Саша Степанова

Зимняя почта

Саша Степанова, Анастасия Перкова, Оксана Багрий, Марина Сычева, Дина Шинигамова, Лидия Платнер, Евгения Левицки

Зимняя почта

Информация от издательства

Авторы:

Зимняя почта / Саша Степанова, Марина Сычева, Анастасия Перкова, Оксана Багрий [и др.]. — Москва: МИФ, 2026. — (Архив коротких историй).

ISBN 978-5-00214-985-8

Саша Степанова. Сахарный дом

Сейчас уже невозможно вспомнить, кто из нас придумал это первым: ты (второй этаж, книжные шкафы с черненными в глянц торцами и предмет моей бесконечной зависти — печатная машинка «Ундервуд») или я (первый этаж с дореволюционной печью, таинственный замурованный ход в гостиной, все вокруг такое старое, старое, старое), вот только именно с тобой мы столкнулись, стоило мне впервые выйти в незнакомый двор. Срочно нужно было рассказать кому-нибудь, зачем мы приехали, а ты как раз тащил мусорное ведро и сказал: «Привет», и я тоже сказала: «Привет», потому что ты выглядел как человек, которому можно доверять. Я уселась на заснеженную лавку и выложила, что моя бабушка пропала и все ее ищут, теперь мы, наверное, тоже будем ее искать, а пока разбирали чемоданы, кто-то трижды постучал в дверь, правда, снаружи никого не было — мы не открывали, только смотрели в глазок. Тут ты вспомнил мою бабушку и то, как она кормила голубей. Раньше ты очень ее боялся и пробегал мимо, не здороваясь, потому что вместо рук у нее были птичьи лапы, а в дверь здесь стучат всем и постоянно, правильно сделала, что не открыла.

Сверху напомнили о мусорном ведре, и мы, конечно, пошли опустошать его вместе.

Вечером ты заглянул ко мне и принес печатную машинку. Мы выключили весь свет, кроме гирлянды на елке и торшера. Я не могла решить, что бы такого написать, и напечатала одним пальцем: «Бабушка пропала два дня назад. Все говорят, что она могла забыть свой адрес и ходит сейчас по городу одна, а ведь декабрь. Надеюсь, ее кто-нибудь приютил. Она пьет чай в чужом доме и никого не узнает». Снова повалил снег, ветер стонал в дымоходе, наши родители искали бабушку, а мы сидели молча.

— Почему ты решил, что у бабушки вместо рук птичьи лапы? — спросила я.

— Я их видел, — ответил ты. — Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

— Мы живем далеко, у нас даже время другое… — начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

— Не надо, не открывай.

Мне как раз не хотелось. Мы посидели еще немного, а потом кто-то — то ли ты, то ли я — предложил посмотреть бабушкины фотографии, чтобы узнать, руки у нее или лапы. Сначала мы листали толстую тетрадь, в которую бабушка записывала молитвы, потом отыскали пыльный альбом. Вот бабушка и ее младшая сестра, которая умерла в пятнадцать лет; бабушка и ее родители — они тоже умерли; совсем маленькая бабушка с куклой, и нигде, ни на одном снимке не было видно ее рук.

— Она любила голубей. Каждый день кормила их хлебом в нашей галерейке, — сказал ты. — Я видел лапы, как тебя сейчас.

Мне срочно нужно было побыть одной. Я попросила об этом, и кто-то — то ли я, то ли ты — убрал фотографии обратно в шкаф.

Бабушкин дом на улице Студеной потемнел от сырости, другие — в Холодном переулке — выглядели не лучше. К празднику все «Заповедные кварталы» украсили серебряными гирляндами, и я бродила между ними, будто потерянная в ледяной сказке. Думала о бабушке, которую никогда не видела, и о том, как она жила здесь совсем одна. Чтобы согреться, нужно было включать электрический камин. Оставлять камин наедине со мной в деревянном доме родители боялись, поэтому чаще всего я гостила у соседей и время от времени забегала в теплый католический храм, открытый в бывшей усадебной конюшне. Выяснила, что бабушкин дом — флигель особняка Щелокова, окна которого тоже выходили в наш двор. Некоторые были забиты фанерой, но в крайнем по вечерам зажигали свет. Сам двор, отгороженный от улицы кирпичной оградой с воротами, отличался гигантским дубом — самым старым в городе, о чем сообщала охранная табличка. Здесь запрещалось рубить, копать и, похоже, чистить снег — выбираться из двора приходилось по протоптанной тропинке. Сахарный дом. Купец Щелоков торговал сахаром. В подъезде жили коты, на мощных деревянных ступенях ютились их миски, возле храма золотился подсветкой вертеп. Глядя на него, я сцепляла в замок озябшие пальцы и беззвучно шевелила губами, пока очередная группа туристов не оттесняла меня в сторону.

Родители возвращались, в ответ на все вопросы качали головами, распаковывали готовую еду и сразу утыкались в телефоны. Бабушкина фотография с подписью «Помогите найти! Нуждается в медицинской помощи!» висела прямо на кирпичном столбе под старым дубом. Галерейку — небольшое открытое пространство с колоннами на первом этаже дома — замело до самых перил, из снега виднелись только шипы, которые кто-то установил здесь от птиц. Из галерейки я тебя и увидела — ты заходил во двор, как обычно, одетый во все черное, и я помахала варежкой: незнакомый старик, что стоял на другой стороне улицы, помахал мне в ответ.

Тогда мы и решили, что должны разыскать ее сами.

Лучше всего об этом думалось в сквере на Короленко — по вечерам там собирались люди, играла музыка, разноцветные лучи били в ледяную беседку, и она становилась то синей, то зеленой, то алой. Пахло еловыми лапами и чаем из самовара, на деревянных прилавках были разложены сувениры — ароматные свечи, наклейки в виде плиточек фальконье, елочные игрушки… И никто из тех, кто приезжал сюда за подарками, даже не подозревал, что мы с тобой живем неподалеку, живем в том самом доме, мимо которого они проходят с экскурсиями.

— Идем, — сказал ты и взял меня за руку.

Пропустив мужчину с самоваром, мы юркнули в музей-усадьбу. По скрипучим ступеням прокрались в комнату с печью — в соседней читали лекцию, а здесь был как будто дореволюционный кабинет с книжным

— Это же она? Вроде похожа. Я сам не понял, пока не увидел фотографии.

Похожа — слабо сказано. Можно подумать, срисованная с объявления «Помогите найти!», только укутанная в шаль, со сложенными на коленях руками, и пальцы — что-то было у нее с пальцами, они скрючились и слиплись. Похоже на птичьи лапы, если смотреть издалека.

— Есть новости про бабушку, Лиз?

Это подошла Ольга. Она работала в «Заповедных кварталах», а мы частенько сюда забегали. Я помотала головой:

— Не-а. Откуда у вас тот портрет?

Ольга нахмурилась, вспоминая.

— Все, что здесь есть, получено в дар от жителей города. А купчиха… Купчиху тоже передал кто-то из местных. Начало XX века, художник не установлен. Сейчас даже точнее скажу — это был нашего самоварщика сосед. Чердак разбирал, ну и нашел ее.

Мы выскочили обратно в сквер. Дымком уже тянуло на всю улицу.

— Точно, на чердаке, — подтвердил самоварщик. — Так вы должны его знать, у него за домом голубятня.

— Я помню, где это, бежим!

— Для чего нам портрет, если мы ищем бабушку? — спросила я, задыхаясь, пока ты тащил меня закоулками к косым сараям.

— Он нужен! — выкрикнул ты. — Я просто чувствую! Твоя бабушка любила голубей!

В темноте сараи казались черными. Не знаю, как раньше, но сейчас голубями здесь и не пахло — они бы шевелились, гадили, издавали звуки. Я с тоской посматривала на окна соседнего дома с наличниками, пока ты изучал сараи, подсвечивая себе фонариком телефона.

— Были голуби, точно. — Я взглянула туда, куда ты указывал, и различила в снегу слипшиеся грязные перья. Луч фонарика метнулся вверх — на деревянной двери сарая виднелась накорябанная краской четверка.

Мне тоже нашлось что тебе показать.

— В самом верху наличника, видишь?

Спрятанные в деревянных кружевах, там целовались клювами два резных голубя.

— Квартира номер четыре. — От волнения твой голос стал низким. — Уверен, что это как раз его окна.

Первый этаж дома ушел в землю, и «его окна» стали полуподвальными. Отыскав нужную дверь с мятым почтовым ящиком, мы постучали и прислушались. Некоторое время ничего не происходило, а потом зашаркало, скрипнуло, щелкнуло — из дверной щели высунулся тот самый старик, которого я недавно видела возле нашего двора.

— Это вы! Вы помахали мне, помните?

— Чушь городишь, — буркнул он и, быстро оглядев улицу за нашими спинами, втянул нас внутрь.

Сразу за дверью начиналась комната, а кухни не было вообще — стол, электрическая плитка и маленький холодильник ютились в углу рядом с кроватью. Бабушкина квартира больше не казалась мне старой. «Нищета», — шепнул ты, и я поняла, что дело как раз в этом. Нищета. Крепко пахло птичником, я сразу заметила голубя — он был всего один, топтался на рожковой люстре под потолком. Обычный сизый, никакой не породистый.

Пока я зевала по сторонам, ты сказал:

— Вы подарили музею портрет купчихи. Кто она такая?

— Ясно кто — Щелокова, хозяйка. — Отвечая, старик суетился у плитки — снял крышку с небольшой кастрюльки, пошевелил половником. — Суп будете?

Мы слаженно отказались, а он утвердился на табурете перед тарелкой лапши. Отчего-то не покидала мысль, что суп — голубиный.

— Моя бабушка тоже Щелокова? — догадалась я. — Вы видели ее фотографию, она пропала.

— Седьмая вода на киселе, — кивнул он и захлюпал супом. Мы беспомощно переглянулись.

— Может, вы знаете, куда она могла пойти?..

Старик отложил ложку и вытянул руку в ватнике. Голубь, будто только того и ждал, захлопал крыльями и уселся к нему на рукав. Тут я заметила, что пальцы у старика корявые, как у купчихи с портрета.

— Артрит, — пояснил он в ответ на мой взгляд. — Наследственное. В Верхний Новгород она ушла, больше некуда.

— В Верхний Новгород? — повторила я недоверчиво.

— Птицы бывают там по нескольку раз на дню. Улетают и возвращаются, сами того не замечая. А вот люди…

— Нет никакого Верхнего Новгорода, — перебил ты всезнайским тоном. — Есть только Нижний и Великий.

— Нет так нет, — согласился старик и снова ложкой застучал. Вот зачем ты только влез? Больше он нам ничего не расскажет.

— Как туда попасть? — выкрикнула я. Голубь, будто учуяв мое отчаяние, перебрался по рукаву повыше. — Я скажу родителям, они разберутся!

— Все мы там будем. — Дед смотрел на меня из-под косматых бровей пристально и не моргая. — Одни раньше, другие позже. Щелоковы, думаешь, просто так поблизости усадьбу прикупили? На Короленко Верхний Новгород и есть. Делов-то было — следить, чтобы никто случайно туда не ушел. Случайно туда не особо и уйдешь, однако в некоторые дни образуется, так сказать, щель… Такая, что сразу не поймешь, в Нижнем ты или уже в Верхнем. А пока сообразишь, обратного пути не станет.

— Так вот что это было, — сказал ты, и я испугалась твоего лица.

Именно тогда впервые зазвучало слово «расселение». Откуда-то взявшись раз, оно потянулось от жильца к жильцу, зашипело в коридорах, рассорило и встревожило. Было это ровно год назад, именно перед Новым годом — думать о расселении в праздники совершенно не хотелось. Кто первым принес этот слух, было уже не выяснить, однако сомнениям он не подвергался. Жизнь в объекте культурного наследия, тем более аварийном, вообще предполагала некую конечность: либо все здесь само рухнет, либо выделят какую-никакую квартиру. Разумеется, не в центре. Школа? Прости, но школу тоже придется менять.

В перспективе школу было жаль. Но опять же не сейчас, не в последний учебный день перед длинными зимними каникулами, когда можно спать до обеда, а потом включать комп и вообще не выходить на улицу, разве что за энергетиками до «Спара» или раскидать снег во дворе, чтобы матери было где парковаться. Вся эта детская история с новогодним настроением отвалилась еще лет в десять. Католики из храма по соседству вовсю готовились к Рождеству, но даже кэролы, которые оттуда доносились, не помогали. Елку родители наряжали сами, гирлянды во дворе появлялись благодаря тому, что улицу Студеную причислили к проекту «Заповедные кварталы» и назначили одним из центров городского туризма. Расселяли тоже не просто так — жилыми эти дома больше не станут. Наверное, по этому поводу полагалось что-то почувствовать, но какая вообще разница, где жить?..

День еще был такой темный, снежный. Под ногами снег быстро превращался в грязь, дорога от школы обычно занимала немного, но сейчас отчего-то захотелось прогуляться до Короленко — ага, все-таки будешь скучать… Улица непривычно пуста, справа и слева топорщатся голые тополя, деревянные домишки вдоль дороги светятся огнями, как жилые, хотя давно уже заброшены. В переулке, задрав

Издалека звучала «Рождественская оратория» Сен-Санса. И вот уже не нужно никуда спешить, а только стоять и смотреть, как с иссиня-черного неба плавно опускается снег, как движутся тени и свет гирлянд отражается в мокром асфальте. Внезапно подумалось о Боге — отчаянно захотелось, чтобы Он был. Следом накатил страх отсутствия людей. Но нет, все эти дома больше не пусты — вот дрогнула, отдергиваясь, цветастая занавеска. Чьи-то тонкие руки одну за другой зажигают свечи. По кабинету ходит туда-сюда длинный человек с книгой, цокают по мостовой копыта, хрипит пластинка. Мелодия набирает силу, крепнет, и пальцам становится холодно — сам не заметил, как подошел совсем близко и коснулся оконного стекла. Там, в комнате, девушка играла с котенком — то опускала ленту совсем низко, то вздергивала ее вверх, и котенок подпрыгивал, хватая лапами воздух. Неожиданно она обернулась. Губы шевельнулись: «Холодно…» Захотелось отдать ей шарф: толстый, теплый, одному даже слишком… Нужно просто постучать в дверь — отчетливое знание, которому неоткуда было взяться. И вот она, дверь, — рядом.

Сверху комьями осыпался снег: запорошил волосы, набился под воротник и мгновенно растаял. На треугольный фронтон отовсюду слетались голуби — зачем их здесь столько?.. Руку стиснула сухая рука. Старушечий голос скрипнул:

— Ну все, насмотрелся, сосед?

И вокруг вспыхнули фонари.

— Верхний Новгород, — глухо напомнил наш собеседник. — Главное, не стучать в двери. Впустят — назад не вернешься. Вот вам провожатый, лучшего у меня нет.

Он дернул плечом, и голубь перелетел на мое. Я замерла, чтобы случайно не вспугнуть его и не потревожить.

— Ищите, заглядывайте во все окна. Как увидите — приманите вещью из нашего мира. Любая теплая подойдет. Они все там мерзнут. Возьмите вон. Смелее.

Пока я мялась, ты уже подошел к комоду и рассматривал огромные несуразные варежки. Выглядели они так, будто тот, кто их вязал, делал это впервые. Только я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, как ты уже сунул варежки в карман.

— Ее подарок. Она обязательно вас узнает.

В дверях я заметила, как старик перекрестил воздух за нашими спинами.

Едва почуяв свободу, голубь сорвался с моего плеча и сделал то, что сделала бы любая птица: он улетел.

— Верхний Новгород, — вздохнул ты. — Выше не придумаешь. Может, вернемся и попросим еще одного провожатого?

— Он же сказал, что другого нет, — напомнила я. — Поиски зашли в тупик. И вообще все это ерунда какая-то. Пойдем домой, а? Родители, наверное, уже волнуются.

— Ты слышишь?..

Я слышала шум машин, еще слышала, как скрипят промерзшие ветки, в сквере на Короленко кричали дети, а женский голос выводил неразличимые слова — то выше, то ниже, то совсем затихая… Ты повернулся ко мне — и ты был напуган.

— Музыка. Та самая, Лиз.

И только ты это сказал, стихли звуки. Снег раскатисто скрипел под нашими ботинками, когда мы подходили к старому дому — я знала, что он пуст, что его, как и остальные, украсили огнями, просто чтобы он не выглядел таким безнадежно заброшенным. Но сейчас сквозь изморозь на окнах пробивался тусклый свет. Ты заглянул первым. Заглянул — и остался стоять, как примерзший, пока ледяные узоры под твоими ладонями превращались в капли.

Комната напоминала кукольный дом — такая же темная и тесная, только в центре, куда падал свет керосиновой лампы, девушка играла с котенком. То вскидывала ленту, то опускала, и котенок потешно прыгал, отпрокидывался, прыгал снова. Я бы не увидела ее босых ног, дрожащих пальцев, дерганых, вынужденных взмахов ленты, но ты показывал мне все это. Ты смотрел на нее не отрываясь, хмурил брови и вдруг рванул к двери.

Я повисла у тебя на локте. Ты стряхнул меня и снова занес руку.

— Нам нельзя, нельзя! — услышала я свой тонкий, сдавленный писк. — Пожалуйста, не надо! Да ей нормально, она уже привыкла!

— Привыкла?.. — Твои слова кололись. — Ты правда думаешь, что это нормально?

— Здесь все ненормально, — прошептала я в надежде помириться. Ты молча стянул с шеи шарф и неуверенно просунул его в петлю дверной ручки.

Мы отошли всего лишь на несколько шагов, а шарф уже исчез.

К следующему дому пришлось пробираться через сугробы. Я приложила ладони к стеклу, чтобы оттаял кружок, в который можно заглянуть, и увидела мальчишку. Он сидел возле камелька и рвал книгу. Когда очередная страница занималась огнем, мальчишка вспоминал про игрушечную машину и принимался катать ее вокруг себя. Бумага прогорала быстро, костер едва тлел, книга становилась все тоньше. Сам он напоминал мерзкого Дениса из началки — тот ухитрялся доставать всех, включая старшеклассников. Всякий раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, он называет меня…

Очнись, очнись! Никакая это не школа. Я в несуществующем Верхнем Новгороде. Сжимаю в руках снуд, который сняла, сама того не заметив. Мой любимый снуд в нескольких оттенках шоколада. Если его расправить, сойдет мальчишке за свитер.

— Лиза. Оставь.

На самом деле я и собиралась оставить, вот только почему-то обнаружила себя перед дверью, а ты поглаживал мои сжатые в кулак пальцы.

— Просто положи его здесь, вот так.

— Мне!

Хлопнула оконная рама. Тощая рука с растопыренными пальцами высунулась наружу, вопль повторился:

— Мне! Отдайте это мне!

— Сюда! — взвизгнули из дома напротив. — Нам нужнее, здесь дети!

— Бабушки среди них нет, — ответила я на твой невысказанный вопрос. — Ее мы сразу узнаем, руки как лапы, помнишь?

— Мне!

— Нам!

— Сюда!

А эти напоминали корявые ветки. Они тянулись уже отовсюду: такие же нечеловеческие, бесконечные. Кто-то стащил с меня шапку, чуть не лишив волос. Ты боролся за куртку, но десятки рук вытряхнули тебя из одежды, подняли ее в воздух и прямо на наших глазах разодрали надвое. Варежки, полученные от старика, вывалились из карманов и, описав две неровные дуги, стали хоть и непарной, но легкой добычей. Вцепившись в свой пуховик, я пригнулась и поползла. Меня толкали, щипали и дергали со всех сторон. Ноги выскользнули из сапог — сапоги тут же втянуло в открытую форточку на третьем этаже. Наконец в коридоре из движущихся пальцев показался просвет. Склонив свою глупую башку, оттуда вопросительно посматривал голубь.

Я поддала ходу. Выкатилась на пустой перекресток, ты растянулся рядом. Взъерошенный, с покрасневшими щеками, смотрел на меня, и глаза твои были пусты. На наши волосы тихо опускался снег. Взбесившаяся улица Короленко присмирела. Замершие и темные, дома

— Возьми мои. — Ты схватился за ботинок, чтобы разуться, но я удержала твою руку.

Угловой дом по ту сторону перекрестка сиял. За высокими витринами первого этажа горели люстры. Я присмотрелась: да это же перевернутые елки с растопыренными лапами! Висят, прикрепленные к потолку, и на каждой ветке — небольшой столик с канделябром. Там были еще какие-то… Люди? Тени? Разглядеть получше мешали огромные меховые шапки на их головах. Существа расхаживали по еловым лапам, как по лестницам. Какого же они размера?.. Внутри явно было натоплено: свет дрожал, казалось, его отбрасывало пламя огромного камина, слышался звон бокалов и стук приборов, а я стояла в одних промокших носках и не чувствовала пальцев.

— У них есть то, что нам нужно, — опередил меня ты.

Точно — шубы. Рыжие, черные, палевые. Теплющие! Шубы покачивались на вешалке прямо у входа, кажется, всего-то приоткрыть на щелочку и стащить ту, что висит с краю… Хотя бы одну на двоих! Ты подумал о том же — и уже дергал дверь за ручку. Я подбежала, чтобы помочь. Сразу стало понятно, что усилия напрасны. Дверь была заперта, от стекла тянуло жаром, будто обитатели решили спечься, присвоить все существующее в мире тепло. Мне и правда казалось, что тепла не осталось нигде, кроме этого зала. И еще — что, если постучать, нам откроют.

Ты уселся на широкий карниз под окном и решительно стянул ботинки.

— Забирай, тебе нужнее. Отыщи свою бабушку, а я дождусь вас здесь.

— Нет. — В горле будто застрял ком снега. Ледышки царапали гортань. Ты подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову.

— Не переживай за меня, окно довольно теплое. Найдешь ее, и мы вернемся домой втроем.

— А если…

— А если нет, то вдвоем. Помнишь, что говорил дед? Никуда не лезь, только смотри, и дорога назад останется открытой.

Я сунула ноги в твои ботинки и с силой затянула шнурки. Поспешно, чтобы не передумать, зашагала прочь, но перед тем, как свернуть на Студеную, не выдержала и обернулась. Отсюда, издалека, полукруглое окно странного ресторана выглядело жерлом огромной печи. Над кирпичной трубой разносились искры. Ты по-прежнему сидел на карнизе, и налетевший ветер заметал тебя снегом.

— Так себе, конечно, провожатый, — тихо сказала я вслух, чтобы немного себя приободрить. — Когда вернемся, поставлю ему одну звездочку и напишу отрицательный отзыв.

Голубь снова куда-то подевался. Улица выглядела так, будто все жильцы одновременно умерли: окна многоэтажек темные, вокруг ни одной привычной вывески, ни звука, кроме тех, что издавала я сама. Новый год наоборот — антипраздник, когда не осталось никого, кому нужны были бы даты, а значит, каждый день одно и то же число одного и того же месяца, возможно, все уже случилось, просто некому сказать об этом.

— Ба! — крикнула я, разгоняя тишину. — Бабушка-а!

Эхо прыгнуло между стенами и растаяло.

— Ба, здесь страшно! Пойдем домой!

«О-ой!» — украло эхо.

— Пойдем домой, — повторила я тише и вынула руку из кармана. С трудом разжала замерзшие пальцы — на ладони лежали ключи.

А что, если бабушка и пошла домой? Ведь в Верхнем Новгороде у нее есть дом — наш дом!

«Хр, хр, хр-хр-хр», — ускорилось вместе со мной.

Я бежала целую вечность. Мимо проносились одни и те же здания. Казалось, их копируют и вставляют, улица тянется, тянется — и не закончится никогда. Верхний Новгород не хотел, чтобы я добралась до дома. Под ботинком хрустнул одинокий елочный шар. Следующий я перескочила, заметив в последний момент, и провалилась в сугроб.

Ветер усиливался. За пару секунд, пока я пыталась выбраться, вокруг намело уже по пояс. В сгустившейся мгле что-то легонько коснулось лица. Щурясь от летящих в лицо снежинок, я попыталась разглядеть, что это было. Ветка? Наш вековой дуб — вот же он, совсем рядом! Кто-то украсил дуб игрушками, и теперь они трепыхались, бились друг о друга и не падали только чудом. Под шапками снега одна из ветвей склонилась так низко, что можно было попробовать за нее ухватиться.

— Сюда, — уговаривала я. Тянула руки, но ветер снова и снова лишал меня опоры. — Пожалуйста, еще немного!

Можно подумать, дуб меня услышал. Ветка опустилась к самому носу и замерла, покачиваясь. Сверху сидел сизый горе-провожатый. Как только мне удалось закрепиться и выдернуть ногу из снежной топи, он перелетел в галерейку.

Точнее, попытался. Бедолага хотел пристроиться на перила, но шипы от птиц кололи лапы, и голубь снова и снова хлопал крыльями, тщетно подыскивая свободное место.

— Сейчас, подожди!

Как назло, вокруг не нашлось ничего, чем можно было бы погнуть шипы, так что я сняла с себя куртку и растянула ее по перилам. Голубь наконец перестал суетиться и уселся на ткань, поджав лапы. Кажется, он был мне благодарен.

— Только никуда не уходи, — попросила я его и приблизилась к двери. Мне не нужно стучать, чтобы войти. Это мой дом.

Домофон не издал ни звука, но отщелкнулся. Из подъезда привычно потянуло сыростью и кошками. На полу затертая плитка — говорят, сохранилась та самая. Лестничные балясины с лепниной в пыли и паутине. Может, я просто возвращаюсь с прогулки? Родители скажут, что с бабушкой все в порядке — она нашлась, немного побудет в больнице, завтра мы ее навестим. Встретим Новый год вместе, ты же не против? Я не против — мне здесь нравится: так много снега, а утром первого января мы проснемся затемно и пойдем кататься на тюбинге в овраг. Там такой высоченный склон — многие боятся, а мне, наоборот, весело. Я просто возвращаюсь с прогулки. Родители скажут…

Квартира была пуста. Я тихонько заперла дверь, щелкнула выключателем — света нет, нужно высушить носки и ботинки, в кухне точно должны быть спички.

К счастью, спички оказались на месте. Слегка отсыревшие, но все еще пригодные, они, как обычно, лежали за газовой трубой. Я подпалила одну. Грела руки, пока огонек не добрался до пальцев, с единственной мыслью: придется растопить печь. Ту самую, что давно превратилась в декорацию, в удобную полочку для икон и рецептов на лекарства, в таблетницу, буфет и красный угол одновременно. Печь в бабушкиной спальне, которая так тебе нравилась, «жалко, что не получится ее растопить».

Я тащу несколько сморщенных газет, остаток рулона обоев, настенный календарь за 1999 год, пучки засушенных трав и толстую поваренную книгу. Я не трогаю фотокарточки, рецепты на лекарства, книги получше, тетради с молитвами, написанными от руки, — молитвы изложены своими, то есть

Снег метет так, что окон почти не видно. Я думаю о тебе и о том, смогу ли вернуться.

Когда огонь принимается за толстый край рулона обоев, в дверь стучат. Трижды.

— Лиз, это я, открой!

Ты?.. Как знала, что не нужно было жечь травы — дурман полный. Ты не мог здесь оказаться. Босиком и без куртки через такую метель?.. Но твой голос бодр и напорист, в точности такой, как по утрам, когда ты заходил узнать, есть ли новости о бабушке, хотя мог бы написать или позвонить.

Тук. Тук-тук.

— Лиза, да я это, открывай, холодно же! Я подумал, что разделяться было плохой идеей. Совсем плохой. Я волновался за тебя!

Бабушкина тетрадь с молитвами хрустит под пальцами.«Папа приходил 30 декабря. Мама приходила после. Ленуська приходила перед Рождеством трижды. Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых».

Это не ты! Кто-то другой говорит со мной вместо тебя.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

— Милая, ты дома?

Родители вернулись.

Внутрь хлынуло тепло — это же мама, папа и горячая еда из доставки. Сейчас они войдут, включат электрокамин, и печь эта дурацкая больше не понадобится…

— Лизок, мы ключи забыли. Открой, пожалуйста!

— Иду, мам!

Я вскочила с ковра и как была, босиком, выскочила в прихожую. Пока искала ключи, выронила тетрадку, которую, оказывается, прихватила с собой.

«Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых. Дай сил помогать живым».

— Лиз, ну ты чего там копаешься? Мы замерзли!

Шваркнувспиной по обоям, я уселась на пол в углу, между стеной и шкафом. Вцепилась в тетрадь и листнула вперед в надежде отыскать ответ, хотя бы крошечную подсказку. Бабушка писала:«Ленуська все время плачет и просит согреться, маленькая моя. Завтра отнесу ей свитер, только бы хватило сил не открывать дверь. Все внутри дрожит, когда слышу ее голосок. Господи, если будет на то Твоя воля, защити. Обогрей».

—Защити, — прошептала я, зажмурившись так, что стало больно глазам. — Обогрей.

— Только бы хватило духу не открывать дверь, — монотонно звучал бабушкин голос. — Пока хожу в клятый Верхний Новгород и возвращаюсь обратно, есть у заблудившихся надежда, а не станет меня, кто их назад проведет? Все этих праздников ждут с радостью, а я со страхом. Каждый год думаю — кто еще, Господи? Раньше хотя бы дома пустыми стояли, никому мы были не нужны, а теперь куда ни глянь — люди, люди. Красиво стало, чего там. Только мне страх один. Девчонку вернула — та и понять не успела, что заблудилась. Два студента еще — хоть по-нашему ни слова, а бежали за мной только так, и уговаривать не пришлось. Писательница еще ходила, сама не знала зачем, — тоже Верхний Новгород утащил, еле успела выдернуть. А тут гляди-ка — расселение. Я, Господи, думаешь, пожить не хочу? Чтобы ванная, свет и сортир теплый? Но нельзя мне отсюда, Господи. Нельзя. Ты только дай сил не слушать голоса мертвых.

Я осознала реальность бабушкиного голоса одновременно с тем, как хрустнул, отпираясь, замок. Дверь приоткрылась, и бабушка, стряхнув с ботинок снег, прошла в комнату. Перед глазами мелькнули ее бледные пальцы, скрюченные наподобие птичьей лапы.

— А этот чуть жив, но дышит еще, дышит. Что же делать? Не осталось ничего, совсем не осталось… Последнее, выходит, раздала.

Окрыленная, я выросла в дверях. Звонко выкрикнула:

— Ба, это я, Лиза!

Погруженная в бормотание, бабушка по-прежнему смотрела в приоткрытый шкаф — поверх ее плеча я видела пустые полки. Затем обернулась, глянула прямо на меня и сквозь меня:

— Ветер, что ли? Да, ветер…

Скрылась в соседней комнате, и вскоре я услышала хлопок входной двери.

Она ушла. Просто ушла!

Кажется, я оставила квартиру незапертой, но неважно, все было неважно. Куртка, сдернутая с перил галерейки, треснула от рывка, спину холодило, зато метель улеглась — на чистом снегу отпечатались следы. Выскочив со двора, я увидела чуть впереди туманную бабушкину фигуру. Она двигалась совсем медленно, едва переставляя ноги, но мне приходилось бежать изо всех сил, просто чтобы не упустить ее из виду.

Поэтому я опоздала. Бабушка уже склонилась над тобой. Ты был почти незаметен под снегом и, должно быть, упал, потому что больше не сидел на карнизе, а свернулся возле стены в той же позе, в какой я тебя оставила.

Я потрогала тебя за руку. Рука оказалась ледяной.

— Все, все теплое раздала, — причитала бабушка, разгребая вокруг тебя снег.

А потом выпрямила спину, запрокинула голову. Прокричала:

— Ленуська! Маленькая моя!

Из темного провала, в глубине которого таилась улица Короленко, показалась девушка. Она шла по сугробам, будто ничего не весила, — скользила поверху босыми ногами, а вокруг ее шеи был обвязан шарф, который ты ей отдал.

— Он мне помог, — сказала бабушкина сестра, — я возвращаю ему тепло.

— И я возвращаю тепло, хоть мне и жалко, — шмыгнул носом пацан, которого я не заметила раньше. Подсунул тебе под голову мой снуд, ловко слепил снежок и зашвырнул во тьму: — Э, соседи! Никто, что ли, больше чужого тепла не хапнул?

— Так я не для себя, Минька, — дрожащим голосом заметила женщина в ночной сорочке. — Для доченьки моей.

Приближаться она не стала — протянула руку над кустами, сугробами и тропинкой, аккуратно поставила в снег мои сапоги, сгинула.

— Погрелись, и хватит, — тоненько вздохнули за моим плечом. Ты оказался укрыт лоскутьями того, что недавно было твоей курткой.

Наконец справа и слева вылетели и шлепнулись, ударившись о стену, подаренные дедом варежки. Я схватила их и осмотрела — грязные, кривые, нелепые, но те самые, понимаешь? Те самые!

— Ба. Я знаю, что ты меня не знаешь.

Стоя на коленях, бабушка старательно укутывала тебя шарфом. Больные руки плохо ее слушались.

— Еще я знаю, что дело вовсе не в том, что мы живем далеко и у нас другое время. Я слышала разговоры, но не понимала, а теперь поняла. Мама боялась заболеть, как ты. Или что я заболею, как ты. Я и правда не очень хочу, чтобы

— Лиза, — позвал ты.

— Лиза? — переспросила бабушка.

— Она здесь, — подтвердила я и с разбегу впечаталась в ваши распахнутые руки.

Мы стояли так втроем — в тепле, которое рождалось внутри и не заканчивалось, пока ты не напомнил, что неплохо бы обменяться обувью.

— Пока я ждал, — говорил ты, пытаясь напялить то, что осталось от куртки, — из этого крематория так никто и не вышел. Я наблюдал за ними. Сначала мне казалось, что они пируют и просто наплевали на остальных, но потом я понял, что все не так. Взгляни сама!

Я присмотрелась, однако не увидела ничего нового — существа в меховых шапках все так же бродили по еловым лапам под гул новогоднего застолья. Вот только сами эти звуки…

— Зациклены, да. Никто ничего не празднует. Звук записан и проигрывается по кругу. Они наказаны пеклом точно так же, как те, кто здесь, наказаны вечным холодом. Нужно открыть эту дверь.

— Забудь, — уперлась я, — нам пора домой. Хватит, хватит вмешиваться в чужую жизнь!

— Смерть, — тихо подсказала бабушка.

За углом, то выглядывая, то прячась, переминалась с ноги на ногу босая Ленуська. Из-под ее локтя высовывалась голова мальчишки по имени Минька. Ты посмотрел на них, отрезал:

— Нет, — и постучал в дверь.

— Мы обязательно встретимся, — сказала бабушка.

— Понимаете, Лиза способная девочка. Но ей, очевидно, нужна помощь…

К слову, мне не нужна была помощь, пока классная не отобрала мои черновики. Прочитанное впечатлило ее настолько, что сейчас она беседовала с родителями за запертой дверью, возле которой я и отиралась.

— Она пишет страшные вещи! Мертвецы, двери… Верхний Новгород… А ваша бабушка?..

— Бабушку все еще не нашли, — сухо сказал папа.

— Соболезную. Девочка переживает утрату. Выдумала себе друга, который якобы везде с ней ходит. Все это нормально для ребенка ее возраста — как говорится, хорошо, что не на улице. Но ей бы…

— Ей бы что? — перебила мама, и я прямо представила ее вздернутую бровь.

— Поговорить с психологом. Просто поговорить! У нас как раз новый школьный психолог — опытнейший специалист, тридцать лет стажа. Я попрошу ее, чтобы взяла Лизу, так сказать, экстренно.

— Спасибо. С наступающим!

Я едва успела отпрыгнуть и сделать вид, что все это время пялилась в окно на заснеженный двор. Родители вышли из класса — мама держала в руках несколько листков с набранным текстом.

— Ну, все услышала?

Я кивнула.

— Прочесть-то дашь?

Кивнула снова. Мама прижала меня к себе:

— Вы просто поговорите.

Я забралась на заднее сиденье папиной машины, пристегнула ремень и проводила взглядом надпись на школьном дворе: «Вселенная не будет разбираться, кто у кого списывал. Вселенная поставит оценку на двоих».

Это не моя школа, но вот уже год я сюда хожу. И если ты застрял в Верхнем Новгороде, то я — безнадежно — в Нижнем. Не понимаю, как такое возможно: мне подменили жизнь, а я никому не могу этого доказать. Они забыли. Время от времени мне начинало казаться, что я тоже должна забыть — может, и правда ничего этого не было? Но я помню, как пришла в класс, где училась, как мне говорили, всегда, и знакомилась со всеми заново. Доставала учебники, понятия не имея, откуда они у меня, путалась в школьных коридорах, пыталась понять, дружу ли я здесь с кем-то, — оказалось, нет… В телефоне нашелся чат этого класса с перепиской за прошлый год, а в соцсетях — редкие фотографии с одноклассниками. Мы жили теперь в Сахарном доме. Не моя комната хранила мои вещи, родители ожидали расселения, в квартире на втором этаже обитала милая, но совершенно бездетная пара — коллекционеры печатных машинок.

Я даже подумывала, что сошла с ума, правда, рассказывать обо всем этом школьному психологу было бы опрометчиво.

В последний учебный день перед новогодними каникулами я плелась в школу, ворочая в голове воспоминания о том, как ровно год назад дожидалась тебя в галерейке. Мы решили, что сможем найти бабушку сами, и отправились в Верхний Новгород. Если бы мы только знали…

— Лиза? — А вот и классная. Вечно выглядит так, будто опаздывает, хотя до начала занятий еще полчаса. — Доброе утро. Загляни, пожалуйста, в сто третий кабинет. Да, сегодня можешь пропустить первый урок.

Я пришла пораньше вовсе не ради школьного психолога, а чтобы забиться в угол и перечитать текст — вдруг получится вспомнить что-нибудь еще? — однако послушно оставила вещи в гардеробе и свернула в административное крыло, пустое и гулкое, только между окном и лестницей грустила наряженная елка. За окном мелкими мошками мельтешил снег. Я приоткрыла дверь. Вдохнула, выдохнула:

— Можно войти?

— Да, пожалуйста, — сказала бабушка.

Бабушка. Я помнила ее по листовкам, помнила по фотографиям, особенно — по встрече в Верхнем Новгороде.

И теперь обогнула стол, присела на край стула рядом с ней, не понимая, узнала она меня или нет, шутка это — или нет. Но бабушка как ни в чем не бывало положила передо мной опросник и ручку. Взамен я достала из рюкзака потрепанные листки с рассказом и протянула ей.

И пока рисовала галочки напротив вопросов о том, доверяю ли друзьям и страдаю ли от учебных перегрузок, она читала. А когда отложила последний лист — накрыла мою руку своей, скрюченной, как птичья лапка.

— Я говорила, что мы встретимся. Надо же, совсем забыла… Вот, значит, как нас с тобой наказали. Поставили оценку на двоих. Идем, скорее!

Вместо того чтобы выйти на улицу, бабушка пригнулась и юркнула под ветки школьной елки. Я отбросила мысль, что не помещусь, поползла следом — и легко выпрямилась в полный рост. Внутри елки было тепло, подошвы сменки липли к смоле. Я мельком увидела свое испуганное отражение в огромном шаре, задела хрустальную сосульку, едва не запуталась в серпантине. Навстречу попадались стулья, шкафы и буфеты, щелкунчики, избушки размером с сундук и золоченые шишки. Слышалось пение хора, с каждым моим шагом звук становился все отчетливее — когда мне показалось, что, я вот-вот увижу поющих, мои вытянутые ладони уперлись в стену.

