плохо.

• ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

В этой главе мы увидели, как традиционные категории метаэтических теорий могут быть поставлены под сомнение. Отделяя экспрессивистские теории от остальных, мы задавались вопросом, играют ли этические понятия мотивационную или репрезентационную роль в нашем мышлении и дискурсе. Каждый по-своему, макдауэллианцы, экуменические экспрессивисты и гибридные когнитивисты доказывают, что этот вопрос содержит ложную предпосылку, будто роль должна быть либо той, либо другой. А прагматисты утверждают, что существует множество других возможных ролей, которые понятия могли бы играть в нашем мышлении и дискурсе. Таким образом, даже если этические понятия играют мотивационную роль, это не то, что выделяет этические высказывания как нерепрезентационные. Ранее, разделяя реалистские и антиреалистские теории, мы спрашивали, существуют ли этические факты как часть объективной реальности. С разных позиций теории зависимости от реакции и конструктивистские взгляды показывают, что этот вопрос не допускает простого ответа. С их точки зрения, этические факты не находятся «где-то там» в ожидании, пока их откроют, но они согласны с реалистами в том, что этические факты действительно существуют. Просто они считают, что эти факты онтологически зависят от гипотетических реакций идеального агента или же имеют место как «конструкции» практической точки зрения.

В свете этих вызовов традиционным категориям мы можем представить этот более сложный теоретический ландшафт на рисунке 7.1.

Метаэтика — увлекательная субдисциплина философии отчасти благодаря возможности применить методологию теоретического анализа издержек и выгод к этим новым позициям, чтобы оценить, является ли какая-либо из них в целом более привлекательной, чем традиционные позиции. Более подробное рассмотрение этих позиций, ломающих традиционные категории, не входит в задачи данной книги. Тем не менее современные дискуссии в метаэтике часто обращаются к этим (и некоторым другим) тонким позициям.

Рисунок 7.1Некоторые трудноклассифицируемые метаэтические теории

Описание

Блок-схема. Вопрос «Включает ли полная и исчерпывающая метафизическая характеристика реальности объективно существующие этические факты?» указывает на «да означает реализм» и «нет означает антиреализм». «Да означает реализм» указывает на вопрос «Сводятся ли эти факты к естественным фактам или согласуются с ними?», который, в свою очередь, разветвляется на «да означает натурализм», «нет означает ноннатурализм» и «да, но не в рамках типичного» сциентистского представления о естественных фактах (в силу особого «характера этических понятий») указывает на макдауэллианство. Также «да означает реализм» указывает на «выражает ли высказывание о них также и желание?», что указывает на «да, в силу прагматики или природы этического дискурса означает

• КРАТКОЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВЫ.

Макдауэлл утверждает, что этические суждения могут как отражать реальность, так и мотивировать к действию, поскольку условия владения конкретными этическими понятиями влекут за собой требование обладать практической мудростью для правильного применения этих понятий на практике.

Экуменические экспрессивисты утверждают, что этические высказывания выражают состояние-амальгаму, объединяющее в себе как убеждение о реальности, так и из сопряженного с ним и подобного желанию побуждения к действию.

Гибридный когнитивизм — это форма метаэтического натурализма, которая пытается перенять один из главных аргументов в пользу экспрессивизма, находя иные способы рассматривать этические высказывания как выражающие подобные желанию установки (в дополнение к убеждениям о реальности).

Концепции зависимости от реакции рассматривают этические факты как онтологически зависимые от гипотетических реакций (эмоциональных или рациональных) идеализированных наблюдателей, и потому в этом смысле не вполне существующие «там, вовне», подобно другим видам эмпирически обнаруживаемых фактов.

Конструктивизм основывается на идее о том, что этические факты не существуют объективно — в смысле их существования «там, вовне» в ожидании обнаружения, — а представляют собой скорее конструкты практической точки зрения.

Метаэтические прагматисты утверждают, что прагматизм как общая философия языка и сознания предоставляет иные ресурсы для антирепрезентативистской трактовки этического языка, нежели традиционный экспрессивизм.

• ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Как вдохновленный Аристотелем «натурализм» Макдауэлла контрастирует с вдохновленным Аристотелем «натурализмом» Хёрстхаус?

Экуменических экспрессивистов обычно рассматривают как антиреалистов, опирающихся на традицию экспрессивизма, тогда как гибридных когнитивистов — как реалистов, опирающихся на традицию натурализма. В чем разница между их онтологическими обязательствами и какая из сторон находится в этом отношении в более выгодном положении?

В чем разница между конструктивистами в метаэтике и экспрессивистами-квазиреалистами?

В чем разница между прагматиками в метаэтике и экспрессивистами-квазиреалистами?

• ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Крисман, Мэттью. 2022. «Ethical Expressivism». ВThe Bloomsbury Handbook of Ethics, под редакцией Кристиана Миллера. Bloomsbury. [Более подробно рассматривает экуменический экспрессивизм.]

• Крисман, Мэттью. 2014. «Attitudinal Expressivism and Logical Pragmatism». ВPragmatism, Law, and Language, под редакцией Г. Хаббса и Д. Линда. Routledge, с. 117–135. [Вводит прагматизм в метаэтику.]

• Финли, Стивен. 2007. «Four Faces of Moral Realism».Philosophy Compass2 (6): 820–849. [Более подробно рассматривает конструктивизм.]

• Флетчер, Гай и Майкл Ридж (ред.). 2014.Having It Both Ways: Hybrid Theories and Modern Metaethics. Oxford University Press. [Сборник эссе, посвященный подходу «почему бы не совместить оба варианта».]

• Ридж, Майкл. 2006. «Ecumenical Expressivism: Finessing Frege».Ethics116 (2): 302–336. [Основополагающая статья, в которой вводится понятие экуменического экспрессивизма.]

• Шредер, Марк. 2009. «Hybrid Expressivism: Virtues and Vices».Ethics119 (2): 257–309. [Влиятельная статья, в которой сравниваются и сопоставляются различные способы реализации подхода «почему бы не совместить оба варианта».]

• Стрит, Шэрон. 2010. «What Is Constructivism in Ethics and Metaethics?»Philosophy Compass5: 363–384. [Вводная статья о конструктивизме.]

• ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ ДЛЯ ПРОВЕРКИ ПОНИМАНИЯ.

QU1: Юмианец будет настаивать на том, что мы можем отделить убеждение в конкретном факте от целеполагающего желания, которое побуждает нас к действию в свете наших убеждений. Таким образом, даже если люди оказываются мотивированы не совершать поступков, которые они считают скверными, это происходит потому, что (а) у них также есть желание избегать совершения скверных поступков, или (б) мысль о том, что нечто является скверным, представляет собой скорее предпочтение не делать этого, нежели репрезентацию этого объекта как обладающего определенным свойством. Если это верно, то для любой взаимосвязанной пары, состоящей из когнитивной репрезентации реальности и целеполагающего мотивационного состояния субъекта, мы всегда могли бы вообразить гипотетического человека, обладающего одним из этих элементов, но не другим. Макдауэлл же, напротив, утверждает, что некоторые когнические репрезентации с необходимостью несут в себе также и целеполагающие мотивы.

QU2: Это утверждение имплицирует, что Джо был одним из тех, у кого было меньше всего шансов сдать тест, и поэтому сам тест, вероятно, был очень простым. Этоконвенциональнаяимпликатура, поскольку она является частью конвенциональной лингвистической роли слова «даже» в данном предложении. (Обратите внимание, что нам не требуется никакого специального контекста беседы, чтобы понять, какую импликатуру несет в себе это утверждение.)

QU3: Вполне правдоподобно, что оценивание чего-либо — это абсолютно естественная установка (нечто вроде установки предпочтения или получения удовольствия). И если это так, то, согласно описанному ранее взгляду, то, что нечто является ценным, в конечном счете сводилось бы к тому, предпочитает ли это или получает ли от этого удовольствие среднестатистический человек. Поскольку это естественный факт, факты о том, что является ценным, представляют собой естественные факты.

QU4: Прагматисты будут отрицать, что истина в целом заключается в правильной репрезентации реальности. В самом деле, минималистскую теорию истины, с которой мы столкнулись в главе 5, можно рассматривать как еще один пример общего прагматистского подхода: нужно спрашивать не о том, к чему отсылает слово «истинный», а скорее о том, что это слово делает для нас в наших разнообразных практиках.

• ПРИМЕЧАНИЯ

Некоторые критики Макдауэлла используют терминbesire(как слияние слов «belief» [убеждение] и «desire» [желание]), чтобы обозначить предположение Макдауэлла о том, что этические убеждения с необходимостью обладают мотивационным эффектом. Это не термин Макдауэлла, и нет очевидности в том, что Макдауэлл считает, будто любое применение этического концепта в убеждении требует сопутствующего желания. Однако этот термин полезно знать, поскольку он иногда используется в метаэтических дискуссиях как слегка ироничное обозначение взглядов, предлагающих расширить наш стандартный набор психологических понятий (включающий убеждения и желания) еще одним, которое представляет собой якобы неразделимую смесь двух других.

Термин «экуменический экспрессивизм» принадлежит Риджу (Ridge 2006). О схожих взглядах см. Шрёдер (Schroeder 2009), Топпинен (Toppinen 2013) и Ридж (Ridge 2014).

Некоторые философы (например, Макдауэлл [McDowell 1985], Уиггинс [Wiggins 1987] и Макнотон [McNaughton 1988]) утверждают, что этические свойства действия определяются не тем, как субъектстал быреагировать, а тем, как ондолжен был быреагировать. Более конкретно, они говорят о том,

• ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Chrisman, Matthew. 2014. “Attitudinal Expressivism and Logical Pragmatism.” In

Chrisman, Matthew. 2018. “Two Nondescriptivist Views of Normative and Evaluative Statements.”Canadian Journal of Philosophy48 (3–4): 405–424.

Copp, David. 2001. “Realist-Expressivism: A Neglected Option for Moral Realism.”Social Philosophy and Policy18: 1–43.

Enoch, David. 2009. “Can There Be a Global, Interesting, Coherent Constructivism about Practical Reason?”Philosophical Explorations12 (3): 319–339.

Finlay, Stephen. 2005. “Value and Implicature.”Philosophers’ Imprint5 (4): 1–20.

Firth, Roderick. 1952. “Ethical Absolutism and the Ideal Observer.”Philosophy and Phenomenological Research12: 317–345.

Grice, H. P. 1989. “Logic and Conversation.” InStudies in the Way of Words, edited by H. P. Grice. Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 41–57.

Howard, Christopher. 2018. “Fittingness.”Philosophy Compass13 (11): e12542.

Howard, Christopher. 2019. “The Fundamentality of Fit.” InOxford Studies in Metaethics, volume 14, edited by Russ Shafer-Landau. Oxford: Oxford University Press.

Hume, David. 2000.A Treatise of Human Nature, edited by D. and M. Norton. Oxford Philosophical Texts. Oxford and New York: Oxford University Press.

Hussain, Nadeem, and Nishiten Shah. 2006. “Misunderstanding Metaethics: Korsgaard’s Rejection of Realism.” InOxford Studies in Metaethics, Vol. 1, edited by R. Shafer-Landau. Oxford and New York: Clarendon Press, pp. 265–294.

Johnston, Mark. 1989. “Dispositional Theories of Value.”Proceedings of the Aristotelian Society62 (Supplementary Volume): 139–174.

Korsgaard, Christine. 2003. “Realism and Constructivism in Moral Philosophy.”Journal of Philosophical Research, APA Centennial Supplement99–122.

Lewis, David. 1989. “Dispositional Theories of Value.”Proceedings of the Aristotelian Society(Supplementary Volume)63: 89–174.

McDowell, John. 1985. “Values and Secondary Qualities.” InMorality and Objectivity,edited by T. Honderich. London: Routledge and Kegan Paul, pp. 110–129.

McDowell, John. 1994.Mind and World.Cambridge, MA: Harvard University Press.

McDowell, John. 1998.Mind, Value, and Reality. Cambridge, MA: Harvard University Press.

McHugh, Conor, and Jonathan Way. 2016. “Fittingness First.”Ethics126 (3): 575–606.

McNaughton, David. 1988.Moral Vision. Oxford: Basil Blackwell.

Price, Huw. 2011. “Expressivism for Two Voices.” InPragmatism, Science and Naturalism,edited by J. Knowles and H. Rydenfelt. Frankfurt am Main: Peter Lang, pp. 87–113.

Prinz, Jesse J. 2007.The Emotional Construction of Morals.New York: Oxford University Press.

Ridge, Michael. 2006. “Ecumenical Expressivism: Finessing Frege.”Ethics116 (2): 302–336.

Ridge, Michael. 2014.Impassioned Belief. Oxford: Oxford University Press.

Шредер, Марк. 2009. «Гибридный экспрессивизм: достоинства и недостатки».Ethics119: 257–309.

Смит, Майкл. 1994.Моральная проблема. Oxford: Blackwell.

Стрит, Шерон. 2010. «Что такое конструктивизм в этике и метаэтике?»Philosophy Compass5 (5): 363–384.

Топпинен, Теему. 2013. «Вера в экспрессивизм». ВОксфордских исследованиях по метаэтике, т.8, под ред. Р. Шейфера-Ландау. New York: Oxford University Press, с. 252–282.

Трезан, Джон. 2006. «Де дикто интерналистский когнитивизм».Noûs40 (1): 143–165.

Уиггинс, Дэвид. 1987. «Разумный субъективизм?» ВПотребностях, ценностях и истине. Oxford: Oxford University Press, с. 185–214.

8. • переориентация метаэтики?

В начале этой книги мы научились отличать нормативную и прикладную этику от метаэтики. Нормативная этика ищет ответы на этические вопросы первого порядка в форме общих принципов о том, что является правильным/неправильным или хорошим/плохим. А прикладная этика стремится выработать конкретные предписания о том, как людям следует поступать в различных специфических обстоятельствах. В отличие от них, метаэтика ищет ответы на вопросы второго порядка о природе этических суждений и (если они существуют) этических фактов — или, как мы иногда говорим, остатусеморали. Подобные вопросы самого общего характера лежат в основе более конкретных проблем, которые мы использовали для разграничения различных метаэтических теорий — вопросов в области метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознанияоб этике.

Это живая и активно развивающаяся субдисциплина в рамках философского изучения этики. Однако в том виде, в каком она практикуется современными философами, направленность и широта этих исследований претерпевают интересные изменения. Поэтому в этой заключительной главе я хочу рассмотреть некоторые способы, с помощью которых наше предыдущее исследование метаэтических теорий может быть переориентировано на смежные, но несколько иные вопросы. Это продемонстрирует, как определенные метаэтические темы проясняются, когда наши первоначальные вопросы второго порядка об этике расширяются и адаптируются. Это также покажет, что на некоторые из этих вопросов ответить сложнее, чем изначально думали метаэтики. Таким образом, расширения, которые мы рассмотрим в этой главе, побуждают нас выйти за рамки классических «-измов» и вырабатывать новые способы философствования.

Мы кратко коснемся трех направлений, в которых наш прежний теоретический фокус может быть расширен и углублен. Во-первых, мы обсудим темуплотных этических понятий. Это такие понятия, как «похотливый» и «храбрый», которые в каком-то смысле кажутся этическими, но в то же время обладают богатым дескриптивным содержанием. Некоторым традиционным метаэтическим теориям бывает непросто дать адекватное объяснение их очевидно двойственной — нормативной и дескриптивной — функции. Во-вторых, мы обсудим то, что иногда называютэтикой убеждений, которая на самом деле относится к эпистемологии. Подобно тому как этики задаются вопросом о том, что люди должны делать, эпистемологи спрашивают о том, во что люди должны верить. И в обоих случаях существует центральный набор норм — этических и эпистемологических, — которые, по-видимому, дают ответы, напрямую не следующие из того, что конкретный человек хочет делать или во что он хочет верить. Из-за этого мы можем задать в отношении эпистемических норм многие из тех вопросов, которые ранее задавали в отношении этических норм, исследуя тем самымметаэпистемологию. Наконец, мы вернемся к нашим первоначальным вопросам об источнике этических норм, но посмотрим, что происходит с этими вопросами, когда мы смещаем фокус сэтикии задумываемся

•. ПЛОТНЫЕ ЭТИЧЕСКИЕ ПОНЯТИЯ.

Мы видели, как Дж. Э. Мур использует аргумент открытого вопроса для критики теорий, пытающихся дать редуктивное определение понятию «хорошее». Мы также узнали об аргументе А. Дж. Айера, согласно которому утверждения вроде «Кража — это плохо» выражают скорее конативную установку, нежели убеждение. Поскольку эти философы оказали огромное влияние на метаэтику XX века, фокус метаэтических теорий в основном сместился на такие термины и понятия, как «хорошее/плохое» и «правильное/неправильное». Но могло ли это оказаться ошибкой?

Бернард Уильямс (1985) утверждает, что обыденное моральное мышление и дискурс в равной или даже в большей степени вращаются вокруг таких понятий, как жестокость, мужество, благородство, богохульство, щедрость, нечестность, доброта и грубость. Эти понятия известны как «плотные» этические понятия. Идея Уильямса состоит в том, что сам факт повсеместного использования нами подобных понятий ставит под удар концепции, отрицающие, что этические высказывания отражают реальность. Ведь эти понятия кажутся как минимум отчасти дескриптивными. По крайней мере, часто представляется, что из этических суждений, задействующих плотные понятия, можно вывести определенные внеэтические факты, а это мешает рассматривать подобные этические высказывания как чистое выражение конативных установок. Более того (хотя сам Уильямс не делает на этом акцента), плотные понятия создают трудности и для сторонников теории ошибок, и для фикционалистов, полагающих, что этических свойств как элементов объективной реальности на самом деле не существует. Дело в том, что использование таких понятий настолько укоренено и переплетено со многим из того, о чем мы думаем и говорим, что было бы крайне несправедливо утверждать, будто за всем этим кроется онтологическая ошибка.

Действительно, наблюдение Уильямса может сулить неприятности даже для сильных форм нонатурализма, подобных концепции Мура. Такие черты, как мужество, богохульство и целомудрие, кажутся гораздо более подходящими кандидатами на роль этических свойств, которые можно редуцировать к естественным свойствам или показать их совместимость с ними, нежели «хорошее» или «правильное». Соответственно, если прийти к убеждению, что метаэтика должна сосредоточиться скорее на плотных, нежели на тонких понятиях, то можно преисполниться еще большего скепсиса в отношении нонатуральных этических свойств.

QU1: Если «мужественный» и «добрый» — это «плотные» этические термины, то что такое «тонкий» этический термин? Что делает его тонким?

Очевидным ответом на этот ход мысли является попытка аналитически разделить этический и внеэтический компоненты в плотных понятиях. Возможно, термин «мужественный» просто означает: (i) иметь склонность противостоять опасности, (ii) что является хорошим. Первая часть охватывает внеэтический компонент и может трактоваться как прямо отражающая естественные свойства, а вторая часть берет на себя этический компонент и может быть проанализирована одним из традиционных способов. Эта идея известна какредукционизм в отношении плотных этических понятий.1Если удастся применить этот подход ко всем плотным этическим понятиям, то традиционные метаэтические дискуссии в значительной степени сохранят свою силу.

Однако Уильямс и другие авторы утверждают, что редукционизм не сработает. По их мнению, внеэтический и этический компоненты слишком тесно переплетены, чтобы их можно было разделить. Либо же (что близко по смыслу) они заявляют, что у свойств, выражаемых плотными этическими терминами, нет никакой бесспорной внеэтической «формы». Их базовая мысль состоит в том, что понимание того, что значит быть мужественным, непристойным, целомудренным, добрым и т. д., слишком глубоко увязано с практической ориентацией на совместную жизнь в конкретном моральном сообществе. Из-за этого его невозможно свести к какому-то якобы универсальному внеэтическому описанию, дополненному общим применением тонкого этического понятия вроде «хорошего» или «неправильного».

Если это верно, то, возможно, нам следует признать существование нередуцируемо оценочных терминов, которые к тому же описывают специфически этические черты реальности. А поскольку их нельзя свести к небольшой горстке тонких этических свойств, любые попытки уместить этические свойства среди естественных (натуральных) свойств обречены на провал. Впрочем, столь же несостоятельными окажутся и попытки обосновать признание лишь нескольких «нонатуральных» свойств.

Поначалу может показаться, что эту проблему стоит попытаться решить в рамках одной из традиционных метаэтических теорий. Однако Уильямс доказывает, что само существование плотных этических понятий и их значимость для этики обнажают фундаментальный изъян в традиционном метаэтическом теоретизировании. Вместо того чтобы выстраивать теории вокруг якобы универсальных тонких этических понятий и затем пытаться распространить их на плотные этические понятия, он предлагает принять разнообразие культурно-специфических наборов плотных этических понятий и признать, что именно они составляют ядро того понятийного аппарата, с помощью которого люди мыслят об этике и обсуждают ее.

Ввиду этого он предлагает переориентировать метаэтику на осмыслениенашегособственного набора этических понятий и того, к чему они отсылают, не предполагая их универсальности. Если мы последуем за ним в этом направлении, то сами вопросы о природе этических фактов вообще или о мотивационной силе этических суждений вообще покажутся ошибочными, так как нет причин полагать (как мы делали до сих пор в этой книге), будто об этих вещахв целомможно сказать что-то действительно проясняющее.

Ключевой момент:Если плотные этические понятия не сводятся к тонким этическим понятиям в сочетании с внеоценочным содержанием, но при этом играют центральную роль в нашем этическом мышлении и дискурсе, это может заставить нас переосмыслить сам подход к метаэтике.

В ходе более современных дискуссий вокруг плотных этических понятий предпринималось несколько попыток оспорить революционный вывод Уильямса, однако вопрос все еще остается открытым. Я кратко упомяну здесь три идеи, чтобы помочь вам сориентироваться в этой дискуссии.

Во-первых, некоторые философы (см. прежде всего: Hurley 1989) согласны с Уильямсом в том, что плотные понятия нередуцируемы, но они утверждают, что ни плотные, ни тонкие термины не следует считать основой нашего этического мышления и дискурса. В результате эти философы полагают ошибочным утверждение, будто традиционная метаэтика неверно сфокусирована. Возможно, то, чему мы научились в ходе изучения традиционных теорий о тонких этических понятиях, может быть переосмыслено для объяснения плотных этических понятий, даже несмотря на то, что последние не сводятся к первым. И, возможно, попытка сделать это заставит нас пересмотреть наши представления о некоторых из этих традиционных теорий, но всё это вполне согласуется со стремлением к рефлективному равновесию в метаэтике.

Во-вторых, другие философы (см. прежде всего: Elstein and Hurka 2009) утверждают, что плотные этические понятия можно проанализировать через тонкие этические понятия, если только не настаивать на полном

В-третьих, еще одни философы (см. прежде всего: Väyrynen 2013) утверждают, что оценочный аспект использования нами плотных этических терминов обусловлен не их семантическим содержанием или тем, к чему они отсылают, а скорее прагматическими особенностями тех разговоров, в которых эти термины обычно употребляются. (Это отсылает к гибридному когнитивизму, обсуждавшемуся в главе 7, — концепциям, которые переносят экспрессивный компонент этических высказываний из семантики в прагматику.) Аргумент в пользу отнесения оценочного аспекта плотных терминов к прагматике состоит в том, что оценочный компонент плотного этического термина часто является «отменяемым». Например, хотя слова о том, что нечто является кощунственным, обычно подразумевают, что говорящий считает это чем-то плохим, это подразумевание может быть отменено, если говорящий продолжит и скажет что-то вроде: «но вообще-то я терпеть не могу религиозное благочестие». Это служит определенным свидетельством того, что соответствующие понятия не являются оценочнымисемантически, а скорее просто в большинстве случаев используются прагматически в оценочном ключе.

Размышляя над темой плотных этических понятий, вам нужно будет решить, считаете ли вы, что редуктивная или прагматическая стратегия в конечном счете может сработать. Если нет, то, возможно, вы согласитесь с Уильямсом в том, что нам необходимо полностью переосмыслить традиционный подход к метаэтическим вопросам. Некоторые из ответов, которые мы рассматривали в предыдущих главах, всё еще можно адаптировать, однако условия теоретического анализа затрат и выгод могут оказаться совсем не такими, какими мы их себе представляли.

•. МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЯ.

До сих пор в этой книге мы концентрировались на вопросах второго порядка об этике: что значит сказать, что какое-то действие является правильным/неправильным? О чем мы думаем, когда думаем о том, что какой-то человек или результат является хорошим/плохим? Но мы, очевидно, можем задать очень похожие вопросы об убеждении и знании: что значит сказать, что какое-то убеждение является обоснованным/необоснованным? О чем мы думаем, когда размышляем о ценности знания или о том, почему истинное убеждение — это хорошо? Эта параллель убедила многих философов в том, что эпистемология — это нормативная дисциплина, подобная этике,2из чего напрашивается вывод, что должно существовать исследование второго порядка, посвященное статусу эпистемической нормативности, очень похожее на то, что мы делали до сих пор в этой книге применительно к этике.

Более того, даже за рамками теоретических дискуссий в эпистемологии общепринято рассуждать о том, является ли то или иное убеждение разумным, обоснованным или рациональным. Это явно схоже с тем, как мы говорим о действиях как о разумных, обоснованных или рациональных. Из-за этого мы также можем задавать вопросы о статусе обыденного эпистемического мышления и дискурса, аналогичные вопросам, которые мы исследовали ранее в этой книге относительно статуса обыденного этического мышления и дискурса. Это самое началометаэпистемологии.

Вопрос 2:Можете ли вы назвать какие-либо другие области, параллельные метаэтике и метаэпистемологии? Что делает их параллельными?

И это только начало. Как и прежде, мы можем конкретизировать вопросы о статусе той или иной нормативной области, разделив их на вопросы метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания. В данном случае, иными словами, мы можем спросить о метафизике знания и обоснования: являются ли эти свойства объективными, существующими «там, вовне», в реальности; и если да, то какова их природа? Мы можем спросить об эпистемологии эпистемологии: когда мы знаем, что кто-то что-то знает, откуда мы это знаем? Мы можем спросить о значении эпистемических утверждений: представляют ли они собой репрезентацию реальности, выражение отношения или что-то еще? Наконец, мы можем спросить о том, что происходит в сознании человека, выносящего эпистемическое суждение: мотивирует ли меня суждение о том, что я должен верить, чтоp, автоматически к какому-то конкретному действию?

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ РЕАЛИЗМ

По большому счету, философы лишь недавно начали обращаться к этим метавопросам об эпистемическом мышлении и дискурсе. Поэтому гораздо сложнее очертить набор канонических метаэпистемологических теорий, состоящих из взаимосвязанных обязательств в этих четырех областях. Тем не менее, я думаю, будет справедливым сказать, что традиционный проект анализа знания — например, как обоснованного истинного убеждения — основывался на предположении, что знание и обоснование являются реальными отношениями, существующими каким-то образом «там, вовне», как часть объективной реальности. Этот проект предполагает метаэпистемологический реализм, который шел бы рука об руку с допущением, что эпистемические высказывания носят репрезентативный характер, а эпистемические суждения подобны убеждениям, а не желаниям.

Оказавшись в области реализма, следующий же вопрос, который мы должны себе задать, является метафизическим: вписываются ли соответствующие фрагменты реальности в натуралистическую онтологию? В эпистемологическом случае это сводится к вопросу о том, являются ли такие отношения, как знание и обоснованность, естественными отношениями. Многие версиирелиабилизмав отношении обоснования и знания близки натуралистическому мировоззрению. Основная идея этих теорий заключается в том, что обоснованность убеждения зависит от того, сформировано ли оно процессом или методом, который имеет тенденцию приводить к истине. И пока это статистическое понятие «тенденции приводить к истине» рассматривается как натуралистическое, эти теории, по-видимому, трактуют обоснование как натуралистическое отношение.