— Это наш замурованный ход в гостиной, — подсказала бабушка. — Я не смогу войти. Просто впусти меня.

Я открыла глаза. Тускло светились елочная гирлянда и торшер. На смятой кровати валялась тетрадка, в которую бабушка записывала молитвы, рядом — печатная машинка «Ундервуд» с заправленным листком бумаги: «Бабушка пропала два дня назад…»

Ты говорил:

— Здесь никто не знал, что у

— Мы живем далеко, у нас даже время другое… — начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

— Не надо, не открывай.

В католическом храме распевали рождественский кэрол, двор тонул в огнях. Вековой дуб замер под снегом. Наши родители искали бабушку, а она все это время была здесь, рядом.

Я подмигнула голубю, который топтался за окном, и отперла дверь.

Марина Сычева. Потерянная сестра

Поет за окном вьюга, один за другим бросает снежные заряды в густой мрак. Снег бьется, вихрится, внезапно опадает, и, если долго вглядываться в его бешеную пляску, кто знает, кого ты увидишь во вьюжной круговерти?

Вьюга не страшна, даже прекрасна, когда наблюдаешь ее исступленный танец из окна теплой комнаты, под тихое потрескивание дров в камине. Тем же, кого она хватает за руки, настойчиво увлекая за собой в мерцающую снегом мглу, остается только посочувствовать.

И вздохнуть: вернутся ли?

Эта история произошла в суровом краю, где зима настолько холодная и долгая, что солнце покидает людей на несколько месяцев, уступая место ночи. Там вьюга — не редкий гость и повод скоротать вечер в уютной комнате, а полноправная хозяйка.

Юля плечом толкнула примерзшую дверь — сильно, до боли: злость требовала подпитки — и вывалилась из подъезда. В лицо тут же плеснуло колючей снежной крошкой, словно призывая вернуться в мягкое тепло квартиры.

Ну уж нет!

Юля зарылась подбородком в шарф, заправила русые прядки под шапку, натянула капюшон. Сунула руки поглубже в карманы и шагнула в наметенное за пару часов белое море. О тропинках сегодня нечего было и думать, но до Насти Юля доберется и с завязанными глазами. Во-о-он дом подруги, сияет окнами, всего-то и пройти двор, а потом наискось через стадион.

Нечестно! Почему каждый раз, как в жизни намечается что-то интересное, на Юлину шею тут же вешают сестру?

Ма, я к Насте с ночевкой, можно?

А Майка как же? Мне на смену собираться через час. Одну ее не оставишь… С собой возьмешь?

Юля зло фыркнула в неприятно влажный от ее дыхания шарф: сестре десять. Чего это ее нельзя одну оставить? Юля в десять лет уже и кашу сама варила, и омлет делала. Сестру из сада забирала. Посуду мыла. А Майка в десять лет не может полдня дома одна посидеть? И так ходит за Юлькой хвостиком: то ей тени дай, то прическу сделай, — а тут сестру еще и к Насте с ночевкой бери…

Ай! Коленка влетела во что-то твердое, и Юля едва не кувыркнулась в сугроб. Какого?.. Встряхнувшись, она немного стянула капюшон: нужно понять, куда ее занесло, пока не занесло по самую макушку. Юля нервно хохотнула неуклюжему каламбуру и первым делом задрала голову вверх. Круглобокая луна как раз выплыла из-за тяжелых туч. Большущая! Стало светлее, но не особо виднее. Снежная крошка мельтешила в воздухе, съедая пространство.

Так, ограда. Запнулась Юля об ограду. Значит, двор пересекла, просто немного скосила в сторону. Юля повертелась, отыскивая глазами вереницу горящих окон и яично-желтый фонарь у подъезда.

Вот он, Настин дом, прямо по курсу!

Мело как будто бы сильнее. Ладно хоть рюкзак прикрывал спину от ветра. Юля наклонила голову, пряча нос от колючих льдинок, и бойко бросилась штурмовать запорошенную снегом тропинку. Пару раз оступилась: нога съехала в сугроб, утонула в снежном море по колено. В ботинке стало сыро и холодно. Уже дойти бы до дома, снять лишнее и согреться чаем.

Настька тоже хороша. Ты, говорит, сестру только не тащи — надоела. Ни жутик посмотреть, ни о парнях поболтать… А что Юля может сделать, если Майку с ней оставляют? В сугробе бросить? Это летом еще можно сестру на качели отправить, а самим у подъезда тусить, на лавках. А зимой никак.

Везет Насте: она в семье одна, живет как принцесса — никаких дурацких обязательств, комната своя: хочешь — плакаты на стену вешай, и музыку можно на всю громкость врубать, а не прятать любимый рок в наушники. Она никогда не обнаружит, вернувшись из школы, что любимые черные тени разбиты, а новенький скетчбук исчиркан каракулями.

Юля всхлипнула и остановилась. Только не реви, дура, и так дорогу не видно.

Ничего не видно. Пропал желток фонаря, и окна исчезли. Словно в доме напротив все разом легли спать.

Спину обдало жаром. Юля сбросила капюшон, крутанулась в поисках подъездного фонаря — только темень и белое буйство метели.

Спокойно. Спокойно. Вдох-выдох. Юля задрала голову к небу: где там луна? Давай, выходи из-за туч, показывай дорогу.

Между облаков действительно показался круглый бок, подмигнул и скрылся, оставив светлую окаемку в небе.

Юля огляделась. Сквозь пелену пробивался свет. Мягкий, словно белое золото. И недалеко. Должно быть, подъезд. Метель съела уютную желтизну фонаря. Наверное. Юля рванула на свет, пока его снова не сожрали ночь и снежная круговерть.

Ноги вязли в сугробе. Видимо, сошла с тропинки. Потянуло в сон. Лечь, уснуть, потеряться.

И пусть! Маме полезно поволноваться за старшую дочь. Может, вспомнит, что она тоже… нужна? Не для того, чтобы за Майкой присматривать и мыть посуду, а просто…

Юля месила снег ногами, упорно, но как-то лениво. Свет все не приближался. Словно она топталась на месте.

В какой-то момент Юля моргнула, а когда открыла глаза, снова оказалась среди мрака и метели без спасительного светлячка впереди.

Да как же так? Метнулась в сторону, другую — и завыла.

Обидные слезы — не маленькая, чтобы нюнить! — потекли по щекам. Не унять. Только и остается, что утирать колючей перчаткой.

Уже не хотелось ни к Насте, ни жутик. Хотелось в тепло. Чтобы снежная крошка не царапала лицо. Чтобы…

Чья-то рука, теплая, уверенная, поймала Юлину вскинутую к лицу ладонь, потянула за собой.

— Пойдем, деточка. Пойдем домой.

В тепле тело казалось невесомым, может, и не было его вовсе — тела. Только мягкое, уютное ничто.

Словно воскресенье, в школу не надо… И вообще никуда больше не надо.

Мысль о школе заземлила, налила руки, ноги и спину тяжестью, но тепло осталось. Сквозь неплотно сжатые веки пробивался ласковый свет.

Юля не выдержала, приоткрыла глаза: красота какая! Высокий потолок сиял россыпью звезд — и ни одной знакомой. Ой, одна, маленькая, почти незаметная, скатилась, упала в полумрак комнаты и погасла. Чудеса!

— Доброго утра, деточка. Проголодалась? — голос спокойный такой, родной.

Юля повернулась и улыбнулась светловолосой женщине в шелковом, молочного цвета халате.

— Угу…

— Завтрак на столе, дорогая. До вечера я на смене, а

Они вышли на небольшую круглую площадку. Юля замерла, буквально потеряла дар речи: сколько хватало глаз — тьма и звезды. Крупные, яркие. Даже внизу. Земли будто не существует.

— Смотри туда, на север, — указала женщина, неведомо как ориентируясь в окружающей ночи.

— Ничего не вижу…

— Еще мгновение. — Она щелкнула пальцами. Щелчок совсем тихий, но в ответ из мрака донесся мощный звук, будто гигантская тяжелая ладонь ударила по воде. И мрак разрезал зеленый сполох. Пролился в небе и медленно угас. Затем еще один. И еще. Красные протуберанцы перетекали в зеленые, растекались по небу, змеились хвостами и дугами. Раскрашивали тьму.

Юля поймала себя на том, что стоит, открыв рот в восхищенном «О».

— Это же, — голос с трудом рождался в перехваченном горле, — северное сияние?

— Да, люди называют это так.

Юля склонила голову набок, прислушалась. Небо пело треском и хлопками перед каждой яркой вспышкой.

— А что там шлепает? Что происходит?

— О, там веселая игра. В мяч.

Понятнее не стало, но Юля решила оставить эту загадку на потом. Небесные огни завораживали, лишали желания мыслить.

Хозяйка хлопнула в ладоши. Сполохи прекратились. Сияние медленно таяло, растворялось во взявшей свое черноте.

— Пойдем, дорогая, стол уже накрыт.

— Да, мама, — завороженно кивнула Юля, забыв и о телефоне, и об оставленном в комнате рюкзаке.

Утро началось с аромата свежей выпечки и привычного прикосновения маминых губ:

— Гуляй где хочешь, все двери открыты для тебя, дорогая. Мне пора на смену.

— До вечера, мам, — шепнула Юля и отдалась пододеяльному уюту.

Но сон не шел. Отдохнувшее тело требовало активности.

Юля села, уплетая оладьи, задумчиво перебрала впечатления вчерашнего дня. Дом большой, кажется, вчера она исследовала не все комнаты. Интересно было бы все же найти окно и взглянуть, как оно там, снаружи, при свете дня.

Новое платье, голубовато-молочное, с вышивкой на подоле и рукавах, ждало на спинке кресла. Покончив с завтраком, Юля нырнула в него, покрутилась перед зеркалом и отправилась в маленькое путешествие.

Свобода! Иди куда хочешь, делай что хочешь — и никаких поручений по дому!

Комнаты сменялись одна другой. За дверью, которая вчера была закрыта, нашлась огромная ванна, почти бассейн. Вода стекала в нее прямо по каменистой гряде, заменяющей одну из стен. Мамина гардеробная, длинные ряды роскошных нарядов вдоль стен и зеркала, зеркала… Юля даже решилась накинуть поверх платья удивительную шубку из белого меха, мягкого и невесомого.

А затем Юля нашла каминную. Плетеное кресло-качалка заняло ее надолго: сначала Юля раскачивалась что есть силы, как на качелях, потом дремала, представляя себя в лодке посреди бескрайнего океана. Лениво оглядывая комнату со своего лежбища, она заметила, что каминная заканчивается лестницей вниз. Узкой и на удивление темной.

Чулан? Для дров, например? Нужно же чем-то топить камин…

Качнувшись последний раз, посильнее, Юля спрыгнула на пол. Любопытство звало, толкало в спину.

Помня вчерашний долгий путь наверх, Юля ждала, что ступени растворятся во тьме, но лесенка оказалась короткой. А дверца в конце пути — запертой.

Нечестно! Мама сказала, все двери открыты для меня!

Что же там? Пробраться внутрь стало делом принципа.

Замочная скважина молчала непроглядным мраком — ничего не видно. Раздосадованная, Юля вернулась наверх. Должен же быть ключ?

Искать было особо негде, поэтому Юля сразу взялась за каминную полку. И внезапно легко нашарила холодный металл ключа. То ли угодливо оставленный на случай, если понадобятся дрова, то ли просто забытый.

Дрова — это скука. Пусть в чулане ждет чудо!

Впрочем, если там окажутся дрова, Юля затопит камин. Треск поленьев тоже своего рода чудо.

Замок поддавался с трудом, неповоротливо, словно его давно не открывали. В недрах двери натужно щелкнуло. Юля толкнула на удивление тяжелую дверь. Что тут у нас?

Глазам, уже привыкшим к полумраку лестницы, потребовалось несколько мгновений, чтобы настроиться на тьму тайной комнаты. Юля прищурилась.

На узкой деревянной кровати спиной к двери сидела девочка. Младше Юли, лет десяти. Две косички по спине.

Юля нахмурилась. Что-то крутилось в сознании. Что-то знакомое, но забытое. То, чего ей все это время не хватало.

По рукам пополз холод, перетек по лопаткам, спустился вдоль позвоночника. Как? Как Юля могла забыть…

— Майка?

Сестра не обернулась. Вообще не двигалась.

Почему Майка в этом холоде, в этом чулане?..

Ступор мгновенно прошел, Юлю буквально подбросило к сестре. Обнять, обогреть, вывести отсюда.

Сложенные на коленях руки твердые. Неживые. Каменные.

Юля заглянула в склоненное лицо сестры и отскочила. Это не Майка, другая.

Но где же тогда Майка?!

Восемь — ровно столько Юлиных шагов помещалось в каминную комнату. От одной двери до другой, в чулан. Те восемь, что она делала от чулана, неизменно заставляли горбиться. Легкий холодок поселялся между лопаток, и казалось, чей-то взгляд буравил спину. Юля даже несколько раз отваживалась спуститься и проверить: девочка была все так же каменно неподвижна.

Куда больше, чем девочка в чулане, Юлю беспокоила пропавшая сестра. Майка-Майка, где ты?

Словно и не было: кровать в комнате одна.

Но ожившая память подкидывала воспоминание за воспоминанием.

Майка — вечная проблема, хвостик недовольной Юли. Захочешь — не отвяжешься. Стянутое одеяло, когда так хочется понежиться подольше. Майка забиралась под одеяло и, как назло, прижималась ледяными ступнями к Юле: поднимайся, засоня!

Майка — хочу две, две косички, а не одну!

И вечный спор, не поддающийся логике: я старше, я в мае родилась, а он раньше июля. И никакие четыре года разницы не в счет.

Майка-торопыга, ее действительно ждали в июле. Мама шутила: что ж мне, вторую дочь Юлькой называть? Но младшая, словно не желая повторять за сестрой, преждевременно родилась на излете весны.

Сколько раз Юля мечтала: не будь сестры, жилось бы проще. Но вот Майки нет, и пусто. Как она могла раньше не заметить?

И что Юля скажет маме? Потеряла сестру…

И спросить не у кого. Не у статуи же в чулане!

Озарение, как ему и положено, настигло внезапно. Рухнуло на голову, как скомканные вещи из шкафа. Бубенмэн! Бубенмэн ведь говорил что-то о потере!

Юля наскоро закрыла чулан, вернула ключ на место и бросилась в коридор. Лишь бы он еще был там, в маленькой комнате через зал.

Рывком распахнув дверь, Юля влетела в дурацкую штору, запуталась в ней так, что

— Здрасте, — полувопросительно выдала Юля. Никакого ответа. — Просыпайтесь! Мне правда жаль, что я на вас наорала.

Бубен оставался бубном. Может, нужно в него постучать? В бубны ведь бьют, да?

Мысли метались, Юля цеплялась за них, как космонавт, уплывающий в открытый космос. Потому что, если не действовать, придется признать, что ей до одури страшно.

Лыжи? Нет, не подойдут… А вот эта странная палка, скипетр какой-то, вполне. Юля сжала его обеими руками и замахнулась.

— Просыпайся, говорю!

— Типичный человек: чуть что — сразу драться. Никакого воспитания.

От неожиданности не успевшая ударить Юля разжала пальцы и получила по ноге импровизированной колотушкой. Поджала ушибленную ногу, едва не упала снова.

Натянутая на обод кожа вспучилась, под узором проступило недовольное лицо. Второй раз это шокировало не меньше, и Юля заорала бы, но вместо этого выпалила:

— Я нашла, нашла, что потеряла!

Бубенмэн скептически вскинул бровь:

— Тогда почему ты еще здесь?

— Потому что не знаю, где искать.

— Так нашла или потеряла?

— Потеряла, я сестру потеряла! Где Майка? Вы знаете?

— Понятия не имею, — отрезал бубенмэн, и лицо его начало опадать, всасываться в разглаживающуюся кожу.

— Подождите! — В горле встал ком, голос сорвался. — Я нашла девочку в чулане! Но это не моя сестра, не Майка…

Бубенмэн замедлился, а потом и вовсе проступил четче, снова обернулся лицом:

— Нашла лунную дочку, говоришь? Это не то, что ты потеряла, глупая. Искать надо в себе.

— Я потеряла сестру! — Юля снова перешла на крик: бессмыслица разговора злила до отчаяния.

— Сестра твоя ровно там, где должна быть. А вот где ты сама?

— Хватит говорить загадками! Где Майка должна быть, что за лунная дочка?.. Я думала, вы поможете.

— А я что делаю? — проворчал бубен, снова теряя лицо. — Ты просто не слышишь главного. Помни, остался один день.

— Один день до чего?

Но в комнате снова пусто. Она съежилась, сжалась в кольце своих рук и застыла. Нет помощи, нет времени, нет Майки. Есть только отчаяние.

— Ты что здесь делаешь, дорогая? — В мамином голосе беспокойство. Юля всхлипнула, но голову не подняла. Это было выше ее сил.

— Я… Майку… Майку потеряла…

— Что потеряла?

Нелепость вопроса заставила Юлю вскинуть голову:

— Сестру, — дыхания хватило только на это слово, а потом… Юля с ужасом осознала: в мягких чертах лица, светлых почти до прозрачности глазах, в круглых плечах и серебристых, редких волосах стоящей напротив женщины нет ровно ничего, что хоть немного напоминало бы саму Юлю, пропавшую Майку и… маму.

Кто она такая? Если в чулане лунная дочка, то перед Юлькой… Луна?

— Сестру, — задумчиво повторила женщина и почему-то начала обходить Юлю по кругу, словно не знала, как к ней подобраться. Взгляд изучающий.

Нельзя показать, что поняла. Что вспомнила маму. А вот девочка в чулане, вдруг девочка в чулане поможет? Юля вскочила, сжала кулаки:

— Где моя сестра? Две косички, я всегда ей заплетала! Мы с ней комнату делили, а тут… Кровать одна, ни вещей ее, ни игрушек… Где моя сестра, мама? — Последнее слово далось через силу, но, похоже, ход был правильный: взгляд женщины смягчился.

— Успокойся, ну что ты, моя дорогая. — Юле хотелось вопить. Почему, почему она не называет ее по имени? Неужели даже этого не знает? — Сестра уехала… В гости. Да, в гости. И игрушки взяла с собой. Я просто забыла тебе сказать. Не думала, что это тебя так расстроит.

Лунная женщина осторожно приблизилась, потянулась к Юле.

— Когда она вернется?

— Завтра. Да, завтра. Ты проснешься, а она уже рядом.

Хорошо бы. Юля всхлипнула, стала мягкой, податливой, позволяя себя обнять.

Казалось, после такого не уснешь, но измученная паникой Юля упала на кровать, а когда пришла в себя, потолок снова разливался розовым. Юля повернулась и с удивлением обнаружила в комнате вторую кровать, пустую. И еще один комод.

— Посмотри, кого я привела, дорогая.

Юля подскочила от неожиданности: не только новая мебель имела свойство появляться без единого звука.

В дверях стояла лунная женщина. А рядом с ней — каменная девочка: бледная и словно еще не до конца ожившая.

Кольнуло неожиданное разочарование. Юля, конечно, не надеялась, но как хорошо было бы увидеть Майку. И все же — получилось! Вот она, девочка, пропуск домой.

— Сестра! — Юля заключила ее в кольцо рук, обняла крепко, затылком чувствуя взгляд лунной женщины. — Я скучала!

И девочка внезапно ответила на объятия, прижалась крепче.

— Ну, дорогие мои, мне пора, работа не ждет. Думаю, вы найдете чем себя занять. — Лунная женщина чмокнула Юлю в лоб, заглянула ей в лицо и обернулась к новоявленной Юлиной сестре: — Помнишь, о чем мы договорились? Веди себя хорошо.

Девочка кивнула, но, стоило лунной женщине скрыться за дверью, оттолкнула Юлю. Взгляд светлых глаз острый, недобрый. Девочка забралась на кровать с ногами, уставилась в стену.

И что это было? Юля растерянно топталась у двери. Изучала новоиспеченную сестру. Вздернутый носик, косички серебристые, ну точь-в-точь локоны лунной женщины. Только в лице никакой мягкости.

И как к ней, колючке такой, подступиться?

Юля вздохнула, подсела к ней на кровать.

— Эй, ты как? — Юля нашарила взглядом привычный поднос с завтраком у своей кровати. — Голодная?

— Отвали! — отвернулась.

— Я пытаюсь проявить гостеприимство, — мягко откликнулась Юля.

— Гостеприимство? Ты заняла мою комнату!

Так. Дело плохо.

— Слушай, я с радостью ее тебе уступлю. Мне бы домой, у меня там своя комната. И сестра… Наверное.

— Наивная. Теперь я твоя сестра.

— Что? Ну уж нет. — Юля начала закипать.

— Не веришь? — Девочка внезапно схватила Юлю за руку и потянула с кровати, к зеркалу. — Смотри!

Какого… Юля подцепила пальцами прядку спутанных волос. Серебрятся! Они серебрятся! Никакого мышиного русого — мама краситься строго запретила, — тот же странный цвет, что у девочки рядом.

Юля отошла от зеркала. Загремела ящиками комода, но нашла только очередное платье. Джинсы. Срочно нужны джинсы. Платье полетело на пол. Выбора Юлю лишили, но в ночнушке тоже сойдет.

— Тебя как зовут? — буркнула Юля. — Я Юля. А ты?

Молчание.

— У тебя что, нет имени? Тебя мать как называет?

— Дорогая…

Час от часу не легче!

— Она тебе вообще мать? Или ты тоже… Как я.

— Не знаю. Не помню. И ты забудешь, со временем.

— Нет уж! Я отсюда выберусь.

Юля заглянула под кровать. Вот он! Рюкзак!

Внутри удручающе пусто. Телефона нет. Только бессмысленные здесь тени, блокнот да банковская карта.

— Слушай. — Юля оглянулась на девочку. — Хочешь, я тебе имя придумаю? Будешь… Лилей.

И снова молчание. Спрятала лицо за тонкими косичками.

— Если не хочешь, коне…

Девочка врезалась в Юлю, обхватила тонкими ручками. Крепко.

— Нравится. Лиля… Нежно так.

Юля улыбнулась. В глазах отчего-то поселилась резь.

— За что она тебя в камень-то?

— А я вот такую, как ты, внезапную сестру… съела. — Лиля вскинула голову, взгляд снова колкий, внимательный. Юля налилась страхом, тяжелым, будто свинцовым. — Шучу! Не съела. Утопила.

Лиля рассмеялась. Юля натянуто подхватила в ответ, искренне надеясь, что вторая часть — еще одна шутка.

— Ты подарила мне имя, я укажу тебе путь домой, — серьезно заявила Лиля, — но от этого не будет толка, пока ты не поймешь…

— Что я потеряла? — Юля усмехнулась, перевела взгляд на бубенмэна, снимая вопрос у него с языка.

— Это верно. — Кажется, он кивнул бы, но для этого нужна шея. Поэтому бубенмэн растянул губы в улыбке так сильно, что кожа скрипнула.

— Я думаю, — Юля поймала Лилин взгляд, — я потеряла себя. Ну, в смысле… Я даже в зеркале теперь выгляжу не как я.

— Да неужели! Быстро соображаешь, как все люди, — не удержался от иронии бубенмэн.

— Чтобы выбраться, нужно вспомнить себя. И начать нужно до того, как ты отправишься в путь. Какая ты, Юля?

Да обычная. Ничего особенного не вспоминалось. Юля пожала плечами и принялась разглядывать коленки, торчащие из-под ночной рубашки. Худые, острые. Точно!

— Я терпеть не могу платья. И в ночной рубашке не сплю, это… — В груди потеплело, словно вдруг включились эмоции. — Блин, да только у бабулек бывают ночные рубашки! Я люблю джинсы. Джинсы и футболка — лучшая одежда.

— Пойдет! — кивнула Лиля. — С этого вполне можно начать. Но ты вспоминай еще. И запоминай. Времени у тебя — всего лишь ночь…

— Сейчас же день!

— Это здесь день, а там, на твоей стороне, ночь! Пока луна идет по небу, она не сможет тебе помешать. Поняла?

— Ну вроде…

— Куда идти — подскажу. — Лиля деловито перебрала древнюю теплую одежду, пылившуюся в углу, протянула Юле. — Но не это важно. Важно весь путь, шаг за шагом, — что бы ни случилось — вспоминать. Какая ты? Что любишь, а что нет? Чего хочешь? Поняла?

— Угу. А она за мной не вернется? Потом…

— Луна в редкие ночи может спуститься на землю. И не слишком хорошо различает людей. Не волнуйся.

Натянув предложенные штаны и торбаса[1], накинув шубу, Юля взяла Лилю за руку.

— Может, со мной пойдешь? Вдруг она снова превратит тебя в камень? За то, что мне помогла…

— Мне нет места в твоем мире, слишком давно я его забыла. Если это вообще был мой мир. — Лиля улыбнулась, но глаза выдали возраст, совсем уже не детский. — Не волнуйся, мы с мамой давно вместе, и подход я найду. Подарю ей что-нибудь, например имя, как ты подарила мне. Ты знаешь, мы ведь обе не умеем отдавать. Пора учиться.

Юля шмыгнула носом. Уходить почему-то становилось все тяжелее. Лиля задумчиво спросила у бубенмэна:

— Вроде все? Ничего не забыла?

— Лыжи, — бубенмэн глазами указал на стоящие в углу раритеты, — ты забыла навострить лыжи.

— Лыжи? — Юля встряхнулась. — Только не говорите, что меня ждет лыжный марафон. Ненавижу лыжи!

— Отлично, вспоминай дальше! — подбодрила Лиля.

— Я зачарую их, глупая, — презрительно поджались кожаные губы. — Будут следовать за тобой, пока не понадобятся. И после сами покатят.

— Спасибо, бубенмэн! — выпалила Юля и по наитию, внезапно даже для себя, чмокнула его в щеку.

— Надо же, она и мне имя дала! — Он захохотал, и смех его бухнул раскатами грома.

— Пойдем, — окликнула Лиля и потянула Юлю из комнаты.

— Не ввязываться в волейбол, догнать лося и держаться крепко. Чудесные инструкции! А главное — все понятно.

Возмущение нахлынуло запоздало, поэтому причитала Юля исключительно в пустоту коридора, который должен был вывести наружу. Лиля скрылась, едва доведя ее до двери и скороговоркой выдав нелепые указания. Юля бы догнала, потребовала объяснений, но время поджимало. Она это знала, звериным каким-то чутьем, ощущением надвигающейся катастрофы. Вперед, скорее, скорее.

В узком коридоре не предвиделось ни волейбола, ни лосей. Юля просто бежала, отдавалась движению. И потому не сразу поняла, что с потолка сыплется белая крупа. А когда сознание включилось, снегопад разошелся, стало не падать — мести.

Стены раздвинулись, все заполнили ветер и вьюга. А еще — ночь.

Юля остановилась. Коридор хорош тем, что пути всего два: вперед и назад. Как найти дорогу в снежном нигде?

И никаких ориентиров. Ни яично-желтого фонаря, ни вереницы окон…

Было! Это уже было.

Воспоминание ударило в солнечное сплетение, дыхание перехватило, и Юля судорожно хапнула ртом морозный воздух.

Майка крутилась рядом, засыпая ее вопросами: куда собралась? а меня накрасишь? я с тобой! Юля отмахивалась, перерисовывая стрелки. Судорожно искала зарядку на заваленном тетрадками столе. Спешила, подгоняемая Настиными сообщениями. Шикала на прилипалу-Майку.

Собралась и только потом заглянула на кухню:

— Ма, я к Насте с ночевкой, можно?

Она нечасто так просилась и потому не ждала отказа. Но мамина дурацкая работа — день-ночь-отсыпной-выходной — все перечеркнула. И Майка, трусиха Майка, вроде не маленькая, а темноты боится. Потому в коридоре всегда оставляли зажженным светильник-полумесяц. А старшая сестра шла в довесок к защите от монстров.

Юля бесилась от глупого страха сестры. Если Майка сильно доставала капризами, специально сочиняла небылицы про барабашку в дальнем углу коридора. Это было легко. В детстве Юля тоже пугалась ночной темноты. Вот только для нее никакого светильника не покупали.

Дурость! Детская какая-то обида.

Юля сжала кулаки. Если только она вернется… Нет, обязательно вернется. И научит Майку бороться со страхом. Чего барабашки боятся? Веселья, конечно! Если выходить в темный коридор с веселой песенкой, никакой монстр не сунется. Этому нехитрому приему Юлю научила мама. И пусть сначала песня звучала скорее панически, чем весело, со временем помогло.

Повернувшись так, чтобы ветер хлестал колючими льдинками прямо в лицо, Юля зашагала вперед. Ноги вязли в свежевыпавшей снежной каше, но ветер словно стал опадать, терять злую силу.

Понемногу метель успокоилась. Вернулось ощущение пространства. Загребая озябшими ногами снег, Юля вывалилась из заметенного коридора в простор льдов.

Ледяная пустыня придавила Юлю бескрайностью. Такой маленькой она не ощущала себя никогда. Песчинка во вселенной. Хотя уместнее было бы сказать «снежинка». Вот только белое безмолвие не было ни бескрайним, ни пустынным.

Рваная кромка льдов тянулась вдаль сколько хватало глаз, вот только льды облизывал не океан, а бесконечный мрак. Пустота. Словно ледяной материк висел в космосе.

Злополучная метель в коридоре была меньшей из бед. Юля обернулась: может, это злая шутка? Что, если Лиля послала ее на смерть? Избавилась же она от прошлой сестры. Вдруг и ее она коварно отправила на ужин этим гигантам.

Вернуться? Юля обернулась. В коридоре опять вьюжило. Узкий проход завалило снегом. О пути назад нечего было и думать — утонешь.

Она перевела взгляд выше: над ледяной пустыней вздымался белый замок, однако ни ворот, ни других проходов видно не было. Путь был только один — вперед.

Вот только куда? Если идти вдоль кромки льдов, придется миновать лежбище гигантов. Обойти их стороной? Что там, в ледяных полях? Ни дорог, ни ориентиров. И обещанные лыжи Юлю так и не догнали…

Моржи нежились на берегу. Порой поднимали головы, грузно переваливались с боку на бок. Но выглядели покойно. Если б не бивни…

Что Юле терять? Только жизнь, но с ней она расстанется, хоть рискни, хоть останься у стен замка.

Пусть они ее не заметят.

Юля сделала робкий шаг вперед, потом еще и еще. Ноги предательски дрожали. От страха или от напряжения — имело ли это значение? Все силы уходили на то, чтобы двигаться вперед и не спускать напряженного взгляда с двух исполинов, что развалились недалеко от коридорной арки.

Какие же они огромные! Словно каменные глыбы, древние, изрытые ветром и временем. Бочком, медленно Юля поравнялась с первым великаном. Морж поднял тяжелую голову. Грубая кожа на шее сморщилась, пошла складками. Ноги предательски подвели, Юля присела. Сжалась.

Морж лениво перевернулся на бок — льды дрогнули под его весом — и совершенно не проявил интереса к замершей неподалеку девочке. Так и не распрямившись, Юля сделала осторожный шаг, смешно, по-крабьи как-то. Еще шаг. Отвести взгляд от усатой морды с огромными бивнями получилось не сразу, и все же Юля ободрилась: кажется, пропускают.

Понемногу тугой узел страха, стянувшийся в животе, стал распускаться. Юля разогнулась, пошла быстрее. Второй морж, третий, четвертый… Изредка гиганты приподнимались на ластах, блестели на чужачку влажными глазами, тогда Юля замедлялась, снова начинала красться боком, но больше не останавливалась.

На втором десятке она сбилась со счета. Зато стала отмечать детали: на боку одного моржа зияли глубокие царапины, вон тот поменьше, а у третьего один бивень сломан. Юля оглянулась: надо же, она прошла уже добрую половину лежбища!

Позади что-то ухнуло, застучало — и безмолвные льды огласились низким ревом. Юля вздрогнула: звук волной ударил в спину, пересчитал все ее косточки. Моржи словно по команде пришли в движение, заревели в ответ. Зажав уши руками, Юля обернулась. Самый первый морж больше не возлежал на льду. Он стоял, высоко поднявшись на ластах. И вдруг хлестнул огромным хвостом. В небо взвился тускло мерцающий мяч, описал дугу и шлепнулся на лед. И вдруг ночной мрак расцвел фиолетовым щупальцем сияния, повторяя траекторию полета моржовой игрушки.

— Не ввязывайся в волейбол, — повторила Юля за миг до того, как моржи всем стадом ринулись за мячом.

И Юля побежала. Виляя между огромными тушами, едва успевая проскочить под ластами и бивнями, подгоняемая ревом и звонкими шлепками. И пригибаясь каждый раз, когда над ней проносился светящийся мяч, оставляющий проливающийся вниз цветной шлейф.

Шлеп! Мяч упал прямо перед ней, расплескивая зеленые брызги. Юля затормозила. Да это и не мяч вовсе! Перед Юлькой прыгал огромный человеческий череп. Клацал челюстью, а в глазницах клубились разноцветные сполохи. Пораженная, Юля встала как вкопанная. И почуяла, как за спиной вздымается огромное. Над головой взревело. Юля оступилась, рухнула на колени. Не успеваю!

Вжих! Юлю окатило ледяным крошевом, подхватило и потащило вперед, из-под рушащейся сверху моржовой туши, мимо щелкающей зубами черепушки. Юля охнула, ловя равновесие. Лыжи! Вовремя подоспели!

Она ненавидела лыжи. Вся эта возня с ботинками и палками, теплыми штанами, в которых ноги с трудом гнутся — какой уж тут спорт! А потом пыхти на холоде, штурмуй круг за кругом по школьному стадиону, то и дело наезжая на лыжи впереди идущего.

Волшебные лыжи палок, похоже, не предполагали. Несли вперед, лавируя между моржами и торосами. Удержаться на них было непросто, но каким-то чудом получалось.

Юлю вынесло с моржового волейбольного поля, ход стал медленнее и плавнее. Осмелев, Юля резко развернула ступни, затормозила и завалилась на спину. Разбросала руки в стороны. Уставилась в небо. Звонкий шлеп — и в вышине дугой пролетает черепушка, из глазниц проливая красное, зеленое, фиолетовое. Жутко. И красиво. До мурашек.

Юля прикрыла глаза. Ненадолго, чтобы подышать. Отпустить панику, ужас и восторг. Сосредоточиться на биении сердца. Или земли? Льды мерно подрагивали. Что-то приближалось. И забиралось под сомкнутые веки желтым свечением. Разгоралось все ярче.

Юля села. Поправила на ботинках ремни лыж. И повернулась туда, где тьма растворялась от теплого, рыжего.

Сначала она увидела ноги. Три пары длинных, тонких ног, перебирающих ледяной простор. Затем — носатую морду и чаши рогов, такие большие, что Юля могла бы свернуться в одной из них и задремать. И только потом поняла, что светится брюхо лося. Словно под шкурой, набухшее, прячется… проглоченное солнце!

— Давайте-ка. — Юля встала, потопала лыжами. — Включайтесь. Догоним сохатого!

Лыжи откликнулись, и Юля полетела наперерез лосю. Но не она одна.

Три лайки метались у ног сохатого, близко не подходили, кружили рядом, рявкали, словно хотели его задержать. Или заставить свернуть с намеченного пути. Лось бежал, не удостаивая лаек особого внимания.

— Фюить-фюить, — звонко разнеслось над ледяным простором. Лайки зашлись лаем, остервенело и зло. Лось взбрыкнул, повел тяжелыми рогами, отпугивая преследователей.

— Фюить-фюить. Гони!

Юля обернулась: охотник! Он тоже шел на лыжах, бойко и быстро. Подбадривал собак, на ходу тянул с плеча большой лук.

Нет уж, никакого убийства в Юлину смену!

Резко вильнув, она оттеснила одну из лаек, заскользила у самых ног сохатого. В воздухе хлестко свистнуло — но стрела не достигла цели.

Куда же он бежит? Юля глянула вперед и ахнула: лось несся прямо к резной кромке льда, в пустоту, что разливалась за краем пропасти. О нет… Она же знает эту историю, да ее каждый школьник на Севере знает. Нет-нет-нет. Лыжи по пустоте не покатят.

Юля подпрыгнула, скидывая лыжи, уцепилась за жесткую шерсть, сияющую желтым и теплую, подтянулась раз, другой, с трудом забралась на спину лося.

Рядом снова свистнуло. Но Юлю пугала не столько перспектива быть пронзенной стрелой, сколько расстилающаяся впереди тьма.

А когда открыла глаза, под длинными ногами лося льдов уже не было. Лайки бесновались позади, не смея оставить берег. И только охотник не затормозил, смело ухнул с края в темноту — и понесся по небу. Вытянул стрелу. Третью.

Юля обняла мощную шею лося. Зашептала:

— Не бойся, больно не будет. Ты не умрешь, ты станешь звездами.

И вздрогнула, когда прямо над ее плечом ударило. Лось взревел, замедлил ход. Из его брюха полилось яркое, рыжее, теплое. Словно кровь. Растеклось вокруг и исчезло. Лось сделал еще шаг. И вдруг стал падать: небо перестало его держать. Падать и растворяться, превращаясь в горстку звезд.

Юля хваталась за тающую, ставшую серебряно-прозрачной шерсть и шептала:

— Мама, Майка… Люблю вас.

Рядом хлопнуло металлически-звонко. Знакомо. Это же подъездная дверь! Юля открыла глаза и обнаружила себя стоящей среди ярящейся метели прямо под яичным светом фонаря.

Пусть это будет не Настькин дом, а ее, Юлин. Еще раз нырнуть в снежное месиво, топать через пустырь, плутать во дворе… Просто не хватит сил. А так хотелось домой!

Увидев на табличке номер своего дома, Юля выдохнула судорожно, потянула дверь на себя и очутилась в полумраке подъезда.

Стало страшно.

Сколько времени ее не было? Час? День? Три? Неделю? Несколько лет?

Что, если ее давно никто не ждет?

Поднявшись на третий этаж, Юля остановилась у старенькой, обшитой дешевым кожзамом двери. Прислушалась.

Громыхнула посуда. Зашумела вода.

— Майка! Я уже опаздываю! — мамин голос, мамин. — Иди ужинать!

— А Юля? — это сестра. Звонкая. И косички наверняка растрепались. — Юля вернется к ужину?

Юля всхлипнула и, не дожидаясь ответа, нажала на кнопку звонка.

Анастасия Перкова. Под созвездием Большого Лося

Отец Таны[2] ушел искать Большого Лося, когда сугробы доставали взрослым мужчинам до пояса. Он отправился на север, как ни отговаривала мать. Каждому известно, что там — вход в Нижний мир, которым правит Куль-Отыр. Когда открываются его врата, к людям приходят болезни, ползучие гады и хитрые враги. Ледяной северный ветер, вырываясь оттуда, шепчет в уши страшные сказки. Когда отец ушел, лес безмолвствовал, а язычки костра, который разожгла Тана, почти не плясали, едва тянулись к темному небу.