Вопрос 3: Если человек является натуралистом в отношении эпистемического обоснования, каковы будут его взгляды в философии языка и сознания на эпистемические высказывания и выражаемые ими суждения?

Другие эпистемологи настаивают на том, что обоснование — это неразрывно нормативное понятие (возможно, тесно связанное с другими парадигматически нормативными понятиями, такими как вера в силуоснованийили вера так, какдолжно). Сторонник этой точки зрения согласится, что надежность имеет какое-то отношение к обоснованию, но будет утверждать, что не существует конкретной степени надежности, которая в сумме давала бы обоснование. Это, в свою очередь, ведет некоторых метаэпистемологов к принятию формы нонатурализма в отношении обоснования. Это взгляд, точно так же как и нонатурализм в метаэтике, согласно которому эпистемические суждения претендуют на то, чтобы представлять реальность, и некоторым из них это удается, но представляемые факты не вписываются в натуралистическое мировоззрение (см. Cuneo 2007).

Еще один способ обосновать разновидность нонатурализма в метаэпистемологии — использовать аргумент открытого вопроса Мура как призму, через которую

В главе 3 мы интерпретировали аргумент Мура как вывод к наилучшему объяснению: (грубо говоря) все попытки проанализировать X не позволяют закрыть то, что должно быть закрытым вопросом; наилучшее объяснение этого состоит в том, чтоXпрост и не поддается анализу. Мур применяет эту идею к понятиюдобраи рассматривает лишь несколько предложенных вариантов анализа, чтобы подтвердить свой вывод о том, что слово «хороший» просто не может означать то же самое, что и «N» для любого предложенного натуралистическогоN. Аналогичным образом, литературу после Геттиера можно трактовать как рассмотрение множества предложенных вариантов анализа знания и демонстрацию их несостоятельности. И это, как можно подумать, подтверждает параллельный вывод о том, к чему отсылает слово «знает», а именно — к простому и не поддающемуся анализу отношению.

МЕТАЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКИЙ АНТИРЕАЛИЗМ

Однако, размышляя об этом, вы наверняка вспомните, что аргумент открытого вопроса Мура послужил источником вдохновения для экспрессивистских взглядов в метаэтике в не меньшей степени, чем для взглядов нонатуралистических. Идея, которую мы обсуждали в главе 5, состоит в том, что открытые вопросы при попытке проанализировать этические понятия в натуралистических терминах остаются потому, что все предложенные натуралистические варианты анализа упускают из виду предписывающий или одобряющий элемент этических высказываний. Схожую идею можно развить и для эпистемической области. Можно согласиться с тем, что между носителями убеждений и пропозициями существуют различные натуралистические отношения, которые важны для определения того, считаются ли их убеждения обоснованными или же знанием. Но при этом всё же можно отрицать, что какое-либо из этих отношений позволяет полностью проанализировать термины «обоснованный» и «знание», на том основании, что эти термины имеют одобряющее или предписывающее употребление, которое невозможно объяснить одними лишь натуралистическими отношениями.

Это уводит нас от метаэпистемологического реализма к экспрессивистской форме метаэпистемологического антиреализма. Вы помните, что метаэтическиеэкспрессивисты полагают, что этические высказывания не являются (исключительно) отображением того, какова реальность, а служат главным образом для выражения некоторого отношения, обладающего скорее директивным, нежели дескриптивным направлением соответствия миру. Метаэпистемологическиеэкспрессивисты думают нечто подобное и об эпистемических суждениях. Этот тезис можно развивать по-разному. Вслед за Дж. Л. Остином (1979, 99) мы могли бы утверждать, что притязания на знание предполагают выражение своего рода гарантии, либо, вслед за Ричардом Рорти (1979, 175), доказывать, что утверждения об обоснованности того или иного убеждения лучше рассматривать как комментарии к его статусу среди равных, а не как описания какого-либо отношения между разумом и миром.

Однако наиболее убедительные формы эпистемического экспрессивизма строятся по аналогии с современными формами этического экспрессивизма. Действительно, одними из первых эпистемический экспрессивизм начали развивать именноэтическиеэкспрессивисты, стремившиеся распространить сферу применения своих взглядов на метаэпистемологию. Например, Саймон Блэкберн утверждает, что «основная функция разговоров о „знании“ состоит в том, чтобы показать, что суждение не подлежит пересмотру» (1998, 318). С его точки зрения, оно характеризуется как «не подлежащее пересмотру» в том смысле, что «никакие дальнейшие полезные исследования или размышления не должны поколебать это [суждение]» (1996, 87). Аналогичным образом Аллан Гиббард доказывает, что приписывание знания (например, «Джо знает, что на холме коровы») означает, «очень грубо говоря... что на суждения, подобные его собственному, следует полагаться» (2003, 227). Это означает, что такие суждения считаются тем, что Гиббард назвал бы «нагруженными планами», а не чистыми описаниями реальности. В любом случае ключевая идея метаэпистемологического экспрессивизма состоит в том, что суждения об обоснованности чьего-то убеждения и/или о том, что кто-то что-то знает, не являются чисто дескриптивными, но отчасти выражают установку, подобную желанию.

Как это помогает экспрессивистам? Если мы предположим (как, по-видимому, делают метаэпистемологические реалисты), что знание — это, по сути, некое отношение между разумом и реальностью, но при этом станем отрицать, что этические факты действительно существуют «там, вовне» в реальности, то останется загадкой, каким образом экспрессивистский подход может осмыслить этическое знание. Действительно, ранние экспрессивисты, такие как А. Дж. Айер, отрицали саму возможность этического знания. Однако в главе 5 мы видели, насколько эта позиция противоречит обычному этическому дискурсу, где вполне привычно заявлять, будто нам известно, что нечто является правильным или неправильным, хорошим или плохим и т. д. Утверждение «Сара знает, что должна помочь Либби» — совершенно обычное высказывание, и большинство экспрессивистов не хотят оказаться сторонниками теории ошибок в отношении подобных высказываний. Отчасти именно поэтому такие философы, как Блэкберн и Гиббард, начали разрабатывать «квазиреалистическую» программу, призванную объяснить, как в рамках экспрессивистского подхода мы все-таки можем осмыслить обычные разговоры об этической истине, убеждении и знании. Если разговоры о знании сами по себе являются, хотя бы отчасти, формой предписания или одобрения, а не репрезентации, то открывается путь к более легкому квазиреалистическому объяснению того, что происходит, когда мы заявляем об этическом знании. Короче говоря, эпистемический экспрессивизм подкрепляет этический экспрессивизм.

Это не единственная причина, которую философы приводят в пользу эпистемического экспрессивизма. Если на мгновение оставить метаэтику в стороне, некоторые философы утверждают, что в одних контекстах для истинного утверждения о знании чего-либо требуется множество свидетельств (например, при даче показаний на судебном процессе по делу об убийстве), тогда как в других контекстах большого количества свидетельств не требуется (например, когда за бокалом в пабе рассказываешь о том, как прошел день). Это привело к возникновению различных форм эпистемическогоконтекстуализма. Это позиция, согласно которой условия, необходимые для того, чтобы иметь основания истинно утверждать о знании чего-либо, варьируются в зависимости от контекста.

Это влиятельная концепция в эпистемологии. Однако серьезный вызов для контекстуалистов состоит в том, чтобы объяснить интуитивные представления о несогласии и перемене мнения, когда речь заходит о приписывании знания в разных контекстах. Например, если в пабе я говорю:

(1) Я знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Но затем в суде, где роль Джеймса в некоем преступлении поставлена под вопрос, я говорю:

(2) Я не знаю, что Джеймс был в офисе на Рождество.

Тот, кто слышал оба моих высказывания, (1) и (2), мог бы спросить, почему я изменил свое мнение. Однако с точки зрения контекстуализма я должен быть в состоянии убедительно утверждать, что я

(3) Сара знает, что почта открыта в субботу.

Тогда как я в контексте высоких стандартов мог бы сказать, что нет, утверждение (3) неверно:

(4) Сара не знает, что почта открыта в субботу.

В подобной ситуации третьему лицу может показаться, что мы с вами явно расходимся во мнениях относительно того, обладает ли Сара этим знанием. Но с точки зрения контекстуализма и вы, и я можем высказывать истину. А раз так, то неясно, в чем именно заключается наше несогласие.

Внимательный читатель наверняка заметил, что это проблема, аналогичная проблеме несогласия, с которой сталкиваются метаэтические релятивисты. Контекстуалист в эпистемологии — это своего рода релятивист в отношении приписывания знания. Она утверждает (приблизительно), что фраза «Sзнает, чтоp» означает, что убеждениеSв том, чтоp, правомерно, исходя из эвиденциальных нормN, и допускает, чтоNможет меняться от контекста к контексту, точно так же как этический релятивист допускает, что этические нормы могут меняться от места к месту.

В ответ на это нормо-экспрессивист, следуя за Гиббардом (Gibbard 1990), мог бы возразить, что этические и эпистемические утверждения представляют собой нерепрезентациютого, что правомерно относительно норм, а скореевыражениеприверженности этим нормам. То есть эпистемический экспрессивист может отвергнуть контекстуализм в пользу взгляда, согласно которому предложение «Sзнает, чтоp» служит инструментом для выражения приверженности некоторому наборуэвиденциальныхнорм. Тогда кажущееся варьирование стандартов знания можно объяснить тем, что в различных контекстах употребления слова «знает» одобряются разные эвиденциальные нормы. В таком случае интуитивные представления о перемене мнения и о несогласии можно объяснить через своего рода «несогласие в установках», которое сопутствует одобрению разных норм. (Именно такого рода аргумент в пользу эпистемического экспрессивизма более подробно разбирается в работе Крисмана (Chrisman 2022, гл. 8), хотя в конечном счете автор не разделяет эту позицию.) Одно из преимуществ данного аргумента в пользу эпистемического экспрессивизма состоит в том, что он не зависит от предварительного принятия этического экспрессивизма.

Мы вкратце рассмотрели некоторые аргументы в пользу экспрессивизма в отношении эпистемической нормативности как формы метаэпистемологического антиреализма. В завершение этого раздела стоит также задаться вопросом, предлагает ли другое основное антиреалистическое направление в метаэтике — теория ошибок / фикционализм — альтернативную форму метаэпистемологического антиреализма. Традиционно некоторые философы разделяют своего родарадикальный скептицизм, который можно истолковать как форму эпистемологической теории ошибок. Философ не становится сторонником эпистемической теории ошибок лишь потому, что считает, будто мы не знаем большей части того, что, по нашему мнению, мы знаем; ведь пока человек допускает существование хотя быкакого-тознания, он признает и истинность некоторых возможных приписываний знания. Но если бы кто-то полагал, будто сама идея знания (и/или обоснованного убеждения) содержит в себе некую ошибку, из-за которой знание (и/или обоснованное убеждение) в принципе не может существовать, то такой мыслитель был бы метаэпистемологическим сторонником теории ошибок. Классические стоические аргументы в пользу скептицизма порой носят именно такой характер. А в более недавнее время сторонники теории ошибок в отношении нормативности в целом стали выдвигать аргументы против реальности оснований — как практических, так и эпистемических (см. Олсон 2011). Это также порождает одну из форм метаэпистемологической теории ошибок.

Разумеется, в этом кратком обзоре мы далеко не исчерпали все возможности метаэпистемологического теоретизирования и даже не успели как следует освоиться на этой территории. Тем не менее я надеюсь, что данное обсуждение помогло вам увидеть некоторые вопросы, которые составляют предмет дискуссий, активно ведущихся в современной литературе.

•. МЕТАНОРМАТИВНАЯ ТЕОРИЯ.

В начале этой книги мы задались вопросом об источнике морали. Откуда берутся этические обязанности? Что делает что-либо этически хорошим или плохим? Подобные вопросы можно истолковать как причинно-исторические, а можно — как объяснительно-обосновывающие. В любом случае в самом сердце метаэтики лежит загадка, связанная с тем, как нам осмыслить разницу между ситуацией, в которой нет этических обязанностей и ценностей, и ситуацией, в которой они есть. Более того, когда мы считаем, что этические обязанности и ценности существуют, мы полагаем, что они влияют на то, как нам следует поступать. То есть мораль, по-видимому, создает основания для действия. Как это работает?

Но это не единственная загадочная философская тема в этой области. Вспомним еще раз наш пример с сотрудницей Facebook Фрэнсис Хауген, которая предала огласке внутренние документы компании, свидетельствующие о том, что руководство знало о негативном влиянии Instagram на психическое здоровье девочек-подростков. Ранее мы спрашивали, был ли ее поступок правильным с ее стороны. Но этот вопрос явно можно истолковать так, что он не будет сугубоэтическим.

Например, представьте, что вы друг Хауген и вас больше всего волнует ее личное благополучие. В таком случае вы можете задуматься, будет ли разглашение документов правильным шагом с ее стороны, ориентируясь исключительно на то, как это действие отразится на ее благосостоянии. Например, потеряет ли она работу, подадут ли на нее в суд, столкнется ли она с сильнейшим стрессом и так далее? Как ей следует поступить в свете этих соображений?

Заданный таким образом вопрос касается не этики, аблагоразумия. Тем не менее мы можем задать вопросы «второго порядка» о статусе возможных ответов на этот вопрос. Существуют ли в реальности объективные факты «где-то там» относительно того, что является правильным с пруденциальной точки зрения? Если да, то каковы эти факты (натуральные или ненатуральные) и как мы их познаем? Какова связь между суждениями о пруденциальной правильности и мотивацией к действию? Для этой области исследования нет общепринятого названия, но мы можем назвать ее «метапруденциальной теорией».

Наряду с метаэпистемологией она представляет собой еще один способ расширить и адаптировать к другим областям тот тип теоретизирования, который применяется в метаэтике. Но я упоминаю об этом здесь потому, что мы можем пойти еще дальше и задаться вопросом, как соотносятся друг с другом этика и благоразумие. То есть, если признать, что этика и благоразумие — не одно и то же, можно спросить, как Хауген следует поступитьс учетом всех обстоятельств. Иными словами, учитываякаждыйзначимый фактор — от этики и благоразумия до всего остального, что может иметь значение, — что она имеет больше всего оснований сделать?

Точно так же некоторые философы задаются вопросом, можем ли мы иметь не только эвиденциальные основания для убеждений, но и пруденциальные или

И это вновь вопросы первого порядка о том, что человеку следует делать или во что ему следует верить, что порождает дальнейшие вопросы второго порядка, такие как: Откудав целомберутся долженствования? Что значит для чего-либо быть ценнымвообще? В чем разница между ситуацией, когда существуют основаниялюбого рода, и ситуацией, когда оснований нет? Задаваясь подобными вопросами, мы значительно расширяем фокус нашего исследования. Мы переходим от метаэтики кметанормативной теории.

Ключевой момент:Хотя они могут предписывать одно и то же действие, этическое «должен» и всестороннее «должен» часто рассматриваются как разные понятия. И хотя они могут указывать на одно и то же убеждение, эпистемологические основания и основания для убеждения с учетом всех обстоятельств иногда трактуются как разные понятия. Мы можем задавать вопросы второго порядка о каждой из этих областей нормативности, а также о нормативности в целом.

Для простоты изложения в дальнейшем я сосредоточусь на противопоставлении этической нормативности и нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако мы могли бы сказать очень похожие вещи и о контрасте между эпистемологическими основаниями и основаниями с учетом всех обстоятельств или между пруденциальной ценностью и ценностью с учетом всех обстоятельств.

Согласно одному из взглядов в метанормативной теории, этика имеет приоритет над другими нормами. С этой точки зрения пруденциальное основание может дополнительно подкрепить этическое основание, давая человеку еще больше причин для какого-то действия, но если этика противоречит другим соображениям, она всегда побеждает. Другие философы, напротив, утверждают, что благоразумие превосходит этику. Третья возможная позиция заключается в том, что ни одна нормативная сфера не обладает абсолютным приоритетом: этика и благоразумие (и, возможно, другие виды нормативности) дают основания, определяющие действия, и требуется тщательно задействовать практический разум, чтобы разобраться, что нам «просто-напросто» следует делать. Определение правильного взгляда в данном случае представляет собой интересный и сложный вопрос на стыке нормативного и метанормативного теоретизирования.

Принимая во внимание то, что ранее в этой книге мы сосредоточились на вопросах метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания, метанормативным теоретикам также будет интересно спросить, как эти вопросы метауровня распространяются на нормативность с учетом всех обстоятельств. Поскольку это совершенно новая область философии, устоявшихся позиций, которые можно было бы рассмотреть, не так много. Но мы можем задаться вопросом, как каждая из наших традиционных метаэтических теорий распространилась бы на нормативность с учетом всех обстоятельств. Краткое рассмотрение этого вопроса послужит удобным резюме основных теорий, которые мы обсуждали в этой книге, а также позволит вам заглянуть в суть некоторых трудностей, возникающих при переносе традиционных подходов к метаэтическим теориям в метанормативное теоретизирование.

НАТУРАЛИЗМ

Во второй главе мы рассмотрели несколько различных видов натурализма. Я не буду здесь перечислять их все или обсуждать, как каждый из них может быть распространен на нормативность с учетом всех обстоятельств. Достаточно сказать, что любой натуралист в отношенииэтическойнормативности, скорее всего, захочет распространить свой взгляд и на нормативность с учетом всех обстоятельств. Но перспективы этого зависят от деталей каждого аргумента за и против той или иной версии натурализма. Чтобы дать вам первоначальное представление об этой сфере, давайте рассмотрим лишь два заметных пути, которые могут привести к натуралистическому взгляду на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Первый путь часто называют юмианским из-за убеждения Юма в том, что разум — это раб страстей, а также из-за того, как это положение интерпретировалось в русле интернализма в отношении оправдывающих оснований: как утверждение, что не существует оснований для действия, независимых от конкретных желаний, забот и интересов субъектов. Если вы придерживаетесь этого мнения и полагаете, что наличие желания, заботы или интереса — это совершенно естественное явление человеческой психологии, то вы можете утверждать, что основания для совершения поступков являются просто следствием вполне естественных фактов человеческой психологии.

Например, если я хочу съесть мороженого, а в моей морозилке лежит коробка с мороженым, то вполне разумно предположить, что у меня есть основание открыть морозилку. Натуралист мог бы сказать, что это основание — просто факт моего желания в сочетании с фактом о местонахождении мороженого. Это абсолютно естественные факты, а значит, и факты об основаниях подобного рода могут быть вполне естественными.

Разумеется, пока это еще не считается «нормативностью с учетом всех обстоятельств», поскольку у меня могут быть другие основанияпротивоткрытия морозилки. Например, если я хочу придерживаться диеты, а открытие морозилки соблазнит меня нарушить ее, то вполне вероятно, что у меня также есть основаниенеоткрывать морозилку. Конечно, натуралист может настаивать на том, что факт наличия у меня этого основаниятожеявляется абсолютно естественным фактом.

Однако, чтобы прийти к юмианскому натуралистическому взгляду на нормативностьс учетом всех обстоятельств, нам нужно объяснение того, как подобные основания (илюбыедругие, какие только могут быть) сочетаются, определяя то, что человеку просто-напросто следует делать. Мы можем прийти к этому с помощью двух спорных утверждений. Во-первых, такого рода основания — те, что складываются из фактов о чьих-то желаниях и фактов о том, что должно произойти в мире для удовлетворения этих желаний, — являются единственными существующими основаниями для совершения каких-либо действий. Иными словами, они исчерпывают собой все пространство оснований. Таким образом, если эти «юмианские» типы оснований естественны, то и все основания естественны. Во-вторых, существует правдоподобное натуралистическое объяснение взвешивания различных оснований для определения того, что человеку следует делать с учетом всех обстоятельств. Поскольку желания различаются по силе, а вероятность того, что то или иное действие удовлетворит желание, имеет разную степень, натуралист может попытаться объединить эти факторы в теорию о том, как основания за и против любого действия соотносятся друг с

Эти утверждения спорны, и разработка юмианского натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств потребует серьезной теоретической работы. В некотором смысле, однако, именно случай с этикой бросает самый серьезный вызов этому проекту, поскольку считается, что этические нормы чаще всего дают основания, выходящие за рамки конкретных желаний, забот и интересов людей. Из-за этого субъективистская форма метаэтического релятивизма, которую мы обсуждали во второй главе, может показаться хорошей отправной точкой для разработки юмианского натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств. Если, вопреки первому впечатлению, этические факты можно понимать как факты о том, что диктуют собственные этические ценности человека, а эти ценности считаются особым классом его желаний, забот и интересов, то юмианский натуралист преодолел бы одно из главных препятствий для своей концепции.

Разумеется, главное опасение в отношении метаэтического субъективизма заключалось в том, что он не способен объяснить моральные разногласия. И это опасение может побудить вас разработать менее радикальную форму релятивизма: ту, которая допускает пересекающиеся или общие ценности для объяснения разногласий. В любом случае, если натуралист сможет объяснить, как конкретные желания, заботы и интересы людей могут взаимодействовать, формируя пересекающийся или общий набор общинных ценностей, то, возможно, их все же удастся рассматривать как вполне естественные. Действительно, чтобы быть юмианским натуралистом, нет необходимости отвергать возможность существования универсальных норм. Ведь до тех пор, пока можно объяснить возможность существования причин для совершения определенных действий, которые поддерживались бы любым конкретным набором желаний, забот и интересов, можно утверждать, что это по-прежнему абсолютно естественные факты о людях и их положении в мире, где им необходимо сотрудничать для удовлетворения своих желаний, забот и интересов.

Другой тип натуралистического взгляда на нормативность с учетом всех обстоятельств, который я хочу упомянуть, основан не на фактах о конкретных желаниях, заботах и интересах людей, а на фактах о человеческой природе. Как вы помните, неоаристотелианцы утверждают, что люди, подобно многим другим природным системам, обладают функциями, или «характерными образами жизни», которые являются центральными элементами нашей природы. И эти философы стремятся обосновать этические факты о том, как нам следует поступать, фактами о том, какими нам хорошо (или добродетельно) быть, что, в свою очередь, они стремятся укоренить в человеческой природе. Во второй главе я объяснял это как взгляд на этическую нормативность, но сторонники данного подхода часто предполагают, что ожидать резкого разграничения между этической нормативностью и пруденциальной нормативностью — ошибка. Если это верно, то, возможно, данный взгляд можно развить как концепцию нормативности с учетом всех обстоятельств. То есть мы могли бы думать, будто то, что человеку «просто-напросто» следует делать, коренится в его человеческой природе. Забота о себе, семье, сообществе, человечестве, других живых существах, природе и так далее — все это вполне может быть частью данной картины. А точное взвешивание оснований, проистекающих из каждого из этих источников, само по себе может определяться обращением к нашей человеческой природе.

Это составило бы неоаристотелианский взгляд на нормативность в целом (из которого неоаристотелианство в отношении этической нормативности вытекало бы как следствие). Главные трудности для этого неоаристотелианского взгляда состояли бы в том, чтобы найти такое понимание человеческой природы, которое удовлетворяло бы двум требованиям, на первый взгляд находящимся в противоречии друг с другом. Во-первых, нам необходимо понимание человеческой природы, подкрепляющее нормы, которые выглядят как подлинно предписывающие нормы, а не просто биологические или антропологические закономерности. Во-вторых, нам нужно понимание человеческой природы, которое можно было бы правдоподобно счесть элементом физического мира, в принципе открываемым с помощью эмпирических наблюдений и научного теоретизирования. В некотором смысле отказ от резкого разграничения между этической и пруденциальной нормативностью, кажется, помогает неоаристотелианцу справиться с этой проблемой. Однако еще предстоит выяснить, способна ли их концепция человеческой природы подкрепить интуитивные утверждения о том, что нам просто-напросто следует делать. Это объясняется как тем, что мы легко можем представить себе ситуации, когда эти утверждения указывают в ином направлении, нежели то, что является биологически или антропологически нормальным, так и тем, что существование какого-либо единого ядра у всей человеческой природы отнюдь не очевидно.

НОНАТУРАЛИЗМ

Перейдем теперь к нонатурализму. Нонатуралисты обосновывают свой взгляд на этическую нормативность тем, что считают неудачными попытки свести этические свойства к естественным. В свете этого некоторые философы приходят к выводу, что этические факты являются sui generis.

Однако не следует думать, будто под «sui generis» нонатуралисты имеют в виду, что этические факты принципиально отличаются от другихнормативныхфактов. Дело в том, что те же самые основания считатьэтическиефакты ненатуральными могут привести к мысли, что и всенормативныефакты являются ненатуральными. Например, размышляя о том, что делать с учетом всех обстоятельств, мы приходим к выводам, которые, как кажется, должны соответствовать чему-то объективному, но не сводимы к фактам естественного (или сверхъестественного) мира. Более того, если нонатуралист разделяет точку зрения, согласно которой этические нормы обладают приоритетом, то нонатурализм в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств становится почти автоматическим выводом. Но даже если придерживаться одного из других взглядов на отношение между этической нормативностью и нормативностью с учетом всех обстоятельств, основные аргументы в пользу нонатурализма остаются прежними. И большинство современных метаэтическихнонатуралистов также являются метанормативныминонатуралистами.

Вопрос 4:Когда нонатуралисты говорят, что этические и нормативные факты являются sui generis, каким другим видам фактов они их противопоставляют?

Кроме того, три более частных аргумента в пользу нонатурализма в отношении этических фактов, которые мы рассматривали в главе 3, судя по всему, не опираются на что-то специфически этическое, а работают столь же успешно, если их переформулировать применительно к нормативности с учетом всех обстоятельств. Первый аргумент следовал из закона Юма; напомню, его суть в том, что нельзя вывести «должно» из «есть». Если это верно, то это, по-видимому, применимо к всестороннему «должен» в той же мере, что и к этическому «должен».

Вторым аргументом был аргумент открытого вопроса Мура, который строился на очевидном семантическом разрыве между этическими словами вроде «хороший» и «правильный» и любым предлагаемым анализом в чисто натуралистических терминах. Интересно, что если мы ограничимся рассмотрением того, что хорошо для достижения какой-то конкретной цели, или того, какое действие является инструментально правильным с учетом имеющихся данных, то легче представить, что подобные факты являются естественными. Это просто факты о вероятностях, которые, по всей видимости, могут быть открыты эмпирической наукой. Однако применительно к нормативности с учетом всех обстоятельств аргумент открытого вопроса работает, похоже, так же хорошо или даже лучше, чем в

Последним из рассмотренных нами аргументов был аргумент от делиберативной незаменимости. Он основывался на идее о том, что нам необходимо предполагать существование фактов о том, что нам следует делать, чтобы осмыслить то, как мы рассуждаем на практике. Во второй главе мы видели, что этот аргумент не устанавливает напрямую нонатурализм в отношенииэтическихфактов, поскольку неочевидно, что для осмысления практического размышления нам необходимо допускать существование именно этических норм. Скорее, он обосновывает нонатурализм в отношении нормативных фактов с учетом всех обстоятельств (и распространяется на этические факты в силу их центрального положения в общей нормативности).