Тана вставала рано, раньше того, как Большой Лось открывал единственный глаз, который в пору глубоких сугробов был совсем сонный и ленивый и почти не согревал землю. Она натягивала меховой капюшон так глубоко, что наружу торчал только кончик носа да вырывалось облачко пара. Ночью костер подкармливали по очереди, но иногда Тана, пробудившись, находила его потухшим, а угли остывшими. Хлюпая носом, она чиркала камнем о камень, пытаясь выбить искру, и угрюмо бормотала, что, будь она мужчиной, научилась бы строить другие жилища.

Их хижина, сложенная из веток деревьев и покрытая слоем земли, напоминала нору лесного зверя. Широкий вход ничем закрыт не был, лишь горел посреди него костер, оберегая от хищников и злых духов. Тепла он давал мало, поэтому всю снежную зиму семья не снимала шубы и спала вповалку, тесно прижимаясь друг к другу. Таких жилищ в их маленьком поселении было не больше, чем пальцев на обеих руках Таны.

Сегодня Тане повезло, и, хотя огонь все-таки потух, в кострище оставалось достаточно жара, чтобы вскипятить воды. Она разворошила палочкой угли и аккуратно установила в ямку глиняный сосуд, бросив туда сухой ароматной травы.

Мать еще спала — Тана слышала ее мерное дыхание. Выкопав из снега вчерашнее жареное мясо, она разложила его на две неровные глиняные тарелки и тоже пристроила на угли. Пока еда грелась, Тана загибала пухлые грязные пальчики на руке, сосредоточенно сопя. Она пыталась отметить, сколько раз Большой Лось открыл и закрыл горящий глаз с тех пор, как отец ушел в лес. Отчего-то она знала, что он уже никогда не придет обратно и не подбросит ее в воздух со смехом.

Проснулась мать, положила руку на капюшон Таны, без слов благодаря за то, что она так славно помогает вести хозяйство, и тут же отошла. Тана видела, как мать возится с окровавленными тряпками — совсем недавно у них родился очередной младенчик, который не выжил. Теперь он на ветвях Великой лиственницы, что растет за обледеневшей рекой, вместе с другими умершими детьми и великими шаманами. Поэтому отец и ушел — он хотел добыть снадобье для матери, чтобы та подарила ему долгожданного сына. Пока что у них была только Тана.

Большой Лось едва приоткрыл глаз, и по лесу блеснуло сиреневым.

— Если отец не вернется к вечеру, завтра нам будет нечего есть, — вздохнула мать, присаживаясь рядом и простирая красные руки над углями.

Тана, взявшая было свою долю мяса, тут же отставила ее обратно.

— Тогда я не буду. Ешь ты.

Мать отвернулась, прикрыв лицо рукавом, потом глубоко вдохнула, видимо, собираясь с силами, и выдавила улыбку.

— Нет уж, дочка. Просто давай съедим это не за раз, как сделали бы еще вчера, а растянем на весь день.

Тана с облегчением кивнула и вцепилась зубами в мясо. Мать была права: если отец не вернется, им никто не поможет. Две женщины станут для людей обузой. Придется идти на охоту самим. Лук и стрелы отец забрал, но можно взять его ловушки. Вдруг в одну из них попадется заяц или другой мелкий зверек.

— Расскажи про Большого Лося, — попросила Тана, тщательно облизывая каждый палец, чтобы не пропало ни капельки съестного.

— Тана, ты же не маленькая — сказки просить, — улыбнулась мать, но рассказ все-таки начала…

Давным-давно, когда не было света и не было деревьев; когда по земле не бродили ни зверь, ни человек; когда и самой земли еще не было, как и воды, жили два брата. Старший, Нуми-Торум[3], мог доставать из рукава звезды, но только по одной за раз. Он развешивал их так высоко, как только мог достать, чтобы младший брат, Куль-Отыр, до них не добрался. Звезды были хрупкие, и Отыр забавлялся, разбивая их одну о другую. Торума это печалило — ему было несказанно жаль крошечные светящиеся комочки, но злость в его сердце никогда не прорастала.

Отыр ничего необычного делать не умел, потому завидовал старшему брату.

— Смотри, — говорил ему Торум, — с каждой звездой становится все светлее. Но ты видишь, как пусто в нашем мире?

— Раз пусто, так и нечего тут освещать, — бормотал коротышка

— Вообрази, что звезд будет столько, что мы увидим далеко и разглядим там нечто удивительное, прекрасное, о чем даже не догадывались.

Думы о прекрасном Отыра не интересовали. Но Торум был прав, и однажды, закрепив очередной крохотный огонек, он увидел вдали тонкий силуэт. Он был уверен, что это такое же существо, как они с братом. Значит, они в мире не одни! Но как поговорить? Что, если он испугает того, кто там вдали?

Торум собрался с силами, взмахнул рукавом — другим, не тем, из которого доставал звезды, — и из него вылетели три птицы. Теперь люди зовут их орел, коршун и ястреб. Отправились они на быстрых крыльях в ту сторону, где Торум заметил незнакомца, и принесли весть, что это дева по имени Калтась-Эква.

Вслед за птицами явилась и она сама. Длинные косы опутывали ее стан, и лучшего наряда нельзя было вообразить. Кожу девы покрывали удивительные рисунки, а глаза ее чернели, как та тьма, что Торум разгонял своими звездами.

— Что это светится вокруг? — удивилась Эква. — И что за диковинных созданий ты за мной послал? Кто сотворил все это?

— Я, — только и смог ответить Торум, зачарованный красой, какой доселе не видывал.

Стали они жить как муж и жена. Отыр завидовал еще больше и требовал от брата найти женщину и для него. Он становился все мрачнее и подолгу блуждал в кромешной тьме. Торум же, по желанию Эквы, создал землю и воду, камень и металл. Но все это выглядело безжизненным и деве не нравилось.

Однажды, когда Торум и Эква крепко спали на сотворенной земле у широкой реки, Отыр явился к ним с огромным камнем и, не раздумывая, со всей силы опустил его на голову старшего брата. Но был Торум силен и могуч, поэтому камень лишь ранил его. Вскочил он на ноги, проснулась и Эква. Разглядев младшего брата, Торум разгневался, как никогда прежде.

Сотрясся целый мир, посыпались звезды, и восстал из них Большой Лось. Раскидистые рога его подперли небесный свод, тело едва уместилось между облаками и камнями, а ноги увязли глубоко в земной тверди. Взревел Лось и открыл единственный глаз. Засияло на небе светило невиданной яркости. Выронил Отыр камень, закрылся руками от нестерпимого света и закричал так, что земля заскрежетала и вздыбилась горами.

— Прости его на первый раз. Он ведь брат тебе, — попросила Эква, тронув супруга за руку.

Хотя силы его были нескончаемы и могли разрушить весь мир, им же сотворенный, Нуми-Торум отличался добротой. Он вздохнул и, не глядя на брата, взмахнул руками, открыв двое врат. Из Северных вырвался холодный свистящий ветер и утащил сопротивляющегося Отыра, захлопнув следом створки. В Южные вошли Торум и Эква рука об руку, чтобы жить на небосводе, поближе к сияющему оку, света которого не выносил брат-предатель.

А Большой Лось так и остался стоять. Из тела его проросли трава и деревья и родились звери, птицы и насекомые, а затем и человек. Рога крепко держат Верхний мир, а по ногам умершие спускаются в мир Нижний, где и поныне правит Отыр. Он, как и брат, научился сотворять живых существ, только выходят они у него сплошь гадкими и опасными. Поэтому лучше не ходить на север, когда оттуда дует сильный ветер, — никогда не знаешь, что вышло из врат Отыра на этот раз.

А народ, что живет теперь под защитой Большого Лося, отыскал на небе россыпь звезд[4], похожую на него. И если нужно испросить охотничьей удачи, или здоровья, или еще чего — каждый голову к небесам поднимает.

Отец к вечеру не вернулся. Тана дождалась, пока дыхание матери станет спокойным и мерным, и осторожно выбралась наружу. Найдя цепким взглядом Большого Лося, вышитого по черной ткани небес, она успокоилась — тот будет рядом и не допустит, чтобы Тана попала в беду.

Плюнув на палец, она убедилась, что ветер дует со стороны Южных врат, и отправилась в поход через лес. Еды Тана не взяла — дома ее не оставалось, да и вернуться она рассчитывала к утру. Вода тоже не нужна — для этого есть снег, который быстро тает в пригоршне.

Тана еще ни разу не ходила далеко в лес одна, тем более ночью. Вопреки ее страхам, непроглядной тьмы там не оказалось. Снег мягко мерцал, отражая звездный свет, а стволы сосен окутывало синее, словно шедшее изнутри сияние. Тана задрала голову и раскрыв рот разглядывала ствол одного из этих исполинов, что кроной, наверное, доставал до самого Верхнего мира.

От созерцания ее оторвал звук, похожий на цоканье. Звук перешел в писк, и Тана с удивлением обнаружила зверька, который сидел неподалеку на задних лапках. Длинное тельце согнулось и походило на отцовский лук, белая шерстка серебрилась, а умные черные глазки хитро поблескивали. Убедившись, что завладел вниманием Таны, зверек еще раз цокнул, подпрыгнул и устремился по сугробам в глубь леса. Остановился, обернулся, громко фыркнул, видимо, удивляясь, какая Тана несообразительная. Она сделала робкий шажок следом, и зверек, удовлетворенно пискнув, споро запрыгал по снегу дальше.

Там, где он пробегал, оставались едва заметные легкие следы, а Тана проваливалась в снег по пояс, едва перебирая ногами, — благо он был рыхлый, не слежавшийся. Еще один шаг — и она ушла в сугроб с головой. Сердце ухнуло вниз, ударившись о ребра и забившись в животе. Сейчас она задохнется!

Но пробираться под снегом оказалось намного легче. Сверху к ней нырнул ее забавный проводник и удобно устроился на плече, вцепившись в шубку когтями. Снег светился изнутри тем же синим сиянием, что и сосны. Его испещряли причудливо переплетающиеся ходы и норы. Пару раз Тана видела таких же зверьков. Они возмущенно цокали и исчезали в отверстиях, которых всюду было множество.

Совсем нескоро или почти сразу — время здесь будто застыло — Тана и зверек вывалились из сугроба и оказались в круглой пещере. Тана больно стукнулась коленками и ойкнула, породив волну эха. Со свода свисали сосульки, а пол покрывали густые папоротники и мягкий мох. Посередине горел костер. У огня сидела дева, которая, увидев неуклюжие попытки Таны встать, звонко рассмеялась. На этот звук эхо не откликнулось.

Тана совладала с разъезжающимися ногами и встала прямо, отряхивая шубку и меховые штаны. Капюшон с головы давно съехал, и в волосы набился снег, который теперь стремительно таял, стекая ручейками за ворот. Зверек шмыгнул на колени к деве. Тана, проследив за ним взглядом, наконец рассмотрела хозяйку

Кожу бледно-зеленого оттенка прорезали темные прожилки, а волосы походили на сосновые побеги. Она выглядела угловатой, точно выструганной из дерева, но в каждом движении чувствовалась гибкость молодой веточки. Тана сделала шаг назад, про себя тут же прозвав странную деву Деревянной.

— Подойди. — Деревянная поманила Тану. От жеста ее рука скрипнула, как сосна на ветру. Серьги-шишки качнулись у лица.

— А ты кто? — решилась спросить Тана.

— Я одна из духов летнего леса, а это мое зимнее укрытие.

В воздухе запахло терпкой хвоей и тающей от жары смолой, спелой земляникой и молодыми спиральками папоротника. Тане стало спокойно и хорошо. Она смело приблизилась и протянула к огню руки.

— Так-то лучше, — кивнула Деревянная. — Зачем Тэбням[5] тебя привел? Почему бродишь ночью одна в лесу?

— Я ищу отца. Он ушел на север, к Большому Лосю. Зачем твой зверь меня сюда проводил, я не знаю.

— К Большому Лосю… — задумчиво повторила Деревянная. — И для чего тогда идти на север?

— В три другие стороны он уже ходил. Ты… мне поможешь?

Деревянная задумалась, поглаживая задремавшего на ее коленях зверька и внимательно разглядывая Тану. Вдруг ее лицо озарилось улыбкой.

— Погоди-ка! А я тебя знаю! — радостно воскликнула она. — Это ведь ты минувшим летом забрала птенчиков из гнезда, разоренного мальчишками?

— Да. — Тана испугалась, что сейчас ее будут ругать за то, что унесла птенцов из леса, но лгать не хотелось. — Гнездо лежало под деревом, и отец сказал, их родители к такому больше не вернутся. Поэтому я и взяла. Думала, выкормлю, но они все равно…

Девочка потупила взор и шмыгнула носом.

— Знаю, — кивнула Деревянная. — Эту печальную весть мне нашептали сосны. Но ты сотворила добро, и мне хотелось бы отплатить за него помощью.

Ее рука остановилась и легонько ткнула зверька в бок.

— Проснись, Тэбням. Проводишь нашу гостью дальше. Я идти наверх не могу, не время мне. Встретите зимних сестриц или братьев, пусть помогут. А нет — справитесь и сами.

Зверек приоткрыл один глаз, потянулся и с наслаждением поточил коготки о кору платья, едва прикрывавшего острые колени Деревянной. Затем спрыгнул в траву и с готовностью уставился на Тану.

Деревянная протянула ей чашку, в которой оказался горячий напиток с хвойным вкусом. Осушив чашу до дна и поклонившись, Тана нырнула было в снежный проход с другой стороны пещеры вслед за Тэбнямом, но ее окликнули.

— Стой. Вероятно, ты встретишь в той стороне духа зимнего леса, что печален и мрачен. Тогда передай ему вот это. — Деревянная извлекла откуда-то высушенный цветок, поблекший и едва не рассыпающийся. — Да скажи: его песня все еще звучит.

По ее щеке потекла капелька янтарной смолы, а рука дрогнула, словно Деревянная сомневалась, стоит ли просить Тану о таком. Тана ничего не поняла, но кивнула и спрятала цветок в рукав.

Когда они с Тэбнямом поднялись на поверхность, луна в небе висела в том же месте, где Тана видела ее в последний раз. Выбраться из сугроба оказалось легко, и ноги больше не проваливались в снег. Тана стала такой же легкой, как Тэбням, и проворно бежала вслед за ним, не чувствуя холода и усталости. Волшебное питье, догадалась она. Еще раз послюнив палец и мельком глянув на замшелые бока деревьев, Тана убедилась, что они держат путь на север.

Интересно, правда ли им встретятся духи зимнего леса, а если да, то как они выглядят? Но пока лес оставался тихим и пустым. Внезапно ветер сменил направление и усилился, да так, что Тана не могла сделать ни шагу. Тэбням впереди распластался по снегу, но его все равно тащило назад. Тана упала ничком и схватила зверька. Тот проворно юркнул в рукав шубки и мелко задрожал.

Ветер принес колючий снег, но нужно было вставать и идти дальше. Снежинки больно кусали щеки и голые руки, да так, что кожу щипало и начинался зуд. Вскоре Тана поняла, что это вовсе не снег, а туча белых, остервенело жалящих комаров. Зимой? Откуда? Взрослые говорили, что гнус является из Северных врат, неужели она подошла к ним совсем близко?

Тэбням затих в рукаве, и Тана не знала, правильно ли идет. Она размахивала руками, силясь отогнать назойливое комарье. Наконец, упав на колени, Тана погрузила зудящие ладони в снежную прохладу, случайно вытряхнув Тэбняма.

— Хэ-э-э-эй! — оклик прорвался сквозь противное гудение комариной тучи, и Тана рискнула поднять голову.

Между деревьями застыла полупрозрачная фигура. Всадник верхом на олене — разглядела Тана. Тэбням радостно пискнул и вприпрыжку ринулся к нему. Всадник выхватил лук из-за плеча, молниеносно вложил стрелу и выпустил ее в комариную тучу. Тана испуганно охнула и, прикрыв голову руками, снова упала в снег. Свистнула еще одна и еще одна стрела, и Тану осыпал дождь мелких льдинок.

— Вставай, человеческое дитя, исчадий Северных врат больше нет, — бьющейся сосулькой прозвенел высокий мужской голос.

Тана с опаской взглянула на Всадника, который спешился, отбросил лук и теперь приближался к ней. За его спиной олень обнюхивал Тэбняма широкими ноздрями, сопя и фыркая, поднимая крошечные вихри снега. Хихикнув — настолько забавным показалось это зрелище, — Тана снова перевела взгляд на своего спасителя.

Словно умелая рука высекла Всадника из глыбы льда, да так искусно, что можно было различить каждую деталь причудливого одеяния: две пластины полукругом обнимали его плечи, делая их шире, несколько таких же защищали грудь. Узкую талию украшал пояс с широкой пряжкой и свисающими до колен кисточками. Левую руку до локтя закрывала накладка — от удара тетивы, догадалась Тана. Всадник был молод и хорош собой. Интересно, достаточно ли он печален и мрачен? Это ему надо передать цветок и весть от Деревянной?

— Меня зовут Тана, а ты дух зимнего леса?

— Именно так. — Глаза на ледяном лице блеснули, отразив призрачный свет ночного леса, а от переливчатого голоса сердце Таны замерло. — Позволь узнать, что делает человеческое дитя в такой час в лесу?

Тана второй раз за ночь поведала свою историю, но пока не упомянула про встречу с Деревянной. Всадник внимательно слушал, чуть склонив голову. Его волосы спускались ниже плеч, а прядь со лба была убрана в тонкий хвост на затылке.

— Ты знаешь, что это за комары? — наконец спросил он и, не дожидаясь ответа, объяснил: — Врата в Нижний мир широко открыты этой ночью. Ты подошла настолько близко, что, куда бы теперь ни свернула, уйти отсюда без помощи не сможешь. Людей влечет к вратам, тянет так, что невозможно противиться.

— Значит, — губы Таны предательски задрожали, — отец вошел во врата и мне его не отыскать?

— Я охраняю здешнюю границу. Не хочешь ли ты сказать,

Пожалуй, он достаточно мрачный, что бы в точности это слово ни значило.

— Погоди, ты не знаешь… как найти Большого Лося? — решилась она.

— Может, и знаю, — хмыкнул Всадник. — Да только возиться с тобой не собираюсь. Но подальше от врат увезу, за этим я к ним и приставлен, чтобы вы, люди, реже пропадали.

Тана молча достала из рукава засушенный цветок Деревянной и показала ему.

— Что это? Откуда? — сбивчиво прошептал Всадник, словно оледенев еще больше.

— Деревянная дева велела передать, что твоя песня все еще звучит. Не знаю, что это значит, но, может, тебе известно…

Очередной порыв ветра превратил и без того хрупкий цветок в облачко пыли, и Тана испуганно ойкнула, растерянно глядя на пустую руку. И тут Всадник, будто на что-то решившись, молча подхватил Тану, как невесомую снежинку, и посадил на оленя. Тот повел ушами и повернул голову, кося черным глазом, пытаясь рассмотреть нежданную ношу.

— Большому Лосю не до маленьких девочек, но твоего отца мы, так и быть, поищем, — тихо сказал Всадник.

Тане это предложение понравилось, к тому же спина оленя оказалась теплой и мягкой, и она подумала, как хорошо было бы сейчас вздремнуть. Но поспать не удалось — это оказалось совсем не такое путешествие, как представила себе Тана. Ледяной Всадник, вручив ей Тэбняма, тоже запрыгнул на оленя и пронзительно свистнул. Лес полетел мимо с такой быстротой, что стволы сосен сливались в сплошную черноту. Ветер, который встретил Тану в этой части леса и принес с собой комаров, не шел ни в какое сравнение с тем ураганом, что сейчас хлестал ее по лицу. Больно — Тана не могла ни дышать, ни слышать, ни видеть.

Через какое-то время они остановились. Судя по следам на снегу, это было то же самое место, откуда они выехали. Всадник спрыгнул с оленя и снял с него Тану.

— Мы объехали весь лес. Здесь нет больше людей, кроме тебя.

Объехали? Так эта дикая скачка называлась?

— Ой, а где Тэбням? — хватилась она.

— Твой зверь?

Тана принялась обследовать шубку в надежде, что Тэбням просто спрятался в складках.

— Расскажи, где ты видела Деревянную деву… пожалуйста, — попросил Всадник тихо и печально, словно защитное ледяное одеяние спало с него, обнажив душу.

Тана даже внимательно оглядела Всадника — нет, на нем все цело. Но после странного бешеного галопа, во время которого ничего нельзя было рассмотреть, она больше не доверяла ему. Как он мог увидеть, что отца нигде нет?

— Тэбням знает, как найти Деревянную. — Она решила схитрить. — Теперь он сам потерялся. Если мы его отыщем…

И вот они снова сидели верхом, но на этот раз Всадник не торопил оленя. Он оцепенел позади Таны, думая о чем-то своем.

— Ты можешь быстрее? — Она нетерпеливо подпрыгнула в седле. — Ну, не так быстро, как в прошлый раз… Ведь нельзя было ничего разглядеть. Тэбням маленький, так мы его точно не увидели бы. Да и отца…

— Твои человеческие глаза ничего не увидели, а я осмотрел лес, — возразил Всадник. — Он пуст. Твоего отца здесь нет. А за зверя не беспокойся. Это его дом, ничего с ним не случится, даже если не найдем.

— Вообще-то, он мой друг, а друзей не бросают в темном лесу! — возразила Тана. — А откуда ты знаешь Деревянную? Она же летний дух, а ты зимний. Разве вы могли встречаться?

— Ты права, теперь я чаще всего вижу только противных весенних. Эта мелюзга портит тут всю зимнюю сказку, превращает наши чудесные сугробы в мерзкую слякоть.

— Весна тоже красивая!

Всадник лишь хмыкнул в ответ.

— Так откуда? — не унималась Тана, но он не сказал ни слова.

Они ехали молча, и вот на снегу показалось что-то темное, но это не мог быть Тэбням — у него ведь белая шкурка.

— Эй, зимний дух, гляди!

Всадник спрыгнул с оленя, оставив Тану на его спине, и подошел к тому, что лежало под сосной.

— Какая жалость. Он, видимо, ударился о ствол.

Тана взвизгнула от ужаса, мгновенно заморозившего кончики ее пальцев, которые она всю дорогу грела о шкуру оленя, — действие напитка Деревянной постепенно ослабевало.

— Нет, Тэбням белый!

— Это кровь, человеческое дитя.

— Тэбням!

Она кубарем скатилась наземь, бросилась к Всаднику и оттолкнула его, едва не примерзнув рукавом к его бедру. Это действительно был Тэбням. Тана осела на снег и громко заплакала, боясь даже притронуться к неестественно выгнутому тельцу, под которым темнело жуткое пятно.

— Пожалуйста, живи, пожалуйста! Если надо отдать кусочек моей жизни, бери, только живи!

За ее спиной Всадник скрипнул зубами.

— Что ты такое болтаешь, человеческое дитя?..

Тут же лес озарился нестерпимым светом. Тана закрыла лицо руками, а Всадник сделал шаг и рухнул на колени рядом с ней.

— Госпожа… — пробормотал он.

Немного привыкнув к свету, Тана отвела ладошки от лица и проследила за взглядом Всадника. Она увидела сияющий шар и стройный силуэт в его сердцевине. Свет понемногу погас, оставшись ореолом вокруг высокой женщины, на которую Всадник взирал с ужасом и почтением. Ее тело опутывали длинные косы.

— Ты предложила лесу часть своей жизни за жизнь белого соболя, девочка. Я правильно тебя услышала?

— Д-да, — скорее подумала, чем вымолвила Тана. — А ты… кто?

Всадник глухо зарычал.

— Это сама госпожа Эква, бестолковое человеческое дитя! Разговаривай почтительно.

Сам он тут же сгорбился, упал на колени и склонил голову так, что гладкие пряди волос, звякнув, закрыли его лицо.

— Госпожа Эква, — звонко начала Тана. — Я ищу Большого Лося, чтобы тот помог мне вернуть отца!

— Большой Лось давно покинул этот лес, дитя! Вы, люди, сами ведь разглядываете его на небе. — Она указала тонким перстом вверх. — Он там, со мной и моим мужем.

Тана почувствовала себя так, как если бы это самое небо придавило ее всей тяжестью. Большого Лося не существует? Нуми-Торум высоко и далеко — разве ему есть дело до Таны и ее отца? Разве есть до них дело госпоже Экве? Кто же бережет их народ? В кого теперь верить?

— Мы по-прежнему бережем вас, дитя, — сказала Эква, услышав ее мысли. — И духи леса защищают вас. Даже этот вот.

Она презрительно кивнула в сторону Всадника. Тот склонился еще ниже, почти касаясь лбом утоптанного ими же снега.

— Что, дух летнего леса, предавший любовь, ночной страж Северных врат, веками не видевший света, не можешь смотреть на меня? Больно глазам?

Тане стало жаль ледяного Всадника. Он дрожал, сжавшись в комок, словно пытаясь стать

— Госпожа Эква! — Тана собрала все свое мужество. — Я не знаю, что он сделал, но хочу, чтобы ты простила его. Еще прошу оживить Тэбняма… белого соболя, как ты сказала. И… помоги мне найти отца!

Эква громогласно расхохоталась. С сосновых веток посыпался снег. Из дупла выскочила перепуганная белка и темным комочком взлетела по стволу.

— Как много просьб. А что я получу взамен? Ты говорила о части твоей жизни в обмен на жизнь зверька. Треть подойдет, безрассудная девочка?

— Тана! Меня зовут Тана! Мне дали это имя при рождении, чтобы я росла скромной и послушной, не перечила родителям, а потом и мужу. — Она храбро встала на ноги и задрала подбородок. — Ты просишь третью часть? Я согласна. Остаются еще две. Значит, возьми их тоже и исполни все, о чем прошу.

— Отдашь всю жизнь? — Эква недоверчиво сощурилась. — Чего ради? Отец, разумеется, важен для тебя. Но хилый соболек и… этот. Ты давно знаешь их?

— Уже целую ночь, госпожа.

— И готова отдать жизнь?

— Я готова.

— Не надо, Тана, — проскулил Всадник сквозь зубы, впервые назвав ее по имени. — Я не стою этого.

— Это моя жизнь. Мне решать. — Она закрыла глаза и раскинула руки. — Бери, госпожа.

— Страж Северных врат, ты принимаешь жертву человеческой девочки? Я сниму с тебя проклятие и отпущу к той, что, возможно, простила тебя и все еще ждет.

Всадник молчал. Тана стояла в той же позе, но ей становилось страшно. Лучше бы Эква сразу убила ее, чем вот так ждать конца.

— Нет… — едва слышно ответил Всадник.

— Что? Я не поняла тебя, — удивленно переспросила Эква.

— Мне не нужна свобода ценой чужой жизни. Госпожа, я не принимаю жертву Таны.

— Я тоже. — В голосе Эквы послышалась улыбка, и Тана приоткрыла один глаз.

Госпожа действительно улыбалась, и ее красивое лицо сияло мягким светом. Тана вспомнила материнское тепло и ласковые прикосновения. Она обмякла и свалилась в снег, тут же почувствовав, как ледяные руки бережно подхватывают ее.

— Что с тобой такое, человеческое дитя? — забеспокоился Всадник, усадив Тану и прижимая ее к себе.

— Госпожа не хочет мне помочь, но я вижу, что она добрая. Значит, помочь мне просто нельзя. Ни отца, ни Тэбняма никак не вернуть, они ушли в Нижний мир. А ты отказываешься от помощи.

— Славное дитя, — мягко сказала Эква. — Ты храбрая девочка с чистым сердцем. Я с самого начала не собиралась принимать твою жертву. Я испытывала тебя. За то, что ты пожалела созданий леса и готова была отдать за них жизнь, я верну твоего отца. Он не ушел в Нижний мир. Зимние духи отыскали его, он спит холодным сном, его сердце еще бьется, а значит, я смогу его оживить.

В этот момент на колени Таны запрыгнул живой и веселый Тэбням и застрекотал, зацокал, рассказывая ей что-то на своем соболином языке. Счастливая Тана сгребла его в охапку и поцеловала в черный уголек носа.

— Тэбням — мои глаза и уши в лесу, — пояснила Эква. — Он не простой зверек. Он привел тебя ко мне, потому что посчитал, что ты достойна помощи. Он, хитрец такой, знал дорогу попроще и покороче. Ну да уж как вышло.

Тэбням прижал ушки к голове, будто устыдившись своей хитрости, и юркнул в рукав Таны.

— А что до тебя, страж Северных врат, — продолжила Эква, — просто так я простить тебя не могу. Ты готов пройти испытание?

— Да, госпожа, — тихо согласился он, — но какое?

— О, все очень просто.

Эква взмахнула рукой, и справа от нее явились три столба света, в которых кружились золотые пылинки, какие бывают летом в солнечном луче. Из этих пылинок соткались три деревянные девы: очень похожие между собой, почти неотличимые друг от друга. Тана открыла рот от изумления и восторга. Под ногами дев таял снег, проталины расползались все шире, и вот уже молодая травка обнимала их босые ступни в темных прожилках.

Тана сразу узнала деву из подснежной пещеры и хотела было кинуться к ней, но Тэбням высунул мордочку из рукава шубки и пребольно куснул ее за палец.

— Эй, ты чего? — возмутилась Тана.

Тэбням вильнул хвостом в сторону Всадника, и Тана перевела взгляд на него. Он дрожал с головы до ног, волосы и ледяные пластины негромко позванивали, словно ветер шевелил маленькие колокольчики, которые висели на нижних ветвях Великой лиственницы.

— Ты уже понял, страж? — подала голос Эква. — Ты должен узнать свою любимую из трех духов летнего леса.

— Конечно, он узнает, — вмешалась Тана. — Это очень легкое испытание, госпожа, и я благодарю тебя за то, что не стала давать трудных заданий.

Всадник покачал головой.

— Это было так давно… так давно… Я не знаю, сколько я брожу в этих снегах. Звезды изменили свой путь по небу, а я… Вместе с прежним обликом у меня отняли воспоминание о том, как ты выглядишь.

Он обращался сразу к трем девам и ни к одной из них. Он смотрел в далекое прошлое. Там еще не было Таны, не было ее отца, их поселения, а может быть, и людей вообще. Духи летнего леса переглядывались между собой и украдкой смахивали смоляные слезинки с деревянных щек.

— Выбирай, страж, — на этот раз жестко велела Эква. — Светает. С первым лучом твое испытание закончится.

В ногах дев зацвела земляника, и белые цветы напоминали о сугробах вокруг. Всадник закрыл глаза, глубоко вдохнул и… запел. Глаза Таны закрылись сами собой. Она не разбирала, есть ли в песне слова и знаком ли ей язык. В груди ширилось что-то большое и горячее, разрывая сердце и ломая ребра. Слезы потекли сами собой. Голос Всадника, набирая силу, от тихого нежного пения поднялся так высоко: до самых макушек сосен, до созвездия Большого Лося, до Верхнего мира. Возможно, сам Нуми-Торум услышал его светлые, чарующие звуки.

Тана поняла, что это песня о любви между мужчиной и женщиной, о которой она знала только из материнских сказок, где богатырь спасал красавицу. Да еще иногда она замечала, как мать и отец обмениваются редкими теплыми взглядами. Теперь Тана поняла о любви все. Она любила отца и мать, любила этот лес и Тэбняма, любила жизнь. И однажды полюбит мужчину, а тот полюбит ее в ответ. Ей хотелось, чтобы он был так же прекрасен, каким сейчас ей казался ледяной Всадник, но голос ответил, что ее избранник будет еще лучше. Ведь нет прекраснее человека, которого любишь всем сердцем.

Песня Всадника истаяла, как облачко дыхания на морозе. Тана с трудом очнулась от наваждения и бросила испуганный взгляд вдаль,

— Следуй за моим голосом, любимая, — попросил Всадник. — Давай споем вместе, призывая лето, как мы делали прежде. Без тебя я брожу в ночи, и мое сердце давно превратилось в лед.

Все три девы стояли не двигаясь, запрокинув головы и закрыв глаза. Он подошел к одной из них. Сердце Таны подпрыгнуло — к той самой! Всадник взял ее за руку и вывел из столба света.

— Ты простишь? — только и вымолвил он, обессилев после своей песни.

— Давно простила.

Дева опустила голову на его плечо. Одеяние и полупрозрачная кожа голых предплечий Всадника пошли трещинами. С волос опадали сосульки, разбиваясь со звоном, хоть снег и был мягкий. Он вскрикнул, словно от невыносимой боли. Колени задрожали, а пальцы судорожно сжались, царапнув по жесткому платью девы.

— Разве больно, когда разбивается ледяное сердце? — тихо спросила Эква.

Лед осыпался с Всадника, словно корка. Под их ногами таял и таял снег, и вот уже крохотный ручеек выводил свою мелодию.

— Ну хватит, — засмеялась Эква. — Иначе весенним духам не оставите работы.

Она снова взмахнула рукой. Две девы пропали, их проталины понемногу покрывались льдом, а рядом с Таной стояли два духа летнего леса: юноша и дева. Всадник, теперь в таком же одеянии из коры, прошептал одними губами: «Спасибо». Дева прижималась к нему, словно боялась, что он исчезнет. Но исчезли оба.

— Ты еще встретишь их, когда придет лето, — пообещала Эква. — Всему свой черед: зиме и лету, предательству и прощению, разлуке и встречам. Кстати о встречах.

— Тана, — послышался отцовский голос позади.

Тана обернулась и бросилась к отцу, который привычно подхватил ее на руки и поднял высоко в воздух. Первый луч полоснул небо.

— Что это ты бродишь в лесу, дочка? Замерзла? Разве можно уходить одной?

— Нет, госпожа Эква обо мне позаботилась.

— Кто? Небесная жена Нуми-Торума? Вот выдумщица моя.

— Да нет же, отец, вот она!

Тана обернулась, но никого не было, даже Тэбням пропал. В снегу что-то поблескивало, жадно ловя скупой свет зимнего утра. Тана высвободилась из отцовских объятий и подняла вещицу. Это оказалась плоская фигурка лося, словно нарисованная расплавленной бронзой, из какой кузнец в далеком поселении делал те самые колокольчики для Великой лиственницы.

«Отдай матери», — прозвучал голос Эквы.

Тана обернулась к отцу, но тот явно ничего не слышал.

— Пойдем-ка домой, дочка. Я со счету сбился, сколько меня не было. Даже не помню, где бродил. Заболел, должно быть. Мать-то, поди, извелась вся.

Тана сжала в ладони фигурку лося. Пусть его большой собрат ушел на небо, эта вещица теперь будет хранить ее семью — она точно знала. И у мамы обязательно родится сын, а может, даже не один. А когда придет лето, Тана отправится в лес и отыщет там своих новых друзей. Ей бы хотелось посмотреть, потемнеет ли белая зимняя шубка Тэбняма, и послушать еще чарующих песен Всадника.

Это все обязательно будет, пока Большой Лось на небе хранит землю и ее народ.

Оксана Багрий. Подозрительно правдоподобное описание кражи со взломом

Неудобно до ужаса.

Мигель на пробу приоткрывает один глаз. Следом — другой. Под голыми ступнями отполированный до блеска деревянный пол. Доска массивная, старый лакированный клен; чрезвычайно скрипучий; просто мрак и пытка, если нужно прокрасться незамеченным.

В камине горит огонь. Тянет мягким теплом и душным запахом цветов. Мигель кривится, чтобы не чихнуть, а следом прислушивается.

Последнее, что он помнит, — второй этаж особняка, старинная картина в золотой раме, тьма и…

В принципе, расклад понятен. Даже источник головной боли очевиден: кто-то обнаружил его на территории частной собственности и не постеснялся огреть по голове. Да уж. Попался, как детсадовец за кражей чужой формочки для куличей. За такое — только предать публичному порицанию и изгнать из воровского профсоюза.

Руки связаны за спиной. Мигель пробует запястья, сгибает пальцы, нащупывает… ничего. Узел вне досягаемости, концы веревки тоже. Завязано идеально. Как по учебнику.

Аж бесит.

— М-м, не-а, — выдыхает женский голос где-то позади, градусов на двадцать пять левее, отмечает Мигель. — Это кандальный узел. Без лезвия уж никак не развяжете.

Мигель тут же дергает головой, чтобы оглянуться назад, но его останавливает пятерня, вжимающаяся кончиками пальцев в его затылок. Размах пальцев небольшой. Дама явно компактная.

— Что тебе от меня нужно? — Мигель дергается вперед.

— И лезвие из ботинка я тоже вытащила, так что с узлом придется смириться.

— Да я уже понял, — фыркает Мигель. Ботинок на нем уже нету. — Что тебе нужно?

— Не дергайтесь, — ласково просит она грудным голосом, а потом даже слегка угрожает: — А то я сейчас полицию вызову.

Мигеля это бесит. Впору бояться или хотя бы нервничать — но его неопределенности доводят скорее до зубовного скрежета.

Она:

1) застукала его в своем доме;

2) врезала ему по башке;

3) связала.

И все еще не вызвала полицию?

Логическую цепочку даже цепочкой-то назвать нельзя: это скорее шапка логических стикеров, из которой Мигель наугад вытаскивает случайные. Вытаскивалбы— да только руки, черт возьми, связаны.

— Давайте начнем сначала, хорошо? — произносит женщина; мягко и терпеливо — прям Мадонна-мать.

— А давай, — соглашается Мигель. Не то чтобы у него есть выбор.

Мигель стреляет глазами влево — рождественские венки и гирлянды, вправо — букеты и деньрожденческие открытки. Все вокруг звенит припыленным достатком, все вокруг пахнет аллергенами: котом, пылью, цветами. Несколько репродукций — написанных, явно недешевых, но и не настолько дорогих, как «Грезы у заброшенной мельницы», висящие на втором этаже в кабинете.

За ними-то Мигель и пришел.

Но «Грезы» остаются в другой комнате, а в этой ему даже нечем воспользоваться, чтобы разрезать узел, вырубить женщину и спасти свою шкуру.

— Это недоразумение, — бросает он.

Женщина выдает растерянный смешок:

— Это недоразумение, что я обнаружила вас в своем доме при попытке украсть висящую у меня картину?

— Окей, чего ты хочешь? Денег? Чистосердечного признания? У тебя под домом подземелье, в котором ты будешь держать меня, полагая, что меня не будут искать?

Секунда напряженной тишины. Задумчивый голос звучит неожиданно спокойно:

— М-м-м, хорошая идея, я запишу.

Что? Что из этого хорошая идея?

Первое правило хорошего вора — не паниковать. Ты никогда не знаешь, что пойдет не так. Может, твой человек в охране вдруг передумает; или у запасных систем окажутся свои собственные запасные системы; веревка соскользнет; в картине обнаружится трекер. Если не хочешь в тюрьму, экстренные проблемы нужно уметь решать на ходу.

А Мигель в тюрьму точно не

Допустим, он мог бы рвануть вперед. Если получится изящно упасть, он сможет разбить этот журнальный столик и даже не вскрыть себе артерию. Потом — разрезать веревки осколком и подняться с пола. Женщина, возможно, окажется понимающей и даст ему время на весь этот цирк.

Ладно. Ей явно что-то нужно. Если дело не в деньгах или поиске мужчины для утех, то тогда что-то другое. Осталось выяснить что.

— Так чего ты хочешь? — Мигель пытается звучать чуть менее недовольно, но все равно выходит так себе. — Тебе нужны мои услуги? Просто укажи пальцем, и я назову цену.

— Конечно, ведь всем нужны услуги вора, которого даже я смогла вырубить.

Прикусывая уязвленное эго, Мигель бормочет:

— Ты меня связала, чтобы тренировать на мне чувство юмора? Друзей нет или что?

Она медлит, прохаживаясь за его спиной. Кленовые доски натужно скрипят.

— А-у-ч, — с акцентом на каждой уязвленной букве отвечает она. — Нет, друзья у меня есть. Надеюсь, у вас тоже есть друзья, которые смогут внести за вас залог.

Отлично. Копы. Если она отвлечется на телефон, Мигель сможет что-то сделать.

— Да будет так, — ровно соглашается он.

— Вы правда полагаете, что можете попытаться меня обокрасть и отделаться после этоговсего лишьтюремным сроком? — Шаги перетекают на ковер, ноги в полосатых тапках входят в кадр.

Мигель поднимает взгляд.

— Что это значит? Мне казалось, вариант с подземельем уже откинут.

Мадам невысокая, с яркими рыжими волосами, на вид — что-то под сорок. Связала она его добротно, но, если вдруг Мигель решит на нее напасть, проблем с ней не будет. Даже не придется делать ничего непоправимого. Хотя по условиям заказа ему и нельзя.

Мадам идет, ее длинная шерстяная юбка в пол развевается за ней, голос льется:

— Музей Стюарт — это ваша работа? «Девушка с цветами». Украли в декабре прошлого года.

Мигель слышал про это дело, потому что весь мир слышал про это дело — «Девушку с цветами» выкрали вооруженным разбоем, пострадали охранница и экскурсовод. Абсолютно не его стиль. Он не спешит отвечать — просто отворачивается от женщины, разглядывая комнату.

— Галерея имени Томаса Уилсона? Кто-то вынес «Паруса на ветру», потрясающий образец футуризма с классическим акцентом на геометрические формы. Очень жаль было, я хотела съездить ее посмотреть.

Это была изысканная работа — не картина, на картину плевать, — у Мигеля было несколько теорий, кто это мог провернуть. Ни одна из них не подтвердилась, а потом картина всплыла в Италии, на вилле какого-то мафиози, при полицейской облаве по делу то ли о торговле людьми, то ли о наркотрафике. Почитатели искусства есть везде.

Дама не унимается:

— Что насчет «Розового куста апрельской ночью» Сантини?

«Розовый куст» входил в постоянную экспозицию и был выкраден в день открытия выставки местного художника в зале на первом этаже. Эта кража — вполне себе элегантная кража. Подкуп охранника, матери которого срочно нужна операция, легкий заход, легкий выход. А потом бам — и в люк на крыше. Мигель даже немного собой гордился.

— Даже если бы это был я, разве признался бы?

— Хорошо… — Она задумчиво постукивает коротким ногтем по губе. — Этого будет достаточно. Ждите здесь.

Ну, не то чтобы Мигель собирается куда-то уходить.

Она методично раскладывает перед ним на журнальном столике: черный кожаный блокнот с узорчатой застежкой, набор перьевых ручек в строгом футляре, ноутбук без единой наклейки и тонкую серебряную зажигалку, которую небрежно кладет рядом с пачкой сигарет на мраморную подставку для чашки.

— Мило. — Мигель вытягивает ноги. — И что это все значит?

— За последнюю неделю я три раза видела вас из окна, — замечает она, выпуская клуб дыма.

— И что это значит? — повторяет Мигель.

— Что я все время сижу дома и все время прокрастинирую, пялясь на улицу. Я писательница, — добавляет она абсолютно нейтрально. — Книжки пишу.

— Очаровательно, — легко отвечает Мигель, ведя вперед то левым плечом, то правым, но такая гимнастика не слишком помогает при насильно-сидячем образе жизни. — Я знаю. Алексия Янсен, американская писательница нидерландского происхождения, лауреатка Пулитцеровской премии.

— Ого, — ее взгляд из слегка скучающего становится оживленным, — вы меня читали?

— Если вы сами писали свою статью в Википедии.

Больше человеко-часов, чем на статью в Википедии, Мигель потратил на изучение планов ее дома. Частники были непредсказуемы, как погода у моря. Если от музеев можно было ожидать стандартных мер безопасности: лазерные датчики, камеры слежения, укрепленные двери, — то частники могли спрятать свое имущество в чем угодно. Встречались разные.

— Википедия не является валидным источником информации, знаете ли. Худшее, что вам могут написать под книгой: «Исследование проведено с помощью Википедии и пятиминутного эссе на тему». — Она постукивает сигаретой по торцу пепельницы.

— Очень сочувствую. Но какую связь твои писательские беды имеют со мной?

— Ну, вы решили стать частью моих писательских бед. Так что имейте совесть: слушайте теперь.

Мигель цокает. Он не планировал становиться частью ее писательских бед — только коллекционерских и страховых.

— Я не психолог и не литературный коуч. Ничем помочь не смогу.

— Сможете.

И взгляд у нее такой, прям понимающий, взгляд человека, который распланировал всю твою жизнь за тебя, записал план в маленькой синей папочке, и малейшие выбрыки, которые ты совершишь в процессе, записаны в приложении А на тридцать седьмой странице.

— Стоп, — грубовато останавливает ее Мигель, и она покорно замирает с сигаретой в десяти сантиметрах от губ. — Что тебе от меня надо?

— Помогите мне. А я не буду вызывать копов. Просто отпущу вас подобру-поздорову.

На словах звучит как оптимальная сделка. Не факт, что в процессе она не решит его кинуть через прогиб, но тем не менее.

— И чем я могу помочь творческой личности, отягощенной писательскими заботами?

Писательских забот на ее плечах, видимо, уйма. Алексия Янсен меланхолично глядит на огонь в камине и спустя полминуты вздыхает:

— Я пишу книгу. Криминальный роман про исчезновение картины. В свете этого мне нужна консультация человека, который разбирается.

— Допустим.

— Мне хотелось бы, чтобы вы стали этим человеком.

— И взамен ты меня отпустишь? Без каких-либо претензий, звонков в полицию и последующих жалоб?

— Абсолютно. Слово скаута.

Мигель способен отличить толковую сделку от паршивой. Это второе правило компетентного вора: сколько бы денег тебе ни предлагали, ты не крадешь «Мону Лизу».

Алексия предлагает — и по всему ее предложению раскиданы тревожные красные лампочки, но ни одна из них не горит. Ситуация звучит дико, ситуация может оказаться подставой, но пока что чутье Мигеля молчит. И это звучит как что-то, с чем можно работать.

— Ладно, — соглашается

— Ладно?

— Ладно. Только вынеси цветы из комнаты. У меня аллергия.

— Да, конечно. Конечно. У меня очень много вопросов, они могут быть дурацкими, но… Ах да, еще кое-что. — Алексия достает телефон, и Мигель сначала смотрит на нее с легким замешательством, но быстро понимает. — Адам, привет. Вот тебе мальчик, с которым я на свидании. Красивый, правда? Немного похож на молодого Диего Луну или мне кажется? В общем, если я не выйду на связь, то знай, что это он меня прирезал, хорошо? Люблю тебя. Удачи с дедлайном. Приходи, как сможешь.

Она машет в камеру маленькой ладонью с короткими красными ногтями, улыбается пухлыми губами, а потом отходит в сторону и отправляет сообщение.

— Все. Это моя перестраховка на случай, если вдруг условий «я не сдаю вас полиции, а вы сотрудничаете со мной» будет недостаточно.

— Я понимаю. — Мигель вздыхает, разминая шею.

Все выходы, которые раньше маячили как спасительные перспективы, теперь оказались замурованы. Ни сбежать с пустыми руками, ни завалить ее вот этими связанными — да черт побери.

— Замечательно. — Алексия кладет телефон на лакированный подлокотник кресла. — Тогда я сейчас вынесу букеты, чтобы вы не умерли от аллергии, и вернусь.

Вот это сервис. Мигель закидывает ногу на ногу:

— Все это очень мило, но, может, еще и развяжешь? Руки отваливаются.

Разумеется, она его не развязывает. На ее месте Мигель бы поступил точно так же, но беда в том, что Мигель не на ее месте — Мигель на своем месте.

И на своем месте у него прилично затекла задница.

Он косо смотрит на Алексию, которая увлеченно листает блокнот.

— Итак, начнем… — Она перебирает страницы, явно пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Для начала я дам вам немного общей информации, чтобы мы могли говорить более предметно.

— Ага, — соглашается он, стараясь вложить в голос оптимальное количество энтузиазма.

Маяться с ее творческими муками Мигелю не хочется совершенно, но, с другой стороны, в ее руках его судьба, так что придется хотя бы чуть-чуть постараться.

— В центре моего произведения картина «Девушка с флейтой» Вермеера. Это картина с сомнительной атрибуцией.

— С чем?

На секунду лицо Алексии приобретает кислый оттенок, будто бы кто-то в звенящий румянец на ее щеках подмешивает зеленцу осуждения, но эта игра света длится всего лишь секунду — и она просто непонимающе приподнимает брови.

— Мне казалось, вор, который крадет произведения искусства, должен что-то в искусстве понимать?

— Ну, я пропустил лекции по искусствоведению. Так что там с этой атрибуцией?

— Атрибуция — это когда мы четко знаем, кто и когда создал произведение. В случае с Вермеером все не так просто. — Она медленно кивает, как бы размышляя. — Государственный музей в Амстердаме настаивает, что «Девушка с флейтой» принадлежит кисти великого мастера. Однако Национальная галерея в Вашингтоне, опираясь на детальный анализ техники, выражает сомнения. Вокруг этой работы ведутся оживленные дискуссии.

Она ненадолго замолкает, выдерживая почти ритуальную паузу, после чего продолжает, вкрадчиво, но с твердой уверенностью:

— Эксперты пришли к выводу, что картина была создана кем-то, кто внимательно изучал характерные приемы Вермеера, знал его стиль, но не владел техникой в совершенстве. Это открытие потрясло фундаментальные представления об одиночной гениальности Вермеера. Появилось предположение, что у него была студия с учениками и подмастерьями. Если «Девушка с флейтой» действительно не принадлежит Вермееру, то возникает куда более сложный вопрос: кто ее автор?

Ее взгляд становится чуть более задумчивым, голос звучит уверенно и спокойно:

— Национальная галерея предложила несколько версий. Возможно, это был подмастерье, тесно связанный с мастером, или богатый любитель, обучавшийся у него и помогавший в трудные времена. Но есть и более интригующая гипотеза: автором могла быть старшая дочь Вермеера, Мария.

Очаровательно. Пришел грабить, а она ему бесплатную лекцию по истории искусства.

— Мило, — нисколько не впечатлившись, отзывается Мигель.

Алексия бросает на него слегка тоскливый взгляд, будто бы ей стала очевидна зияющая пропасть между ними: пропасть ее образованности и его невежества, пропасть ее честности и его злонамеренности, пропасть ее наличия-дурацкой-картины-за-которой-он-приперся и его… ну, в общем, этого всего.

И тем не менее она подбирается, шлепает блокнот себе на колени, как шлепают штамп на бумажки с заключением медкомиссии, и смотрит мимо, произнося на выдохе:

— Поэтому, если вкратце, —вкратце, ну конечно, мрачно думает Мигель, — это книга про, ну, если прям совсем пафосно, ценность искусства. Вермеер — великий художник, знаковый для западноевропейской живописи, но если это не его картина, то чья? Если вдруг она окажется чужой картиной, то станет ли оцениваться дешевле? А если она принадлежит — предположим — кисти какой-то известной личности? Сразу станет дороже. Но это всего лишь картина, краски на куске дерева. И вот этот корпус нематериальных вещей — он значит больше, чем то, что мы видим, — торжественно произносит Алексия, а потом слегка краснеет и бормочет: — То, что стояло за произведением искусства, и то, что с ним еще произойдет, повышают его цену.

Разница очевидна. Она — загадочная, неторопливая, размеренно покачивающая рукой с сигаретой. Она же — торопливая, заговаривающаяся, увлеченная. Ей есть что сказать — и она говорит все, что может. С такими людьми проще. Мигель расслабляется:

— Как с «Моной Лизой», — и кивает; потом кусает себя за язык. Ну давай, умник, подбрось еще поленьев в костер ее не закрывающейся варежки. — Не смотри на меня так. Я просто знаю, что ее крали когда-то, и она стала круче. Популярнее.

— Стала ли? — хитро улыбается Алексия. — Но да, вы правы. А говорите, что пропустили искусствоведческий курс в своей воровской академии. Раньше «Мона Лиза» не выставлялась в таком гордом одиночестве, как сейчас. А потом в 1911 году ее украл музейный служащий Лувра, чтобы репатриировать в Италию. В конечном счете работу вернули в Лувр, но это прибавило известности «Моне Лизе». Ограбления с последующим возвратом картин часто повышают их стоимость и привлекают больше внимания, чем любая выставка. Ценность картины складывается не только из того, с каким мастерством она написана, но и из ее истории.

А уж как взлетит ценность ее книги, если вдруг кто-то узнает, что она для этого связала преступника!

Не дай бог, конечно. Мигель не готов прощаться со своей карьерой в области искусства даже ради искусства.

— В общем, сейчас «Девушка с флейтой» выставляется в Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Его-то мы и будем грабить.

Грабить — это громко сказано. Мигель бы туда не сунулся.

— Итак, — Алексия подковыривает угли в камине кочергой, — как бы вы это сделали?

Из колонки разливается тихий джаз.

На экране макбука —

— Без удовольствия, — бормочет он под нос. — Экран потух, пошевели.

Связанные руки усложняют задачу — любую, в принципе.

Алексия ставит кочергу на место и падает рядом со столиком на ковер.

— Тебе точно удобно? Было бы лучше, если бы я делал это сам.

— Для кого лучше? — Алексия смотрит на него, словно на дурака. Этот взгляд у нее очень выразительный — вообще все ее взгляды очень выразительные.

— Твой друг все равно знает, как я выгляжу. Кстати, я правда похож на Диего Луну?

— Очень. Могли бы участвовать в шоу двойников. Так что думаете?

Что ему очень хочется домой.

— Мы не знаем, какая там система защиты. Я не смогу тебе точно ничего сказать, не пройдясь там, — наконец выдавливает он, зевая.

— Ну уж постарайтесь. Полиция у меня на быстром наборе.

Мигель сцепляет зубы. Не нужно лишний раз напоминать ему о патовости ситуации, в которой он оказался, — его эго само с этим справляется.

— Я предполагаю, что там могут быть радиометки с датчиком на экспонатах, чтобы охрана сразу поняла, если вдруг кто-то попытается экспонат переместить, — в некоторых вариантах этой технологии сигнал идет прямо на браслет у охраны, с номером зала и экспонатом. Плюс пассивные инфракрасные датчики с зоной обнаружения. Они специально сконструированы для защиты подходов к картинам. Такие есть в Лувре, кстати. Сигнализация звенит постоянно, потому что кто-то руки тянет.

Алексия секунду смотрит на него прищуренными глазами, потом вдруг спрашивает:

— Вы обносили Лувр?

Мигель хмыкает.

— Во-первых, не задавай вопросов, на которые я не могу ответить. Во-вторых, нет. Я похож на дурака? — Он качает головой. — Давай продолжим. В некоторых музеях пользуются искусственным интеллектом, который отслеживает лица посетителей и отмечает подозрительных. А еще распространены генераторы тумана — в случае тревоги помещение заполняется дымом, чтобы дезориентировать нарушителя. Ты ничего не видишь и не можешь украсть ни картину, ни себя.

Алексия удовлетворенно, но как бы мимоходом, с ноткой «иного я и не ждала» говорит:

— Вы действительно в этом разбираетесь, — будто бы наняла отличного сотрудника и теперь сама собою невероятно довольна.

— Да не то чтобы. — Мигель пожимает плечами.

— Может, пусть тогда крадут из складского помещения? — устало выдыхает Алексия.

— Не вариант. — Мигель ощущает порыв задумчиво почесать переносицу, но веревка на запястьях считает иначе. — Музеи и галереи — это не крепости. Если бы каждая картина хранилась в сейфе за семью замками, никто бы ее не увидел. Выставочные залы для людей. На искусство нужно смотреть. Искусство на складе никому не нужно. И да, прецеденты краж со складов есть, но… Мне кажется, твой склад охраняется лучше, чем все здание. Так что будем выкручиваться.

— Спасибо… Вы уже очень сильно помогаете. Отлично справляетесь. Пожалуйста, поднажмем еще чуток. Я вас в посвящении укажу.

— И фоторобот мой не забудь туда добавить. Чтоб наверняка. — Мигель фыркает, потом решает отполировать вложенные смыслы еще раз: — Я серьезно. Никакого посвящения.

— Хорошо. Хорошо! Ладно, как скажете. Просто помогите мне. Я должна была сдать это все два месяца назад, а у меня в тексте ноль логики — только крутые сцены. Мне нужно что-то новое. Новый взгляд.

— Ага, значит, я здесь, чтобы разнообразить твою писательскую жизнь? Гуглить уже не модно?

— Мне кажется, еще один подобный поисковый запрос, и у меня в квартире будет ФБР. Сейчас я расскажу вам сюжет, а вы мне взамен — что со всем этим делать.

Сюжет оказывается… м-м-м… ну, Мигель бы такое читать не стал.

Он припоминает страничку Алексии в Википедии: лауреатка того-то, авторка того-то — уважаемая личность анфас и в профиль, у нее даже экранизация какая-то есть, правда провалившаяся.

Ее называют мастерицей интеллектуального чтива, этакий Дэн Браун в шелковой блузке и юбке в пол, — но видит Бог, Мигель правда пытается найти в том, что она ему рассказывает, хоть что-то интересное, но в итоге выносит вердикт:

— Чушь.

Алексия убирает два пальца с тачпада и обиженно смотрит на него снизу вверх: она сидит на корточках рядом, пока Мигель все еще привязан к стулу.

— Ауч, — веско бросает она.

На экране — раскидистая схема романа, набросанная цифровыми стикерами. Сюжет вырисовывается крупными мазками, но уже выглядит как что-то, к чему Мигель не прикоснулся бы никогда в жизни, даже если бы его карьера читателя не закончилась в средней школе.

Сюжет — красивая и смелая женщина за сорок расследует кражи живописи, начальство выдает ей в пару какого-то мутного чела, который профессионально подворовывал из музеев, пока правительство не схватило его за шкирку и не сказало: либо к красивой женщине, либо за решетку. Выбор очевиден. Мигель тоже выбрал посидеть связанный у красивой женщины, а не у копов.

— …на следующий день они посещают музей, — с расстановкой рассказывает Алексия, — и их встречает полиция. Там они помогают с осмотром места преступления и дают полиции наводку на то, кем бы мог быть похититель. Потом оказывается, что похититель — это на самом деле похитительница, бывшая ученица главного героя, и ему приходится работать на два фронта: продолжать расследовать со своей новой коллегой, потому что эта кража оказывается частью большей схемы, и красть самому, чтобы помочь своей бывшей ученице.

Мигель кивает, кивает, кивает, а когда Алексия заканчивает, подытоживает:

— То есть это про мужика, который мутит с двумя девчонками?

Та кривится:

— Нет, там никто ни с кем немутит.

— Жаль. — Мигель зевает. — Ну и с чем тебе нужна помощь?

— Со сценой кражи. У меня были идеи, но после нашего разговора про системы защиты в музеях мне кажется, что все, что бы я ни придумала, не выдерживает критики. Я бы хотела лазеры. Знаете, как в «Друзьях Оушена»?

— Нет, — отвечает Мигель. — Не смотрю такое.

— Профдеформация? — сочувствующе спрашивает Алексия. — В общем, там была сцена, где персонаж Венсана Касселя танцевал в коридоре из движущихся лазеров. Это выглядело так впечатляюще. Мне бы хотелось сделать что-то подобное, чтобы детективы потом восклицали: «Боже, кто этот мастер, который смог пройти через такое?» — Она взмахивает руками, потом будто бы ловит себя на компрометирующем количестве эмоций и смущенно отворачивается.

Мигель вздыхает, качая головой.

— Это неправдоподобно. Очень.

— Я понимаю!

— Проблема даже не в лазерах, а в танцах через лазеры. Так. Смотри, как это работает: один из элементов испускает луч, а другой его ловит. — Мигель тянется, чтобы руками продемонстрировать:

— Но мне нужно, чтобы кое-кто ушел незамеченным.

— Мои соболезнования. — Мигель смотрит на драматичный изгиб ее бровей. — Ну, они всегда просто могут взять весь музей на мушку и поснимать картины со стен. Так тоже делают.

Он еще несколько минут предлагает более простые схемы ограблений, такие, которые реально сработают, но Алексия не хочет подкупать своих выдуманных охранников.

— Ограбления так и проходят в девяноста процентах случаев, — цыкает Мигель. — Уж извини, что это недостойно твоей высокой литературы.

— Но это слишком просто. Нужно что-то элегантное. — Алексия закусывает губу, взгляд уставший, как будто ее собственное воображение ее подводит. — Ладно, давайте сделаем паузу. Я хочу заказать обед. Вы будете?

— Что, будешь кормить меня с ложечки?

— Я хотела китайскую лапшу, так что корректнее было бы сказать «с палочек». — Алексия тянется к лежащему на столе телефону. — Но вообще я планировала вас развязать.

— И ты уверена, что я ничего тебе не сделаю?

Мигель-то, конечно, не сделает: в его заказе было прописано не брать никакого оружия и никак не вредить владелице, — но она-то об этом знать не может. И тем не менее вот: сидит расслабленная, качает лодыжкой, перебирает сайты с доставкой.

— Уверена, — не отвлекаясь от телефона, отмахивается Алексия. — Между нами, как мне кажется, возникла особая связь. Разве нет?

— Конечно. Стопроц. Развязывай.

Мигель стоит облокотившись о стену; в одной его руке покоится коробка с лапшой, в другой — палочки. После стольких часов в плотной спайке со стулом он захочет присесть еще не скоро.

— Почему вы этим занимаетесь? Ну, тем, чем занимаетесь. — Алексия помешивает палочками вок.

Ее коробка поплывшим черным маркером отмечена «с арахисом», у Мигеля тем же маркером выведено «без арахиса».

Он всасывает порцию лапши и хмурится. Не к месту этот вопрос, вообще.

— Почему я ворую? Деньги нужны.

— Нет, почему именно предметы искусства? — не отстает она. — Вам явно это не очень интересно. Извините, если это личное.

Он смотрит на нее, потом на лапшу, будто решает, стоит ли тратить время на объяснения:

— Да какое там личное. Нет. Просто эта индустрия работает не так, как ты себе это представляешь. Да, иногда ты воруешь картины для ценителей. Иногда ты сам — ценитель. Но еще ты воруешь, чтобы продать. Или для мафии, они любят выставлять картины во время переговоров, нравится им такое, черт их знает. Статусная фишка.

— Но вам-то это зачем? — повторяет она. Интерес неподдельный, Мигель к такому даже немного не привык. — Действительно ради денег?

— Да. Ради денег, — повторяет он, надеясь, что этим ответом закроет тему. Но Алексия не отводит взгляда, и тишина становится слишком ощутимой. — Моя сестра не должна расти так, как рос я. Многие вещи не исправить, но отсутствие бабла я исправить могу. Вот и все.

Мигель, пытаясь перевести разговор на что-то менее личное, бросает:

— Так что в итоге? Это картина Вермеера или нет?

Алексия смотрит мимо него с легкой задумчивостью, потом качает головой:

— В книге этой информации не будет.

— В смысле? Фигня тогда какая-то, а не книга. — Мигель с непониманием хмурится.

Наверное, на такие слова можно и обидеться, но Алексия только смеется:

— Мне кажется, что, если точно сказать, Вермеер это или нет, это лишит историю смысла. Вся суть в неопределенности. В книге должны быть и вопросы, на которые есть ответы, и те, на которые автор отвечает, но не прямо, и те, на которые нет ответов вовсе.

Она сияет: глаза блестят, щеки краснеют — но это, скорее всего, от перца чили в лапше, — и Мигель в этот момент завидует ей так, как не завидовал никому. Как же хочется быть приятной писательницей, живущей в богатом доме, влюбленной в свою работу и верящей, что она выстроила связь с преступником, забравшимся в ее дом. Абсолютно другой мир. Абсолютно другие заботы.

— Я все. — Он закидывает пустую коробку в бумажный пакет из-под доставки, отведенный под мусор. — Давай разберемся с твоими лазерами побыстрее и…

— И вы пойдете домой, — подхватывает она с нечитаемой интонацией, которая может значить все что угодно: от «не уходи, пожалуйста» до «проваливай побыстрее» или «ты правда веришь, что я тебя отпущу?».

Мигель не сомневается, что она его отпустит. Возможно, это он здесь дурак, который верит в выстроенную связь.

— И я пойду домой, — вторит он, потягиваясь. — Лазеры. Рассказывай.

— Я без понятия, что вам рассказать. — Она задумчиво ковыряется в своей еде. — Мне не нравится, как, с учетом ваших комментариев, выглядит положение вещей. Я уверена, что есть хорошее сюжетное решение, я уверена, что могу его придумать, но оно просто не идет мне в голову. Что-то, что было бы интересным, но меж тем реалистичным.

Господи боже ж ты мой. Она начинает хандрить. Мигель ни-че-го не знает о творческих людях. Он знаком с парой человек, которые распускают павлиньи хвосты, закуривают сигаретку и рассказывают, что «воровать искусство — это тоже искусство», но в остальном… В остальном у него не так много друзей. И среди этого скромного количества нет тех, кто рисует, пишет, поет, или чем там еще творческие люди страдают. Он очень абстрактно представляет, каково это — иметь с ними дело.

— Так. Стоп, — грубовато останавливает он ее. — Давай-ка без соплей. Я не писатель, но… не слишком ли ты заморачиваешься? В моей работе нет ничего интересного. Ты смотришь на систему охраны и сразу понимаешь, можешь ты это отключить или нет. Никаких водил, хакеров и двухмесячного планирования. Все сводится к тому, чтобы найти нужную кнопку и найти человека, который для тебя ее нажмет.

Алексия скорбно поджимает губы, и на секунду Мигель чувствует себя плохо. Но ведь кто-то должен сказать ребенку, откуда подарки берутся под елкой? Это все не Санта Клаус, и он не лезет через камин, защищенный лазерами, чтобы пробраться в твою квартиру и незамеченным оставить подарки под елкой.

— Что вы предлагаете? Я люблю эту книгу и не планирую ее бросать.

— Я предлагаю не выносить себе мозг. Пиши то, что тебе нравится. Хочешь лазеры — пусть будут лазеры.

Она настороженно хмурится:

— Но вы ведь сказали, что это неправдоподобно.

— Я сказал, что это неправдоподобно. Но я не говорил,

Мигель продолжает:

— Я не собираюсь читать твою книжку. Даже если кто-то из моих коллег ее прочтет — и что? Выпустят статью вThe Guardianо том, что ты «не шаришь»? Меньше одного процента твоих читателей вообще поймут, что ты что-то приукрасила. А те, кто поймет, — да пошли они к черту. Честно, не парься.

Алексия, кажется, размышляет, но в конце концов пожимает плечами.

— Значит, лазеры?

— Я же сказал. Да, лазеры. И все остальное. Ты уже знаешь достаточно и, по-моему, просто прокрастинируешь.

— Ауч, — возмущенно говорит она, как делает постоянно, и добавляет: — Ладно. У меня есть еще одна просьба к вам.

— Итак, что мы делаем? — Алексия пританцовывает на месте, ее покрасневший нос торчит из поднятого воротника бежевого пальто.

Она возвращает Мигелю ботинки. Очаровательно с ее стороны, учитывая, что она вытаскивает его на улицу. Под ногами чавкает мокрый снег.

Мигель делает несколько шагов вдоль одной из стен дома и говорит:

— Ну, вообще, у меня получилось достать чертежи твоего дома. Твой архитектор, оказывается, очень сговорчивый, так что имей это в виду — не все такие лохи, как я. В любом случае, в принципе, я знал, куда мне идти. Но если бы мне это было неизвестно, то я бы занимался вот этим.

Он задирает голову, вглядываясь в черные зеркала ее окон — свет в них не горит, и это превращает их в темные блюдца, которые отражают лысые деревья и куски серого, заштопанного облаками неба.

— Я бы немного погулял вокруг и примерно прикинул, где что находится внутри твоего дома. По расположению окон многое можно понять, — абсолютно точно не преследуя желания повыпендриваться, Мигель указывает пальцем на пару окон. — Твой кабинет. Твоя спальня? А, нет, гостевая.

— Вы видели чертежи, это не считается, — весело хмыкает Алексия. — Но вы все равно тут сновали, насколько я помню? Я видела вас около своего дома трижды, пока вы не почтили меня непосредственным визитом.

— Мне нужно было узнать твой режим и твои привычки, кто к тебе приходит и когда. Это была серьезная работа. Мне предложили за тебя очень много денег.

— Не говорите так. Звучит, будто вы наемный убийца.

— Мне предложили затвою картинумного денег. Я готовился, чтобы сделать все правильно.

— Ну, вы все сделали правильно, — пространно отвечает Алексия.

С одинаковой вероятностью это могло быть и закодированным сообщением, и снисходительной насмешкой, так что Мигель решает на всякий случай сделать вид, что он пропустил это мимо ушей…

— Слушай, у тебя, по-моему, окна перекосило. — Он указывает пальцем. — Что-то бы сделать с этим.

— Серьезно? Спасибо. А вы, случайно, еще и в этой области не работаете?

— То, что я латинос, не значит, что я занимаюсь ремонтом. — Мигель разворачивается на пятках — и вот они уже снова у крыльца.

У Алексии большой дом, красивый — красный камень, дерево, трогательный угольно-черный флюгер, поскрипывающий на ветру. Все это, конечно, портит декабрьская слякоть, но тут Мигель необъективен — он вообще не считает любую температуру ниже пятидесяти девяти градусов по Фаренгейту[6] адекватной для существования.

— Итак, что мы делаем сейчас? — повторяет Алексия. Она задает очень много вопросов.

В ее руках макбук, устроенный в сгибе ее локтя, и она все время что-то печатает, а когда не печатает, стирает рукавом мелкие капли дождя с экрана.

Мигель поворачивается и говорит:

— Сейчас я пытаюсь понять, как мне пробраться в твой дом. — Он скользит взглядом по фасаду, словно сканируя каждый угол. — Я предполагаю, что ты богатая, значит, у тебя наверняка стоит сигнализация. Даже если не из самых сложных, то какая-нибудь базовая система точно есть.

Он смотрит на отсутствующий забор и снова переводит взгляд на дом.

— Забора нет — это сразу облегчает задачу. Нет собак — пункт тоже снимается. Открытый периметр — минус один уровень защиты. С другой стороны, твои окна находятся высоко, и это не дает пробраться внутрь так просто. Без забора дом не защищен снаружи, но это, возможно, сделано с расчетом на то, что в случае чего сработает сигнализация. Проблема в том, что мне нужно выяснить, какого она у тебя типа — есть ли у нее радиус действия и подключена ли она напрямую к охранному агентству. Если да, то время реакции зависит от расстояния до ближайшего поста охраны.

Мигель наклоняется, словно проверяя качество почвы под ногами, и продолжает, не отрывая глаз от дома:

— Сигнализация может быть обычной — та, что срабатывает на движение. Проблема таких систем в том, что они слишком чувствительные. Они могут среагировать на кошку, птицу или даже на падающую ветку. Но есть и другая категория — с тепловыми датчиками. Такие уже сложнее обмануть, они реагируют на тепло человеческого тела. Мне пришлось бы подумать, как их обойти.

Мигель поднимает голову к чердачным окнам.

— И еще, если это дом с историей, в его конструкции могут быть уязвимости. Вентиляционные ходы, например. В домах, где окна на верхних этажах почти всегда закрыты, чердак часто оказывается слабым местом. К тому же здесь видно следы неравномерного оседания фундамента. Это может означать, что где-то есть трещины или сдвиги, которые можно использовать.

Он снова смотрит на Алексию:

—Поэтомумне важно понять, что за система у тебя стоит, насколько она продвинутая. Нужно знать, подключена ли она к чему-то или просто орет, если что-то не так.

Мигель подходит ближе к одному из окон на первом этаже, прищурившись:

— Самое надежное — через чердак. Минимум видимости, никто не услышит. А если сигнализация отключена или работает с задержкой — у меня есть достаточно времени, чтобы обойти ключевые места. Так что, скорее всего, я выберу этот путь.

— Вы пролезли в мой дом через чердак?

— Да. — Мигель прикусывает язык, чтобы не бросить что-то типа «это было достаточно просто», и говорит: — Жди меня внутри. Сейчас заберусь.

Мигель прислоняется к старой деревянной балке на чердаке, чтобы слегка отдышаться. Алексия уже стоит перед ним без куртки, в пушистой на вид домашней кофте, поэтому открытое чердачное окно удостаивается недовольных взглядов.

Властью, данной ему нахождением в метре от окна, Мигель закрывает створки и, изогнув бровь, говорит:

— Ну? Вопросы?

— Хотите порисоваться, да? — Она снисходительно улыбается, но все равно цепляется за появившуюся возможность: — Расскажите мне все, пожалуйста. Так как вы сюда забрались? Там же стоят датчики.

— Стоят, — легко соглашается Мигель. — Я бросил свою кофту в снег, чтобы она охладилась до температуры

Алексия стягивает с себя кардиган, оставаясь в тонкой белой рубашке, и протягивает Мигелю:

— Держите, — а потом спрашивает: — И что? Это все так просто?

— Я в это не влезу, — наперед говорит он, но все равно крутит кофту в руках. — И нет, это не совсем просто… не, мадам, точно не влезу. Можешь поискать вещи бывших, м? — Мигель проходит мимо нее на выход с чердака. — Если бы я полез со своими 36,6, датчики бы сразу сработали на перепад температуры. А так… Я стал холоднее. В первый момент одежда была почти ледяной, так что у меня был небольшой временной зазор. Я двигался быстро, но аккуратно, чтобы не разогреть тело слишком сильно. Это было рискованно, да, но, честно говоря, весело. — Мигель пожимает плечами.

Алексия смотрит на него с легкой насмешкой, скрестив руки на груди.

— Весело, да?

— Ну так. Нормально было. Нормально. Идем дальше.

Дело получается комфортабельным — не каждый вор может похвастаться такими изысканными условиями работы, — и вот: Мигель стоит в коридоре к кабинету Алексии, в уродливом рождественском свитере неизвестного ему мужика и с чашкой какао. Жаловаться не на что — только спина от свитера чешется.

Негромко прихлебнув, он указывает:

— Я прошелся вокруг дома и примерно знаю, что твой кабинет находится во-о-он там. — Он машет рукой вперед. — Мне нужно туда дойти. Здесь все довольно просто. Ты даже не старалась. Внутри дома у тебя нет ни камер, ни датчиков. Почему так?

Он смотрит на нее поверх чашки и слегка прищуривается.

— Я… не самая внимательная женщина. Боялась, что что-то включу, забуду, и тогда оно начнет орать, а потом охранное агентство приедет и будет смотреть на меня как на идиотку. И объяснять им еще что-то придется…

— Не нравится разговаривать с людьми?

— До ужаса, — соглашается Алексия.

— Ну, у тебя уже есть тепловые датчики на окнах. Это неплохая защита, но как видишь, их не так сложно обмануть. Я немного померз на улице, а дальше уже препятствий-то и нету. Поставь хотя бы простые камеры. Или датчики движения внутри. Это стоит смешные деньги — хотя не то чтобы для тебя это важно, конечно, — но поверь, с такими системами вор будет чувствовать себя менее вольготно.

Мигель допивает какао и ставит чашку на тумбу, рядом с горшком, покрытым рябой майоликой.

— Гипотетически: я захожу, я вижу там камеру, и мне уже сложнее здесь работать. Я ведь не знаю, куда транслируется запись: в охранное агентство или на локальный видеорегистратор. Мне нужно напрячь булки и держать эти камеры в уме, искать слепые зоны, рассчитывать свои движения. Но дело твое, конечно. Идем.

Они проходят до кабинета Алексии: знакомая лаковая дубовая дверь. Мигель ее толкает и пропускает хозяйку внутрь. Непонятно, откуда в нем все это, но он даже говорит ей: «Только после вас», — а потом заходит сам.

Эту комнату он уже знает: симпатичный ковер без ворса; засыпанный бумажками стол; белая доска с надписью «ЛОГИЧЕСКАЯ ДЫРА» красным маркером и пятком разноцветных стрелок, идущих к баблам с мелким текстом. В углу валяются инструменты — их Мигель узнает сразу. Было бы хорошо, если бы Алексия позволила ему их забрать: он все-таки вложил в этот набор не одну сотню баксов.

— И вот мы здесь.

— В месте, где ты меня подкараулила и огрела по башке, да, — без энтузиазма соглашается Мигель.

— Ага. Прошу, продолжайте, маэстро. — Ей явно весело. Приходится поджать губы, чтоб самому не улыбнуться.

Картина на стене выглядит… симпатично. Написано красиво, цвета приятные, полотно большое — производит впечатление.

— Рассказывайте, — просит Алексия, усаживаясь на свое место и вновь открывая ноутбук.

— Ты повесила картину за антивандальным стеклом. Это триплекс? Закаленное стекло? — Мигель бросает взгляд через плечо, Алексия отвлекается от адской барабанной дроби по клавиатуре и хлопает на него глазами. — Господи. Ладно. В любом случае такое стекло черта с два разобьешь. Плюс если это триплекс, то он многослойный — если верхний слой треснет, нижний, ближе к картине, будет цел. Соответственно, полотно тоже останется в целости.

Алексия угукает себе под нос. Мигель шумно вдыхает, чтобы продолжить, но она останавливает его по-королевски поднятой рукой и, не отвлекаясь от экрана, приказывает:

— Повторите.

— Что?

— Весь этот пассаж про стекло, — и только потом она вспоминает, что чего-то не хватает, и отводит серые глаза от ноутбука: — Пожалуйста.

«Пожалуйста» творит чудеса. Мигель прокашливается и бросает, чтобы разделить бубнежом себя и осознание, что глаза у Алексии вообще-то красивые:

— Только в благодарностях меня не указывай, коллеги засмеют.

— Да поняла я уже, поняла. — Она посмеивается (смех у нее тоже красивый, со скрипом признает Мигель). — Ну так?

Разумеется, он повторяет, а потом продолжает:

— Я полагаю, тут есть и тревожная система, привязанная к витрине. Это распространенная штука для частных коллекционеров. Для галерей, кстати, тоже. Работает просто: пытаешься снять стекло — сигнализация сразу срабатывает. Такие системы реагируют на изменение давления или движение креплений, на которых держится стекло. Даже небольшая вибрация может запустить тревогу.

— До этого этапа вы не дошли.

— Ты огрела меня по голове раньше.

— Вас не тошнит, кстати? Все в порядке?