В той же мере, в какой аргументы в пользу нонатурализма в метаэтике распространяются на метанормативное теоретизирование, аргументы против него также сохраняют свою силу. Мы рассмотрели четыре основных возражения: возражение с позиции натуралистического мировоззрения, эпистемологические возражения, трудности, связанные с практичностью этики, и аргумент от супервентности. Давайте посмотрим, как они распространяются на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Разумеется, если человек склонен отвергать нонатурализм в отношении этики из-за своей приверженности натуралистической картине мира, то расширение нашего фокуса на нормативность с учетом всех обстоятельств вряд ли сделает его менее скептически настроенным по отношению к добавлению в нашу онтологию новых фактов sui generis. Как я объяснял в главе 3, более конкретная форма этого возражения против нонатурализма проистекает из соображений эпистемологии о том, как мы могли бы познавать ненатуральные факты, и это в равной степени относится как к нормативным фактам с учетом всех обстоятельств, так и к конкретно этическим фактам. Если они не могут быть познаны с помощью апостериорного наблюдения и априорного размышления, нам придется постулировать некую новую способность, посредством которой мы их познаем. Это возлагает на нонатуралиста тяжелое бремя объяснения — необходимость предложить правдоподобный взгляд на то, откуда берется эта способность и как она работает. Более того, многие философы сочтут, что суждения о том, что мне «попросту» следует делать, безусловно, в той же степени — если не в большей — служат руководством к действию, как и суждения о том, что мне следует делать с этической точки зрения. Это не означает, что любое из этих трех возражений представляет собой неопровержимый аргумент, но они действительно, по-видимому, распространяются с этики на нормативность с учетом всех обстоятельств.

Возражение против нонатурализма, основанное на супервентности, сложнее перенести из метаэтики в метанормативную теорию. Напомним, что термин «супервентность» отсылает к идее о том, что положение дел в одной области (например, то, какого наказания заслуживает тот или иной преступник) не может меняться без каких-либо лежащих в его основе изменений в другой области (например, фактов о том, что именно он совершил). Большинство философов полагают, что этическая нормативность супервентна на естественных фактах, поскольку в противном случае этическая сторона ситуации казалась бы произвольной. По схожим причинам многие философы также сочтут, что то, что человеку попросту следует делать, также супервентно на естественных фактах.

Однако существует своего рода экзистенциалистская точка зрения, согласно которой по крайней мере некоторые вопросы о том, что человеку следует делать с учетом всех обстоятельств, систематически сводятся на нет своего рода радикальной свободой, принуждающей к безосновательному выбору, а не к следованию какому-либо нормативному правилу. Сама осмысленность этой экзистенциалистской точки зрения делает аргумент от супервентности несколько более трудным для применения к нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако большинство нонатуралистов отвергли бы идею о том, что иногда то, что человеку попросту следует делать, является вопросом радикального выбора, а не убеждения, отслеживающего некоторый внешний факт. Более того, принятие экзистенциалистской точки зрения означало бы уступку в чем-то важном экспрессивисту, который считает, что подобные суждения больше похожи на намерения или планы, чем на убеждения о некотором фрагменте реальности. Как бы то ни было, не очевидно, что упомянутая здесь экзистенциалистская точка зрения в конечном счете осмысленна, так что эти вопросы остаются дискуссионными.

ТЕОРИЯ ОШИБОК / ФИКЦИОНАЛИЗМ

Обратимся теперь к теории ошибок и фикционализму. Теория ошибок Маки, которую мы обсуждали в главе 4, представляла собой взгляд, согласно которому этическое мышление и дискурс основаны на ошибке. Этика предполагает существование внутренне мотивирующих и объективно предписывающих ценностей, но таких вещей не существует — по крайней мере, так считал Маки, и именно поэтому он утверждал, что все базовые этические утверждения ложны. Как мы выяснили, отчасти его основания так думать, по-видимому, строились на допущении, что основания для действий людей должны быть связаны с их конкретными желаниями, заботами и интересами. Но Маки полагал, что наше обыденное представление об этических фактах таково, что эти факты порождают основания для действий независимо от конкретных желаний, забот и интересов людей.

Это может наводить на мысль, что перспективы распространения теории ошибок на нормативность с учетом всех обстоятельств весьма слабы. В конце концов, часть аргументации Маки в пользу теории ошибок в этике основана на предположении о том, какова природа оснований для действия. Таким образом, даже если он отрицает существование этических оснований, он должен полагать, что существуюткакие-товиды оснований. Как следствие, он должен считать истинными некоторые всесторонние нормативные суждения долженствования. Более того, Маки считал, что нам нужно изменить то, как мы думаем и говорим о том, что делать: намследуетперестать говорить о том, что объективно правильно/неправильно, хорошо/плохо и т. д., и переключить нашу практику на разговоры о тех видах оснований для совершения различных действий, которые существуют на самом деле (то есть о соображениях, связанных с конкретными желаниями, заботами и интересами людей). Но ведь он наверняка должен считать это утверждение со словом «следует» — то самое, которое выделено в предыдущем предложении, — истинным! И, по всей видимости, оно задумывалось как нормативное утверждение с учетом всех обстоятельств. Таким образом, даже если теория ошибок верна в этической области, она, по-видимому, не распространяется на более общую нормативную область.

Возможно, в конечном счете это и верно, но ходу мысли, намеченному в предыдущем абзаце, можно противостоять. С одной стороны, хотя аргумент Маки в пользу теории ошибок опирался на взгляд на природу практических оснований, не все аргументы обязательно должны строиться таким образом. Можно было бы утверждать, например, что любое заявление о существовании оснований для того, чтобы кто-то что-то сделал, предполагает наличие свободы воли, а затем отрицать существование свободы

Более того, практический вывод, который предлагает Маки в свете своей теории ошибок в отношении этики, — это не единственный вывод, который можно сделать из идеи о том, что все базовые этические утверждения ложны. Как мы видели в главе 4, некоторые философы разделяют форму фикционализма (фикционализм речевых актов), которая согласуется с Маки в том, что все базовые этические предложения, если бы они использовались буквально для построения утверждений, были бы ложными. Однако эти философы выступают за более великодушную интерпретацию обыденного этического дискурса, нежели та, которую принял Маки. Эти фикционалисты интерпретируют обычное использование этического предложения как совершение какого-то другого речевого акта, отличного от утверждения: например, притворства, морализаторства или высказывания в рамках вымысла. В качестве альтернативы некоторые сторонники теории ошибок недавно утверждали, что, даже если базовые этические предложения используются для построения утверждений и те являются буквально ложными, есть веские основания для сохранения практики этических утверждений (Olson 2010, глава 9). В конце концов, у нас часто есть веские причины говорить ложные вещи. Таким образом, нам следует сохранить этическое мышление и дискурс, несмотря на их систематическую основу в виде онтологической ошибки.

В любом случае, если мы примем фикционалистскую или консервационистскую позицию в отношении предполагаемой ошибки в этическом мышлении и дискурсе, то мы сможем распространить эту позицию и на нормативность с учетом всех обстоятельств. Ведь мы можем полагать, что даже неэтическое «следует», содержащееся в утверждениях о том, что нам следует делать, если теория ошибок верна, может быть без противоречия истолковано в фикционалистском или консервационистском ключе.

QU5:Что бы сказали сторонники фикционализма речевых актов об утверждении, что мы (всесторонне) «должны» продолжать использовать всесторонний нормативный дискурс?

Таким образом, действительно представляется возможным принять теорию ошибок не только в отношении этики, но и в отношении нормативности в более общем смысле. Конечно, для любого, кто возражал против теории ошибок в этике, это, вероятно, лишь усилит их возражения. Главное возражение, которое мы обсуждали в главе 4, основывалось на принципе благожелательности. Он заключался в том, что при интерпретации других людей мы должны предполагать, что большая часть из того, что они говорят, является истиной, а когда наша интерпретация нарушает это предположение, бремя доказывания ложится на нас, чтобы показать, что они действительно имеют в виду то, что, по нашему утверждению, они имеют в виду под своими словами. Таким образом, если ложными объявляется не просто множество обычных этических утверждений, а множество более общих нормативных утверждений, то возникнет еще более серьезная необходимость пересмотреть нашу интерпретацию обыденного дискурса. Как бы то ни было, это может лишь сильнее подтолкнуть нас в направлении некоторого рода фикционализма в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств.

В главе 4 мы обсудили две различные формы фикционализма: фикционализм значения и фикционализм речевых актов. Сторонник фикционализма значения считает, что моральные высказывания являются подлинными утверждениями, но их содержание неявным образом релятивизировано по отношению к некоторому вымыслу. Сторонник фикционализма речевых актов, как мы только что видели, считает, что моральные высказывания на самом деле являются не утверждениями, а скорее каким-то другим видом речевого акта. Обе эти позиции может занять в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств тот, кто изначально склоняется к теории ошибок. Стоит отметить, однако, что главные опасения, которые мы рассматривали применительно к каждой теории, по-видимому, только усиливаются, когда эти теории расширяются. Фикционализм значения требует признания того, что обычные участники целевого дискурса обладают «семантической слепотой», то есть они не совсем понимают содержание того, что говорят. Дело не в том, что они не могут сформулировать его явно (мы не ожидаем от обычных носителей языка способностей лингвиста в области семантики), а скорее в том, что они даже не распознали бы в своем языковом поведении ту неявную относительность к вымыслу, которую постулирует фикционалист. Таким образом, любая попытка распространить фикционализм значения за пределы этической области потребует постулирования еще большей семантической слепоты.

Возражение о семантической слепоте — это часть причины, по которой, как я предположил в главе 4, фикционализм речевых актов более заметен в современной метаэтике. Более того, даже если мы обычно не говорим об этических высказываниях как о притворстве или высказываниях в рамках вымысла, довольно распространено мнение о том, что этическое мышление и дискурс служат скорее «морализаторской», нежели дескриптивной цели. Однако задача определить конкретный речевой акт становится тем более важной и сложной, как только фикционалист заявляет, что нормативный дискурс с учетом всех обстоятельств включает в себя иной вид речевого акта, отличный от утверждения.

ЭКСПРЕССИВИЗМ

Экспрессивизм, как вы помните, зародился в форме эмотивизма, утверждавшего, что этические высказывания представляют собой выражение эмоциональных реакций на реальность, а не репрезентацию реальности. Это может казаться более правдоподобным для этической нормативности, чем для нормативности в целом. В конце концов, часто действительно кажется, что наши этические взгляды окрашены эмоциональным аффектом, но менее очевидно, что мнения человека о том, как поступить с учетом всех обстоятельств, окрашены эмоциями схожим образом.

Важно помнить, однако, что эмотивизм был лишь одной из ранних версий экспрессивизма, и по мере своего развития на протяжении XX века позиция экспрессивистов стала гораздо более сложной и утонченной. Современные экспрессивисты склонны рассматривать свой взгляд как концепцию нормативности с учетом всех обстоятельств, которая находит применение в таких областях, как этика и эпистемология. Помня об этом, давайте теперь рассмотрим, распространяются ли основные аргументы, приводимые в пользу экспрессивизма в этическом контексте, на случай нормативности в целом.

Первый аргумент, который мы исследовали ранее, по сути представляет собой вариацию аргумента, основанного на законе Юма в пользу нонатурализма. Идея заключалась в том, что если считать, будто закон Юма дает основания сомневаться в сводимости этических фактов к природным, но при этом быть глубоко приверженным натуралистическому мировоззрению, то не возникнет желания поддерживать нонатурализм, и тогда экспрессивизм кажется главной альтернативой. Ведь экспрессивисты могут признавать фундаментальное различие между «должно» и «есть». Они объясняют это различие не через существование двух разных видов фактов, а скорее через две разные роли, которые высказывания могут играть в нашем языке: дескриптивные высказывания о том, какова реальность, и эмотивные/прескриптивные высказывания о том, что людям следует делать. Этот аргумент не имеет специфического отношения именно к этике и потому работает одинаково хорошо

Вторым аргументом в пользу экспрессивизма, который мы рассматривали в главе 5, был аргумент от мотивационного интернализма и юмовской теории мотивации. Идея заключалась в том, что между этическими суждениями и мотивацией к действию существует особо тесная, или «внутренняя», связь. И если предположить, что мотивация к действию всегда требует взаимодействия ментальных состояний двух видов — репрезентативного и директивного, — то наиболее правдоподобным объяснением внутренней связи между этическим суждением и мотивацией будет то, что эти суждения ближе к желанию (директивны), чем к убеждению (репрезентативны). Как мы обсуждали в главе 5, тезис интернализма об этических суждениях весьма спорен. Некоторые утверждали, что могут существовать психопаты или аморалисты, которые выносят этические суждения, полностью осознавая их значение, но при этом лишены какой-либо мотивации действовать в соответствии с ними. Напротив, это возражение оказывается менее весомым, когда мы переходим к нормативности с учетом всех обстоятельств. Ведь гораздо труднее представить себе аналог психопата или аморалиста в отношении того, что человек «попросту» должен делать. Действительно ли возможно, чтобы кто-то считал, будтонетникаких причин что-либо делать или думать? Будет ли такой человек вообще считаться агентом, который по-настоящему мыслит и действует?

Другое опасение, которое мы высказывали в отношении этого аргумента, заключалось в том, что мы часто выносим этические суждения о вещах, сильно отличающихся от нас или далеких от нас, и гораздо менее очевидно, что они имеют такую же «внутреннюю» связь с мотивацией, как этические суждения о наших собственных будущих действиях. Это опасение применимо и к аналогичному аргументу от интернализма плюс юмовской теории мотивации в пользу экспрессивизма относительно нормативности с учетом всех обстоятельств. Ведь подобные суждения явно могут касаться внеэтических типов причин или «долженствований».

Последним главным аргументом в пользу экспрессивизма в этическом контексте, который мы рассматривали, был аргумент от супервентности. Основная идея заключалась в том, что этические «правильно/неправильно» и «хорошо/плохо», по всей видимости, супервентны на внеэтических фактах, и экспрессивизм дает убедительное объяснение этой видимости. В той мере, в какой супервентность считается теоретической издержкой для метаэтического нонатуралиста, она является теоретическим преимуществом для метаэтического экспрессивиста. Многие философы посчитают, что ситуация обстоит точно так же и в случае нормативности с учетом всех обстоятельств. Однако, как я упоминал ранее, некоторые могут полагать, что осмысленность радикальной экзистенциалистской точки зрения на то, что человек всесторонне «должен» делать, указывает на различие в этом вопросе при переносе его на нормативность с учетом всех обстоятельств. Если это верно (а это большое «если»), то аргумент от супервентности в пользу экспрессивизма не будет столь же сильным в случае нормативности с учетом всех обстоятельств. С другой стороны, как я также отмечал ранее, если эта точка зрения осмысленна, это может сыграть на руку экспрессивистам, поскольку послужит определенным подтверждением идеи о том, что по крайней мере некоторые нормативные суждения ближе к решениям, чем к убеждениям.

Вопрос 6:Что означало бы для всестороннего «должен» супервенировать на ненормативном?

Аргументы против экспрессивизма в этическом контексте распространяются и на случай нормативности с учетом всех обстоятельств. В главе 5 я представил их и объяснил, как они мотивировали адаптации (улучшения?) в позиции экспрессивистов со времен ее ранней эмотивистской формы. Например, многим философам кажется, что эмотивизм сталкивается с трудностями при осмыслении этических разногласий и того, насколько серьезно мы относимся к этике. Но прескриптивистская, проективистская и нормо-экспрессивистская версии этого взгляда справляются с этим лучше. В случае нормативности с учетом всех обстоятельств эти опасения кажутся столь же серьезными, как и в этическом контексте. Поэтому экспрессивисты, желающие расширить сферу применения своей концепции, постараются использовать одну из этих более сложных версий. То же самое относится к способности нормативного языка принимать истинностные значения (и сопутствующих этому свойств), а также к возможности встраивания нормативных предложений в условные, вопросительные и прочие конструкции. В данном случае квазиреалистическая программа, инициированная Блэкберном, ставила своей целью объяснить, как экспрессивист может осмыслить эти особенности нормативного дискурса. Блэкберн и его последователи, развивавшие эту программу, всегда выходили за рамки исключительно этической нормативности, стремясь распространить свой взгляд на все ее формы. Удастся ли им сделать это успешно, остается одним из ключевых вызовов для экспрессивизма в отношении нормативности с учетом всех обстоятельств.

Ключевой момент:Для каждой из четырех основных метаэтических традиций мы легко можем представить параллельные концепции в метанормативной теории. Аргументы «за» и «против» часто выглядят схожими, но теоретический ландшафт не тождественен, что усложняет разработку любой из этих теорий.

•. РЕЗЮМЕ ГЛАВЫ.

Плотные этические понятия касаются этических вопросов, которые значительно богаче по содержанию, чем просто понятия хорошего/плохого или правильного/неправильного. Некоторые философы считают, что они составляют основу нашей этической мысли и дискурса, а потому должны находиться в центре внимания метаэтики.

Некоторые метаэтики утверждают, что плотные этические понятия можно свести к тонким этическим понятиям в сочетании с неэтическими понятиями, однако другие метаэтики возражают против этой идеи.

Метаэпистемология — это аналог метаэтики, в котором этика и эпистемология рассматриваются как две отдельные нормативные области.

Большую часть традиционного эпистемического теоретизирования, направленного на анализ знания, можно интерпретировать как форму метаэпистемологического реализма. Однако неясно, следует ли трактовать его как форму нонатурализма или натурализма.

Существуют и формы метаэпистемологического антиреализма.

Метанормативная теория касается вопросов о статусе нормативных суждений, подобно тому как метаэтика касается вопросов о статусе этических суждений.

Некоторые метанормативные теоретики проводят различие между всесторонним «должен» в отношении того, что человек обязан делать или во что верить, и различными факторами (например, этическими, эпистемологическими и пруденциальными), которые могут этому способствовать.

Возможно разработать варианты натурализма, нонатурализма, теории ошибок/фикционализма и экспрессивизма применительно к нормативности всестороннего «должен». Однако получаемые в результате теории не всегда выглядят столь же убедительно, когда их расширяют и распространяют на нормативность в целом.

•. ВОПРОСЫ ДЛЯ ПОВТОРЕНИЯ.

Можете ли вы сформулировать принцип (а не просто привести примеры) для разграничения плотных и тонких этических понятий? Что сказал бы противник редукционизма по поводу этого предложения?

Какая из традиционных метаэтических теорий, по вашему мнению, лучше всего объясняет использование и центральную роль плотных этических понятий?

В каком смыслеобоснованиеявляется нормативным понятием? Совпадает ли этот смысл «нормативного» с тем, который подразумевается в допущении, что этически правильное и неправильное являются нормативными понятиями?

Каковы некоторые из фактических условий, которые должны выполняться, чтобы кто-то что-то знал? Почему можно подумать, что эти условия не исчерпывают понятие знания?

Каковы некоторые из потенциальных проблем

Каковы два аргумента в пользу метаэтической позиции, которые не кажутся столь же убедительными, если перенести их на метанормативную позицию? Объясните свой ответ.

Какое возражение против метаэтической позиции теряет часть своей силы, если применить его к аналогичной метанормативной позиции?

Является ли «экзистенциальная точка зрения» разновидностью теории ошибок в отношении нормативности с учетом всех факторов?

•. ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ЛИТЕРАТУРА.

• Бейкер, Дерек. 2017. «Разновидности нормативности». ВСправочнике по метаэтике издательства Routledgeпод редакцией Тристама Макферсона и Дэвида Планкета. Routledge. [Всестороннее обсуждение различных возможных нормативных областей, а также того, как и почему мы можем их разграничивать.]

• Чанг, Рут. 2004. «С учетом всех обстоятельств».Philosophical Perspectives18 (1): 1–22. [Обсуждение понятия «должен» с учетом всех обстоятельств и того, как оно может определяться.]

• Крисман, Мэтью. 2012. «Эпистемический экспрессивизм».Philosophy Compass7 (2): 118–126. [Обзор множества аргументов за и против эпистемического экспрессивизма.]

• Марушич, Берслав. 2011. «Этика убеждения».Philosophy Compass6 (1): 33–43. [Введение в этику убеждения, эпистемическую нормативность и идею о том, что для убеждения могут существовать несвидетельственные основания.]

• Робертс, Дебби. 2013. «Плотные понятия».Philosophy Compass8 (8): 677–688. [Подробное обсуждение недавних работ по плотным этическим понятиям.]

• Вяюрюнен, Пекка. 2021. «Плотные этические понятия». ВСтэнфордской философской энциклопедии(издание «Весна 2021»), под редакцией Эдварда Н. Залты. <https://plato.stanford.edu/archives/spr2021/entries/thick-ethical-concepts/>. [Всесторонний обзор различных позиций, которые философы занимали в отношении плотных этических понятий.]

•. ОТВЕТЫ НА ВОПРОСЫ НА ПОНИМАНИЕ.

QU1: «Тонкие» этические термины — это такие слова, как «хороший», «плохой», «правильный» и «неправильный». Поскольку они находят широкое применение во множестве различных контекстов, считается, что они несут в себе крайне мало внеоценочного содержания, что и делает их «тонкими».

QU2: Метаблагоразумие исследовало бы статус благоразумия. Метаэстетика исследовала бы статус эстетики. Метаправо (юриспруденция) исследовало бы статус права. В каждом случае здесь задействованы нормы, и это поднимает вопросы второго порядка о том, о чем мы думаем, когда размышляем об этих нормах, какова их природа и откуда они берутся.

QU3: Натуралисты, как правило, являются сторонниками репрезентационалистской теории успешности в философии языка, а это означает, что они считают, будто эпистемические высказывания претендуют на репрезентацию реальности и успешно ее осуществляют. Это идет рука об руку с когнитивистскими взглядами на тип ментальных состояний, выражаемых эпистемическими высказываниями. То есть натуралисты обычно полагают, что подобные высказывания выражают убеждения.

QU4: Естественные и сверхъестественные факты.

QU5: Они сказали бы, что и это утверждение не является ассерцией, а представляет собой скорее какой-то иной речевой акт, и как таковое оно может быть в полном порядке, даже если предложение, используемое для его совершения, буквально ложно.

QU6: Если существуют две ситуации, тождественные во всех ненормативных отношениях, то интуиция супервентности заключается в том, что то, что человек должен сделать с учетом всех обстоятельств в первой ситуации, должно быть тем же самым, что он должен сделать с учетом всех обстоятельств во второй ситуации.

•

ПРИМЕЧАНИЯ

Иногда это также называют «разделимостью» в отношении плотных этических терминов. См. Väyrynen (2021, sec. 3.1).

Как указывалось во введении к этой главе, некоторые философы используют ярлык «этика убеждений» для обозначения того аспекта эпистемологии, где даются ответы на вопросы первого порядка о том, во что люди должны верить. Однако это горячо обсуждаемая тема — влияют ли явноэтическиесоображения на то, во что люди должны верить. Поэтому я считаю, что, пожалуй, лучше называть эти вопросы нормативными эпистемологическими вопросами.

•

ЦИТИРУЕМАЯ ЛИТЕРАТУРА

Остин Дж. Л. 1979.Философские работы. Oxford: Oxford University Press.

Блэкберн Саймон. 1996. «Обеспечение отрицаний: моральная эпистемология для квазиреалиста». ВМоральное знание: новые исследования по моральной эпистемологии, под ред. У. Синнотт-Армстронга и М. Тиммонса. Oxford and New York: Oxford University Press.

Блэкберн Саймон. 1998.Властные страсти: теория практического разума. New York: Oxford University Press.

Крисман Мэттью. 2012. «Эпистемический экспрессивизм».Philosophy Compass7 (2): 118–126.

Крисман Мэттью. 2022.Убеждение, агентность и знание. Oxford: Oxford University Press.

Кьюнео Теренс. 2007.Нормативная паутина. New York: Oxford University Press.

Элстейн Дэниел, Хурка Томас. 2009. «От плотного к тонкому: два плана моральной редукции».Canadian Journal of Philosophy39 (4): 515–535.

Геттиер Эдмунд. 1963. «Является ли обоснованное истинное убеждение знанием?».Analysis23: 121–123.

Гиббард Аллан. 1990.Разумный выбор, уместные чувства: теория нормативного суждения. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Гиббард Аллан. 2003.Размышляя о том, как жить. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Харли С. Л. 1989. Естественные основания. Oxford: Oxford University Press.

Олсон Джонас. 2010. «В защиту моральной теории ошибок». ВНовые течения в метаэтике, под ред. М. Брейди. New York: Palgrave Macmillan.

Олсон Джонас. 2011. «Теория ошибок и основания для убеждения». ВОснования для убеждения, под ред. А. Стеглих-Петерсена и А. Райснера. Cambridge: Cambridge University Press, pp. 75–93.

Рорти Ричард. 1979.Философия и зеркало природы. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Вяюрюнен Пекка. 2013.Непристойное, грубое и противное: исследование плотных понятий в этике. Oxford: Oxford University Press.

Вяюрюнен Пекка. 2021. «Плотные этические понятия». ВСтэнфордской философской энциклопедии(издание весны 2021 года), под ред. Эдварда Н. Залты.https://plato.stanford.edu/archives/spr2021/entries/thick-ethical-concepts/.

Уильямс Бернард. 1985.Этика и пределы философии. London: Fontana.

• глоссарий.

апостериори

Знание является апостериорным, если оно требует опыта взаимодействия с конкретными особенностями мира.

апостериорный редуктивный натурализм

Взгляд, согласно которому этические факты могут быть редуцированы к естественным фактам посредством эмпирических открытий (а не концептуального анализа).

априори

Знание является априорным, если оно не требует опыта взаимодействия с конкретными особенностями мира.

теория действия

Область философии (частично метафизика, частично философия сознания), исследующая природу действия, в особенности то, какую роль в действии играют ментальные состояния и основания.

акразия

Представление о том, что человек должен совершить [действие] (или что совершение [действия] было бы в целом наилучшим вариантом), при отсутствии достаточной (или, в крайнем случае, какой-либо) мотивации к его совершению.

нормативность с учетом всех обстоятельств

Основания или «долженствования», вытекающие не только из этических, пруденциальных, эпистемологических и т. д. соображений, но и из

всех

релевантных соображений.

антропологический релятивизм

Антропологическое утверждение о том, что разные группы людей придерживаются разных норм или способов совместной жизни. (Сравните с

метаэтический релятивизм

антиреализм

Отрицание реализма.

антирепрезентационизм

Отрицание репрезентационизма.

аргумент от странности

Предложенное Дж. Маки семейство аргументов в пользу теории ошибок, основанное на идее о том, что этические факты не могут

аргумент от относительности

Аргумент Маки в пользу теории ошибок, основанный на идее о том, что этические убеждения различаются в разных частях мира.

атрибутивное прилагательное

Термин П. Гича для обозначения таких слов, как «большой», значение которых в конкретных предложениях определяется тем, как они модифицируют последующее слово (например, «большая блоха») при формировании предиката, а не предоставлением самостоятельного содержания. (Сравните с

предикативное прилагательное

психология мотивации «убеждение-желание»

Другое название юмовской теории мотивации.

белание

Название, данное гипотетическому неразрывному сплаву убеждения и желания.

бремя доказательства

Вопрос о том, какая сторона в теоретическом споре обязана аргументировать свою позицию по некоторому вопросу, а какая сторона может рассматриваться как позиция по умолчанию.

Канберрский план

Термин, обозначающий использование

сетевого анализа

для понимания ключевых философских понятий.

категорический

Основание или «долженствование», обладающее силой для человека независимо от того, чего этот человек хочет или что предпочитает. Часто считается, что этические и эпистемические основания и «долженствования» являются категорическими.

каузальная теория референции

Взгляд, согласно которому референт слова определяется каузальными (и, следовательно, историческими) связями с вещами в реальности (а не описаниями, ассоциирующимися с этим словом).

характерные образы жизни

Нечто вроде функции, которая может определять, какие черты являются добродетелями для конкретного вида живых существ.

когнитивизм

Взгляд, согласно которому этическое суждение в итоге выражается в убеждении.

когерентистские концепции

Направления в эпистемологии, утверждающие, что знание основано на согласованности (когерентности) наших убеждений в широкой сети или системе взаимно поддерживающих друг друга верований.

допущение композициональности

Лежащее в основе семантических теорий допущение, согласно которому значение целого (например, предложений) является функцией значения его частей (например, слов) и того, как эти части соединены друг с другом.

конативный

Еще одно слово для обозначения «некогнитивного». Оно используется для характеристики некогнитивистских взглядов, таких как экспрессивизм, согласно которым этические утверждения выражают ментальные состояния, более похожие на желания, чем на убеждения.

консервационизм

Ответвление теории ошибок, утверждающее, что нам следует продолжать использовать этические или нормативные понятия, даже несмотря на то, что их применение ошибочно; контрастирует с элиминативистской позицией Маки по отношению к этическим понятиям.

конструктивизм

Взгляд, согласно которому определенная область фактов не существует «где-то вовне» в ожидании открытия, а скорее «конструируется» с помощью некоторой процедуры или точки зрения.

контекстуализм

Семейства концепций в эпистемологии, согласно которым требования для истинного приписывания знания варьируются от контекста к контексту, что допускает спектр контекстов от высоких стандартов до низких.

удобная фикция

Нечто, во что мы не верим как в абсолютную истину, но притворяемся, что это правда, поскольку это удобно для различных целей.

конвенциональная импликатура

То, что сообщается посредством употребления предложения в силу языковых конвенций, хотя и не является частью его буквального содержания.

конверсационная импликатура

То, что сообщается посредством употребления предложения с учетом контекстуальных подсказок, хотя и не является частью его буквального содержания.

Корнелльский реализм

Другое название для апостериорного редуктивного натурализма.

корреспондентская теория истины

Взгляд, согласно которому предложение

истинно в силу соответствия некоторому фрагменту реальности, а именно факту того, что

направления соответствия

Метафора Элизабет Энском, которая сегодня широко используется для разделения репрезентативных ментальных состояний, таких как убеждения, и целеполагающих ментальных состояний, таких как желания и намерения.

теория божественного повеления

Взгляд, согласно которому моральные факты конституируются повелениями некоего высшего существа.

экологическое превосходство

Идея о том, что люди имеют законное право эксплуатировать природу, поскольку в процессе эволюции мы обрели разум и технологические возможности контролировать природу в своих целях.

экуменический экспрессивизм

Взгляд, согласно которому этические предложения выражают в качестве функции своего значения как ментальные состояния типа убеждений, так и ментальные состояния типа желаний.

эмотивное значение

Эмоциональные коннотации термина или утверждения в противоположность фактуальному значению.

эмпирическое исследование

То, как мы познаем реальность через наблюдение за окружающим миром. Мы постоянно делаем это на обыденном уровне, но наука также строится на более точном эмпирическом наблюдении, включающем формулирование и проверку гипотез.

эпистемическое модальное слово

Слово (такое как «возможно» или «может»), используемое для уточнения степени доказательности выдвигаемого утверждения.

эпистемология

Область философии, занимающаяся знанием и обоснованием наших убеждений.

теория ошибок

Метаэтический взгляд, согласно которому этические суждения (по крайней мере, простые) пытаются репрезентировать реальность, но терпят неудачу, поскольку этических фактов не существует.

этические суждения

Утверждения первого порядка о том, что является правильным/неправильным, хорошим/плохим, добродетельным/порочным и т. д. Метаэтика заключается не в вынесении и защите этических суждений, а скорее в исследовании самой практики их вынесения.

этические добродетели

Черты характера, которые делают человека этически хорошим.

этика убеждения

Область эпистемологии, занимающаяся тем, какие у людей есть основания верить во что-либо или во что им надлежит верить.

дилемма Евтифрона

Проблема, которую Платон формулирует в своих попытках объяснить природу морали, обосновывая ее авторитет чем-то иным, например, велениями Бога. Если нечто правильно потому, что так велит Бог, то правильность представляется произвольной. Если же Бог велит нечто потому, что оно правильно, то веление Бога лишь отслеживает, а не определяет то, что правильно.

эволюционный дебанкинговый аргумент

Аргумент против реалистических взглядов на этическую ценность, основанный на наблюдении, что — по крайней мере, в том виде, в каком ее природу толкует большинство реалистов — люди, по-видимому, не эволюционировали для того, чтобы отслеживать этическую ценность.

экспрессивизм

Метаэтическая позиция, согласно которой этические утверждения не являются прямым выражением убеждений о реальности, а обретают свое значение благодаря тому, что выражают установки, отличные от убеждений.

экстернализм в отношении обосновывающих оснований

Взгляд, согласно которому соображение (или факт) может быть основанием для действия человека, даже если оно не затрагивает его желаний, предпочтений или планов, либо даже тех, которые возникли бы у него, будь он в достаточной степени информирован и логически последователен в своих ментальных состояниях.

ошибка эквивокации

Логическая ошибка в рассуждении, основанная на присвоении терминам аргумента двух разных значений.

фикционализм

Метаэтическая позиция, согласно которой этические предложения используются как своего рода удобный вымысел: они не являются истинными в буквальном смысле, но к ним полезно относиться как к истинным.

фундационизм

Направление в эпистемологии, согласно которому знание основывается на том, что наши убеждения в конечном счете опираются на некие базовые убеждения или опыт.

проблема Фреге — Гича

Многоаспектная проблема для экспрессивистов, вытекающая из наблюдения Фреге о том, что содержание предложения может встречаться как в утвердительных контекстах (таких как заявления), так и в неутвердительных контекстах (таких как антецедент условного предложения или вопросительное предложение).

функциональные виды

Нечто, что можно классифицировать с

проблема Геттиера

Известный вызов классическому анализу знания как обоснованного истинного убеждения, иллюстрирующий случаи, когда у человека может быть обоснованное истинное убеждение, но при этом он, по-видимому, не обладает знанием.

глобальный экспрессивизм

Идея о том, что весь язык — а не только этический — выражает некогнитивные установки, а не убеждения о реальности.

закон Юма

Идея о том, что невозможно вывести «должное» из «сущего».

юмовская теория мотивации

Взгляд, согласно которому мотивация к действию всегда предполагает взаимодействие двух видов ментальных состояний: одного с целеполагающим направлением соответствия и другого — с репрезентирующим реальность направлением соответствия.

гибридный когнитивизм

Взгляд, согласно которому этические утверждения выражают как убеждение в каком-то этическом факте, так и установку, подобную желанию.

импликатура

Феномен, при котором смысл передается посредством использования предложения, хотя и не является частью его буквального содержания. (См.

конверсационная импликатура

конвенциональная импликатура

неявный параметр

Логический параметр в значении предложения, принимающий различные значения в разных контекстах употребления, но не проявляющийся явно в виде индексикального слова в предложении.

индексикал

Слово, которое систематически отсылает к разным вещам в разных контекстах употребления, например, «сейчас», «здесь».

вывод к наилучшему объяснению

Метод рассуждения, когда мы делаем вывод о чем-то, поскольку это дает наилучшее объяснение чему-то другому. Иногда называется «абдуктивным» умозаключением, в отличие от дедуктивного и индуктивного умозаключений.

инструментально

Отношение между средствами и целями.

интернализм в отношении обосновывающих оснований

Взгляд, согласно которому соображение (или факт) не может быть основанием для действия человека, если только оно не затрагивает его желаний, предпочтений или планов, либо не затрагивало бы их, будь этот человек в достаточной степени информирован и логически последователен в своих ментальных состояниях.

внутренне мотивирующий

Идея о том, что нечто может быть таковым, что одно лишь его признание способно побудить нашу волю к действию.

интуиция

Способность разума, отличающаяся от эмпирического наблюдения и рассуждения. К ней обычно обращаются этические ноннатуралисты для объяснения того, как мы можем познавать этические факты.

интуиционизм

Взгляд, согласно которому мы познаем этические факты с помощью особой способности — интуиции.

обосновывающие основания

Соображения (или факты), которые легитимизируют действие (в той мере, в какой оно является легитимным).

семантический фикционализм

Взгляд, согласно которому значение предложений в определенной области дискурса неявно релятивизировано по отношению к вымыслу.

метаэпистемология

Исследование метатеоретических вопросов, касающихся эпистемических суждений, которые аналогичны вопросам метаэтики.

метаэтический релятивизм

Взгляд, согласно которому не существует такой вещи, как этически правильное/неправильное само по себе, но есть лишь этически правильное/неправильное относительно некоторой культуры, морали, общественного договора и т. д. (Сравните с

антропологический релятивизм

метаэтика

Область философского исследования этики, где мы переходим на более абстрактный уровень, чтобы задаться вопросами о первопорядковой практике вынесения этических суждений, что ведет к различным вопросам в области метафизики, эпистемологии, философии языка и философии сознания.

метанормативная теория

Распространение вопросов метауровня из метаэтики на нормативность в целом.

метафизика

Раздел философии, занимающийся вопросами о том, что существует, и о природе реальности.

минималистская теория истины

Взгляд, согласно которому предикат истины не несет в себе серьезных метафизических обязательств, а скорее фигурирует в любой области дискурса, содержащей содержательные повествовательные предложения. Человек полностью владеет термином «истинный», если он имплицитно принимает все примеры схемы истины: для любого осмысленного повествовательного предложения

, «

S»

истинно тогда и только тогда, когда

пример с миссионером и каннибалами

Знаменитый пример Хэара, призванный обосновать идею о том, что этические термины предписывают и оценивают, а не выделяют эмпирические или фактические характеристики вещей.

моральное разногласие

Ситуация, когда взгляды двух людей на мораль вступают в противоречие, причем это противоречие не обусловлено каким-либо лежащим в его основе расхождением во мнениях относительно фактов.

моральная психология

Область философии, занимающаяся психологическими аспектами мотивации к действию, особенно в контекстах, когда человек уже вынес этическое суждение об этом действии.

моральный скептик

Тот, кто сомневается в том, что мы обладаем каким-либо моральным знанием.

мысленный эксперимент «Моральный Двойник Земли»

Мысленный эксперимент, в котором мы представляем мир-двойник, в точности похожий на наш реальный мир, но в котором другие свойства причинно поддерживают использование наших этических терминов. Этот эксперимент был предложен Хорганом и Тиммонсом (опиравшимися на аналогичный пример, использованный Патнэмом в другом контексте) для опровержения апостериорного редуктивного натурализма.

мотивирующие основания

Это ментальные состояния, которые объясняют, почему человек совершил то, что он совершил, в смысле

рационализации

его.

мотивационный экстернализм

Взгляд, согласно которому одного лишь этического суждения недостаточно, чтобы играть роль мотивационного ментального состояния; скорее, для возникновения мотивации требуется поддержка со стороны какого-то иного ментального состояния (например, желания или предпочтения).

мотивационный интернализм

Взгляд, согласно которому этическое суждение само по себе может играть роль мотивационного ментального состояния.

натурализм

Это может относиться как к общему взгляду в метафизике, согласно которому существуют только естественные факты, так и к более частному взгляду в метаэтике, согласно которому этические факты являются естественными фактами.

натуралистическая ошибка

Предполагаемая логическая ошибка, заключающаяся в отождествлении этических качеств чего-либо с естественными качествами, благодаря которым оно обладает этими этическими качествами. Мур утверждал, что такие концепции, как утилитаризм, совершают эту ошибку, поскольку отождествляют добро со способностью приносить удовольствие.

натуралистическое мировоззрение

Идея о том, что существует только то, что является естественным.

природа вещей

Неоаристотелики утверждают, что факты о природе вещей могут рассматриваться как естественные факты, способные служить обоснованием для этических фактов.

неоаристотелики

Философы, такие как Фут и Хёрстхаус, которые пытаются возродить идеи Аристотеля, отстаивая разновидность метаэтического натурализма.

сетевой анализ

Разновидность концептуального анализа, цель которого состоит не в разложении понятий на составляющие части, а в выявлении сети, связывающей определенный класс понятий. Джексон использовал его для разработки новой формы априорного натурализма, не подпадающей под аргумент открытого вопроса Мура.

нонкогнитивизм

Взгляд, согласно которому этическое суждение в итоге выражается в установке, отличной от убеждения, такой как желание, намерение, план или предпочтение.

нонатурализм

Метаэтическая концепция, согласно которой этические факты не сводятся к фактам какого-либо иного рода (таким как естественные или сверхъестественные факты).

норм-экспрессивизм

Защищаемый Гиббардом взгляд, согласно которому этические высказывания выражают приверженность нормам, которые допускают одни действия и исключают другие.

нормативная эпистемология

Эпистемический аналог нормативной этики.

нормативная этика

Область философского исследования этики, в которой мы пытаемся выработать общие теории для классификации вещей как этически правильных/неправильных, хороших/плохих, добродетельных/порочных и т. д.

нормативность

Связанная с нормами, правилами или основаниями.

объективно предписывающий

Идея о том, что некоторые факты дают агентам основания для действия независимо от их желаний, забот или интересов.

иметь место

Слово, которое метафизики иногда используют,

онтологические обязательства

То, какие сущности теория обязана признавать частью реальности.

аргумент открытого вопроса

Аргумент, впервые предложенный Муром в пользу этического нонатурализма и основанный на том, что можно задаться вопросом, является ли то, что обладает свойством

, хорошим — для любого естественного свойства

, не обнаруживая при этом концептуальной путаницы.

исходное положение

Термин Ролза для гипотетической ситуации выбора, в которой, находясь за

завесой неведения

относительно своего будущего положения в обществе, могут быть выбраны честные принципы справедливости.

возражение «соучастников преступления»

Тип философского ответа на возражение, согласно которому критическое утверждение о чем-либо (например, об этике) в равной степени применимо к чему-то другому («соучастнику»), что мы в меньшей степени склонны считать сомнительным (например, к математике).

проблема перестановок

Возражение, угрожающее сетевому анализу. Оно основано на идее о том, что некоторым понятийным сетям могут соответствовать различные совокупности свойств, каждая из которых представляет собой систематическую перестановку по отношению к остальным.

философия языка

Область философии, занимающаяся объяснением того, как язык обретает значение, и описанием различных аспектов его использования.

философия сознания

Область философии, занимающаяся всеми ментальными феноменами. В метаэтике значимыми ментальными феноменами являются психология мотивации и связь между нашим разумом и наличием оснований для действия.

практическая этика

Область философского исследования этики, в которой мы пытаемся прийти к практическим выводам о том, что следует делать человеку перед лицом конкретных этических вопросов.

прагматика

Изучение того, как язык используется для достижения различных эффектов.

прагматизм

Направление в философии, подчеркивающее наши практики обращения со словами и понятиями, а не то, к чему они отсылают в реальности.

предикативное прилагательное

Термин Гича для обозначения слова (такого как «красный»), которое привносит самостоятельное значение в конкретные предложения, а не зависит от того, каким образом оно модифицирует другое слово. (Сравните с

атрибутивным прилагательным

предписание

Категория речевых актов, суть которых заключается в том, чтобы указать кому-то, что делать (например, приказание, мольба, предложение, совет и т. д.). Иногда этот термин также используется

для обозначения языковых средств (например, повелительных предложений), которые специально используются для совершения соответствующего речевого акта.

прескриптивизм

Теория этического языка Хэара, согласно которой этические высказывания не описывают факты, а скорее содержат «универсализированные» предписания.

принцип доверия

Максима, согласно которой нам следует изначально исходить из того, что большая часть сказанного кем-либо является истиной, что требует объяснения скорее для ложных убеждений, нежели для истинных.

принцип бережливости

Идея о том, что из двух объяснений какого-либо феномена при прочих равных условиях предпочтительнее то, которое обращается к меньшему количеству сущностей sui generis.

проективизм

Взгляд, согласно которому этические высказывания «золотят и окрашивают» реальность, а не фиксируют свойства, существующие независимо от взаимодействия человека с реальностью.

квазиреализм

Программа Блэкбёрна, направленная на то, чтобы завоевать для экспрессивистов право использовать в этическом дискурсе термины, которые традиционно считались маркерами репрезентационизма и когнитивизма, такие как «истинно», «верит» и «факт». Она предполагает принятие минималистской позиции в отношении этих терминов.

радикальный скептицизм

Взгляд в эпистемологии, согласно которому знания (и/или обоснованного убеждения) не существует и существовать не может.

рационализм

Способ разработки концепций этической истины с позиции идеального наблюдателя, в которых значение имеют именно этические убеждения наблюдателя.

реализм

Дать этому точное определение трудно, но реализм в отношении

— это, грубо говоря, взгляд, согласно которому

факты существуют объективно (или, что эквивалентно, что

свойства реализуются объективно). Таким образом,

моральный реализм

— это взгляд, согласно которому этические факты существуют объективно.

редукционизм в отношении плотных этических понятий

Идея о том, что

плотные этические понятия

такие как «мужественный» и «непристойный», могут быть сведены к тонкому этическому понятию, такому как «хороший», плюс некоторое чисто дескриптивное понятие.

рефлексивное равновесие

Конечная точка или цель особого рода теоретизирования, которое начинается с интуитивных суждений по некоторым вопросам, временно постулирует общие принципы для объяснения и подтверждения этих суждений, затем применяет эти принципы к новым вопросам и переходит к корректировке общих принципов или объяснению любых суждений, которые не согласуются с принципами.

релиабилизм

Эпистемологическая теория, которая анализирует обоснование и знание с точки зрения того, насколько надежно формируются убеждения.

репрезентационизм

Взгляд, согласно которому определенная область дискурса (например, этический дискурс) претендует на то, чтобы описывать нечто существующее в реальности.

репрезентации

Различные языковые и ментальные единицы могут служить средствами изображения или замещения чего-то, что предполагается реальным; выполнение этой функции и означает быть репрезентацией.

сциентизм

Пренебрежительный термин для тех, кто считает науку высшим арбитром в вопросе о том, что реально.

семантика

Изучение значения слов и предложений, которые могут быть из них составлены.

сентиментализм

Способ разработки концепций этической истины с позиции идеального наблюдателя, в которых значение имеют именно моральные чувства наблюдателя.

простой субъективизм

Крайняя форма релятивизма, согласно которой значение этических утверждений неявным образом соотносится с ценностями говорящего.

социальный дарвинизм

Идея о том, что влиятельные люди в мире и их культура по своей природе являются лучшими, поскольку они наиболее приспособлены для выживания и распространения.

фикционализм речевых актов

Взгляд, согласно которому утверждения, делаемые в определенной области дискурса, на самом деле являются не утверждениями, выражающими убеждения относительно какого-либо факта, а совершением какого-то другого речевого акта, например, притворства или нестрогого высказывания.

sui generis

Этот латинский термин означает «своего рода», и используется в метаэтике для характеристики взглядов ноннатуралистов, которые считают, что этические факты уникальны по своей природе (и не сводимы, например, к естественным или сверхъестественным фактам).

супервентность

Отношение между двумя областями фактов или свойств, при котором не может быть различий в первой области (например, в этике) без различий во второй области (например, в фактах о пользе и вреде). Хотя любая область тривиально супервентна сама на себя, супервентность является более слабым отношением, чем тождество или сводимость.

теоретический анализ затрат и выгод

Один из основных методов метаэтики, с помощью которого оценивается относительная привлекательность различных теорий путем сопоставления их преимуществ и недостатков (затрат и выгод) по фиксированным направлениям теоретического интереса.

плотные этические понятия

Понятия, такие как «мужественный» и «непристойный», которые являются частью богатых и культурно-специфических укладов жизни; они, как кажется, описывают мир, но также несут в себе оценку.

способный быть истинным или ложным

Предложение способно быть истинным или ложным, когда о нем с полным правом можно сказать, что оно истинно или ложно, то есть его можно использовать таким образом, что имеет смысл встраивать его в оборот «Истинно/ложно, что...»

завеса неведения

Термин Ролза для

верификационистская теория значения

Взгляд, согласно которому значение предложения заключается в условиях, при которых оно было бы верифицировано. Связан с логическими позитивистами, такими как Айер.

• предметный указатель.

теория действия 19, 66, 110

акрасия 99–100

с учетом всех обстоятельств 138, 147–156

Анскомб, Дж. Э. М. 20, 36, 71

антиреализм 7, 14, 24, 28, прим. 1, 132; и экспрессивизм 85, 96; метаэпистемологический 143–145; и релятивизм 41; и концепции зависимости от реакции 124; и конструктивизм 127

антирепрезентационизм 27, 109, 117, 129–130

Аристотель 36–37;см. такженатурализм, неоаристотелевский

атрибутивные и предикативные прилагательные 52, прим. 2

Айер, А. Дж. 5, 15, 88–90, 97, 138, 144

психология мотивации «верование-желание» 20–21; см. также юмовская теория мотивации

Блэкберн, Саймон 87, 92–97, 143–144

Бойд, Ричард 35, 51

Канберрский план 47

каузальная теория референции 33–35;см. такженатурализм, апостериорный редуктивный

характерные образы жизни 37–39, 149

когнитивизм 19–21, 25, 45, 132; гибридный 121–123; другие варианты использования термина 28, прим. 2

когерентистская эпистемология 15, 63, 107–108

допущение композициональности 97–99

конструктивизм 126–128, 132

Копп, Дэвид 42–43, 122

удобная фикция 9, 71–72, 81, 112–113

Корнелльский реализм 34;см. такженатурализм, апостериорный редуктивный

корреспондентская теория истины 95

ползучий минимализм 96–97

направления соответствия 20–21, 66, 85, 143

разногласие, этическое 5–16, 35, 121, 149, 156; в аргументах в пользу реализма 57; в аргументах в пользу экспрессивизма 89–94; как проблема для релятивизма 44, 73–75, 145

теория божественного повеления 2–7, 13, 55, 71, 126

проблема встраивания 97–99, 120, 130,см. такжепроблема Фреге — Гича

эмпирическое исследование 5, 33–34, 38, 126,см. такжезнание, апостериорное

Инок, Дэвид 57, 60–61, 127

эпистемические модальные выражения 129–130

теория ошибок 71–72, 74–77, 105, 114, 152–156; консервационистская 153;

элиминативистская 71–75

этическое и моральное 11, прим. 1

проблема Евтифрона 3

эволюционное развенчание 32, 62

эволюционная этика 16, 36

экспрессивизм 8, 24–25, 73, 86–88, 111–113, 132, 154–156; экуменический 119–120; эпистемический 133–135; глобальный 129–131

экстернализмсм.интернализм

ошибка эквивокации 98

фикционализм 8, 80–81, 105, 111–113, 145, 153; фикционализм значения 78; фикционализм речевых актов 78

Финли, Стивен 112

Фёрт, Родерик 124–125

Фут, Филиппа 136

фундационизм 15

проблема Фреге — Гича 97–101, 113, 120

функциональные виды 37

Гич, П. Т. 16, 52, прим. 2, 97–99;см. такжепроблема Фреге — Гича

проблема Геттиера 142

Гиббард, Аллан 92–94, 96, 99, 143–145

Грайс, Г. П. 121

Хэар, Р. М. 5, 87, 91–92

Харман, Гилберт 15, 42–44

Хорган, Терренс 35

Юм, Дэвид 3, 30, 92, 124, 148–155

закон Юма 57–58, 66, 86–87

юмовская теория мотивации 21, 110–113, 119

Херстхауз, Розалинда 36–39

импликатура 121–123

вывод к наилучшему объяснению 59–60, 88, 142

интернализм 23, 45, 77; относительно оправдательных оснований 22, 148; мотивационный 21, 43, 76, 86–87, 99, 110–113, 155

внутренне мотивирующий 73–77, 111, 152

интуиция, способность к 5, 15, 63–67, 107–108, 112

Джексон, Фрэнк 47–51

Калдерон, Марк 79

Кант, Иммануил 2–3, 35, 126–128

знание, этическое 4–7, 15–16, 25, 44–45, 63, 108, 118–119; априорное 66, 77; вызов для экспрессивизма 96–97

Корсгард, Кристин 128

Крипке, Сол 134

Льюис, Дэвид 47, 125

Маки, Джон 72–80, 152–153; см. такжеТеория ошибок

Макдауэлл, Джон 118–119, 132

значение 2–5, 16–18, 42, 75, 97–99, 113, 119–122; эмотивное 90–92; имен 33–34; «плотных» терминов 140–141; семантическое 18, 88

метаэпистемология 141–146

метанормативная теория 146–156

минималистская теория истины 95, 109

пример с миссионером и каннибалами 91–92

моральная психология 2, 7–9, 19–20, 66–67, 110–112

мысленный эксперимент «Моральный двойник Земли» 35

Мур, Дж. Э. 4–5, 13–14, 55, 58–59, 63, 138, 142, 143, 150

натурализм 7, 24–25, 29, 56, 86, 111, 118; апостериорный редуктивный 33–36; относительно всесторонней нормативности 148, эволюционный 30–32; неоаристотелевский 36–40; сетевой 47–51; релятивистский 40–44

натуралистическая ошибка 59

природа 36–39, 149

неоаристотеликисм.натурализм, неоаристотелевский

анализ сетевого типасм.натурализм, сетевой

Ницше, Фридрих 3, 71

нонкогнитивизм 19–21, 25, 28, прим. 2, 85, 120

нонатурализм 7, 23–25, 55–56, 66–67, 111; относительно эпистемической нормативности 142; относительно всесторонней нормативности 151–154

норм-экспрессивизм 100;см. такжеГиббард, Аллан

нормативная этика 1–2, 137

нормативность 61, 69, прим. 1, 141; всесторонняя 147–156

онтологические обязательства 60

аргумент открытого вопроса 32, 59–61, 86, 138, 142, 150–151

исходное положение 126–127;см. такжеконструктивизм

ответ по принципу «соучастия в преступлении» 63, 130

проблема перестановок 50

Платон 3, 55, 71

практическая этикасм.прикладная этика

прагматика 16, 140;см. такжеимпликатура

прагматизм 129

прескрипция 5, 91–92, 98, 110, 144

прескриптивизм 90–91

Прайс, Хью 131

принцип благожелательности 75, 79–81, 153

принцип бережливости 62, 86

Принц, Джесси 125

проективизм 93–94, 156

благоразумие 146–147

Патнэм, Хилари 35

квазиреализм 94–96

скептицизм 3, 25, 108, 113; радикальный 145

Ролз, Джон 126–127

рационализм 124

реализм 14, 24, 27, прим. 1, 30; метаэпистемологический 141–143; релятивизм как форма реализма 40–44;см. такженатурализм;см. такженонатурализм

основания 6, 20, 39, 61, 73, 76–80, 128, 142; оправдательные 22, 43, 65; мотивационные 22, 65;см. такжеинтернализм

релятивизм 40–44, 112, 124, 149; антропологический 40

репрезентационизм 17–18, 23, 45, 79, 85–86, 95, 109, 112; приверженность теории ошибок репрезентационизму 71–73; приверженность натурализма репрезентационизму 66–67; вызов прагматизма репрезентационизму 129

Ридж, Майкл 134, прим. 2

зависимость от реакции 28, прим. 1, 124–126, 132

сциентизм 118

Шафер-Ландау, Расс 59

Смит, Майкл 48–50

Стрит, Шэрон 62, 127–128

Стивенсон, Чарльз 88, 91

субъективизм 27, прим. 1, 42, 112, 121, 124, 149

супервентность 64, 74, 87–88, 106, 151–152, 155

теоретический анализ издержек и выгод 6, 106, 112, 131

плотные этические понятия 138–140

Фрасимах 3, 8, 14, 71

Тиммонс, Марк 35

Трезан, Джон 123

вуаль неведения 126–127

верификационистский принцип 103, прим. 3

этика добродетели 36–37;см. такженатурализм, неоаристотелевский

Уильямс, Бернард 138–140

Спасибо за чтение

Вернуться к книге