— О. Спасибо за беспокойство. Нет, у меня все отлично. — Мигель фыркает и прячет руки в карманы, прохаживаясь мимо картины туда-сюда. — Вообще, по-хорошему у тебя тут могли бы быть лазеры, например, но их я откинул сразу, когда понял, что картина висит над твоим рабочим местом. Человек, который не удосужился повесить камеры, вряд ли запихнул в место, где активно и часто ходит, лазеры. Так что моей основной проблемой было, как снять стекло и как не допустить истерики от потенциальных датчиков температуры и влажности. Они же тут есть?

— Мне сказали в аукционном доме, что стоит их повесить для сохранности картины.

— Не врали. Если картина подвергается резкому изменению температуры или влажности, это может сигнализировать, что кто-то вмешивается в ее окружение. Например, если снять стекло, датчики это зафиксируют. Мой план был примерно такой: аккуратно открутить крепления, не создавая лишних вибраций. Но прикол в том, что если резко убрать стекло, то в свою очередь среагируют датчики температуры и влажности.

— Закрыть пространство вокруг картины во-о-он тем одеялом на кресле, чтобы замедлить выход тепла. Перепада бы не было, датчики бы не среагировали. Это как варить лягушку живьем: просто медленно поднимаешь температуру, и все в порядке.

В награду за четкое и понятное объяснение Мигель получает молчание и оборачивается. Алексия барабанит по клавиатуре. Где-то спустя полминуты она все-таки замечает, что он ее ждет, и торопливо объясняет:

— Про лягушку прям хорошо было. Я украду?

— Кради.

— А вы можете приступать, если что. Вон как раз ваши инструменты лежат.

Мигель вздыхает и наклоняется к своей сумке. Главное теперь — не облажаться в процессе. Вот смеху-то будет, когда им придется объяснять ситуацию охранной конторе.

После все в этом доме занимаются любимым делом: Алексия методично настукивает несколько страниц гугл-документа, Мигель виртуозно крадет картину, одеяло греет. Спустя четыре раскрученных винта, час на поиск оптимальной температуры и десять вопросов «А сейчас готово?» картина оказывается у Мигеля в руках.

— А дальше как? — Алексия рассматривает его с неподдельным интересом школьницы, впервые попавшей на урок химии. Мигелю даже немного лестно.

Может, ну его все? Все эти кражи, заигрывание с законом, сомнительных работодателей, все норовящих его опрокинуть, — может, к черту это все? Может, его призвание — это преподавать? Раскручивать винтики на глазах у студентов и отвечать на очевидные вопросы?

Уж больно хорошо у него получается отвечать на очевидные вопросы:

— Ну, дальше ты все это складываешь в тубус.

— Тубус ваш внизу лежит. — Алексия неловко улыбается. — Пойдем.

— Ага. А картина?

— Берите с собой.

«Грезы» выглядят восхитительно. Старая мельница, серое небо, неподвижная стальная река, пара лучей солнца — фирменное авторское освещение, как рассказал Мигелю интернет. Даже сквозь перчатки он чувствует неровности холста, носом ощущает запах. Запах очень дорогого старья. Запах кучи бабок, на которые он влетит, если с картиной что-то случится, — издержки профессии.

Пока они спускаются, Мигель начинает скручивать «Грезы», но Алексия просит его подождать — на лестнице печатать, во-первых, категорически неудобно, а во-вторых, еще и довольно опасно.

— Только ни в коем случае не складываешь как лист А4, потому что иначе всему лаку настанет… — Уже внизу Мигель прищелкивает пальцами, чтобы не ругаться в приличном обществе. — Плохо ему будет.

Он прижимает края холста ровно и аккуратно сворачивает его. Торец свернутой картины глухо ударяется о дно тубуса.

— Если делать все правильно, лак и полотно останутся в порядке, — добавляет он, закручивая тубус и поднимая его с пола. — Никто не заметит, что картину вообще трогали.

— Ага, да, поняла. — Алексия внимательно следит за тем, как картина пропадает в тубусе, и поднимает взгляд на Мигеля. — А что, если свер…

Она не успевает закончить свой вопрос, когда раздается скрип входной двери.

— Только не говори мне… — процеживает Мигель, оглядываясь по сторонам.

Ближайшее окно выходит в сторону главного входа, но вон через ту арку можно попасть на кухню — и там тоже есть окна. Бросить стул, выбить стекло — и вперед быстрыми ногами, потому что, как известно, быстрые ноги в тюрьму не садятся.

— Стойте. — Она захлопывает ноутбук и оставляет его на столешнице. — Это не копы. Честно. Это мой друг, у нас сегодня праздничный ужин. Рождество же. Мы просто с вами засиделись немного. О, а вот и ты.

Мигель оборачивается. Узнает он сразу. Это лицо — смазливое, с крашеными белыми кудрями — знакомо ему, потому что не знать, кто это, будучи пользователем интернета, просто невозможно, — но больше он, конечно, знаком Мигелю по книжной полке младшей сестры.

Имя не вспоминается, но тенденция понятна: этот тип тоже писатель. Писатель, судя по всему, хорошо справляется с жизнью, потому что в двух больших бумажных пакетах из продуктового ингредиентов хватит на партию гуманитарной помощи бедной африканской стране.

— Адам, привет. — Алексия поднимается с кресла, расправляя складки на юбке.

Этот Адам только коротко кивает, переводя взгляд с нее на Мигеля. Он внимательно изучает его несколько секунд, прежде чем бросить:

— Как там твой подарок на день рождения? — спрашивает он, снова смотря на Алексию.

Она смущается, но кивает:

— Вполне себе продуктивно. Давай не будем сейчас… — Где-то здесь Мигель начинает подозревать, что что-то не так.

— Так все же свои, — хохочет Адам. — Ладно, ладно.

Все встает на свои места.

Возможно, Мигель чувствует себя раздраженно. Ну вот прям совсем-совсем чуть-чуть. Все-таки, как человек в достаточно специфической бизнес-среде, он особенно чувствителен к тому, когда его пытаются провести.

Мигель спокойно берет тубус за лямку и, стараясь звучать не взбешенно, а даже немного профессионально — потому что это никогда никому не вредило, — протягивает его Адаму.

— В целости и сохранности, — говорит Мигель, подчеркнуто нейтральным тоном.

Адам смеется богатым смехом — не то чтобы снисходительно, а вполне дружелюбно, но Мигелю все равно приходится посчитать вдохи-выдохи, чтобы успокоиться.

— Спасибо большое. — Адам принимает тубус татуированной ладонью. — Тогда оставшиеся деньги поступят через посредника, как договаривались. — Он поворачивается к Алексии: — Это было полезно?

Она растеряна и слегка смущена; отвечает Адаму, но взглядом то и дело соскальзывает на Мигеля:

— Это было очень полезно, — бормочет она, а потом все-таки поворачивается: — Прости за недосказанность.

Мигель кивает. Он стоит дорого, очень дорого, и если уж кто-то нанимает его, то явно не для того, чтобы устраивать такие игры. Тупые пижоны. Офигенные у вас подарки на день рождения, просто закачаешься.

Это основная мысль.

Под ней вьется мысль, что она наконец-то обратилась к нему на «ты».

— Ага. Я отчаливаю, — ставит их перед фактом Мигель.

Адам замирает у кресла Алексии, теребя длинную пижонскую серьгу в ухе, а потом бормочет что-то типа «Отнесу пакеты на кухню» и смывается. Тубус остается в гостиной.

— Ты уверен? — Алексия смотрит на Мигеля тревожно. — У нас будет праздничный ужин. Ты можешь…

— Серьезно? — Он фыркает. — Нет, спасибо. Не буду испытывать ваше гостеприимство.

Мигель направляется к прихожей; кленовый пол оглушительно громко скрипит под его ногами. Все, прочь отсюда. Хватит с него. Он протягивает руку к дверной ручке.

— Ты так не замерзнешь? — раздается ему в спину.

Первая реакция — отшутиться на манер «А что, у тебя завалялась еще и куртка бывшего?», но в итоге Мигель нехотя делится:

— Моя куртка свернута в дупле в полутора километрах отсюда.

Алексия на секунду зависает, и ее лицо принимает выражение «О, это нужно записать» — Мигель готов поставить свою честь и годовой заработок на то, что именно это она и подумала.

— Ты обижаешься? —

— Нет, — врет Мигель. — Спасибо за лапшу, я пошел.

— Нет, серьезно, — она смотрит мягко, — я очень хорошо провела время.

— Ага. — Нет, стоп, звучит так, будто бы он реально обижен. Нужно с этим что-то делать. — Я тоже. Удачи с книжкой.

— Стой. — Алексия напряженно вертит кольцо на пальце. Ну что еще? — Я не знаю, как тебя зовут.

Да вообще ничего она о нем не знает. Так и должно оставаться. То, что они встретились, — огромное пятно на профессионализме Мигеля.

— Зачем тебе? Чтоб указать меня в посвящении? — Он открывает дверь, впуская в натопленный дом прохладный воздух.

И тем не менее это было необычно. Это было свежо. Заказчику врезать хочется, конечно, но, с другой стороны, ни при каком другом раскладе у них не вышло бы его сюда затащить. Все хорошо ведь сложилось? Ну, если он в ближайший месяц не сядет из-за этого в тюрьму. Надо бы на всякий случай уехать из города.

Алексия обещает:

— Торжественно клянусь не указывать твое настоящее имя, — и ежится от сквозняка.

— Не подходит.

— Тогда торжественно обещаю не упоминать тебя в посвящении. — Ее мина — красивая мина, между прочим, — киснет.

— Тогда меня зовут Мигель.

Она смеется, заправляя прядь за ухо:

— С Рождеством, Мигель.

Он вываливается из дома — сумка с инструментами на плече, голова болит, чужой свитер колет шею. По крайней мере, скоро он будет дома — только сначала достанет куртку из дупла и убедится, что за ним нет хвоста.

Мигель начинает искать хвост прямо за своей спиной: отходит на пару метров от дома и оборачивается. Алексия стоит на входе с сигаретой в руке, привалившись плечом к дверному косяку, и, встретившись с ней взглядом, Мигель все же решается крикнуть:

— С Рождеством.

— Это как варить лягушку живьем. — Густаво зафиксировал недопонимающую гримасу своей ученицы и пояснил: — Датчики чувствительны к перепадам, bebê. Если же температура меняется медленно, то у датчиков и повода для переживаний нет, понимаешь?

Афина примерно понимала, но понимание ее было слегка ограничено — даже не интеллектуальными лимитами ее мозга, а отвлекающим изгибом губ Густаво. Густаво вытащил из сумки с инструментами плед и аккуратно повесил его на раму картины.

Афина кивнула на автомате, пытаясь вспомнить, кого ей все-таки напоминал наставник. Педро Паскаль?

— Теперь мы ждем, — скомандовал Густаво.

Нет, нет… как же его…

Дина Шинигамова. Черные сани

Лола — колобок из синего пуховика, шапки и шарфа, накрученного на нее матерью. Из сине-розового шара, который она образует, торчит нос-кнопка, помпон на шапке и рука в варежке, которой она держится за отца. Они стоят на переходе, ожидая зеленого света, и отец с кем-то резко говорит по телефону, то и дело инстинктивно сжимая руку Лолы, когда разговор становится совсем напряженным. Он где-то там, в вышине, а Лола-шар тут, внизу, ловит кончиком языка снежинки и с любопытством крутит головой, насколько позволяет туго намотанный шарф.

Лоле четыре, ей любопытно все. Яркие огни перекинутых через широкий проспект гирлянд, озаряющих город; праздничная подсветка небоскребов, теряющихся где-то в темном невидимом небе; мигающие розово-зеленые неоновые вывески; люди, спешащие во все стороны сразу, поскальзываясь на утоптанном снегу и не сколотом уборщиками льду; машины, словно рой пчел, гудящие двигателями на светофоре, окатывающие ее, папу и дома вокруг золотом фар. Город взбудоражен, он светится и шевелится в ожидании Яркого Дня, с волнением ждет, случится ли чудо в этот год, снизойдет ли Благой Огонь на колонну центральной площади, славящей подвиг Матери.

Лоле нет дела до религиозной подоплеки происходящего. Она любит картонные огоньки, которые принято дарить детям в Яркий День, любит смотреть трансляцию сошествия Огня по телевизору и хлопать в пухлые ладошки вместе со всеми, когда огромная ритуальная чаша вспыхивает, озаренная божественным пламенем, — хотя ей всегда немного грустно в этот момент. Тогда все веселятся и говорят, что теперь света станет больше, а ночи — меньше и что день будет прибавляться. Ведь три тысячи лет назад Матерь прогнала наступающую ночь, подожгла горизонт, голыми рукам взяв пылающую ветку из костра, и не случилось вечной ночи, холода и смерти.

С тех пор человечество открыло для себя электричество и интернет, мобильную связь и кредитные ставки, пенициллин и таблетки от похмелья, но Яркий День все равно отмечается каждый год, и даже самые маленькие дети сидят с родителями до утра, ожидая, когда озарится светом чаша и начнется новый день. Когда ночь попятится, вновь побежденная.

И пусть ученые и историки спорят, что имеется в виду в святых текстах под фразой «подожгла горизонт», а высоколобые мужи пытаются доказать, что это была вовсе не Матерь, а некто Матерый Егерь, то есть мужчина, что логичнее в лесу, главное — праздник света и огня. И подарки для маленькой Лолы.

Машина на светофоре издает гневный гудок, и Лола, чуть вздрогнув, оборачивается на звук. Прозрачно-голубые глаза распахиваются, по-детски пухлые губы приоткрываются от удивления, и она дергает отца за руку, но там в вышине кто-то продал не те акции не тем людям, и пока шар из пуховика, носа и шапки в принципе на месте, можно не обращать на него внимания.

Лола дергает отца за руку еще пару раз, но он слишком занят разговором, и потому с открывшейся картиной Лолиному детскому сознанию предстоит разбираться самостоятельно. Хотя детское сознание способно на многое, и через несколько мгновений в него укладываются и огромные черные сани, замершие на дороге среди машин, и запряженная в них исполинская вороная пара, бьющая блестящими копытами по припорошенному снегом асфальту. Лола в изумлении смотрит на залитые глазурью инея щербатые полозья, на резную округлую спинку, на лошадей, возвышающихся даже над стоящими рядом джипами где-то на метр. Фары машин и огни города не озаряют ни сани, ни коней, те кажутся провалом тьмы, поглощающим любой достигающий их свет. Лошади фыркают, гнут тугие шеи, дергают головами в невидимой упряжи, черная грива — завитки дыма — льется по воздуху, скатывается по крутым лоснящимся бокам. Лола переводит взгляд дальше, ей движет слепое детское любопытство и что-то еще, чему она пока, в силу возраста, не может найти названия. За конями виднеется смутная фигура, кто-то сидит на облучке, задиристо изогнувшись, залихватски подбоченясь, по-хозяйски оглядывая красавцев-коней:видала какие? мои!Лола не может разглядеть лица, не видит даже, мужчина это или женщина, но ей вдруг нестерпимо хочется

Светофор наконец загорается зеленым, акции возвращаются к своему законному хозяину, и папа сжимает пальцы Лолы:пойдем, пора. Она поворачивает голову, надеясь поймать его взгляд и показать сани и лошадей, но, когда смотрит на дорогу снова, там уже ничего нет, только машины взрыкивают моторами, дрожат в нетерпении, соревнуясь, кто первый сорвется вперед. Лола моргает, недоуменно хмурит черные, как у папы, брови, но реальность врывается обратно новой трелью звонка, и через мгновение Лола семенит коротенькими ножками в зимних ботинках через горки разнесенного шинами снега, разглядывая леденец-огонек в приближающейся витрине.

В Долгую Ночь принято бодрствовать даже детям, но накануне, в Последний Вечер, всех укладывают спать, и Лола уже два часа мается под одеялом, пытаясь заснуть. Ей душно, жарко, скучно. Сине-белая пижамка со снежинками кажется неудобной, ноги мерзнут, а голове жарко, и вообще тянет пореветь. Но Последний Вечер — тихое семейное время, когда родители зажигают на столе свечи и говорят шепотом, беззвучно шевелят губами, вспоминая усопших, просят Матерь осветить им путь в Вечный Рассвет своим Факелом. Мама шепчет имена своих родителей, покинувших ее слишком рано, вытирает мокрые глаза аккуратно сложенным белоснежным платком, сжимает золотой нательный факел на цепочке — скорбные губы почти касаются золота божественного пламени. Дорогой вечной ночи идут те, кто не признает Матерь, блуждают в темноте.

Лоле пока что не положен собственный факел — маленькая еще, хотя мама и настаивает, взволнованная течениями последних лет: слишком много спорят историки, слишком глубоко копают ученые, слишком тонким и зыбким становится древнее безусловное знание, и молодежь все больше хмурится, слушая церковные гимны, исподволь ища более понятные и близкие альтернативы.

«Брось, она совсем еще ребенок, — отмахивается отец, просматривая котировки в газете. — Какие секты? Какие язычники? О чем ты говоришь? Лола и в садик-то начала ходить только с этого года, она едва ли собственный нос найти в состоянии! А ты думаешь, она может найти веру!»

Мама напряженно сводит брови и рассказывает, что у знакомой ее знакомой в садике воспитательница оказалась неоязычницей, рассказывающей детям совсем не те сказки, которые нужно, и в итоге через неделю вся детвора дома поведала про могучего Лунного Медведя, который забрал свет звезд и принес людям, дабы уберечь их от вечной ночи. Но у воспитательницы в Лолином садике на груди выбито пламя — знак не просто искренней веры, но веры истовой, жертвенной. Мама Лолы радуется, что ритуальные самосожжения официально перестали считаться священнодействием и психике Лолы ничего не грозит: церковь наконец вняла гласу общественности, которая не всегда рада была увидеть на улице живой Факел.

Одним мощным толчком Лола скидывает одеяло и со вздохом садится на кровати. Волосы сбились, щеки раскраснелись. Хочется к маме и чтобы она уложила спать и погладила по голове, но ведь Последний Вечер, и Лола знает, что мама, обычно такая теплая и внимательная, сейчас будто устремлена внутрь себя, в горе своей потери.

Лола пытается нашарить на полу тапки, но в комнате темно, крохотный ночник-огонек с веселой мордашкой не дает света, он призван лишь рассеять тьму. Лола соскакивает на пол, трет вспотевший полыхающий лоб и ковыляет к окну, которое — она запомнила с вечера — покрыто инеем, — и об него можно остыть.

У подоконника удачно стоит сундук с игрушками, и, слегка попыхтев, Лола забирается на него, прикладывает руки к запотевшему стеклу, прижимается лбом. Сразу становится легче, и узор под ладошкой расходится причудливыми завитками. Лола улыбается, ведет пальцами по стеклу, но иней не тает — иней большой, а палец маленький.

Лола смотрит в окно на ночную улицу: в небе видны огни звезд, а внизу, на домах, огни гирлянд, но улица темна. Широкий проспект, на который выходят окна их квартиры, пуст, укрыт снегом и тьмой. Лола удивленно приподнимает брови, пытаясь разглядеть хоть один огонечек и любимую рекламу с неоновым зайчиком на универмаге через дорогу, но ничего этого нет. Вся улица, докуда хватает глаз, плавает в сплошной шелковой темноте, в которой лишь угадываются очертания деревьев и домов. Лола скользит взглядом по знакомым силуэтам, пытаясь разглядеть, где вход в универмаг, и тут замечает, что тьма шевелится, истончается, отделяется, обретая форму. Пара мгновений, и вперед, озаренные светом луны, выступают кони — Лола узнает их горделивые позы, монументальную поступь тяжелых копыт, трепещущие на ночном ветру гривы. За лошадьми проступают и сани, все такие же огромные и величественные, припорошенные снегом и украшенные серебром льда.

Лола затаивает дыхание, боясь пошевелиться, смотрит во все глаза. Одна нога предательски тянется вниз, чтобы добежать до папы и наконец показать ему это зимнее чудо, но вся остальная Лола слишком зачарована, заворожена этим зрелищем. Она крепче прижимает обе ладошки к стеклу и смотрит, пытаясь впитать в себя то, что видит.

Фигура на облучке, невидимая до этого момента, проступает гибкой тенью, распрямляется во весь рост, встает, поворачиваясь к Лоле, и она почти видит лицо — во всяком случае, глаза. Теплые темные глаза, смеющиеся и радостные.

Фигура поднимает руку и машет Лоле как старой знакомой, и от радости у той заходится сердце.

Дети умнее, чем кажется. Хуже того, они умнее, чем думают их родители.

Лола несколько раз пыталась рассказать про Черные сани, но натыкалась на непонимающий взгляд мамы — сначала непонимающий. Потом озабоченный, потом испуганный, потом решительный. Теперь на шее Лолы болтается собственный факел, хотя папа и говорил, что ей еще рано, но священница — Искра Факела — разрешила после настоятельных маминых уговоров.

Лола плохо помнила и еще хуже понимала эти походы с мамой в церковь, где та взволнованно что-то шептала, то и дело косясь на дочь. Лола разглядывала разноцветные образы в огромных окнах: когда сквозь них падали лучи солнца, казалось, что стеклянный огонь в руках витражной Матери и правда горит, а сама она окружена сиянием. Всюду пылали свечи, и их свет отражала золотая отделка церкви. Золото — благословенный металл, ведь оно так похоже на огонь.

Слегка покряхтев от усилий, Лола забралась на скамью, и через несколько минут к ней подсела Искра — улыбчивая женщина с ободом седых волос и лучистыми добрыми глазами. Ее красное одеяние, символизирующее божественный Огонь, рассыпалось вокруг: по полу, по скамье, по рукам и даже немного по пухлым ножкам Лолы, затянутым в колготки.

— Меня зовут Искра Мария, — улыбнулась священница, — а тебя?

Лола посмотрела на нее

Разговор не клеился, и когда Искра спросила, что такое видела Лола, та довольно пространно объяснила про тени ночью. Что толку распинаться, если человек даже имени твоего запомнить не в состоянии?

Побеседовав с Лолой полчаса, Мария сказала, что не видит в Лоле ни тьмы, ни зла и что у девочки, скорее всего, бурное воображение и волноваться не о чем. Возможно, ей и вовсе приснилось, что она вставала с кровати и что-то видела, а в юной головушке все перемешалось. Правда ведь, Лола? Рука священницы легла на мягкие смоляные кудряшки, и Лола инстинктивно кивнула.

Но факел можно надеть, да. Раньше обычного возраста, ничего страшного, она ведь знает все детские гимны, верно?

Лола знает. А еще знает, что ни соседским ребятам, с которыми она познакомилась летом в саду, ни другим взрослым про Черные сани рассказывать нельзя: дети обзывают ее врушкой, а взрослые странно косятся, так что она теперь молчит и на все вопросы мамы только хлопает глазами: не помню, давно было.

Весна прошла в напряженной обстановке затаенного наблюдения и ожидания новых рассказов (которых, конечно, не последовало), в недовольстве и ворчании папы, раздраженного «излишней мнительностью» мамы. Лето — в ослаблении внимания и изматывающей духоте, в липких платьях и ледяных лимонадах, которые Лола поглощала галлонами, в затуманенной жарой слишком яркой картинке. Осенью в голове прояснилось, с глаз будто спала пелена, и Лола ощутила первые предвестники грядущей зимы — порывы холодного ветра.

В воздухе запахло тревожно, заныло под сердцем. Удлинились тени, зачастили дожди, заложили небо тучи. Лолу потянуло на улицу, под эти резкие порывы, под первые крупные капли дождя, она протягивала руки и до рези в глазах вглядывалась в небо. Ждала чего-то, чего — сама не знала.

Зима приходит ночью, как ей и положено, ведь не зря их называют тремя сестрами: зиму, ночь и смерть. Лола просыпается как от внутреннего толчка, откидывает одеяло, бежит к окну — теперь она на год старше и забираться на сундук уже не так трудно. Прилипает руками и носом к стеклу, жадно следит за первыми снежинками, спускающимися с неба на землю. Робкими, хрупкими предвестниками.

Снегопад, начавшийся ночью, не утихает весь день, и мир становится белым-белым. Тщетно силится далекое зимнее солнце растопить ледяной покров, он лишь издевательски искрится, переливается холодными серебряными огнями в лучах света.

Лола не отводит от окна завороженного взгляда и даже играет как будто нехотя, рассеянно.

— Скоро Долгая Ночь? — не выдерживает она наконец и встречает встревоженный взгляд мамы, уже несколько часов исподволь наблюдающей за ней.

— Через шесть декад, — осторожно отвечает мама, и в глазах ее вскипает тревога.

Дети умнее, чем думают их родители.

У Лолы уходит доля секунды, чтобы ощутить повисшее в комнате напряжение, увидеть складку, вновь проступившую между маминых бровей, заметить побелевшие костяшки сжавших книгу пальцев.

— А вы уже решили, что мне подарите? — беззаботно улыбается она и хлопает огромными голубыми глазами.

«В ней нет ни тьмы, ни зла, — мысленно повторяет мама, вглядываясь в открытое, светлое личико с легким румянцем. — Ни тьмы, ни зла».

Разговор сворачивает в сторону подарков и рассуждений о том, насколько хорошей и послушной Лола была в течение года, и она кивает и отнекивается, припоминает свои заслуги и спорит о промахах, но мысли ее далеко.

В какой-то момент Лола сама почти начинает верить, что ей приснилось, что она все придумала. Снег все так же падает с неба, и, хотя город словно закован в лед и всюду в преддверии Яркого Дня горят огни, ничего не происходит. Лола не знает, что именно должно произойти, но в груди будто ворочается маленький зверек, который никак не может улечься, и то и дело грызет ребра и топчет сердце. Лола делается тихая, вялая, хмурая, и мама даже трогает ее лоб, проверяя, не заболела ли она. Дни тянутся фальшивые, пустые, белые.

Неделю спустя мама говорит, что папа скоро придет, — он звонил, что выезжает с работы, — и Лола бежит открывать дверь. Ручка поддается не сразу, Лола тянет, повиснув на ней всем весом, и тяжелый дуб наконец уступает, распахиваясь шире, чем надо.

Лолу обдает снегом, ветром, холодом и ночью. Укутывает темнотой, как плащом. В воздухе пахнет морозом, пахнет небом и звездами, далекими снежными вершинами и буйством метели. Она моргает, застывшая на пороге, вытянувшаяся туда, на улицу, в ночь, которая еще не наступила, нет, но уже кружит около дома. Лола вглядывается в темноту, залившую проспект, и, пока фары папиной машины не разорвали ее, успевает увидеть черных коней, сотканных из тьмы, и черные сани, поджидающие на дороге.

Лола глубоко вдыхает, и, когда ее взгляд встречается со взглядом того, кто сидит на облучке, она почти срывается с места, почти переступает порог. Но в этот момент свет фар повернувшей к дому машины бьет по глазам, ослепляя, Лола трет их, а когда открывает вновь, уже ничего нет.

Папа выходит, хлопает дверцами, забирает пакеты, а Лола все смотрит мимо него в ночь; он заходит боком, стараясь ее не задеть, — с пальто на паркет падают снежинки, — треплет дочь по голове, а Лола чуть не плачет, пытаясь разглядеть в темноте то, чего там больше нет.

На этот раз Лола молчит. Никому не рассказывает о том, что видела.

Дети умнее, чем кажется.

К восьми годам Лола потихоньку начинает забывать детские гимны: мама, успокоенная ее молчанием и понятным поведением, больше не настаивает на регулярном посещении церкви, и Искра Мария, хоть и встречалась с Лолой еще пару раз, улыбалась ей искренне приветливо, ничем не выражая скрываемого беспокойства. Лола превращается в обычного ребенка: в меру капризного, в меру покладистого, немного молчаливого, немного фантазера.

Во всяком случае, так все думают. Ее любовь к Долгой Ночи и Яркому Дню становится в семье предметом шуток, и папа мягко журит Лолу: нельзя так любить подарки и ждать их весь год. Лола улыбается и говорит, что дело не только в подарках, что ей нравится сидеть со всеми за столом и ждать сошествия Огня. Родители переглядываются:я же тебе говорил; знаю, но я тогда заволновалась.

Что на самом деле нравится Лоле, она никому не говорит.

В эту зиму Лола смелее.

Она сама распахивает дверь, когда замечает, что на перекрестке вновь сгустилась темнота. Неслышно крадется к двери, и, когда ее охватывает порыв ветра и холода, отдаваясь румянцем на детских щеках, она улыбается. Домашние туфельки на мгновение замирают на пороге,

Внезапно она оказывается так близко, что может протянуть руку и коснуться лошадей — и она тянет и касается, и лошади тыкаются мордами ей в ладонь и всхрапывают, ластясь. Бархатные морды под детской ладошкой совсем не страшные, носы теплые и живые, и Лола тихо смеется, забыв обо всем на свете.

— Нравится?

Лола оборачивается, оказываясь ровно между коней, как между двух стражей, словно они могут защитить ее от говорящего. Тени стекают с него — того, кого она видела в детстве на перекрестке и после, из окна, и когда выбегала встречать папу, а встретила волшебство и тайну. Лола кивает, разглядывая во все глаза того, кого после будет называть Тенью.

И время останавливается.

Зимние ночи долги и темны, и отсутствие Лолы никто не замечает. А может быть, для них — тех, кто остался в тепле и свете, — она и не исчезала. Может быть, мир расслоился, словно открывшийся бутон, и Лола осталась на одном лепестке, а ее семья — на другом.

Опершись на руку Тени, услужливо подсадившего ее, Лола забирается в сани, проводит ладошкой по заледеневшим перилам, зарывается пальцами в черную шкуру, расстеленную на сиденье, вдыхает смоляной холодный запах старого дерева. Оборачивается с восторгом — такая маленькая в таких огромных санях, — и Тень, мимолетно улыбнувшись, запрыгивает на облучок, оглядывается задорно — только треплет черные кудри ветер да сверкают озорно темные, как вода в проруби, глаза — и ударяет невидимыми поводьями. Лошади вскидывают головы, издают грудное ржание, от которого дрожит земля, и срываются с места.

И несутся сани, и крошится под тяжелыми копытами реальность, скользят обледеневшие полозья по ночному спящему миру, а Лола едва может дышать от восторга. Она стоит, прижавшись к краю саней, у Тени за спиной, и во все глаза смотрит на проносящиеся мимо огни городов, на ветви деревьев, касающиеся саней словно в приветственном жесте, и чувствует, как воздух гладит кожу, как ветер перебирает волосы, вплетая в них снежинки, к глазам почему-то подступают слезы, а сердце наполняется восторгом. Восторгом и ночью.

Когда сани медленно останавливаются у Лолиного дома, она едва может вспомнить, кто она и почему нужно уходить. Эта скачка, этот ветер — все кажется таким естественным, таким родным и понятным, что она еще несколько секунд не может отпустить поручень, и Тени приходится аккуратно отгибать детские пальчики от дерева. Перегнувшись через борт, он подхватывает Лолу под мышки и с шутливым поклоном ставит на снег.

— Мы еще увидимся? — почти всхлипывает Лола. Прощаться с чудом трудно.

Тень наклоняется — бледное лицо, будто припорошенное ночью, освещает искренняя белозубая улыбка, — треплет Лолу по голове.

— Конечно.

— Обещаешь? — шмыгает носом Лола.

— Да, — становится неожиданно серьезным Тень. — Обещаю.

Лола кивает, смиряясь с неизбежным, и, мягко понукаемая Тенью, бредет в сторону дома. На границе света и темноты она не выдерживает и оглядывается: Тень стоит, ждет, когда она зайдет, и сани за его спиной все так же прекрасны, и кони все такие же большие и добрые, и бьют копытами по ледяной корке на дороге, и прядают ушами. Тень вскидывает руку в прощальном жесте, и Лола каким-то образом слышит его тихий шепот: «Я вернусь».

И метель скрывает все.

Он действительно возвращается, снова и снова — в декаду перед Долгой Ночью, и теперь Последний Вечер Лола ждет с нетерпением: занятые мыслями о прошлом и утраченном, родители не обратят на нее внимания. Впрочем, они и так не видят, что она куда-то исчезает десять ночей кряду, и стрелки на часах замирают, а свечи не тают, пока ее нет, словно вступая в какой-то молчаливый сговор.

Лола снова и снова выбегает за порог, охваченная восторгом пополам с легким, искрящимся испугом: вдруг в этот раз чуда не случится? Но стоит огням на улице потухнуть, стоит ей распахнуть дверь и ощутить морозную свежесть и волшебство ночи, как она понимает: все правда. И происходящее куда реальнее того, что остается у нее за спиной, реальнее комнаты с богато накрытым столом, света прихожей и тихих голосов родителей. Вьюга расступается перед ней, метель укрывает плечи шалью, и она бежит по снежному ковру вперед, в объятия Тени, который подхватывает ее, кружит и ставит на сани. Лола тянется к лошадям, которым с каждым годом все меньше приходится наклонять головы, чтобы коснуться ее руки, смеется заливисто и искренне, полностью отдаваясь окружающему ее волшебству.

Они летят по миру: Лола, вцепившаяся в сани, и Тень в черной рубашке, которую треплет ветер. Они могут отправиться куда угодно, и Лола видит заснеженные вершины гор, покрытые инеем персиковые деревья, затянутые тонким льдом равнинные озера, припорошенные белой крошкой ажурные дворцы. Весь мир лежит у нее на ладони, укрытый уютной бархатной тьмой и ослепительной белой вьюгой. «Кто ты?» — спрашивает она год за годом и каждый раз слышит один и тот же ответ: «Однажды узнаешь».

Каждую зиму Лола ждет как возвращение домой. Она грустит весной, потому что то, что для других пришествие света и жизни, для нее — долгое прощание и болезненное чувство потери. Она кое-как переживает лето, водя рукой по зеленой траве и цветам и представляя их запорошенными снегом, видя на месте цветущих парков метели и вьюги. Она оживает осенью, нетерпеливо следя, как падает температура и усиливается ветер, предвестник зимы, считая дни до первого снега, появление которого чувствует каждый год, где бы и в каком бы состоянии ни находилась. И когда на подоконник падают первые снежинки, Лола бежит к окну, с нетерпением ожидая, когда свет на улице исчезнет, а тени уплотнятся и обретут такие знакомые, такие родные формы.

Постепенно становясь старше, Лола понимает: происходящее с ней абсолютно невероятно, хоть и настолько же абсолютноправильно, и вечный вопрос «Кто ты?» сменяется более тревожным и важным «Почему я?». Она привыкает к саням и Тени как к части своей жизни, и для нее они куда реальнее бабушки и дедушки, родителей отца, присылающих подарки и открытки на Яркий День. Тень для нее и товарищ по играм, и старший брат, и друг, полный загадок и тайн. Их путешествия становятся все более долгими, все позднее, в последние минуты перед

— Почему я? — спрашивает как бы между делом, зорко следя за реакцией своего скрытного возницы. Тот готов болтать обо всем на свете, он знает, кажется, всё и про всё, но никогда не отвечает на этот простой вопрос.

— Однажды узнаешь, — привычно улыбается Тень, и Лола, много лет хранившая терпение, взрывается, наступает на него, приближая свое лицо к его, такому же юному. Она выросла, и теперь ей не приходится смотреть на него снизу вверх.

— Кто ты? — повторяет Лола набивший оскомину вопрос, на который никогда не слышала ответа, разбивает слова. — Кто. Ты. Такой?

И Тень замолкает на мгновение, ища взглядом что-то в ее лице, шарит по нему, тревожно и быстро, пытаясь скрыть свое замешательство и сомнения, но Лола видит их, и сердце ее сбивается с ритма: что он скрывает? Что надеется увидеть?

И, словно получив ответ, Тень мягко улыбается, осторожно берет ее за руки, сжавшие его рубашку, и опускает их. Не то с бледных губ срывается шепот, не то порыв ветра доносит:

— Слуга.

Лола вздрагивает как от удара, смотрит на него пораженно и настороженно. Слуга? Не заботливый друг, не товарищ — слуга? Теперь уже ее глаза шарят по его лицу с такими привычными чертами, пытаясь различить в нем признаки неискренности, не радушия, а раболепия, не привязанности, а принуждения, но Тень медленно качает головой, словно прочтя ее мысли.

— Я здесь добровольно.

— Чей слуга? — севшим голосом спрашивает Лола, и ей кажется, что между ними трещиной на льдине бежит недоверие, настороженность.

— Однажды узнаешь, — привычно откликается Тень, и Лола, взбешенная извечным ответом, бьет ногой по снегу, взметая вьюжную стену.

Тень смотрит спокойно, приветливо, Лоле кажется, что за этим кроется что-то большее, и неожиданно для себя она тянется к нему, распахивая объятия юношеской ласки. В последний момент он мягко уворачивается, выскальзывает из кольца ее рук и внимания: «Не надо». Лола вспыхивает, отшатывается, делает несколько шагов назад. Отворачивается, заправляя за ухо переложенную снегом прядь. Расправляет плечи, вскидывает подбородок.

В тот единственный вечер она уходит не прощаясь, не притормаживая на границе света, не оглядываясь, чтобы увидеть поднятую руку и очертания черных кудрей, которые треплет ветер. Когда дверь уже почти закрывается у нее за спиной, она слышит «Я вернусь» и сжимает кулаки, не в силах удержать сбившееся с ритма сердце.

А Тень остается ждать снаружи, гладить всхрапывающих лошадей и смотреть на охваченный светом дом. Он опирается спиной о сани, складывает руки на груди, вздыхает, отворачивается. Чертит в снегу узоры носком черного сапога и не глядя отмахивается от лошадиных носов: кони чувствуют напряжение, чувствуют, как натянулась столько лет настраиваемая связь, и волнуются.

— Все будет хорошо, — шепчет Тень, поглаживая бархатистые морды, прижимаясь лбом ко лбу. — Все обязательно будет хорошо, — повторяет сам себе, искренне стараясь в это верить. — Она всегда была такая.

А у себя в комнате Лола забирается с ногами на кровать и обнимает подушку, злясь не зная точно на что. И голоса родителей внизу кажутся какими-то игрушечными, картонными, звуками другого мира, в котором все неважно и не по-настоящему, потому что по-настоящему — вот, осталось за дверью, за порогом. Она до боли кусает губы, сдувает с глаз упавшую челку, заправляет за ухо черную прядь. Теребит на груди золотой факел, кажущийся пустым и легким. Внизу слышится звон посуды: мама накрывает на стол, вся семья готовится провожать Долгую Ночь.

Весна подкрадывается исподволь, как лиса. Еще вчера все было укрыто белым покровом, а сегодня тут и там проглядывает черная холодная земля, и в воздухе пахнет прошлогодними листьями и водой, побежавшими по улицам ручьями. Солнце решительнее светит вниз, город просыпается, осторожно отряхивается от зимнего забвения, и Лола наперекор всему, из упрямства, пытается радоваться приходу тепла и света. На лицах прохожих расцветают робкие, нерешительные улыбки, они смотрят друг на друга со смущенной радостью застигнутых влюбленных, будто делясь тайным знанием о приходе весны.

«Будто это каждый год сюрприз какой-то», — привычно бурчит Лола, забыв, что в этот раз решила радоваться теплу. Она даже ищет в шкафу яркое платье вместо привычного строгого черного, и мама не скрывает радости, видя перемены в настроении дочери. За зиму Лола вытянулась, миновала неуклюжесть растущего ребенка, и одежда мала ей, платье выглядит потешно, и мама облегченно смеется и планирует поход в магазин. А Лола смотрит на себя в зеркало и видит черные как зимняя ночь волосы, бледную как снег кожу и голубые как лед глаза, и пытается понять, как все это вписать в наступающую весну. На сердце тяжело, и Лоле кажется, что ее предали, обманули, что Тень все эти годы приезжал к ней не по доброй воле, не потому, что каким-то неведомым образом выбрал ее из всех девочек в мире, а потому, что кто-то ему приказал. Его «Я здесь добровольно» она пропускает через сито своей памяти, и оно кажется лживым и несущественным, еще одним обманом.

Лола обижена. Лола пытается быть весной и светом, хотя она вся — зима и ночь.

С друзьями у Лолы не ладится еще с детства: словно, озаренная своей удивительной тайной, она оказывалась на расстоянии шага от них. Ей быстро перестали быть интересны их забавы, и фантазия ее, подпитанная невероятным и чудесным, уходила далеко за пределы игр в дочки-матери. Сейчас, пытаясь начать новую жизнь, Лола старается подружиться с соседскими девочками, которые уже давно отложили кукол и начали смотреть если не внутрь себя, то хотя бы по сторонам. Лола улыбается, кивает, поддерживает разговор, но в голове то и дело мелькает мысль: «Какая разница, можно ли тебе использовать помаду? Какоевообщезначение имеет помада?» И Лола, сердясь сама на себя, гонит эти нездешние, чуждые мысли и старается увидеть разницу между лососевым и коралловым.

Лето накрывает духотой, жарой, яростью солнца. Не зря его называют истинным факелом: оно огнем проходит по улицам, заставляя воздух дрожать, а людей — алкать влаги. Лола мало выходит из дома, покорившись изматывающей жаре, а когда выбирается с девочками в парк вечером, едва может дышать. Даже вечерние лучи, словно в отместку за столько лет игнорирования, проходятся по ее белой коже наждачкой, оставляя красные воспаленные следы. Подруги удивляются, поднимают брови, советуют мази и кремы, а Лола хмурится и сжимает зубы — и мечтает о снеге. Но где снег, там Тень, и в сердце отдается острая боль, и Лола гонит от себя эти мысли.

Девушки собираются на

Лето едва подбирается к середине, а Лола измотана — людьми вокруг, яркостью красок, шумом голосов и вечной, неизбывной жарой. Она делается тихой и блеклой, тенью прежней себя, и мама, как всегда бдительная и как всегда делающая неверные выводы, грозит врачами. Лола равнодушно качает головой и, сидя у окна на сундуке, ведет по стеклу пальцем. Но стекло горячее от солнца, прикасаться к нему тяжело. Лола вздыхает и оглядывает комнату, которую, поддавшись переменам в настроении дочери, мама обновила: персиковые шторы, розовые подушки на кровати, обои в цветочек. На столе ваза с живыми герберами — оранжевой, красной, желтой, — и Лола закрывает глаза, заслоняет их ладонями: все слишком яркое, ей больно смотреть, ей хочется кричать. Факел на шее тяжелеет, гнет к земле, нагревается, жжет кожу.

Оставшиеся декады жары минуют тяжело, но неумолимо, и, докатившись до пика, лето будто сдается, переваливаясь, ковыляет с горки вниз. Стихает смех вчерашних подружек, стихает интерес вчерашних кавалеров. Лола, держащая окна зашторенными, чтобы уберечься от мучительных солнечных лучей, отодвигает тяжелую ткань, вглядывается в улицу, трогает осторожными пальцами раскаленное стекло — уже и не раскаленное даже, а просто теплое. Сердце подскакивает к горлу, она распахивает тяжелые деревянные рамы, впуская в комнату воздух — все еще излишне, по-летнему цветистый и густой, но уже с нотками осенней свежести. Лола вдыхает снова и снова, пока не начинает кружиться голова, пытается уловить этот мотив осени, который то появляется, то ускользает, просачивается сквозь пальцы, и внезапный порыв роняет ей почти в руки желтый скрученный лист. Лола улыбается, стирает со щеки каплю — не слез, но начавшегося дождя.

Обычно Лола не замечает осень, та для нее лишь обещание зимы, но в этом году все иначе.

Лола уходит из дома, подолгу гуляет, закинув голову, смотрит в низкое, тучное небо, которое, отражаясь в ее глазах, делает их серыми. Кутается в плащ, повыше натягивает шарф — и дышит, глубоко и жадно, ловя в воздухе ледяные нити. А еще думает, много и долго думает, и за эти декады взрослеет, кажется, больше, чем за весь предыдущий год. Весной жгла обида, лето высушило до дна, но сейчас будто животворный ручеек бежит по коже, и Лола разрешает себе взглянуть в лицо осколку льда, засевшему в груди с прошлой Долгой Ночи. Под сердцем ноет, горло сводит, и Лола смахивает со щеки каплю не дождя, но слез.

Зима застает ее на улице — впервые за эти годы. Обычно она приходит ночью, разрывая чуткий сон Лолы, стучится в окно первыми нежными снежинками, но в этот раз она врывается снежной взвесью, окатившей Лолу с головы до ног. Лола задыхается от порыва ледяного ветра, пронизывающего ее всю, насквозь, и с первым вдохом чувствует, как где-то в груди расцветает черный бутон. День темнеет, небо раскидывается над городом черным бархатом, улицы вздрагивают робкими редкими огнями — город не готов к зиме, но она пришла, топнула, заявила свои права на мир. И Лолу.

Лола кружится на месте, пугая прохожих — плащ распахнулся, шарф стелется по ветру, волосы укрыла снежная корона. В груди тает боль, нарастает ликование. Она смеется, открывается ветру и стуже, раскидывает руки, умывается в хлопьях снега. Укрывший дорогу лед серебрится, расстилается под ногами ковром драгоценных камней. Лола ищет взглядом погасшие огни города, знакомые силуэты, хоть и понимает, что еще рано. Между обидой и радостью она выбирает радость и, прикрыв глаза, мысленно отсчитывает декаду до Долгой Ночи. И заледеневший от ветра факел на груди снова легкий и пустой, серебристый от инея.

Дни проносятся быстро, мимолетные, легкие и пустые — смятые листы неинтересной книги. Лола ждет ночи, жадно вглядывается в темноту за окном, смотрит в календарь, беззвучно шепчет, проверяя числа. Родители добродушно улыбаются: взрослая уже совсем, а ждет праздника, как ребенок! Лола смеется, отшучивается, спрашивает про подарки — и ждет, ждет, ждет.

Когда она расставляет свечи на столе, руки ее немного дрожат, и мама, поймав падающую свечу и коснувшись ее пальцев, охает: «Совсем ледяные!» Лола отмахивается, показательно дует на руки. Голубые глаза искрятся задором и радостью.

И когда минует долгий ужин в семейном кругу и папа откладывает газету, а мама возносит Матери вечернюю молитву, когда дом замирает и затихает, погружаясь в сон, Лола неслышно меряет шагами свою комнату, то и дело вскидывая глаза на окно — когда же погаснут огни, когда улицу зальют чернила?

Ожидание мучительно, Лола заламывает руки и смотрит на часы, чей циферблат в ночной темноте виден лишь бликом от лунного света. Ночь раскатывается по городу, глубокая, полная, щедрая, и Лола не выдерживает: бежит вниз по старой лестнице с теплыми деревянными ступенями, вылетает в коридор, замирает на мгновение с неудержимо бьющимся сердцем — и распахивает дверь.

Ее окутывает метель, тысячи снежинок обнимают за плечи, ветер тянет за руки наружу, и Лола отдается им, покоряется. Переступает порог, опускает ноги в пушистый рыхлый снег и, когда поднимает взгляд от белого ковра, укрывшего землю, видит в стороне от дома коней, и сани, и Тень.

Она смеется, и чувствует, как напряжение отпускает плечи, как распускается тугой узел волнения внутри, и идет навстречу легко и свободно. Тень отталкивается от саней, делает несколько шагов вперед, как будто чуть более смущенный, чем обычно, — где только былая уверенность и насмешливость? — но Лола улыбается и раскидывает руки, обнимая уже не его, а коней. Зарывается лицом в бархатные шкуры, гладит ладонями трепетные ноздри, мешая свои волосы с их гривами, и выдыхает «Я скучала» — всем троим.

На этот раз она опирается на руку Тени, запрыгивая в сани, — перемирие между ними сладкое, но робкое, зыбкое, и каждому хочется укрепить его. Тень болтает без умолку, исподволь косясь на Лолу, а она чаще обычного смеется его шуткам и больше обычного рассказывает о прошедшем годе. О подружках, с которыми так и не смогла найти ничего общего, о парнях, кажущихся ей блеклыми мотыльками-однодневками, летящими на подложный летний свет. О своей жизни без зимы — и без него.

Тень слушает,

Они скачут по ночному спящему миру, и все остальное кажется нереальным. Настоящего сейчас только двойка черных как ночь коней, Тень и огромные черные сани, скованные льдом и изморозью.

Лола упивается каждым днем до Долгой Ночи. Но календарь неумолим, и дни отсчитываются в обратную сторону с поразительной быстротой. Лола мрачнеет, и, хотя пытается радоваться тому, что есть, предстоящая разлука тяготит ее как никогда прежде. Снова впереди фальшивая весна, жестокое лето, долгая, пустая осень.

Лола старается ценить каждую минуту, проведенную на воле, с Тенью, но к глазам ее то и дело подступают слезы, и она прячет их от своего возницы, зная, что он ничем не поможет и, возможно, для него это время порознь так же мучительно. В конце концов, она ведь никогда не спрашивала, куда он исчезает, пока ее нет.

Каждую ночь они несутся по миру с какой-то особенной неистовостью, с отчаянной жаждой насладиться жизнью, пока она здесь, намотана на руку как поводья. Тень останавливается во всех любимых Лолой местах, и, когда та понимает это, сердце ухает вниз: неужели это прощание? Неужели на следующий год они не увидятся?! Она тревожно смотрит на него, но Тень прячет взгляд, отводит глаза.

В ночь Последнего Вечера Лола не выдерживает.

Они останавливаются в стране, которую Лола знает только зимой, только по названию на карте: укрытые снежным покровом пышные деревья, далекие горы, широкие долины и затянутые льдом хрупкие озера. Вдалеке виднеется в темноте дворец — сплошь башни и окна, замершие в хрустальном воздухе.

Сани останавливаются у озера, которое зеркалом отражает звездное небо; кони топчут заледеневшую траву, тихо ржут, выдыхая клубы пара, и задевают макушками покрытые снегом ветви. Тишина звонкая и чистая, как горный ручей. Лола стоит на берегу, глядя в снежную бесконечность, обняв себя за плечи, на которых, как всегда, плащом лежит ночь, и тревога в ее душе шевелится голодным зверем. Тень пинает камешек, медленно подходит ближе: руки в карманах штанов, рубашка повисла на плечах, черные кудри рассыпались по бледному лбу. Он бесшумно встает рядом, молчит, непривычно тихий, и Лола оборачивается к нему, долго смотрит, впервые столь пристально разглядывая вечно юные черты.

— Что происходит? — шепчет она, но по окружающей тишине слова рассыпаются громоподобно.

— Наверное, время пришло. — Тень поднимает голову, встречает ее обеспокоенный взгляд и улыбается то ли горько, то ли с надеждой.

— Время для чего? — Лола с трудом сглатывает, сердце заходится предчувствием беды.

— Время ответов на вопросы, — снова улыбается Тень, и на этот раз точно горько.

Лола резко вдыхает, втягивает воздух через сжатые зубы и забывает выдохнуть.

Тень не торопится, поворачивает голову, смотрит на заснеженную долину. Резко выдыхает и произносит:

— Пора возвращаться.

Лола вздрагивает, слова ударяют по ней огненным кнутом, в голове мутится, в глазах плывет. Она накреняется в сторону, чуть не падая, но Тень подхватывает ее, удерживает и берет за руку. Поворачивает ладонью вверх.

Он ведет пальцем по линиям на ладони Лолы, и голос его звучит непривычно сипло и глухо, как будто каждое слово дается с трудом. Лола, статуей замершая в кольце его рук, неотрывно следит за этим тягучим, таким личным движением.

— Ты не помнишь, но так было. Когда ночь и зима были долгими, а леса бескрайними. — Тень ведет большим пальцем по линии жизни. — И ты любила мчаться на санях сквозь зиму, укутанная ночью и снегом.

Лола хочет что-то спросить, но не может, всю ее словно сковало.

— И не было никого счастливее тебя, — продолжает Тень, — счастливее и сильнее. Люди любили тебя, а ты была к ним милосердна. Ты дарила покой и забвение, отдых и сон. Тебя славили, к тебе обращались, тебя просили о помощи. И ты отвечала, выходила из своего леса, раскинувшегося от края до края, насколько хватало глаз. Леса, куда никто не решался ступить, где были лишь звери, зима и ночь.

Тень замолкает на мгновение, держит крепко. Медленно поднимает глаза.

— А потом с запада пришел огонь. Тот самый огонь, который теперь чтут здесь, чтут повсеместно. Он согревал, он обещал свободу, обещал счастье и легкость. Там, где ты призывала к труду, он призывал к праздности. Там, где ты ждала подношений, он отдавал все даром. Огонь разгорался.

Тень проводит по линии судьбы в безвольной ладони.

— Ты не помнишь, как он занял дома. Как занял мысли и сердца людей. Не сразу, не быстро — на это ушли десятилетия, века. Двери домов оказывались закрыты перед тобой, и внутри горел неистребимый огонь, удушливый и жаркий. И когда огонь вошел в силу, пришла Пламенная Дева. И она провозгласила правление огня.

Тень прикрывает глаза на секунду, выдыхает и заговаривает снова.

— Огонь плавил твой лед, обжигал твои руки, выжигал твое дыхание. Костры горели у каждого дома, в каждом дворе, и тебе не оставалось места. Ты мучилась, пыталась подойти, побороть, но огонь был безжалостен. Править миром должен лишь огонь, говорила Пламенная Дева, и люди слушали ее. Они складывали костры, они зажигали факелы, они прогоняли ночь. Ты отступала, уходила — медленно, но неумолимо, ослабевшая, полуслепая от света, от горящих всюду свечей. Все больше было света и жара, все меньше тишины и темноты. Люди больше не слышали тебя.

Тень сглатывает. Его голос дрожит, и руки дрожат, и ладонь Лолы в его ладони дрожит.

— Ты не помнишь. Ты ушла в свой лес, в темноту и тишину, в покой. Ты искала лишь покоя, но огонь не отпустил тебя, он пошел следом, в твой дом. Люди с факелами, с огнем в глазах, сердцах и руках. Они ступили туда, куда раньше не решались, подбадривали друг друга криками. Они кричали, что ты никто, что время твоего правления закончилось. Что они отомстят тебе за годы тьмы и холода. Но в твоем лесу им было не найти тебя.

Тень смотрит Лоле в окаменевшее лицо.

— И тогда Пламенная Дева подожгла твой лес. Никто не смог бы, никто из людей, но она смогла.

— Последний Вечер, — шепчут помертвевшие губы Лолы. — Долгая Ночь.

Тень кивает, сжимает зубы.

— И

— Матерью она стала зваться позже, когда сказала, что все люди — ее дети и что она заботилась о них в своей жажде разрушения, — цедит Тень. — Да, она подожгла твой лес, и казалось, что горит горизонт, такой он был огромный.

Лола прикрывает глаза. Она будто наяву слышит крики зверей, мечущихся по полыхающему лесу, слышит треск горящих деревьев, слышит злые, лишенные разума голоса.

— Ты была на краю гибели, — шепчет Тень, прижимаясь лбом ко лбу Лолы. — Израненная, обожженная, бессильная. Я вывез тебя из леса, из того, что от него осталось, и ты умирала у меня на руках.

Из-под опущенных век Лолы катятся льдинки слез.

— Я отнес тебя на вершину горы, укрыл среди ледников. Я пытался спасти тебя, но огонь проник в твое тело, и лед таял там, где ты лежала.

Из горла Лолы вырывается хрип, она трясет головой, не желая вспоминать то, что вспомнить необходимо: боль, отчаяние, страх. Ужас в глазах Тени. И его самого — своего друга, спутника, брата, слугу. Свою неотступную тень.

Воспоминания накатывают ослепляющей волной, и Лола мечется внутри себя, разрываясь между своей памятью и той, другой, древней, неизмеримо более огромной, чем человеческая.

Она видит, как протягивает руку с обожженными пальцами и сжимает ладонь Тени, тщась унять его боль больше, чем свою. Как в предсмертном откровении шепчет запекшимися губами: «Я вернусь». Как то, что было ею, ее сущностью, покидает бессмертное прежде тело и растворяется, разлетается по миру, рассыпается в крупинках снега, в шуме зимнего ветра.

Видит, как, рухнув на колени, зверем воет Тень.

И Лола вторит ему, заходится в плаче, но Тень держит крепко, обнимает, прижимает к себе.

— Огонь поглотил мир, — торопливо продолжает он. — Но ты всегда оставалась его частью. Я видел тебя, я слышал тебя в ветре, я чувствовал твои прикосновения в снеге. Я знал, что ты не исчезла. Но огонь полыхал долго, слишком долго. Так долго, что люди успели забыть тебя.

Тень поднимает голову, жадно смотрит в лицо Лолы.

— Я так долго ждал тебя. Я считал годы, и они складывались в десятилетия, считал десятилетия, а они складывались в века. Я так долго ждал, когда ты вернешься. Когда огонь отступит, когда Пламенная Дева ослабеет. — Тень вцепляется взглядом в Лолу, в его глазах та, старая, боль одиночества и потери. — И вот мир наконец вернул тебя, собрал в метелях и вьюгах, вдохнул в это человеческое тело.

Тень отступает, возвращается в здесь-и-сейчас. Проводит рукой по лицу, прогоняя картины прошлого.

— Пора возвращаться, моя госпожа, — выдыхает он с благоговением и любовью, которая больше мира вокруг.

Ночь вдыхает зиму, метель и стылый ветер, снег и вьюгу, и на землю возвращается Изначальная Стужа Мать Тьма.

Лидия Платнер. Елочный шарик

В этой истории добро не сражается со злом, рыцарь не спасает принцессу, а влюбленные не клянутся в вечной верности друг другу. И все же эта история заслуживает, чтобы ее узнали. В ней есть и любовь, и отвага, и не иначе как чудо. Она об обычных людях, одиноких среди толпы, желающих обрести свой кусочек счастья и пронести его через всю жизнь. А еще она о елочном шарике, с которого все началось…

Город готовился к очередной заснеженной ночи с завывающей вьюгой и замысловатыми морозными узорами на стеклах. В погожие дни магазины работали допоздна, но, когда по радио объявляли штормпрогноз, торговцы спешили скорее обслужить последнего покупателя и отправиться домой. Да и, справедливости ради, не так уж много людей в такие предупреждения рвались за покупками.

Ветер уже играл с прохожими: забирался под их шарфы, проскальзывал под ворот, устремлялся вдоль позвоночника, пронизывая все сильнее и сильнее. А когда ему надоедали люди, он швырялся снегом в окна, срывая его с крыш, и трепал висевшие повсюду гирлянды и мишуру.

Пронесшись мимо одной из множества торговых лавок, он задел входную дверь. Та едва дернулась, но все же заставила колокольчик громко вздохнуть.

Данил Данилыч мельком посмотрел на дверь.

«Закрыть надо бы», — пронеслось в его голове.

Осталось упаковать всего четыре подарочные коробки, и можно домой. Заказ получился огромным, на целое семейство из четырнадцати человек заказали одно воспоминание — катание на коньках по замерзшей реке в городском парке. Старинное воспоминание, как описала его владелица, о времени, когда она была ребенком. Людей из воспоминания — ее семьи — уже нет в живых, но ей очень хотелось, чтобы именно такими счастливыми запомнили их дети и внуки. Данилу Данилычу пришлось долго возиться с тем, чтобы загнать воспоминание в стеклянные шары, потому что снег все никак не переставал таять. Изначально в воспоминании его не было, и это уже просьба заказчицы — добавить снегопад и волшебства. Ох и намучился же Данил Данилыч с заказом! Зато теперь все семейство действительно было счастливо, а сохранить воспоминание таким, каким его запомнил заказчик, — самое важное правило в стенах этой лавки.

Данил Данилыч укладывал хрупкий прозрачный шар в гору смятой бумаги, укутывая его со всех сторон. Затем накрывал коробки красно-зеленой крышкой, на которой красовались причудливые снежинки, и перевязывал все широкой атласной лентой, такой же красной, как щеки, покусанные морозом. Банты у Данила Данилыча всегда получались то кривые, то слишком маленькие, то чересчур большие, и в такие моменты он радовался, что жены не было рядом.

«Даня, ну что за уродство, ей-богу? Подарок же, ну!» — с улыбкой протягивала она, обычно тут же забирая коробку, чтобы исправить его огрехи… Два узла, одно сплетение — и вуаля, лента действительно становилась украшением. А что не так было с руками Данила Данилыча, так и оставалось для него загадкой уже тридцать восемь лет со дня свадьбы.

Колокольчик на двери снова робко звякнул, но Данил Данилыч не оторвался от своего занятия. Подумаешь, ветер шалит.

— А это вы сохранитель воспоминаний?

Детский голос звучал в лавке столь редко, что Данил Данилыч не сразу понял, что ему не почудилось. Обернулся — и впрямь ребенок! Девочка, совсем малышка, стояла у входа. На ней была зеленая курточка, подпоясанная широким ремнем. На голове — покосившаяся ушанка на размер больше нужного. Из-под шапки торчали светлые волосы, покрытые инеем, растрепанные и застывшие. Щеки раскраснелись от мороза. В какой-то миг она напомнила ему куклу, забытую одним из посетителей.

И не вспомнить, когда здесь последний раз были дети… Своих у Данила Данилыча не было, а клиенты детей брали

— Где твои родители?

Данил Данилыч осмотрелся в поисках кого-то из взрослых. Видимо, проскочили — и сразу к полкам с «выставочными» воспоминаниями. Так он их называл, хотя на самом деле никакими выставочными они не были. От них просто отказывались. Иногда человек, получая свое воспоминание в стеклянном шаре, разочаровывался: в его голове оно выглядело красочнее, приятнее. А иногда воспоминания и вовсе смешивались во время процедуры, потому что человек думал о нескольких вещах сразу. Тогда Данил Данилыч ставил заполненный стеклянный шар на полку, к остальным. Коллекцию начал собирать еще его дедушка, и в шарах можно было увидеть воспоминания об исторических событиях, давно вышедших в тираж знаменитостях, зданиях, которые только возводили. Полка всегда манила гостей.

Девочка молча подошла к прилавку, оставляя за собой рассыпчатые следы из снега. Прилавок оказался выше нее на голову, так что ей пришлось встать на носочки.

— Катька сказала, здесь сохранитель воспоминаний работает. Это вы?

Сохранитель. Так его еще не называли. Он был потомственным мнемархом, и лавка ему досталась в наследство. Он с самого детства видел, как люди, желая сохранить ценные воспоминания, приходили к его деду и отцу, располагались в удобном кресле и ждали, когда им на голову наденут шапочку, напоминающую детский чепчик. По вязаному «хохолку» на макушке поблескивали нити, едва заметные при дневном свете. Данилу Данилычу, вернее тогда еще просто Дане, очень нравилось наблюдать за посетителями по вечерам, когда их воспоминания походили на туман, скользящий с кончиков волос. Воспоминания можно было изменять, но тогда туман становился зеленым, и работа мнемарха состояла не только из сбора и консервирования памятных моментов, но и возвращения им прозрачности, как будто никакого изменения и не было. Стоило закрыть шар, как одежда, природа, лица становились цветными, какими их и запомнил человек. Маленький Даня не понимал, зачем взрослые лгут себе, но, став одним из них, понял: иногда воспоминания причиняют боль, но ты все равно хочешь их сохранить. Просто, раз уж решаешь вытащить их из головы напоказ, милее «приукрасить». Чтобы хотя бы не было стыдно. За вранье взрослые редко краснеют, то ли дело правда! А она остается только в твоей голове, покуда не стирается оттуда с годами.

— Ну… я, видимо, — неуверенно отозвался он, почесав седую бороду.

Перед Данилом Данилычем показался елочный шарик — девочка держала его в руках. Прозрачный, с крошечной елью в самом центре, окруженной сугробами искусственного снега. От движений несколько «крупинок» взмыли в воздух и закружились. Это был мирный, спокойный снегопад, не то что творилось в этот миг за окном лавки.

— А у вас нет воспоминаний моих мамы и папы?

Он свел брови.

— Ты чья будешь?

— Пока ничья.

Отвечала девочка бойко, хотя с виду казалось, будто она напугана и вот-вот сбежит: смотрела на него внимательно, следила за движениями. А вдруг он ее обидит? Тогда она непременно ринется прочь со всех ног, да еще и сдачи сперва даст — так она выглядела.

Он бросил взгляд за окно. Все меньше соседних магазинчиков подмигивало огоньками. Это что же, она пришла сюда одна? Может, от родителей на улице сбежала.

— Как тебя зовут?

Девочка чуть склонила голову и теперь глядела исподлобья. Губы ее надулись от такого глупого вопроса.

— Нельзя говорить свое имя чужим взрослым. Нас так воспитательница научила. Не скажу.

Такая серьезность заставила Данила Данилыча усмехнуться, но дело-то назревало не шуточное.

— Ладно, — осторожно продолжил он, все еще надеясь, что вот-вот в лавку забежит испуганная мать, охнет и ахнет, схватит дочку и так же неожиданно уйдет. — Так ты одна сюда пришла?

Она кивнула. Снег на ее волосах растаял, и теперь они распрямились от влаги.

— А почему ты одна бродишь?

Девочка коротко вздохнула, будто набиралась храбрости рассказать ему.

— Мои мама и папа, они… потеряли воспоминания обо мне, — последнее она так протараторила, что Данил Данилыч едва разобрал. Девочка замолчала, и ее нижняя губа дрогнула. — Они забыли меня, понятно? Катька говорила, что так бывает. Иногда взрослые забывают детей. А потом сказала про лавку сохранителя. И что тут много воспоминаний. Если я покажу воспоминание обо мне, то мама меня вспомнит. Так ведь? — Голос ее зазвучал тише, почти шепотом. Она крепко сжала в руках елочный шарик и, приподняв огромные глаза, добавила: — Я вам шарик отдам, а вы мне — мамины воспоминания, идет?

И если до этого Данилу Данилычу казалось, что его разыгрывают, то теперь стало не до смеха. В голове быстро сложился пазл, но разум все равно не хотел верить. К нему в лавку забрела потеряшка?

Он рассеянно вышел из-за прилавка. К своим пятидесяти восьми годам он не стал отцом и не обзавелся племянниками, а по работе с детьми общался так редко, что понятия не имел, как и о чем с ними говорить. Он развел руками и замер в раздумьях. Ему и невдомек, что так он еще больше выглядел тем взрослым, которому нельзя говорить свои имена. Возможно, девочка потому и попятилась.

— Ты меня не бойся, — опомнился Данил Данилыч и замахал руками. — Я тебя не обижу. Но давай-ка еще раз: ты пришла сюда одна так поздно, потому что твои мама и папа… — А дальше у него не поворачивался язык. «Забыли тебя?» «Бросили?» «Умерли?» Так, она что-то говорила о воспитательнице!

— Ты ходишь в детский сад?

Девочка быстро покачала головой. От этого шапка чуть наклонилась вбок, едва не свалившись.

— А тогда откуда у тебя воспитательница?

— Она у всех нас есть. Она там работает.

— Где работает?

— У нас дома.

— У кого «у нас»?

— Ну… у нас, — пожала плечами девочка.

Данил Данилыч поджал губы. Так он точно ничего не поймет. Что же делать, что? Жене звонить? В полицию? Спасателям?

— Так вы поищете у себя мамины воспоминания обо мне? — Девочка прижала к себе елочный шарик, как будто боялась, что и его могут забрать. В голосе звучала не детская просьба, а какая-то отчаянная мольба.

Он задумчиво прикрыл ладонью губы и подбородок.

В лавке были сотни воспоминаний, но никто не терял их после того, как мнемарх поработал с ними. Воспоминание могло исчезнуть из головы только с возрастом или же из-за травмы, или кто-то насильно мог заставить себя забыть, но мнемарх не забирал воспоминания, а значит, ему и возвращать нечего. Эти воспоминания не больше чем запись, если угодно. Их не подсадить назад в голову и не заставить вспомнить забытое.

В кармане зазвонил телефон, и Данил Данилыч вздрогнул. Казалось, они с малышкой остались одни на всей улице, а то и во всем городе, а тут бац — звонок!

— Побудь здесь.

Он быстро отошел за один из стеллажей и ответил.

— Дашенька, ты не поверишь, кто у меня в лавке.

— Та-а-ак… поверю. Говори, — послышался голос его жены.

— Девочка, которая ищет воспоминания родителей о себе.

Тишина в трубке дала понять, что Дарья Ивановна или подбирала слова, или набирала воздух для «Не смешно!».

— Не смешно, Дань, — озвучила она.

— Да я и не смеюсь.

Дарья Ивановна опять замолчала. Видимо, хмурилась в своей привычной манере: свела брови, а губы вытянула вперед. Так ей всегда лучше думалось, а Данил Данилыч сейчас ой как надеялся на ее находчивость, ведь совсем не понимал, как поступить.

— Я попробую узнать, откуда она, но несговорчивая совсем.

— Давай позвоним в полицию, Дань? Ее наверняка ищут, она ведь ребенок!

— Да. Да, пожалуй. Ладно, я перезвоню.

Он убрал телефон в карман и повернулся. Девочки не было на месте.

— Эй, ты где?

Лавка снова была пустой, и Данил Данилыч бы решил, что все ему почудилось от переутомления, если бы не елочный шарик на прилавке. Кажется, кроха оставила плату и сама отправилась на поиски воспоминаний.

Где-то в глубине помещения послышался треск, и он понял, где гостья, — в той самой комнате, куда мнемархи приносят воспоминания сразу после процедуры, чтобы оно «настоялось» и «уложилось».

Да за что ему такая головная боль? Что он сделал не так? Ну не принял он приглашение ехать к родственникам на новогодние праздники, так он их и не видел несколько лет! А встречаться раз в десятилетие — это не для него. Последняя встреча поставила точку в его отношениях с младшим братом отца. Данил Данилыч отказался брать его сына в долю и делить работу в лавке мнемарха, а на вопрос «Почему?» ответил честно: «Да потому, что лавка принадлежала отцу, а когда он был болен, вы даже не звонили узнать, как он!» И Данил Данилыч был очень зол, и никакие оправдания дяди «Да он бы меня все равно не узнал» этого не изменят, ведь под самый конец отец звал брата. Вот и Данил Данилыч не поехал проститься с дядей, когда пришло его время, хоть жена и уговаривала, мол, неправильно это. Но только рана болела, болела даже спустя столько лет, и здравомыслие и сердобольность не смогли победить упрямый нрав Данила Данилыча.

Он распахнул дверь и увидел, что девочка уже взобралась на стул возле одной из полок и тянулась за шаром с желто-красными узорами на подставке.

— Так.

Он подхватил малышку и усадил на стол, за которым обычно записывал пожелания клиентов: вот это подправить, это вырезать, столько-то шаров с воспоминаниями сделать, доставить к такому-то числу.

— Давай знакомиться. Меня зовут Данил Данилыч. А тебя как?

Девочка проницательно поглядела на него, но все же ответила:

— А ты сам эти воспоминания делаешь?

Он удивился. О том, как работают мнемархи, знают только мнемархи. Никто особо не интересовался его ремеслом.

— Не сам. Вернее, люди сами творят свои воспоминания, а я только сохраняю их для того, чтобы они смогли подарить их кому-то, ну или оставить себе.

— Потому что ты сохранитель? — Она так задорно улыбнулась, что Данил Данилыч невольно ответил ей тем же.

— Сохранитель, верно.

Девочка оглядывалась, стараясь рассмотреть все-все полки с шарами. Некоторые из них были подписаны именами владельцев, подставки других украшали узоры. А еще несколько помутнели — это значит, что воспоминаниям было много, слишком много лет. Это то, с чем мнемархи пока не могли справиться: спустя годы воспоминания неумолимо исчезали даже из стеклянных шаров.

— Меня Таня зовут. Иногда Танечка, но мне не нравится, не зови так, — вдруг отозвалась гостья, не отрывая взгляда от сувениров.

Данил Данилыч едва сдержал радость. Хоть чего-то ему удалось добиться.

— А где ты живешь?

— В большом доме.

— А сюда как добралась?

— Ножками шла по снегу. — Таня вытянула вперед ноги, демонстрируя свои сапожки. Они видели и лучшие дни: подошва была местами с трещинками, носки стерты, да и напоминала обувь больше резиновую, чем для такой зимы.

Данил Данилыч оглядел девочку. Вся ее одежда была отнюдь не новой: заплатки на рукавах, вещи на размер больше, где-то потертые или заштопанные наспех. Он даже не был уверен, что эти вещи грели ее. Уж точно не в такую вьюгу.

Большой дом, воспитательница и это ее «пока ничья» натолкнули Данила Данилыча на мысль, которую озвучивать он не стал.

— И ты пришла, чтобы найти своих родителей?

Таня покачала головой.

— Не-ет. Их воспоминания обо мне. Они просто меня забыли, так Катька сказала. А когда вспомнят, то вернутся. Да же?

Данил Данилыч не знал, что ответить. Его догадка подтвердилась: Таня, видимо, жила в приюте. Некая Катька, поведала ей об этом месте, да только рассказала все неверно: воспоминания, которые собирают мнемархи, вернуть невозможно. Их можно пересматривать часами, но, если их позабыли, всю цепочку событий восстановить никак нельзя. Данил Данилыч знал это сам, потому что в юности наивно полагал, что его профессия поможет людям, теряющим память с годами или из-за болезни, сохранить остатки воспоминаний. Он надеялся, что его отец будет о нем помнить, если обратить болезнь вспять и собирать воспоминания, сохранять их, а потом возвращать владельцу. Не вышло.

— А у тебя дома знают, где ты сейчас?

Таня кивнула, но как-то сдержанно и отстраненно.

Данил Данилыч не знал, по каким правилам жили подобные учреждения, но предположил, что Таня сбежала. Станут ли ее искать в таком случае?

— Так вы найдете воспоминания мамы и папы обо мне?

На душе стало муторно, и Данилу Данилычу стоило больших усилий продолжить мягко улыбаться девочке. Он за многое любил свою профессию, но, пожалуй, одна из причин крылась именно в том, что ему не нужно было сообщать людям плохие вести. Не было на свете воспоминания, которое нельзя или противопоказано было бы сохранить, не существовало и причин не изменять их по просьбе владельца. Человек, придя в лавку, всегда получал желаемое, оформленное в стеклянный шар, который снова и снова будет показывать дорогой сердцу миг. Но сейчас Данилу Данилычу предстояло расстроить маленькую девочку, которая проделала большой путь в надежде найти воспоминания о себе.

В душе щемило, и он сам удивился такой сердобольности. Злым человеком он никогда не был, но и самоотверженным себя не назвал бы, а с годами и вовсе зачерствел.

— В моей лавке хранятся воспоминания многих

Теперь Таня потупила взгляд, будто переваривала новую информацию.

«Все ж и впрямь сирота», — подумал Данил Данилыч.

— Так у вас нет воспоминаний мамы обо мне? — с горечью уточнила она, вновь посмотрев на него.

В ее глазах читалась надежда, которую Данилу Данилычу предстояло разрушить. Ну не было в лавке того, что искал ребенок! Но вместо этого Данил Данилыч сказал:

— Какая у твоей мамы фамилия? Может быть, есть что-то на складе.

Склада здесь не было, лишь небольшая подсобка, где хранились разбитые или неправильно сохраненные воспоминания.

Таня открыла было рот для ответа, но не издала ни звука. Она свела брови, нахмурилась в попытке вспомнить, но чем дольше Данил Данилыч глядел на нее, тем больше видел отчаяния на детском личике.

— Давай погляжу, есть ли где упоминания о девочке по имени Таня, — приободрил он ее и похлопал по плечу. — А ты будь здесь, договорились?

— Хорошо! — просияла малышка.

Данил Данилыч быстро оказался в подсобке и набрал номер жены. Гудки показались ему невероятно долгими.

— Ну что там? — В голосе Дарьи Ивановны слышалась тревожность.

— Кажется, она из детского дома с окраины. Я не знаю точно, но из разговора понял, что…

— Данил, вызывай полицию! Как это она из детского дома? Ребенок ушел и ее никто не ищет?

— Ну, может, и ищет.

— Упрямец! Вызывай полицию, тебе говорят!

— Да ну, она перепугается. Лучше уж сам отвезу туда…

И вдруг на душе у Данила Данилыча полегчало — нашел же выход!

— Ты за окно давно смотрел? Там метель лютая, а до детского дома ехать сам знаешь сколько.

— Ну и как мне тогда быть?

Дарья Ивановна сокрушенно вздохнула, и на несколько минут в трубке воцарилась тишина.

— Ну не домой же ее забирать… Не котенок же с улицы, Дань. Звони в полицию.

И вот снова здравый смысл бился с упрямым характером.

— Хорошо.

Набрав нужный номер, Данил Данилыч не смог нажать на кнопку вызова. Уж слишком жестоко: отдавать ребенка, проделавшего такой путь, в руки незнакомцев в форме, разве нет? И давно он стал таким жалостливым?

Покопавшись в интернете, он нашел номер единственного детского дома в городе.

Гудки тоже длились долго, но в момент, когда Данил Данилыч уже хотел сбросить звонок, на другом конце трубки ответил женский голос:

— Слушаю.

Грубый и торопливый тон сперва ввел Данила Данилыча в ступор, но он покачал головой и спросил:

— Добрый день. Вечер. Извините, пожалуйста, такая ситуация неловкая. У меня в мнемархической лавке на Прямой аллее девочка Таня. Я предположил, что она живет у вас.

— Танечка? Наша Танечка? — голос тут же изменился, стал высоким и взволнованным. — Господи боже, да ведь мы все обыскалися! Какая, вы сказали, лавка?

— Мнемархическая.

— Ай-я-яй! — с досадой выдохнула она. — Пошла все-таки, ну Танька, ну глупая!

Причитания женщины Данила Данилыча почему-то раздражали. Разве это не была работа сотрудников детского дома — следить за подопечными? Вот он же не причитает над разбитыми шарами с воспоминаниями, а сразу ищет решение проблемы. Почему здесь так нельзя?

— А вы привезете ее?

— А… Я?

— У нас нет машины, а в полицию… Ох, не обращайтесь, пожалуйста! Потом же хлопот не оберешься.

— Но от вас ребенок сбежал, разве это не говорит о том, что у вас не все в порядке в системе?

Он услышал, как женщина возмущенно втянула воздух.

— Да вы только представьте, как тяжело с детьми, а у нас их двенадцать! И малютки, и постарше, и за всеми глаз да глаз нужен! А кто пойдет за копейки работать к нам? Вот и справляемся как можем. А Танюшка у нас так и вовсе несносная, шибко богатая фантазия… Как придумает себе чего, хоть стой, хоть падай! Ладно бы первый раз сбежала, так ведь не первый уже. А тут еще к Новому году все готовимся, не уследишь за всеми.

Данил Данилыч мысленно выругался, что не нужно ему было слушать всю эту историю о Тане, но прерывать не спешил. Сам себе удивлялся, но ему было жаль девочку, и невольно хотелось узнать, почему она оказалась без родителей.

— Она сказала, ее родители о ней забыли.

— Так ведь и забыли, а как иначе? Раз в детском доме оставили малюткой, значит, забыли. Мы детям сказки не рассказываем, все честно, а зачем? Будут еще думать, что все желания могут сбыться, зачем их обманывать?

— Ладно. — Данил Данилыч взмахнул рукой, будто женщина была перед ним. — Давайте так: я сам ее привезу.

Голос сменился на радостный:

— Ох, спасибо вам большое! Какой вы добрый!

— Вы только… только не ругайте ее уж. Не виновата она. Пожурите немного, и хватит, ладно?

— Да не будем, не будем, конечно!

«Верится с трудом», — подумал он, но все же кивнул.

Как и обещала, Таня продолжала сидеть на столе. Она болтала ножками и разглядывала узоры на стенах — множество разноцветных линий, переплетенных между собой. Для незнающих это были просто рисунки, но дед Данила Данилыча, основатель этой мнемархической лавки, говорил, что узоры — символ того, как чужие воспоминания становятся воспоминаниями мнемарха. Каждое событие, что он вытащил из головы клиента, остается и в его памяти. Это неизбежно. С годами мозг помнит столько лиц, историй, трагедий, что пытается их стереть. Некоторым мнемархам суждено закончить жизнь, расставшись и с чужой, и со своей памятью. Потому и не каждый рвался обучаться профессии, и Данилу Данилычу было грустно от этого. Когда-то он мечтал, что передаст свои знания преемнику, но с годами стало ясно — возможно, лавка закроется, когда он совсем состарится.

Таня повернулась на звук шагов, и в ее взгляде Данил Данилыч увидел задорный огонек, которому суждено было сейчас погаснуть.

— Не нашел. Прости, пожалуйста.

Губы Тани дрогнули, глаза вмиг сделались влажными, но слезы так и не показались.

Данила Данилыча в детстве отец часто отчитывал за слезы, а если тот не слушался, то оставлял его в одиночестве. И Даня сразу же успокаивался, будто без родителя и плакать не было смысла, хоть обида и душила. Ему же хотелось пожаловаться на весь белый свет и услышать, что отец на его стороне, любит его и в обиду не даст. А для чего плачет ребенок, который никогда не знал своих родителей?

Таня стиснула зубы — по щекам стало заметно — и свела брови, но так и не заплакала.

Решив, что лучше разрушить эту трагичную тишину, Данил Данилыч продолжил:

Не сразу, но Таня отозвалась:

— Не знаю. Я только один раз каталась.

Как будто это было равноценно по значимости, Данил Данилыч улыбнулся ей и помог спуститься.

— Отвезу тебя в… к воспитательнице, а по пути купим вкусных булочек с корицей. Любишь такие?

— А что такое «корица»? — спросила Таня, смущенно поднимая глаза.

— Специя такая. Пахнет… зимой, теплом и праздником. — Данил Данилыч задумался, как еще можно описать аромат, который знаком каждому с детства.

— А на вкус она какая?

— Сладковатая, с легкой горчинкой. Не пробовала?

Таня произнесла и покачала головой:

— У нас в приюте булочки с маслом и сахаром. А еще пекут хлеб. Только он не очень вкусный.

— Не любишь хлеб?

— Люблю… Но только когда он с молоком. — Таня улыбнулась, поджав губы, как будто боялась казаться привередой.

Разговор получился неловким, но Данил Данилыч решил непременно раздобыть для нее булочку с корицей. Поправив на Тане ушанку и капюшон, он схватил свое пальто, наспех надел шапку и пошел к выходу. Метель и впрямь разыгралась не на шутку, и он переживал, как бы не закрылась пекарня, пока они будут до нее добираться. Ветер встретил их снегом, швырнул его в лицо, мешая дышать. Пришлось щуриться, чтобы видеть, куда идти.

Машина стояла на парковке, и на крыше уже появился приличный снежный намет.

На полпути Данил Данилыч понял, что ноги утопают в сугробах даже у него, и обернулся. Таня сильно отстала. Злюка-ветер словно нарочно пытался сбить ее с ног, все толкал и толкал из стороны в сторону, но Таня упорно шла за Данилом Данилычем. Шапка скатилась ей почти до носа, а нижняя часть лица была спрятана под шарфом. Девочка ступала уверенно, тяжело переставляя ноги.

Данил Данилыч поймал себя на мысли, что упорству этой малышки можно только позавидовать. И все же было странно, что она добралась сюда, в центр их городка, с самой окраины, без чьей-либо помощи. Неужто правда пешком шла? Но спрашивать об этом он не стал — не знал как. Данил Данилыч, пожалуй, впервые чувствовал себя так некомфортно. Обычно ему всегда было что сказать и спросить, да и такой сердобольности он за собой не замечал, а тут маленькая Таня со своим елочным шариком — и все сразу оказалось как-то иначе. Словно ему в руки попало воспоминание до того хрупкое, что любое неосторожное движение, слово может его разбить. А приходилось ли ему вообще бывать в таких ситуациях? Вряд ли. Вся его жизнь была расписана от и до: учеба в школе, затем поступление в Институт нейрологических наук, где он спустя пять лет получил диплом мнемарха, потом — лавка в наследство и женитьба… У него хорошая жизнь, спокойная и размеренная, просто он всегда знал, что и за чем будет идти, хотя бы примерно. Но Танино появление абсолютно не вписывалось в график, в картину мира, да во что угодно. Она — неожиданность, заставшая врасплох. И теперь вместо того, чтобы ехать домой, он собирался отправиться на край города, чтобы отдать девочку людям, от которых она сбежала.

Данил Данилыч остановился и, дождавшись, пока Таня добредет до него, протянул ей руку. Не сразу сообразив, она вскинула голову. Шапка прикрывала один глаз, но то изумление, которым искрилось ее лицо, невозможно было не заметить. Она внимательно оглядела его, будто проверяла: вот-вот он отдернет руку, — а когда поняла, что все взаправду, ухватила его пальцы. И хоть маленькая ладошка была холодной, на душе у Данила Данилыча стало теплее.

Понадобилось время, чтобы двигатель машины прогрелся, а «дворники» размели снег на лобовом стекле. Таня все это время сидела на пассажирском кресле и молчала. Авто едва слышно гудело, в стекла бил снег, и казалось, весь мир замер в этот зимний вечер. Людей вокруг уже было не видать, должно быть, они успели разъехаться по домам до того, как разыгралась метель. А если бы Данил Данилыч уехал раньше, до прихода Тани, куда бы она пошла? Осталась бы у двери до самого утра? Спряталась бы от снега в каком-то проулочке? Даже как-то не по себе стало от таких мыслей.

— А тебе нравится жить с воспитательницей? Она тебя не обижает? — Он пристегнул Таню ремнем безопасности.

— Бывает, — по-простому отозвалась Таня. Ее больше забавляло, как болтались ее ноги, не доставая до пола.

«Ну и не твое это дело!» — проворчала Дарья Ивановна в его голове.

Выехали они на дорогу поздно, непогода успела перерасти в буран. По пути к трассе Данил Данилыч завернул за булочками с корицей — успел аккурат перед закрытием, — и теперь в салоне пахло специями и какао.

Таня, когда он протянул ей булочку, ахнула с неподдельным детским восторгом:

— Это все мне? Прям все-все? — Ее глаза светились восхищением.

— И вот это тоже, — засмеялся он и протянул ей большой стакан с горячим напитком.

И вот она, довольная, уплетала вкусности, пока Данил Данилыч щурился, пытаясь разглядеть дорогу впереди. Снег замел ее всю, и оставалось двигаться, полагаясь на память, чтобы ненароком не съехать в кювет.

— Хочешь?

В нос ударил резкий запах корицы и сдобы — Таня протянула ему булочку.

— Не-е-ет, спасибо, ешь сама.

— Но воспитательница всегда говорит делиться.

В этот миг он понял, что не спросил имя женщины, с которой говорил. Как-то беспечно и не похоже на него.

— Да я уже старенький, булочки на ночь вредны для меня.

Таня еще долю секунды подержала булочку у его лица, а затем пожала плечами и продолжила жевать.

На какое-то время они остались в тишине, если не считать скрипа снега под шинами. Ветер тоже не уставал — дул изо всех сил. Ох и заметет же дорогу к тому моменту, как настанет пора возвращаться домой.

— А мама меня не вспомнит, да?

Руки сильнее сжали руль. Если бы мог, Данил Данилыч прикинулся бы глухим, лишь бы не отвечать. Но он чувствовал Танин взгляд, слышал грусть в ее голосе.

«Раз в детском доме оставили малюткой, значит, забыли». Забыли. За-бы-ли. Родители забыли. Какое странное словосочетание. Как можно забыть своего ребенка? Того, кого сам создал? Данил Данилыч вот помнит все шары с воспоминаниями, которые сотворил: от самого первого, с кривоватым стеклом, до последнего, размноженного на четырнадцать штук. Но то шары, всего лишь предметы, а ребенок — это ведь человек, пусть и маленький. Как можно бросить?

Данил Данилыч всегда боялся повторить судьбу отца: расстаться с памятью под конец жизни и вынудить ребенка смотреть, как родитель его… забывает. Это было больно и страшно, и как бы он

Он мельком взглянул на Таню: она уже разглядывала вьюгу за окном. А вдруг ее родители забыли о ней не специально? Случилась авария, или они заболели, или… Так! Какая ему разница? Да, жаль малышку, но он везет ее в детский дом, а после вряд ли еще увидит. Он и так поступил правильно, не бросил ее, не вызвал полицию, а отвозит сам!

Благо Таня не повторила вопрос, и они снова погрузились в тишину. Нарушить ее пришлось лишь тогда, когда машина вывернула на главную дорогу. Та вся была занесена снегом, да и ветер ощущался сильнее: авто то и дело потряхивало порывами.

«Как бы не застрять!» — подумал Данил Данилыч, увереннее нажимая на педаль газа. Давненько он не выезжал в такой снегопад. Да он вообще зимой старался никуда не ездить и большую часть времени проводил дома или в своей лавке, иногда соглашаясь на прогулки с женой, которые она устраивала каждые выходные. Ей казалось, что это полезно для здоровья, но Данил Данилыч только набирал в ботинки снега, как бы ни пытался кутать ноги, обязательно поскальзывался и успевал вспотеть раньше, чем они выходили из подъезда.

Машина двигалась медленно, но уверенно. Если сбавить газ на такой дороге, можно легко застрять. Это Данил Данилыч знал еще от деда, опытного водителя, который в свое время даже рисковал сам доставлять шары с воспоминаниями, если те заказывали на подарок. Его внук же, как только стал владельцем, такую услугу отменил. Почта доставит.

Таня уже расправилась с булочкой и теперь прижимала стакан с какао к себе, внимательно разглядывая дорогу. Данилу Данилычу показалось, что она напугана, потому что пальцы крепко сжимали стакан, а сама Таня вжалась в обивку сиденья.

— Не переживай, — попытался успокоить ее Данил Данилыч. — Погода часто непредсказуемая. Но машина у меня хорошая, так что мы проедем.

Но стоило ему произнести это, как нечто вспорхнуло прямо из ниоткуда, сверкнуло золотом и налетело на стекло.

Таня завизжала и закрыла глаза ладонями, а Данил Данилыч сдуру сбросил газ. Благо хоть руль удержал, но машина забуксовала и просела.

«Филин, что ли?» — пронеслось в голове, пока он унимал дрожь в руках. Все ж было неожиданно.

А Таня вдруг громко разрыдалась, заставив Данила Данилыча позабыть о своем негодовании. Она вжалась в кресло, спрятав лицо в ладонях, и всхлипывала снова и снова.

— Да не реви ты, — вдруг рявкнул Данил Данилыч и сам себе удивился. — Нормально все. Подумаешь, филин!

«Ну не кричи ты на нее!» — отругал он сам себя. И впрямь ведь, чего он? Она же не виновата, что напугалась. Он и сам вздрогнул.

Таня сжалась еще сильнее, но уже плакала тише. Больше поскуливала.

Он заметил, что из рук девочки исчез стакан с какао, опустил взгляд и увидел, что тот валялся почти под сидушкой, пролитый. И до него дошло, что Таня плакала не столько от испуга, сколько от обиды.

— Не обожглась?

Она всхлипнула и покачала головой.

— А чего плачешь? Из-за какао?

Теперь она кивнула.

— Оно… оно вкусное было… а теперь не попробую еще, — пропищала она сквозь слезы.

— Да ну… попробуешь, — промямлил он. Ему это какао казалось чем-то обыденным, каждодневным. Вон сколько он их выпил за свое детство, до сих пор не тянет. А для Тани оно, оказывается, было таким… особенным.

Данил Данилыч неуверенно протянул руку и погладил ее по голове, аккуратно, неумело. Ему еще не приходилось успокаивать плачущих детей, да и так близко он с ними не оказывался.

— Ты станешь взрослой и сможешь купить себе много-много какао.

Таня вдруг подняла на него заплаканные глаза.

— А оно еще будет продаваться?

— Куда ж оно денется-то.

— А что еще смогу купить?

— Да ну… все сможешь. На что денег будет хватать.

— На булочки с корицей и какао будет хватать?

— На это точно будет.

И Таня просияла.

Не дом.

Не машина.

Не одежда.

Таня хотела знать, что взрослой сможет купить себе булочку с корицей и какао.

— Ладно, попробуем все же уехать отсюда.

Данил Данилыч завел машину, но сдвинуться не удалось. Колеса шуршали, авто буксовало, но оставалось на месте.

— Не получается?

— Сейчас получится, — продолжил улыбаться он. Ему не хотелось даже мало-мальски отнимать у нее чувство безопасности.

Но как бы мотор ни ревел, машина лишь больше и больше утопала в снегу.

— Так. Кажется, мы застряли.

То же самое он сказал спасателям по телефону, и те велели оставаться на месте до прибытия помощи. Как будто он мог куда-то отсюда деться!

Таня уже успокоилась и теперь дремала. Удивительно, что ее ничуть не напугала ситуация, и, когда Данил Данилыч сказал, что все будет хорошо, она поверила. Поверила настолько, что уснула.

А он смотрел на нее и думал о том, каким же сложным выдался для нее день. Пройти столько километров одной, а ради чего? Чтобы узнать, что воспоминаний родителей у сохранителя нет. А теперь ей предстояло вернуться в детский дом, да еще и получить нагоняй от воспитательницы. В последнем Данил Данилыч не сомневался, хотя у него не было ни малейшего представления, как живут в таких местах и как там воспитывают. Там все такие храбрые, как Таня? В такой малышке было столько отваги — отправиться в путь в такую погоду.

Он стянул с себя длинный шарф и накрыл им Таню. Изнутри поднималось желание позаботиться о ней и непременно еще хотя бы раз привезти для нее какао и булочку с корицей.

Данил Данилыч и сам почти задремал — уж очень долго эвакуатор добирался до них. Из полудремы его вырвал стук по стеклу — за ним стоял мужчина в ярко-зеленом жилете, красной шапке и таком же зимнем костюме. Выйдя из машины аккуратно, чтобы не разбудить Таню, Данил Данилыч увидел, что за ними припарковалась и полицейская машина.

— Думали ж, авария случилась и надо протокол составлять, — хмыкнул мужчина в жилете.

Данил Данилыч объяснил сотрудникам, как оказался в такую погоду на трассе и почему машина в снегу. На вопрос, дочка ли в его машине, пришлось рассказать еще и историю знакомства с Таней. Один из полицейских удивленно приподнял брови:

— Сегодня была по рации всем постам информация о потеряшке, — сказал он своему коллеге.

Другой закивал, и они принялись обсуждать что-то между собой, время от времени поглядывая на Данила Данилыча странными взглядами. У него даже пронеслась мысль, что как бы его в

— Так как это, — отпрянул Данил Данилыч. — Она вас не знает, напугается еще.

— А вас знает, выходит? — грозно протянул один из полицейских.

Ветер уже изрядно потрепал их всех, пока спасатели крепили тросы к машине.

— И меня не знает. Но меня она хотя бы не боится.

— А как у вас в машине сидит ребенок, который вас не знает? Вы затащили ее туда силой?

— Да я же рассказал вам все, как было!

— Давайте-ка ребенка сюда, мы сами ее доставим. Или поезжайте с нами, но одного с ней вас не оставим, — все в том же тоне, будто преступнику, говорил полицейский.

— Да какой «поезжайте», сейчас еще машину неизвестно сколько тянуть будут, — отозвался его коллега.

«Да отдай ты ее уже и поезжай домой!» — подумалось Данилу. И впрямь, чего он так о ней печется? Она же не его дочка. Их встреча походила на чью-то шутку, рассказанную за новогодним столом, так что и нечего раздумывать. Он же и так вез ее в приют. Ну и пусть это сделают за него люди, которым хотя бы позволяет техника.

Таня крепко спала, и даже чужие голоса за окном не разбудили ее.

Данил Данилыч сел за руль, но не чтобы вести.

— Таня. Таня, просыпайся, — мягко позвал он и легонько погладил ее по волосам.

Она снова напоминала ему куклу, красивую фарфоровую куклу, с длинными густыми ресницами и волосами-кудрями. Если бы его жена увидела Таню, она бы тоже не захотела отдавать ее полицейским, а настояла бы отвезти сама. А может, и даже… Хм…

Таня открыла глаза и нахмурилась.

— К нам на помощь приехали люди. Они отвезут тебя назад.

У него почему-то не поворачивался язык назвать то место домом. Просто ему всегда казалось, что дом для ребенка — там, где есть мама и папа. У него так было.

Таня сонно растерла глаза, и было видно, что она еще борется с дремотой.

Данил Данилыч аккуратно взял ее на руки, и девочка прильнула к его плечу, тут же снова задремав.

«Как котенок», — подумалось ему, и внутри он почувствовал невозможный трепет к этому маленькому созданию. Ну в чем дело, неужто он привязался к ней за столь короткое время? Глупости какие.

Обхватив ее удобнее и прикрывая собой от ветра, он двинулся к полицейской машине. Один из сотрудников, тот, что подозревал его, протянул руки, чтобы взять Таню. Но стоило Данилу Данилычу чуть отстраниться, девочка вцепилась в его ворот.

— Не отдавай меня, — пропищала она.

Ну вот что тут скажешь! Полицейский быстро взял ее на руки, и Данил Данилыч услышал, как Таня тихонько заплакала. Они расстались вот так: он отдал ее другим людям, пообещавшим доставить ребенка в детский дом. У него не было причин грустить из-за разлуки, но он почему-то долго смотрел вслед отдаляющимся красным фарам.

К поздним десяти вечера Данил Данилыч добрался домой. Жена встретила расспросами и беспокойством, но сил на разговоры не было. Он кратко поведал о странной встрече с маленькой девочкой, восхищенно разглядывавшей воспоминания в его лавке и ищущей своих родителей, которые о ней позабыли. Дарья Ивановна поникла, слушая, и Данил Данилыч подумал, что ей так же жаль Таню, как и ему.

— Как несправедливо, — выдохнула она, пододвигая к нему кружку с чаем. — Что детям приходится слишком рано становиться взрослыми.

Он лишь кивнул и устало потер глаза. Что за странный был день.

Дарья Ивановна положила голову ему на плечо и обняла.

— Да ты никак расстроен, мой старичок?

Она всегда ласково звала его так, когда замечала, что он не в духе.

— Просто она так неожиданно появилась и почти так же неожиданно исчезла. Уж не почудилась ли она мне? — усмехнулся он и поцеловал жену в макушку.

В воспоминаниях он все еще слышал жалобное «Не отдавай меня».

— Хочешь, навестим ее перед Новым годом? Я не знаю, можно ли так делать, но вряд ли же нас выгонят?

— Я не знаю.

Уже засыпая в постели, Данил Данилыч вспомнил, что на прилавке остался елочный шарик, которым Таня собиралась расплатиться за воспоминания ее родителей о себе.

Шарик непременно нужно было вернуть…

Со случайной встречи Данила Данилыча и Тани прошла неделя. Город погрузился в предновогоднюю суету — оставалось всего пять дней до главного зимнего праздника. В лавку мнемарха спешили люди, чтобы сделать замечательный подарок — общее воспоминание, которое будет красоваться в стеклянном шаре.

Каждый звон дверного колокольчика заставлял Данила Данилыча вскидывать голову. Он отчего-то ждал: вдруг Таня снова придет. Прошлая встреча застала его врасплох, но теперь он понимал, что эта девочка поразила его своей отвагой и невероятным доверием. Будто напомнила, что в нем есть доброта, о которой он сам позабыл.

— Ну хватит, — с улыбкой протянула Дарья Ивановна, когда он в очередной раз посмотрел, кто вошел в лавку.

В преддверии праздников жена помогала ему упаковывать заказы, поэтому теперь стояла рядом и завязывала красивые банты на коробках, иногда поправляя спадающую с плеч шаль.

Данил Данилыч потупил взгляд и сделал вид, что натирание шара, внутри которого виднелась старушка со своим старым псом, его увлекает.

— Поезжай, навести ее.

— Шутишь? Здоровый дед приедет к маленькой девочке? Чудо, что полиция отпустила меня в тот вечер.

— Давай поедем вместе, все странные вопросы и косые взгляды я возьму на себя, — хихикнула она и игриво толкнула мужа бедром.

Данил Данилыч засмеялся, но Дарья Ивановна взглядом дала понять, что говорила серьезно.

— Правда? Думаешь, это не будет выглядеть странно? Она же нам… чужая.

— Да, все верно. Но почему для доброты этого не должно быть достаточно? Вернешь ей елочный шарик. Вдруг для нее это важная вещь?

Он задумался, прокручивая в голове воспоминание об их встрече.

— Может, ты и права. Просто хотя бы убедиться, что она добралась…

Да. Беспокойство — вот что он испытывал. Беспокойство о ребенке, оставшемся один на один с миром и храбро смотрящем миру прямо в глаза. Таня вела себя по-взрослому с первых секунд их знакомства: смело говорила, зачем пришла, даже подумала об оплате, а еще не заплакала, когда поняла, что воспоминания родителей здесь нет. Она словно уже привыкла к таким вещам и стойко выдержала, хотя Данил Данилыч видел, как задрожали ее губы. И теперь ему очень хотелось знать, что с ней

Закрыв лавку на обед пораньше, Данил Данилыч и Дарья Ивановна отправились в детский дом. Им оказалось небольшое деревянное здание в два этажа, очевидно пару веков назад принадлежавшее какому-нибудь помещику. Оно не было огорожено забором, поэтому машина свободно припарковалась неподалеку. Уже подходя к двери, Данил Данилыч заметил, как нервничает жена: она то приглаживала волосы, то поправляла пальто, то поудобнее перехватывала пакеты со сладостями, которые они принесли в подарок детям.

Он взял ее за руку и улыбнулся:

— За тридцать восемь лет брака такого мы еще не делали.

— Да, это уж точно! — выпалила она, но тоже улыбнулась.

Встретила их женщина преклонного возраста, представившаяся директрисой приюта Ларисой Анатольевной. Она сперва отчитала их за то, что явились без предупреждения, да еще и со сладостями, так и детей недолго разбаловать. А потом поблагодарила их за то, что в преддверии праздника устроили такой сюрприз для ее воспитанников. Когда Данил Данилыч спросил о Таниных родителях, Лариса Анатольевна лишь развела руками:

— Так нам же ее, как в кино, под дверь положили, полгода от роду было. Не видели ее родителей, да и пусть кто другой судит, мне лишь бы дети были в тепле и сыты. — Она положила руки на стол. — У нас тут всякое бывает, но мы и не должны их любить, наша задача — воспитать и вырастить, пока на ноги не встанут. А там уж пусть потом сами разбираются, худо им было с нами или нет. — Лариса Анатольевна поправила очки и внимательнее посмотрела на Данила Данилыча и Дарью Ивановну. — А вы, напомните, почему интересуетесь Танечкой?

Данил Данилыч прочистил горло.

— Это в мою лавку она сбежала несколько дней назад.

Директриса ахнула и положила руку на грудь.

— Надо же, так это про вас Катька мне рассказывала.

Катька. Уже не первый раз Данил Данилыч слышал это имя.

— Это наша нянечка, с которой вы говорили по телефону, — будто услышав вопрос, пояснила Лариса Анатольевна и вышла из-за стола. — Она и Танечке про вашу лавку рассказывала, ее мать делала воспоминание ей в подарок. Так она с этим шаром носится, всем показывает, и детям тоже. Вот Таня и подумала, что у вас хранятся воспоминания ее родителей.

— Да уж, — с осуждением в голос подытожила Дарья Ивановна.

— Ну, пойдемте, поздороваетесь со всеми, раз пришли.

Лариса Анатольевна вывела их в большую комнату, служившую игровой для воспитанников — двенадцати ребятишек. По ее просьбе дружное детское «Здрасти» звонко прокатилось по воздуху. Но Данил Данилыч выискивал взглядом маленькую Таню. И вот она показалась из-за спины еще одной женщины, возможно, той самой Катьки. Узнав Данила Данилыча, Таня улыбнулась и побежала навстречу.

Данил Данилыч опустился на корточки перед ней.

— Ну привет, отважная девочка.

Таня просияла и даже немного засмущалась.

— Как твои дела?

— Хорошо, — кивнула она.

Лариса Анатольевна тем временем вместе с Дарьей Ивановной и Катькой раздавала детям сладости.

Он достал из кармана небольшой стеклянный шар. В нем что-то двигалось, шевелилось.

— Ты оставила у меня оплату — тот елочный шарик, помнишь?

Она кивнула, но ее взгляд уже был прикован к разноцветному воспоминанию, заключенному под стекло.

— Я подумал, что хорошо бы у тебя было воспоминание из моей лавки взамен… — Он протянул шар Тане.

Она поднесла его так близко к лицу, как только могла. Казалось, в своих ладонях Таня держала чудо — так она выглядела, завороженно рассматривая, как ее маленькая копия входит в двери лавки и подает Данилу Данилычу елочный шарик.

Его и самого грела радость от этой встречи, такой неожиданной, но запоминающейся на долгие-долгие годы. Он не знал, для чего судьба свела их, быть может, только для того, чтобы Таня напомнила ему, что самое драгоценное, что у нас есть, — это память. И у нас есть каждый день на то, чтобы создавать воспоминания: есть вкусные булочки с корицей и пить какао, отправляться в путешествие за тем, во что веришь, и быть смелым при любых обстоятельствах.

— А ты научишь меня делать такие шары?

Данила Данилыча будто ударило током. Он удивился вопросу почти так же, как Таниному появлению в лавке. А потому уточнил:

— Ты хочешь стать сохранителем воспоминаний?

— Ага! Тогда бы я помогала всем-всем мамам и папам помнить об их детях. Да же?

Что-то будто сдавило горло Данила Данилыча, и ему пришлось прокашляться. Он улыбнулся, а затем даже рассмеялся.

— Прекрасная мечта! С радостью возьму тебя в ученики.

Так у Данила Данилыча появился преемник, а у Тани — ее первое воспоминание, в котором была она. А послужил всему этому обычный елочный шарик. Хотя такой ли уж обычный?

Евгения Левицки. Хозяин тайги

— Ребята! Смотрите, кто тут у нас! Это же Лео Симба!

Анна Солнцева, ведущая популярного пятничного ТВ-шоу, перевела камеру на молодого человека со всклокоченными и обесцвеченными до состояния соломы волосами.

— Привет-привет! — помахал он, растерявшись из-за неожиданной трансляции…

— Мы находимся в аэропорту Домодедово, — продолжила Анна, — я только что вернулась из Петербурга и случайно повстречала Лео! Буквально через пять-десять минут он уходит на посадку, но я успею задать ему пару вопросов! Правда, Лео?

— Да, с удовольствием на них отвечу, — обрадовался он.

— Лео, скажи коротко, чем именно ты занимаешься? О чем твои сюжеты?

— Ну… я веду экстрим-влог: снимаю видео и устраиваю онлайн-трансляции из разных точек нашей родины, а также стран СНГ. Я всегда выбираю особенные места — те, которые у многих вызывают страх и ужас: отвесные скалы, например, старые подвесные мосты, заброшенные больницы и тому подобное.

— Я много раз слышала о тебе, да и твои фото часто мелькают в Сети. Знаешь, подобных видеоблогов много, так почему же именно твой стал таким популярным?

— Я делаю то, что другие делать боятся. И почти никогда не пользуюсь страховкой.

— Ого! А пример приведешь?

— Ну, я часто поднимаюсь в горы. Нахожу места, у которых плохая репутация. Недавно вот снял жуткий сюжет о заброшенном поселке в Абхазии, но это выглядело скорее печально, чем страшно. Хотя один раз я чуть не провалился в темный подвал через дыру в полу.

— Какой ты смелый, Лео! А ты не думаешь, что играешь с огнем?

— Пожалуй, — кивнул он, — но в том и смысл моего влога.

— Не боишься покалечиться или вообще, не дай бог, убиться? Ведь это все очень опасно.

— Опасность?! — картинно расхохотался Лео. — Да я смеюсь в лицо опасности!

— Кажется, так говорил один самоуверенный львенок, — улыбнулась Анна.

— Да-да, это слова Симбы из старого мультика «Король Лев».

— Ты поэтому взял себе такой

— Да. Я — Лео, Симба — тоже. И мы оба ничего не боимся.

— Куда направляешься сегодня? Какие планы у тебя на последние дни уходящего года?

— Видишь рейс 1538? — Лео указал на светящееся табло.

— Москва — Благовещенск?

— Да. Там есть несколько интересных для меня мест.

— Это же очень далеко!

— Публика хочет зрелищ, — пожал плечами Лео.

— А как нам узнать о твоих приключениях?

— Для этого нужно подписаться на мой влог «Я смеюсь в лицо опасности»! Меня зовут Лео Симба, и я тот, кто рискует вместо вас в режиме реального времени! Подписывайтесь и ужасайтесь вместе со мной!

— Спасибо, Симба! — ответила ведущая. — Селфи на память сделаем?

— Конечно!

— Ну что ж, друзья, — обратилась Анна к аудитории, — пожелаем Лео удачи в его приключениях! Пишите в комментариях, хотите ли вы, чтобы он стал нашим следующим гостем! И, конечно, я жду вас всех в новом выпуске в пятницу, где мы побеседуем с известной радиоведущей Ольгой Акаруиной! Не пропустите! Пока!

Анна закончила трансляцию и сделала быстрое фото с блогером.

— Рада знакомству, Лео! — деловито подытожила она, убирая телефон в карман.

Лео разволновался.

— Я тоже рад! А ты это серьезно про приглашение в студию?

— Ну да. Я предложу продюсеру сюжет о тебе. Сразу скажу: ничего не обещаю, но то, что ты делаешь, действительно любопытно. Если зрителям зайдет твое новое видео, думаю, мы пригласим тебя. Так что дерзай!

— Ого! — Лео чуть не уронил рюкзак от радости. — Было бы круто! А запиши-ка мой номер и электронную почту заодно. И можно я твои контакты тоже сохраню?

— Да, давай.

На посадку Лео шел в приподнятом настроении. Как давно он мечтал оказаться на телевидении! Конечно, Лео понимал, что для этого ему придется очень постараться — новый сюжет должен превзойти все ожидания, а что до риска… Так ему и раньше задавали подобные вопросы. Некоторые комментаторы и вовсе считали, что Лео когда-нибудь погибнет прямо во время своего стрима[7], но его эти предостережения ничуть не смущали. Крепкие нервы и отменное здоровье его никогда еще не подводили.

Сразу после колледжа Лео ушел в армию, где служил в ВДВ. Распробовав прыжки с парашютом, он больше не мог без адреналина. Вернувшись домой, Лео решил сделать его добычу своей работой. В двадцать с лишним лет никто почему-то не осознает, как хрупко наше тело, вот и Лео об этом не задумывался. Ловкий, здоровый, сильный и энергичный — что с ним может случиться? Кроме прочего, влог приносил приличный доход, который не только покрывал расходы на путешествия, но и позволял откладывать деньги впрок. Мечта, а не работа!

Вид из иллюминатора был наискучнейший: снег, покрывающий землю, смешивался с облаками, окружавшими самолет, и лишь иногда пейзаж внизу разбавляли змееподобные узоры из скованных льдом рек. В Благовещенске приземлились рано утром.

Лео вышел на трап и тут же пожалел о том, что пренебрег шапкой: ледяной ветер бросал в лицо колючий снег и неприятно трепал волосы. Руки тоже замерзли: дальневосточный мороз сразу показал гостям, кто здесь хозяин. Декабрь в Амурской области разительно отличался от декабря московского, о чем Лео уже успел позабыть. Втянув голову в плечи, он спрятал руки в карманы и поспешил в здание аэропорта. Там в ожидании багажа снял короткий видеоролик, показав подписчикам раскрасневшиеся от холода уши и нос. Мороз ему не нравился, но тем интереснее становился для Лео вызов: спуститься зимой в пещеру, в которой, по словам местных аборигенов — эвенков, когда-то пропадали даже шаманы.

Лео обожал развенчивать мифы! Не у каждого жуткого или опасного места они были, поэтому обычно он расспрашивал коренных жителей — те всегда знают больше, чем можно найти в интернете.

Последующий путь до места встречи с Бикеем — селемджинским[8] оленеводом Лео проделал на машине. Дорога заняла шесть часов, и в ближайшем к стойбищу поселке он остался переночевать. После обеда за ним на большом джипе приехал Бикей. Дорог в тайге нет, и ориентировался оленевод исключительно по компасу. По пути он рассказал, что зимой по тайге двигаться удобней, чем весной и летом. Местность близ стойбищ испещрена сетью рек, и нередко вездеходы вязнут в заболоченной почве — были случаи, когда и вовсе тонули, — поэтому в теплое время года туда можно добраться только на вертолете. Зимой же реки замерзают, и путь через тайгу становится безопасней.

Ехали медленно, и Лео казалось, будто он уже целую вечность в пути. В стойбище попали уже затемно. Жена Бикея, Маргарита, позаботилась о госте: накормила горячим супом и уложила спать на теплые оленьи шкуры. Лео не возражал: на это не осталось сил.

Спал он без сновидений. Проснувшись, сел на кровати и осмотрелся. Жилище было довольно просторным и изнутри очень напоминало юрту. Жерди, воткнутые прямо в землю по окружности, соединялись наверху, образуя конус. На этом остове крепко держались поперечные прутья, береста и, как подумал Лео, шкуры животных. В центре жилища коптила печь: дымок от нее уносился вверх, в то самое отверстие, где соединялись жерди, — через него можно было разглядеть ясное голубое небо. На полу Лео различил толстый слой еловых и пихтовых веток — они источали приятный хвойный аромат.

Лео нашел глазами выход и заметил слева от него кухонную утварь: туески, корзины, котелки, плошки и несколько половников. Справа от выхода — берестяные короба, походный рюкзак, пара тулупов, большие меховые сапоги, ноутбук и его, Лео, вещи. По бокам жилища располагались еще две кровати, накрытые коричнево-серыми шкурами. Рядом с очагом стояло два спиленных и обтесанных пня, служивших, вероятно, табуретами.

Лео вытащил телефон из рюкзака, проверил заряд и снял короткий репортаж внутри жилища, где поделился с подписчиками впечатлениями от увиденного. Отправив видео в свой влог, Лео обулся, накинул пуховик и вышел на улицу. Там он увидел еще две подобные юрты и протоптанные в снегу дорожки. В большой кадке рядом барахталась еще живая рыба, а Бикей — пожилой крепкий эвенк — неподалеку колол дрова.

— Доброе утро! — крикнул ему Лео.

— О, а вот и гость проснулся! — Бикей приветливо помахал ему рукой в теплой кожаной варежке. — Как спалось тебе?

— Отлично! — ответил Лео, подходя ближе. — Даже не помню, как заснул.

— Это хорошо, — кивнул Бикей. — Рита кашу готовит, надо подождать немного. Ты это, унты лучше надень, они там справа от двери стоят. В тайге тепло надо одеваться.

— Какие еще унты? — усмехнулся Лео.

— Теплые! — Бикей отложил топор и направился в сторону жилища, из которого вышел Лео. — Пойдем, покажу.

Спустя пятнадцать минут Лео выглядел как настоящий эвенк: в

Конусообразные жилища действительно были накрыты шкурами. Из центра конусов, где соединялись жерди, шел дымок. Неподалеку Лео заметил сани и следы парных копыт. Яркое солнце ослепляло, отражаясь от снега, и Лео невольно позавидовал раскосым глазам Бикея. Чуть дальше за деревьями стоял джип с большими широкими колесами. Лео не упустил возможности сделать видео и снаружи. Никогда прежде он не видел подобного контраста: большой внедорожник никак не вписывался в общую кочевническую атмосферу. Однако здесь унты, олени, сани, ноутбук и автомобиль сосуществовали вместе: будто две разные эпохи сошлись на одном пятачке средь бескрайней тайги.

Перед обедом он взял небольшое интервью у Бикея и его жены Маргариты и тут же добавил его в свой блог. К сожалению, оно не вызвало ожидаемой реакции. Комментировали мало и в основном спрашивали, скоро ли выйдет новое экстрим-видео с Лео.

Через час хозяйка позвала мужчин обедать.

— А где остальные юрты? — спросил Лео, прихлебывая кашу с мясом. — Где другие жильцы?

— Не юрты, а чумы, — поправила его Маргарита.

— Понял, — кивнул Лео. — Почему всего три чума? Где остальные?

— Люди в основном живут в поселке да в городе, — ответил Бикей, — в обычных панельных пятиэтажках или частных домах. А это — стойбище.

— И зачем оно? Почему вам не построят лесничий домик? Разве удобно жить в чуме?

— Потому что оно временное. Стойбище — это кочевое поселение. Куда олени — туда и мы. Кто-то должен их пасти, и ответственные за это дело постоянно меняются. Сейчас вот наша с Ритой очередь.

Маргарита кивнула.

— А сами олени пастись не могут?

— Могут, да только разбредутся кто куда.

— А их же доить еще надо, — добавила Маргарита. — Много у нас дел тут. Но мы любим тайгу. В городе квартира у нас есть, только нам скучно там. Она хоть и просторная, да лес, свежий воздух, оленина — не отпускают. Дети выросли, свои семьи создали, живут в городе. А мы вот то там, то здесь. Работы не боимся, наоборот — чувствуем себя моложе, когда благим делом заняты.

— Да и хочется порой на охоту сходить, шкуры потом повыделывать, — поддержал супругу Бикей. — Рита из них унты шьет, кумаланы[9], национальную одежду.

— И куда вы потом эти унты?

— Продаем, да и сами пользуемся. А парадные — на выставки, праздники наши. Рита сама расшивает их, украшает. Это дело непростое, один костюм можно год создавать, а иногда и дольше.

— А как вы тут без воды, без электричества?

— Так генератор есть: с ним и свет, и тепло, если надо. Хотя печка в чуме и так хорошо справляется. Машина вот есть: если надо чего в поселке, так я съезжу, куплю. Лекарства те же, да воду в канистры наберу. Но, вообще, всем заранее запасаемся. Рыбу ловим, когда река рядом. Солим ее. И оленину тоже. А в городе душно, не то что в тайге.

— А ноутбук зачем? Я видел, он там, у входа, лежит.

— Дак это, — усмехнулся Бикей, — кино на ночь посмотреть да в интернете полазить. У нас все тут как у людей! Только вы в городах корни свои позабыли, а мы — нет. Мы и к цивилизации привыкшие, и культуру свою почитаем, сохраняем для будущих поколений.

Интересный народ эти эвенки, подумал Лео. Живут в чуме, носят унты, а у самих квартиры в городе. Конечно, не будь у них интернета, Лео бы не познакомился с Бикеем. Тот обещал гостю тайгу да оленей показать, а заодно отвезти в выбранное блогером место — пещеру близ реки Шевли.

— Ты лучше крепко подумай, хочешь ли ты туда, — сразу сказал ему Бикей. — Мы когда малые были, нам родичи строго-настрого запрещали к пещере ходить. Много народу там сгинуло. Плохое место, злые духи живут там.

Но Лео и не думал отказываться от своей затеи, тем более теперь, когда у него появился шанс попасть на телевидение. Сразу после обеда он нашел в соцсетях страницу Анны Солнцевой и прочел комментарии под ее трансляцией с ним из аэропорта. Отклик был разный, но главное, что аудитория с интересом отнеслась к Лео. В своем влоге он заметил небольшой прирост подписчиков и выложил туда утреннее видео, чтобы подогреть их интерес.

Чуть позже Бикей приготовил сани, запряг в них оленей и позвал Лео. Предстояло съездить к пещере, чтобы осмотреть ее заранее.

Лео много раз видел оленей на фотографиях и картинках, но никогда не замечал, насколько красивы эти животные! Густая бело-коричневая шерсть казалась мягкой, а большие разветвленные рога, будто украшение, венчали гордо поднятую голову. Их морды выглядели мирно и спокойно, отчего оленей хотелось почесать за ушком.

Двигались они резво, и Лео обрадовался, что последовал совету Бикея и переоделся. В своем пуховике и ботинках, пусть и зимних, он бы точно замерз: в тайге всегда холоднее, чем в городе. Морозный ветер обжигал лицо и кусал за нос. Впервые Лео понял истинное назначение капора: меховая шапка завязывалась под подбородком, хорошо закрывала уши и защищала щеки от ветра. В пути он пытался снимать видео, но руки быстро замерзали, а держать камеру в рукавицах было неудобно. До пещеры доехали минут за пятнадцать. Чтобы подобраться ко входу, пришлось немного поработать лопатой.

— Летом бы лучше приехал, — заметил Бикей, расчищая проход. — Летом у нас вертолет каждые две недели из города летает. Чего ради в декабре в нее лезть? Вон снега сколько. Даже мауты[10] не за что зацепить: в мерзлую землю анкер не вкрутишь.

— Я хочу Новый год дома встретить в этот раз. Давно родню не видел. Я ж из Благовещенска.

— О как.

— Не знаю, когда еще поеду в эти края.

— А что это за имя у тебя такое? Я думал, ты москвич, там горазды людей по-иностранному называть.

— Леонид я по паспорту.

— Ленька, стало быть?

— Мне больше нравится Лео.

— Ладно, Лео, дай-ка мне маут сюда, посмотрим, хватит ли ему длины, чтобы вон то дерево обвязать.

Бикей махнул рукой в сторону ближайшей к пещере лиственницы. Лео снял с саней маут — так местные называли аркан для оленей — и подал Бикею. Выяснилось, что длины веревки все же не хватает, чтобы можно было обвязаться ей и забраться в глубь пещеры. Лео редко

— Вход внутрь не отвесный, — заметил он, — зачем мне веревка?

— Мой дед говорил, что там внизу — дыра, которая доходит до самого центра земли.

— Ну конечно, — снисходительно улыбнулся Лео.

— Мой дед бы врать не стал. Что бы там ни было, это одёкит[11], священное место. Дай бог, чтобы ты вышел оттуда. Я здесь останусь, когда ты вниз пойдешь, буду следить за маутами. Если что не так — дергай за один из них, и я тебя вытащу.

Лео продолжал снисходительно улыбаться: он много раз слышал подобные слова перед каждым своим испытанием, но все всегда заканчивалось хорошо. Ну что такого может случиться с ним в какой-то пещере, которая даже не выглядит страшной? У входа на камне можно было различить нарисованную белую стрелу — краска потрескалась и частично стерлась, но очертания ее остались: значит, внутрь уже входили, и наверняка не один раз.

Лео достал телефон и включил трансляцию.

— Ну что, смельчаки, я на месте. — Он помахал невидимым зрителям. — Вот та самая легендарная пещера у реки Шевли. Выглядит нестрашно, но кто знает, кто знает… Завтра я заберусь туда, чтобы доказать вам: страх порожден неизвестностью. Коренной народ, эвенки, считает эту пещеру священной. Говорят, что в ней пропало очень много людей. Даже опытные шаманы, соревнуясь между собой, спускались туда, обвязавшись оленьими арканами, но так и не выбрались наружу. Что думаю об этом я? А я не верю в такие байки! Прав я или нет — узнаем завтра.

Лео завершил трансляцию и вернулся к Бикею. Тот сматывал веревки, укладывая их обратно в сани.

— А добрые священные места у вас есть? — спросил Лео, забираясь в сани. — Или только такие, со злыми духами?

— Говорят, есть и добрые. Но не у нас, а севернее.

Больше Бикей ничего не сказал, а Лео и не стал расспрашивать.

К вечеру в стойбище на вездеходе приехали еще два пожилых эвенка: Николай и Ефим. Готовили зайчатину, общались, обменивались новостями. Лео сидел у костра и слушал, одновременно просматривая в телефоне комментарии к своему последнем эфиру. У огня было тепло и вкусно пахло тушеным мясом — в котелке над костром побулькивал ужин.

Прогулка на свежем воздухе пробуждала особый аппетит. Лео пробовал много разной еды, но зайчатина с картошкой, приготовленная на огне, показалась ему вкуснее любого ресторанного блюда. После того как поели, Лео дали в руки лопаточную кость зайца и нож.

— Надо вычистить хорошенько от остатков мяса, — сказал ему Николай. — Главное — не повреди мосол. По нему гадать тебе будем.

— А это обязательно? — спросил Лео, недоверчиво косясь на кость.

— Ты в путь завтра отправляешься, надо бы удачу к тебе призвать.

Странные обряды у этих людей, но спорить Лео не стал и принялся аккуратно счищать остатки вареного мяса с кости. Когда он закончил, Николай велел бросить ее в костер. Этот момент Лео снял на видео, снабдив его комментариями.

Когда стемнело, Бикей достал варган[12] и начал играть на нем. Николай вторил ему горловым пением. Маргарита сначала тоже играла на варгане, а потом, покачиваясь вперед-назад, стала петь. Ее низковатый, но чистый голос дополнял остальные звуки, и, сливаясь вместе, они вводили Лео в состояние транса. Костер, в пламени которого лежала лопаточная кость зайца, только усиливал этот эффект. Дрова трещали и шипели, а искры в них вспыхивали и уносились в темное небо яркими светящимися точками.

Лео слушал, но не мог различить слова — все они казались ему незнакомыми, — и от этого ощущение магии лишь усиливалось. Он следил за переливами непонятной монотонной песни, глядя, как огонь лижет и кусает кость, но никак не может проглотить ее. Все мысли будто исчезли. Лео даже забыл снять короткое видео для своего влога — так умиротворяюще подействовала на него песня.

Эвенки замолчали, и вокруг воцарилась тишина: лишь костер потрескивал, выбрасывая вверх искры. Лео первым нарушил торжественное молчание:

— А на бубне вы играете? — спросил он.

— Бубен — только для шамана, — ответил Бикей, — так что нет.

— У вас и шаманы водятся?

— Нет уже, — покачал головой Николай, — перевелись. Но в бубен стучать все равно просто так нельзя. Только по особым причинам.

— Это каким?

— Когда помощи у духов просят или совета.

— Понятно. А о чем была песня?

— Она о том, что когда-то медведь был человеком, нашим предком, — ответила Маргарита. — Рассказывают, жил он со своей женой давным-давно и вот однажды поймал зайца. Огромного зайца, таких сейчас не встретишь. Сварила старуха мясо, а старик есть его не стал. Вместо этого перепрыгнул он через бревно и сделался медведем. Потом и жена его так же сделала. С тех пор зайца медведь не ест, а еще он — хозяин тайги. Мы зовем его амикан — что значит «дедушка», а жену его — энекан, то есть «бабушка».

— Интересный у вас фольклор, — заметил Лео.

— Это не единственная легенда. Есть и другие, — сказала Маргарита. — Наши предки называли медведя священным и старались не охотиться на него. Только в крайних случаях, если он повадится в поселения ходить да скотину воровать. Считалось, что, если убить медведя, удача отвернется от охотника. И напротив: встретиться с медведем в тайге и выжить — очень хорошая примета.

«Действительно!» — про себя усмехнулся Лео, но из уважения к местным ничего говорить не стал.

Остаток вечера провели за беседой, после чего Николай и Ефим ушли спать в дальний чум, а Лео, Маргарита и Бикей — в тот, из которого Лео вышел с утра.

Что ни говори, а оленья шкура прекрасно защищает от холода. Несмотря на открытый верх чума, внутри него было тепло. Свежий воздух, необычная еда и новые впечатления хорошо повлияли на Лео: впервые за несколько лет он спал настолько крепко, что не услышал свой же будильник.

Поднялись рано. Лео подготовил камеру, стабилизатор, защитный чехол для смартфона. Бикей, увидев у гостя такую технику, предложил провести для его аудитории экскурсию по стойбищу. Блогер из вежливости согласился, утаив от Бикея, что вчерашний эксперимент с подобными видео провалился. Тот же делился интересными историями из жизни эвенкийской общины, показывая предметы быта и рассказывая о них, но Лео понимал, что такой формат совершенно не вписывается в его экстрим-влог. Страх потерять подписчиков оказался сильнее интереса к культуре эвенков. Снимая этот сюжет, он уже знал, что не будет монтировать его и тем более показывать на канале, решив оставить видео для собственной коллекции.

После быстрого завтрака Николай достал из костра обгоревшую кость зайца.

— Предстоит тебе серьезное испытание, — наконец сказал Николай. — Встреча с кем-то, кто изменит твою жизнь. С кем-то могущественным. Доверишься ему — будешь здоров и удачлив до конца жизни, а нет — оборвется твоя нить.

— Это что значит?

— Сложно сказать, — пожал плечами Николай. — Моя бабка, царствие ей небесное, хорошо на костях гадала, а я учусь только. Ты вот о чем думал, когда кость бросал?

— Да разве ж я помню?

— А ты вспомни. Может, желал чего? О чем весь вечер размышлял?

— Ну… я на телевидение попасть хочу. Об этом и думал.

— Стало быть, выдержишь испытание — добьешься своей цели. А если не сдюжишь — нет.

— Выдержу, — отмахнулся Лео. — И не в такие пещеры лазал.

К ним подошла Маргарита и протянула Лео маленький кожаный мешочек на кожаном же шнурке.

— Возьми этот бубун[13], — сказала она, — оберег тебе.

— Мне? Ну ничего себе… — растерялся Лео.

— Славный ты парень, — покачала головой Маргарита, — и так с судьбой играешь. Нехорошо.

Лео натянуто улыбнулся, взял мешочек и принялся вертеть его в руках. Стало немного не по себе: так провожают его, будто он на войну уезжает. Неужели пещера и впрямь такая опасная?

— Что внутри? — спросил Лео, рассматривая мешочек.

— Шерсть белого оленя, — ответила Маргарита. — Обычно мы используем ее и некоторые другие части — рога да копыта. Их у меня сейчас нет, да и ты не эвенк, так что я добавила туда коготь и шерсть медведя — чтобы батюшка Амикан защитил тебя. Сшила сегодня. Будь осторожней, мы ждем тебя на ужин.

— Спасибо большое… — смутился Лео. — Спасибо!

Забота Маргариты растрогала его. Какие все-таки добрые и чуткие люди живут в этом суровом краю среди тайги и снега. Лео надел оберег на шею и спрятал его под экипировку. От этого на душе стало как-то спокойнее.

Собрав все необходимое, Лео успел позвонить родителям, сестре и бабушке. Они знали, чем он зарабатывает, но были уверены, что Лео всегда использует страховку — так он сам говорил, чтобы они не волновались. До Нового года оставалась всего неделя. Лео пообещал родным приехать как раз к празднику и провести с ними каникулы.

К пещере отправились в полдень. Николай тоже поехал на всякий случай. Ефим остался в стойбище с Маргаритой.

Два длинных маута привязали к лиственницам, что росли ближе всего ко входу. Из них сделали подобие страховки и велели Лео надеть ее. Он отпирался, но мужчины настаивали. Еще одну веревку, самую тонкую, привязали к третьей лиственнице и забросили внутрь пещеры: ее Лео должен будет держать в руке, чтобы подать сигнал.

Лео снял тулуп, надел тонкую шапку и удобную для скалолазания обувь, проверил экипировку и, повернувшись спиной к пещере, включил онлайн-трансляцию.

— Привет, смельчаки! — начал он. — Вот он я, стою возле той самой пещеры. Местные говорят, что в ней живет злой дух и ходить туда опасно, да только я — Лео Симба, и я смеюсь в лицо опасности! Бикей и Николай — вон они, видите? — Лео перевел камеру на них, — обмотали меня веревками так, что я стал похож на клубок. Уж больно волнуются за меня! Надеюсь, что вы тоже. Что ж, пойдем внутрь и посмотрим на этого злого духа! Буквально две-три минуты я еще смогу снимать на телефон, но, думаю, Сеть быстро пропадет. Потом я переключусь на камеру, и остальной материал вы увидите ближе к январским праздникам. Но! Если вы набросаете мне пару тысяч лайков и столько же комментариев на это видео, в то время как я «рискую жизнью» в пещере, то обещаю смонтировать видео гораздо быстрее! Ну что, погнали!

Лео надел налобный фонарь, переключил камеру телефона с фронтальной на тыловую и осторожно зашагал внутрь. Внизу показались камни — гладкие и широкие, очень похожие на ступеньки: будто кто-то специально их так уложил.

— Смотрите, какая тут лесенка, — прокомментировал Лео, снимая ступеньки. — Видимо, злым духам было скучно, и они построили ее здесь, чтобы заманивать любопытных.

Он спускался все ниже и ниже. Вдруг видео зависло — смартфон отчаянно ловил Сеть. Лео сделал несколько шагов назад и поднял гаджет повыше. Сеть появилась. Лео сохранил трансляцию и выключил камеру.

— Ты там как? — крикнул ему Николай.

Лео обернулся.

— Нормально!

Оба эвенка стояли у пещеры и наблюдали за ним. Лестница уходила вниз, и Лео почему-то решил сфотографировать выход, пока его еще видно, — на память. Он настроил режим и сделал пару фотографий: два темных силуэта на фоне светлого круга с ломаными краями. Убрав телефон в карман, Лео включил видеокамеру и продолжил спускаться.

Через несколько минут ступеньки закончились, а своды пещеры стали шире. Лео обернулся: входа теперь совсем не было видно. От этого вдруг стало тревожно, но Лео взял себя в руки и начал понемногу комментировать все, что видит, попутно разматывая мауты. Пещера внутри представляла собой грот, и Лео, заметив, как свод расширяется, немного расслабился. Пока ничего примечательного он не обнаружил — где-то капала вода, с потолка пещеры до самого ее пола спускались толстые наросты, образуя подобие столбов. Было тепло: градусов восемь или десять по ощущениям.

Лео миновал еще два подобных грота и увидел, что дальше тоже есть спуск — ступени из камней, очень похожие на те, что были в самом начале. Лео решил пройти туда, но длины веревок не хватало.

— А, была не была! — сказал он, снимая проход ниже. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского, да?

С этими словами Лео принялся развязывать узлы, старательно сотканные для него Бикеем. Получалось плохо.

— Чтобы пройти туда, — Лео указал в проход и тут же перевел камеру на себя, — мне надо снять эти веревки. Развязать не получается, так что я их срежу. Мы только посмотрим, что там, а потом я вернусь сюда и пойду обратно, к выходу. Как видите, ничего ужасного в этой пещере нет, кроме загадочного шуршания, сквозняков и воды.

Лео с трудом разрезал веревки и сбросил их на пол пещеры. Взяв камеру в руки снова, он направился к спуску. Внутри него оказалось тесно, и Лео еле-еле протискивался меж камней. Здравый смысл подсказывал вернуться, но тщеславие, жажда острых ощущений и возможность попасть на телешоу затмевали собой все доводы разума. Лео увидел впереди какое-то мерцание.

— Кажется, там есть выход. Что-то светится в проходе, но я не вижу что.

Массивные острые камни нависали сверху и не давали идти прямо. Лео пришлось ползти на коленях, чтобы не удариться о потолок головой. Он слышал журчание из проема впереди, видел желтое мерцание и, охваченный азартом, двигался туда.

Выбравшись из узкого лаза, Лео остановился в изумлении: здесь своды пещеры расширялись, напоминая собой амфитеатр. Внизу раскинулось целое озеро, а над ним с потолка острыми сосульками свисали сталактиты. Теперь, стоя над этой пропастью, Лео понял природу мерцания, которое он видел: свет от его фонарика отражался от стен и воды и, преломляясь, создавал множество бликов.

— Только гляньте, какая здесь красота! Потрясающе!.. Согласитесь, ради такого стоило выпутаться из всех этих веревок. Дальше идти некуда, подо мной обрыв и вода. Думаю, что обратный путь я снимать уже не буду. Ползти на карачках и одновременно вести репортаж — то еще удовольствие.

Лео поснимал еще немного, потом выключил камеру и, убрав ее в сумку, положил ближе к проему, в который ему теперь предстояло вернуться. Подойдя почти к самому краю обрыва, он снял со лба фонарик и, направив свет на себя, достал телефон, чтобы сделать несколько селфи на фоне подземного озера и сталактитов.

Под ногами что-то хрустнуло, и, прежде чем Лео успел что-либо понять, порода под ним надломилась и стала стремительно осыпаться. Лео выронил смартфон и попытался схватиться за торчащие из стен камни, но их острые края рассекли ему ладони. Поскользнувшись, он не удержался и рухнул на колени: их пронзила острая боль. Отчаянно цепляясь скользкими руками за камни, Лео вместе с ними полетел вниз.

Все произошло очень быстро, но для Лео эти миллисекунды будто бы замедлились. Падая, он подумал о бабушке, которая ждет его на новогодние праздники. Потом о сестре и родителях. Далее о Бикее, уговаривавшем его не ходить в эту пещеру. Пульсирующая боль в ладонях и разбитых коленях принесла с собой мысль о том, какой же он, Лео, на самом деле дурак.

Озеро было мелким, и глухой удар о дно грубо выбил из легких остатки воздуха. Резкая боль в затылке затмила остальные чувства, в глазах потемнело, и он отключился.

Спустя полтора часа после того, как Лео пропал из виду, Бикей и Николай занервничали. Они не знали, насколько глубока пещера, но Лео обещал им не ходить дальше, чем позволит веревка. Они потянули за мауты и обеспокоенно переглянулись, когда почувствовали, как легко те выходят наружу.

— Наверное, он отвязал их, — предположил Николай.

Бикей помрачнел.

Страховку решили полностью не вытягивать, чтобы по ней можно было отследить путь Лео. Бикей, несмотря на прежние опасения, вошел внутрь, подсвечивая путь фонариком. Николай остался ждать его снаружи, чтобы при необходимости отправиться за помощью.

Пожилой эвенк миновал два грота, а в третьем обнаружил разрезанные веревки. Покачав головой, он осмотрелся и, найдя глазами узкий лаз, уходящий вниз, подошел к нему и посветил туда фонариком. Никого.

— Неужто туда полез, дурень?.. — пробормотал Бикей.

Сам он был ниже, чем Лео, но коренастее и шире. В такой узкий ход ему никак не пробраться — застрянет. Кричать в пещере тоже не стоило — никто не знает, чем она отзовется: эхом или обрушением. Оставив мауты на месте, Бикей вернулся наверх.

— Ну что там? — спросил Николай.

— Правильно ты сказал: страховку он срезал и, кажется, ушел дальше, чем мы обговаривали. Проход там очень узкий, мне не пролезть, а тебе — тем более. Давай еще час-два подождем. Не вернется, так вызовем спасателей.

Николай кивнул и достал сигареты. Мужчины молча закурили.

Кто-то рывком вытащил Лео из воды, и это заставило его очнуться. Сильно болели голова, спина, и вообще ломило все тело. Во рту стоял привкус железа. Дышать он мог с трудом: легкие саднило и дергало, а в нос попала вода. Все тело трясло от холода. Лео почувствовал, как некто водрузил его к себе на спину и, держа за руки, куда-то потащил. Он слышал грузные шаги, сопровождающиеся плеском воды, а также хриплое дыхание своего спасителя. Лео приоткрыл глаза, но ничего не смог увидеть: кругом была лишь непроглядная тьма. Жесткие волосы незнакомца резко пахли псиной и лезли Лео в лицо.

Долго ли они шли, он не знал. По пути несколько раз отключался, а когда в следующий раз очнулся, услышал грохот бубна и гортанное пение совсем рядом. Лео приоткрыл глаза. Он понял, что лежит на чем-то ровном и теплом. В глазах двоилось, и он никак не мог разглядеть помещение, в котором оказался: было сумрачно. Недалеко от него возле огня суетился смуглый, худощавый и низкорослый старик. Одет он был в темные шкуры, вывернутые мехом наружу. Седую голову покрывал убор из кожи, с которого свисали, как показалось Лео, мелкие кости животных. Помещение наполнял дым, который смешивался с запахом трав, псины и паленой шерсти. Лео захотелось чихнуть, но вместо этого из глаз брызнули слезы, а тело пронзила судорога. Старик продолжил бить в бубен и стал петь еще громче. Движения его казались беспорядочными, и Лео от всего этого стало совсем дурно. Он приподнялся на локте, к горлу подступило, и его тут же вытошнило на каменный пол. Старик увидел, что Лео очнулся, и мигом подошел к нему. На меховой обуви незнакомца Лео увидел декор из когтей.

Старик поднес к губам Лео глиняную чашу с горьковатым отваром и помог ему попить. Лео пытался отпираться, но старик был непреклонен. Он произносил слова, в которых Лео никак не мог различить знакомые, но интонация была ободряющей. В глазах все так же плыло и двоилось, и лицо старика множилось, будто в калейдоскопе. Боль и усталость взяли верх. Лео сомкнул веки, а когда вновь открыл глаза, старик ходил рядом на четвереньках и издавал утробные лающие звуки. Лео никак не мог понять, где он находится и что с ним происходит. Темноту разгонял лишь огонь, разведенный неподалеку.

Голова раскалывалась, а кровь кипела. Лео бредил и срывал с себя одежду, метался, звал, говорил что-то бессвязное. Временами его разум прояснялся — тогда он открывал глаза и видел перед собой огромного медведя. Бороться с ним было невозможно, и Лео обреченно уходил в забытье.

Несколько раз ему казалось, что он куда-то летит. Вокруг царили холод и тьма, но Лео было тепло. Его руки утопали в густом жестком мехе, и Лео казалось, что он передвигается по воздуху, будто на ковре-самолете. Ему грезились подземные реки и сталактиты, свисающие со сводов пещер, он слышал плеск воды и утробное рычание хищного зверя где-то рядом. Иногда ему слышалось, будто кто-то

А потом он увидел своих родных. Они сидели в гостиной перед телевизором и, плача, смотрели новости. Лео стоял рядом с ними и пытался понять, что же их так расстроило. На экране высветилось его фото. Лео попытался обнять плачущую сестру, но не смог. Он снова перевел взгляд на экран, где Бикей, стоя возле входа в пещеру, что-то рассказывал репортерам, и осознание произошедшего постепенно настигло его разум. Лео ощутил страх, пустоту внутри и холод. Тут же он почувствовал, как кто-то бережно укладывает его на что-то теплое, и боль постепенно начала уходить. Перестало саднить израненные ладони, ломота в спине и коленях утихла, ушибленный затылок уже не пульсировал, а в душе наступило умиротворение. Кто-то все еще топтался рядом, но вскоре Лео перестал его слышать и забылся сном.

Проснулся он от громких, будто бы колотящих звуков и криков. Лео открыл глаза и увидел прямо перед собой чистое голубое небо. Шум издавал вертолет, зависший в десяти-пятнадцати метрах над Лео. Из вертолета выбросили веревочную лестницу, по которой уже кто-то спускался.

Лео сел и осмотрелся. Он сидел на крупном плоском камне, сильно выступающем из-под снега, а вокруг была тайга. Солнце слепило глаза, и он никак не мог рассмотреть вертолет и спускающегося оттуда человека. Голова не болела, спина тоже. Лео не понимал, где он и как здесь оказался.

— Эй, гражданин! — крикнул ему человек, спрыгивая на землю с лестницы. — Ты что это тут делаешь?

Лео не ответил: сам хотел бы знать.

— Авиалесоохрана, Михаил Босук, — представился человек. — Ты из поселка? Потерялся?

Лео пожал плечами.

— Наверное.

— Как зовут тебя, парень?

— Лео. Леонид.

Босук прищурился.

— Давай-ка с нами, там разберемся.

Лео встал на ноги, ощупал ушибленные колени — не болят! — и пошел за Михаилом. Уже в вертолете он обнаружил, что телефона у него нет, камеры тоже, да и шапка куда-то пропала. Вместе с Михаилом внутри вертолета был только пилот. Из их слов Лео понял, что подобрали они его примерно в восьмистах километрах к северо-западу от стойбища эвенков-оленеводов. Они сообщили, что Лео уже шестой день ищут спасатели. Михаил также сказал, что Лео очень повезло: на снегу, у камня, на котором его нашли, было много крупных медвежьих следов. Вероятно, зверь, потревоженный кем-то или чем-то, вышел из берлоги в поисках еды. Чудо, что он не тронул Лео.

Высадили блогера в Тынде, где передали в руки сотрудников МЧС, а те отвезли его в центральную районную больницу. Там он узнал, что его телефон и камеру нашли, а видео, которое он снимал в пещере, засветилось во всех новостях страны.

Первым делом из больницы он позвонил родным. Лео с трудом представлял, что им пришлось пережить. Мать, услышав его голос в трубке, просто расплакалась, и Лео стало очень стыдно.

На все вопросы, заданные спасателями о том, как он смог преодолеть восемьсот километров по глухой тайге, он отвечал, что ничего не помнит и сам не знает, как такое могло произойти. Отчасти это было правдой. Лишь отчасти. Лео глядел на ладони с глубокими красными шрамами, которых прежде у него не было, и не мог понять, почему так быстро зажили руки. Куда исчезла боль в разбитых коленях? Штаны, порванные в этих местах, подтверждали его воспоминания. И как исцелилась спина? Лео не понимал сам и врачам тоже решил ничего не рассказывать.

Из Тынды на попутном вертолете Лео, как героя новостей, доставили в Благовещенск — это была его единственная просьба накануне праздников. Дома он оказался тридцать первого декабря и Новый год встретил в кругу семьи. Лео никогда еще не чувствовал себя таким счастливым.

Все его вещи остались в стойбище. Лео удалось связаться с Бикеем и Маргаритой, извиниться перед ними и поблагодарить за заботу. Увидеться договорились после январских праздников: Бикей обещал встретить его в городе Свободный.

Лео много думал о том, что произошло с ним в пещере близ реки Шевли. Он не знал точно, привиделся ему шаман в том подземелье или нет. В память Лео врезался запах трав и паленой шерсти, звуки бубна и гортанное пение. Он даже запомнил лицо старика, лечившего его: очень смуглое, с высокими скулами, широким приплюснутым носом и узкими раскосыми глазами. В память въелись воспоминание о жесткой густой шерсти, за которую держался Лео, и сильный специфический запах, исходивший от нее. Мыслями своими Лео ни с кем не делился, а на все вопросы о чудесном спасении отвечал одинаково: ничего не знаю, ничего не помню. Маленькая сестренка сказала, что это — новогоднее чудо, но Лео уже начинал кое о чем догадываться.

Через ноутбук сестры Лео вошел в свой влог. Последнее видео, где он заходит в пещеру, набрало более миллиона просмотров и несметное количество комментариев. Лео Симба стал самым популярным видеоблогером прошедшей недели. Также он обнаружил сотню сообщений, среди которых несколько было от Анны Солнцевой.

«Привет, Лео! — писала она. — Никак не могу до тебя дозвониться. Когда ты будешь в Москве? Мы приглашаем тебя на шоу! Поздравляю! Наш пиар-отдел в восхищении от того, что ты проделал: очень смело и креативно, молодец! То видео из аэропорта стало самым популярным на моей странице. Все думали, что ты погиб, но я догадывалась, что это инсценировка — грамотная тактика продвижения! Загадочное исчезновение, волшебное спасение. Гениально! Ну все, жду от тебя даты».

Раньше Лео думал, что будет прыгать до потолка, когда ему напишет Анна Солнцева, но сейчас не почувствовал ровным счетом ничего. Он прочел другие ее сообщения — там были список вопросов для интервью и пояснение рабочих моментов. Лео прислушался к себе: нет, все еще ничего. Немного подумав, он написал:

«Здравствуй, Анна! Благодарю тебя и твою команду за приглашение, но я решил отказаться. Не готов сейчас давать интервью и не уверен, что в ближайшее время захочу это сделать. Всего наилучшего тебе и вашему шоу».

Отправив это сообщение, Лео закрыл ноутбук и не прикасался к нему до самого окончания новогодних каникул.

Накануне отъезда в тайгу Лео закупил много продуктов: Бикею и Маргарите они пригодятся. А еще — отложил для них деньги. Встреча случилась в условленном месте. По дороге в стойбище Бикей рассказал, что поисковую операцию начали не сразу, а только спустя сутки. Все это время Николай с Бикеем провели рядом с пещерой — надеялись, что Лео все же сам выйдет оттуда.

Под землей спасатели обнаружили сумку с камерой и следы крови на камнях. Смартфон тоже нашли, но

В стойбище его уже ждали: Николай и Ефим тоже приехали. Мужчины встретили Лео с улыбкой на лице, а Маргарита не удержалась и даже обняла его. Лео, растроганный до глубины души, поблагодарил за теплый прием и за участие в его судьбе, а также извинился за то, что заставил их переживать.

— Главное, что ты выбрался оттуда, — похлопал его по плечу Николай. — Выдержал, стало быть, испытание.

Ужинать сели у костра. Маргарита приготовила мясную похлебку и принесла из чума настойку из лесных ягод. Бикей повесил над огнем котелок с водой, в которую бросил пучок ароматных таежных трав.

— Может, расскажешь нам, как ты у лечебного камня оказался? И откуда узнал о нем? — спросил Бикей. — Али впрямь ничего не помнишь?

— Да нет, помню кое-что, — кивнул Лео.

— А что ж не рассказываешь никому?

— Да не поверят мне. Только вам и могу рассказать.

— А мы поверим? — улыбнулась Маргарита.

— Не знаю, — пожал плечами Лео, — но думаю, что вы сможете мне все это объяснить.

И Лео рассказал им, что помнил. О шамане со смуглым лицом, о резко пахнущей грубой шерсти, об огромном медведе и исцеляющем тепле камня со следами зверя вокруг него.

— Я сильно рассек ладони, — рассказывал Лео, — вот здесь были глубокие раны. Но на их месте остались только шрамы. На коленях так же. Еще я помню, как сильно ударился спиной и затылком о дно озера, но врачи не обнаружили у меня даже легкого сотрясения.

Эвенки молчали. Поленья в огне потрескивали, а вода в котелке начала булькать.

— Уж не знаю, в чем тут дело, — продолжал Лео, — галлюцинации это были такие яркие или что… Но я верю, Маргарита, что это ваш оберег помог мне. — Лео вытянул из-под тулупа кожаный мешочек на веревочке. — Я всегда теперь его ношу.

Глаза Маргариты заблестели от слез.

— Я рада, очень рада…

— Я никогда не верил в мистику, — продолжал Лео, — в злых духов или… добрых — ни во что не верил. Но совершенно точно в пещере я был не один, и кто-то, кто живет в ней, меня спас.

— Дедушка Амикан, — объяснил Бикей. — Позаботился он о тебе, бестолковом. А псиной медвежья шкура воняет. Этот запах за два десятка метров учуешь и ни с чем не спутаешь. Если вдруг унюхал его в тайге — беги как можно скорее.

Все снова замолчали. Лео, глядя в огонь, теребил в руках кожаный оберег и думал. Еще неделю назад он посмеивался над рассказами эвенков о лесном хозяине, а теперь гадал: кто же был тот старик с бубном?

— А камень этот, — нарушил молчание Николай, — моя бабка называла лечебным. Говорила, он может втягивать в себя человеческое горе и хвори разные. Заболела она однажды сильно, и брат привез ее туда. Они тогда рядом жили, в поселке. Он проделал какой-то ритуал и посадил ее на этот камень. Она думала, что замерзнет, ан нет — в тайге холодно было, только вот камень оставался теплым. И почувствовала она, как болячка ее будто бы в землю уходит, прямо через камень этот. Потом ей и правда намного легче стало, вылечилась она быстро.

Лео вспомнил, что, перед тем как уснуть и проснуться на том камне, чувствовал то же, о чем рассказывала бабка Николая. «Что-то в этом все же есть», — подумал он.

Травы в котелке уже заварились, и после душевного чаепития у костра Маргарита затянула песнь об Амикане. Бикей, как и в прошлый раз, играл на варгане, а Николай вторил им горловым пением. Ефим тоже не сидел без дела — постукивал деревянными ложками в такт. Тайга подпевала оленеводам, раскачивая ветром верхушки елей. С неба падал снег. Лео включил полученную назад камеру и немного поснимал. Остаток песни он просто слушал, глядя, как сверкающие снежинки, не долетая до земли, исчезают в жаре костра.

В стойбище Лео провел еще несколько дней. За это время он наснимал много материала о том, как живут в тайге оленеводы из общины эвенков. Он трепал оленей за мягкие уши, кормил их с руки свежей морковкой, любовался красотой зимнего леса. Он запечатлел процесс приготовления еды и сам помогал Маргарите резать мясо и чистить овощи.

Вернувшись домой, Лео принялся монтировать отснятый материал. Тем временем подписчиков на его канале стало еще больше. Закончив с монтажом, он поменял влогу название с «Я смеюсь в лицо опасности» на «Амикан» и записал свежее видео для подписчиков.

— Всем привет! — Он помахал рукой в камеру. — Сегодня у меня для вас одно важное заявление. Экстрим-влога больше не будет. Теперь Лео не смеется в лицо опасности, потому что однажды опасность посмеялась над Лео. Вы помните, что в конце декабря я спустился в пещеру, называемую местными одёкит. Она считается сакральным и опасным местом. Меня предостерегали, но я не придал этому значения, за что чуть было не поплатился жизнью. Да, друзья, я больше не хочу рисковать, мне дорога моя жизнь. К сожалению, я все же не бессмертный, как думал раньше. Увы! — Лео пожал плечами. — Но я рад, что понял это сейчас. Я все еще остаюсь видеоблогером, ведь это то, что я люблю, но концепция канала изменится. Я хочу изучать этносы и рассказывать о них вам. Наша страна такая большая, и в ней живут очень разные люди: особенно мне интересны малые народности со своей культурой, бытом и мифологией. Я хочу познакомиться с представителями каждой из них! Я искренне верю и надеюсь, что новая тематика влога понравится вам не меньше моих экстрим-видео. Все старые сюжеты я сохраню в отдельном плейлисте. Уверен, у вас ко мне много вопросов, поэтому сегодня вечером я начну стрим, в котором отвечу на них. До встречи, друзья! Жду вас сегодня! Ваш Леонид.

Лео сохранил видео на канале и ушел на кухню выпить кофе. Вернувшись в комнату спустя полчаса, он заметил, как мигнул телефон: пропущенный звонок. Следом в мессенджер пришла СМС от Анны Солнцевой: «Лео, новая тема влога — это просто бомба.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группыАнна Неплюева

Шеф-редакторПавла Стрепет

Ответственный редакторАнна Феликсова

Литературный редакторЕлена Филипповская

Креативный директорЯна Паламарчук

Арт-директорДарья Игнатова

Иллюстрация на обложкеКатя Чижма

Оформление блокаАнна Зарубина

КорректорыНадежда Лин, Дарья Ращупкина

ООО «МИФ»

mann-ivanov-ferber.ru

Электронная версия книги — ООО «Вебкнига», 2026

Примечания

Торбаса — у народов Севера высокие сапоги из шкуры оленя мехом наружу на кожаной подошве.Прим. ред.

Тана — «молчаливая». Женское имя народа селькупов, предки которых относятся к кулайской культуре Западной Сибири (с середины 1-го тысячелетия до н. э. до середины 1-го тысячелетия н. э.). Название происходит от горы Кулайка, где в 1922 году был найден «клад», состоявший из бронзового котла и мелких бронзовых и серебряных фигурок животных, людей и мифических существ (Чаинский район Томской области). Кулайцы поклонялись Лосю, который существовал одновременно в трех мирах: на небе, на земле и в мире мертвых.Прим. ред.

Нуми-Торум, Куль-Отыр и Калтась-Эква — божества народов ханты и манси, чьи предки также принадлежали к кулайской культуре.

Коренные народы Сибири созвездием Лося называют Большую Медведицу.

Мой братец (селькуп.).

Пятнадцать градусов по Цельсию.Прим. ред.

Стрим — трансляция чего-либо в прямом эфире посредством интернета.

Селемджа — река в Амурской области России, левый приток Зеи.

Кумаланы — меховые коврики у эвенков.

Маут — ременной аркан (лассо) у кочевых оленеводов Крайнего Севера. Длина может варьироваться от 10–15 метров до 30 и более.

Одё/одёкит — это система запретов у эвенков, которая регламентирует конкретные сферы жизни. Слово «одё» означает «охрана», «запрет», «табу», «грех». Одним из основных одё у эвенков было правило: нельзя убивать больше того, что тебе необходимо.

Варган — музыкальный инструмент в виде свободно колеблющегося в проеме рамки язычка, приводимого в движение пальцем или дерганием за нитку. Инструмент устанавливают в области рта. Ротовая полость и глотка, а также носовая полость и нижние дыхательные пути служат резонатором, усиливающим громкость.

Бубун — эвенкийский оберег, сделанный из меха священного белого оленя. Представляет собой клочки меха или иные части животного, зашитые в небольшой кожаный мешочек, который мужчины подвешивают к седлу, поясу, патронташу, а женщины — к коробке для рукоделий. До сих пор у многих эвенков сохраняется представление о чудодейственной, оберегающей силе подобных амулетов.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге