Зимние странники

Пролог

Тоби Клементс

Борьба за корону. Зимние странники

Посвящается

Карен, со всей любовью

Дом Ланкастеров ведет свое происхождение оттретьегосына Эдуарда III, но его притязания на трон основаны на том, что а) в настоящий момент королем является представитель данной династии и б) корона не может быть передана по женской линии – по линии Филиппы Мортимер – и должна перейти к следующему наследнику мужеского пола. Притязания дома Йорков основываются на том, что они потомкивторогосына Эдуарда III и что передача короны по линии Филиппы возможна. Тюдоры же в своих притязаниях на престол не учитывают факт передачи короны по линии женщины – леди Маргарет Бофорт – и то, что граф Сомерсет Джон является незаконнорожденным.

Фракции в войне Алой и Белой Розы

Основные деятели дома Йорков в 1460 году

Ричард Плантагенет,герцог Йоркский, основной претендент на трон от клана Йорков (погиб в битве при Уэйкфилде в 1460 году).

Эдуард Плантагенет,граф Марч, сын герцога Йоркского (впоследствии король Эдуард IV).

Эдмунд Плантагенет,граф Ратленд, второй сын герцога Йоркского (погиб в битве при Уэйкфилде в 1460 году).

Ричард Невилл,граф Солсбери, могущественный вельможа (казнен после битвы при Уэйкфилде, в 1461 году).

Ричард Невилл,граф Уорик, сын графа Солсбери, получивший прозвище Делатель Королей после того, как помог Эдуарду IV взойти на английский престол.

Лорд Фоконберг,брат графа Солсбери, искусный военачальник.

Уильям Гастингс,друг и осведомитель графа Марча.

Основные деятели дома Ланкастеров в 1460 году

Король Генрих VI,сын короля Генриха V, слабовольный, возможно, умалишенный.

Маргарита Анжуйская,супруга Генриха VI, француженка, волевая женщина.

Генрих,3-й герцог Сомерсет, фаворит Маргариты, искусный военачальник, человек лукавый.

А также почти все прочие представители английской знати, в том числе герцоги Бекингем, Эксетер, Девон, графы Шрусбери, Уилтшир, Нортумберленд, лорды Скейлс, Рус, Хангерфорд, Ратин и Клиффорд.

В пятидесятых годах пятнадцатого столетия Англия переживала не самые благополучные времена: Столетняя война с Францией закончилась для нее унижением; в городах и графствах закон и порядок безжалостно попирались; на море всюду хозяйничали пираты, и посему торговля шерстью – некогда надежный источник дохода – пришла в упадок. Тем временем английский король Генрих VI, подверженный приступам безумия, терял рассудок, и королевский двор, не имея сильного лидера, разбился на два противоборствующих клана: во главе одного стояла королева – волевая француженка Маргарита Анжуйская, во главе второго – Ричард, герцог Йоркский, и его могущественные союзники граф Уорик и граф Солсбери.

Первый разрыв в отношениях между кланами произошел в 1455 году, и каждая сторона призвала своих людей к оружию. В ходе короткого яростного сражения близ аббатства Сент-Олбанс в Хертфордшире фаворит королевы Эдмунд, герцог Сомерсет, был убит, и победу праздновали герцог Йоркский со товарищи.

Но Йорки недолго продержались у власти. К концу десятилетия король излечился от душевной болезни, королева подчинила себе придворных, и сыновья погибших жаждали отомстить за своих отцов.

В 1459 году королева призвала герцога Йоркского и его сподвижников ко двору в Ковентри, где она пользовалась поддержкой подданных, и герцог, опасаясь за свою жизнь, снова собрал под свои знамена союзников. Королева – от имени короля – подняла на борьбу свое войско, и в октябре того года, в канун Дня святого Эдуарда[1], армии двух кланов в очередной раз вышли на бой, сойдясь на Ладфордском мосту близ города Ладлоу в графстве Шропшир.

Но герцога Йоркского и графов Уорика и Солсбери предали. Поняв, что их положение безнадежно, они спешно покинули страну: герцог Йоркский бежал в Ирландию, граф Уорик и граф Солсбери отплыли по Узкому морю[2] в Кале.

И вот теперь, пока приверженцы королевы бесчинствуют на брошенных противником землях, разграбляя и уничтожая то, что еще не разграблено и не уничтожено, народ Англии ждет – ждет прихода весны, ждет возвращения изгнанников, ждет возобновления войны.

Часть I

Приорат св. Марии, Хаверхерст, графство Линкольн

февраль 1460 г.

Глава 1

В самый темный час ночи, во время второго сна[3], к нему подходит декан[4]. В одной руке свеча из сердцевины ситника, в другой – боевой посох с железным наконечником, которым декан грубо тыкает его, заставляя проснуться.

– Вставай, Томас, – говорит он. – Тебя требует приор.

До службы первого часа[5] еще далеко, и Томас надеется: если он будет притворяться спящим, декан оставит его в покое и разбудит кого-то из других каноников[6] – может, брата Джона или храпящего брата Роберта. Мгновением позже одеяло сдернуто, и холод в тот же миг сковывает тело, сжимает, будто клещами. Томас садится, пытается снова натянуть на себя одеяло, но декан отшвыривает его в сторону.

– Пошевеливайся. Приор ждет.

– Что ему нужно? – спрашивает Томас. У него уже зуб на зуб не попадает, от тела поднимается пар.

– Узнаешь, – отвечает декан. – И плащ свой захвати. Одеяло тоже. Все, что есть, бери.

В тусклом сиянии свечи его лицо – сплошь густые брови и крючковатый нос, а голова отбрасывает огромную тень на обледенелый черепичный потолок. Томас разворачивает свой задубевший от мороза плащ, находит шерстяной капюшон и деревянные башмаки. Накидывает на плечи одеяло.

– Поживей давай, – торопит декан, тоже стуча зубами.

Томас встает и следует за ним по дормиторию, переступая через съежившихся на полу других каноников. По каменной лестнице они вместе спускаются к келье приора, где в подсвечнике чадит восковая свеча и на толстом, набитом сеном тюфяке лежит старик под тремя одеялами, которые он натянул до самого подбородка.

– Да пребудет с вами Господь, святой отец, – начинает Томас.

Приор отмахивается от его приветствия, не вынимая рук из-под одеяла.

– Слышишь? – спрашивает он.

– Вы про что, святой отец?

Не отвечая, приор своей продолговатой головой показывает в сторону закрытого ставнями окна. Томас слышит лишь дыхание декана, стоящего у него за спиной, да тихое дребезжание собственных зубов. Потом издалека доносится вопль. Пронзительный, тонкий, будто визг наточенного лезвия, вопль звучит все громче и громче. Томас содрогается и невольно осеняет себя крестным знамением.

– Это лиса, – смеется приор. – А ты думал кто? Может, заблудшая душа? Или какой-нибудь мелкий бес?

Томас не отвечает.

– Наверное, в петлю угодила в роще за рекой, – предполагает декан. – Один из послушников – Джон, кажется – расставляет там силки.

Молчание. Вот и посылали бы за этим Джоном,

– Давай, брат Том. Одна нога здесь, другая – там, – говорит декан.

– Я? – уточняет Томас, наконец-то сообразив, что к чему.

– Да, – подтверждает приор. – Или ты считаешь, это ниже твоего достоинства?

Томас именно так и считает, но молчит – не перечит.

– Смотри, как надо. – Декан с размаху вонзает наконечник посоха в голову воображаемой лисы. – Чуть выше глаз.

Декан воевал во Франции. Известно, что он убил человека. Может, и двух. Декан отдает Томасу боевой посох – длинный, почти в его рост, и с одного конца потемневший, словно им мешали в большом котле. Декан выпроваживает Томаса из кельи, а приор добавляет ему вдогонку:

– Да, а тушку сюда принеси. Мне нужен мех, а инфирмарию[7] – плоть.

Следуя за горящей свечой декана, Томас спускается по каменным ступенькам в благоуханную темноту трапезной. В очаге под крышкой тлеют угли. Их тепло манит Томаса, но декан уже прошел через комнату к выходу и отодвинул засов.

– Матерь божья! – восклицает он, открывая дверь.

На улице так студено, что ноги примерзают к земле, птицы на лету падают замертво, мельничные жернова раскалываются.

– Ступай, Том, ступай, – говорит декан. – Скорее начнешь – скорее закончишь. Когда вернешься, я напою тебя горячим вином.

Не давая Томасу и рта раскрыть, декан выталкивает его на мороз и захлопывает дверь у него перед носом.

Господи всемогущий. Ведь он только что спал, грезил о лете, и ему было почти тепло. А теперь?

От холода, застревающего в горле, болит голова. Томас плотнее укутывается в плащ. Пару мгновений стоит в нерешительности, затем поворачивается и идет по двору к воротам для нищих, звонко стуча деревянными башмаками по обледенелой земле.

Отодвинув засов, выходит за стены монастыря. На востоке уже брезжит рассвет; снег, укрывающий болотистую пустошь, излучает холодное голубое сияние. В южной стороне, где река делает петлю, застыло на полуобороте, словно раззявленный рот, мельничное колесо. Дальше – пекарня, пивоварня, амбар, где трудятся послушники. Стены строений заиндевели, крыши прогибаются под тяжестью снега. Сейчас там безлюдно. Пустынно. Ни души.

Снова пронзительный вопль. Содрогаясь, Томас оглядывается на ворота, словно надеется, что ему позволят вернуться в дормиторий, но потом собирается с духом и заставляет себя идти вперед. Делает шаг, второй. Старается держаться монастырских стен, следуя туда, где виднеется темная лента старой дороги, которая ведет через болотистую пустошь к Корнфорду и лежащему за ним морю. Было время, думает Томас, когда на этой дороге бурлила жизнь, даже в такое утро, как сегодня. Торговцы везли шерсть в Бостон, откуда на кораблях товар переправлялся на склады в Кале. Или паломники шли поклониться гробнице Хью Линкольнского[8]. Ныне же, когда в стране царит беззаконие, в это время суток на дороге можно встретить либо безумцев, либо злодеев, либо тех и других.

Томас приближается к сестринской обители. Обмороженные ноги горят, в них ощущается пульсация. Окоченевшие пальцы до того распухли, что он вряд ли сможет сегодня держать в руке перо, а значит, ни на йоту не продвинется в переписывании псалтири. Даже зубы ломит от холода.

У ворот сестринской обители Томас ненадолго останавливается, заглядывает во двор, хотя знает, что это грех, затем покидает сень монастырских стен и срезает путь через поле, которое послушники грядущей весной засеют рожью. Идет примерно фарлонг[9] по протоптанной в снегу тропинке до навозной кучи у реки. Здесь тропинка заканчивается. Дальше – вздыбленный снег, проломленный лед. Словно кто-то набирал воду.

По пологому берегу Томас спускается на скованную льдом реку. Вокруг его щиколоток вьются завитки туманной дымки. Он топчется на месте, проверяя прочность ледяного покрова, хотя знает наверняка, что лед крепкий, выдержит и запряженную волом повозку, потом в несколько широких шагов быстро переходит через заиндевелые камыши на другую сторону. Выкарабкиваясь на берег, снова слышит лисий вой – хриплый, пронизанный болью. Томас замирает. Вой внезапно обрывается, будто отрезанный.

Вновь охваченный нерешительностью, Томас оглядывается на приорат – скопление низких каменных зданий, теснящихся вокруг приземистой церковной башни. Сквозь крышу трапезной в бледнеющее небо струится дым. Томас жалеет, что пришлось покинуть надежные стены монастыря. Сейчас бы готовился к богослужению или, может, еще бы спал и грезил во сне о лете.

Будь он проклят, приор. За то, что разбудил его. Послал за лисой.

А почему? Почему именно его? Почему не этого Джона, который расставил силки? Томас – писец, иллюминатор[10], а не какой-то там послушник, деревенский мальчишка на побегушках. Сегодня он намеревался украсить позолотой одну из заглавных букв, отполировать золотой слой собачьим клыком брата Ательстана. А теперь у него пальцы как колбаски.

Томас прекрасно понимает, что это, конечно, все происки приора. Тот задался целью сбить с него спесь. Так и сказал накануне вечером, когда за ужином проповедовал против гордыни. Во время трапезы Томас не раз чувствовал на себе взгляд старика, но не придал этому значения. Не выказал должного раскаяния. Вот ему и преподали урок.

Он идет туда, где снег глубже и белый покров ни разу не был потревожен с тех пор, как начались снегопады после Дня св. Мартина[11] в минувшем году. Бредет по колено в снегу, оступаясь, барахтаясь. Вскоре на нем нитки сухой нет. Но Томас не останавливается, поднимается по покатому склону к самой роще. В нескольких шагах перед ним вырастает стена из переплетенных сучьев. Дышать больно. Томас вглядывается в кружево спутанных ветвей, но не видит ничего, кроме темноты. Тем не менее он уверен: там что-то есть. Волосы на затылке опять встают дыбом. Концом посоха он раздвигает ветки.

Взрыв шума. Оглушающий треск. Душераздирающий крик, хлопанье крыльев. Что-то черное летит на него – прямо в лицо, в глаза.

Взревев, он пригибается, размахивает посохом, бросается в снег.

Но ворона уже далеко.

Летит прочь, оглашая округу жутким карканьем.

У Томаса сердце рвется из груди. Он причитает, бормочет что-то невразумительное. Когда встает на колени, видит, что руки у него посинели, под тунику набился снег.

Ворона уселась на увенчанный снежной шапочкой шест у навозной кучи.

– Мерзкая птица! – кричит Томас, потрясая посохом. – Подлая мерзкая птица!

Ворона не обращает на него внимания. В монастыре начинает звонить колокол. От реки поднимается туман – густой, будто шерсть. Томас поворачивается лицом к роще. Теперь он полон решимости, но не знает, как пробраться через колючие кустарники. Бьет по ним посохом, идет вокруг рощи, пока не находит тропинку, проторенную,

Томас делает шаг вперед.

Шея и нога зверушки застряли в проволочной петле, а сама проволока закреплена на отростке граба. Лиса, почти окоченевшая, стоит на задних лапах – по сути, висит. Голова ее поникла, узкая мордочка утыкается в окровавленную грудку. Снег она лапами соскребла до самой черной мерзлой земли; всюду кровь, клочья рыжего меха.

Томас крестится, стоит как вкопанный, прислушиваясь. Ухо улавливает какие-то звуки. Потом до него доходит, что их издает лиса. Она еще дышит: после каждого вдоха, сопровождающегося свистящим клокотом, следует мучительный выдох и хриплый взвизг.

Спустя мгновение лиса, по-видимому учуяв Томаса, приподнимает голову.

Охнув, он отступает на шаг.

Лиса ослеплена, из пустых блестящих глазниц сочится густая кровь.

До него доносится карканье вороны.

– Подлая мерзкая птица! – выдыхает Томас. И снова крестится.

Лиса устало роняет голову на грудь.

Томас собирается с духом, подступает к лисе, поднимает посох и с размаху вонзает наконечник в голову зверька, как учил декан.Хрясь.Лиса дергается в петле. Снег орошают брызги крови. Лиса содрогается, испускает протяжный шумный вздох. И умирает.

Томас вытаскивает из чаши раздробленных костей наконечник, измазанный в кашице серого мозга с темно-красными прожилками, вытирает его о снег под грабом. Управившись, на пару мгновений замирает в неподвижности, потом напоследок осеняет лису крестным знамением, благословляя тварь Божию, и уже хочет уйти, как вдруг вспоминает наказ приора.

Томас со вздохом отставляет в сторону посох и ищет узел, перебирая пальцами проволоку от ветки, за которую она зацеплена, до самого низа ствола, обвитого стеблями ломоноса. Задача не из легких. Пальцы онемели, а узел, затянувшийся туго-натуго, когда лиса пыталась вырваться из петли, покрыт ледяной коркой.

Стоя на коленях, прижимаясь ухом к шершавому стволу, Томас пытается распутать узел, но он не поддается. Тут нож надобен, спохватывается Томас, проклиная себя за забывчивость. И вдруг слышит крики людей и топот лошадиных копыт, несущиеся со стороны дороги.

Глава 2

Светает. Сестра Кэтрин забирает ведро из кельи приорессы и выходит во двор. Грудь мгновенно сдавливает от холода.

– Да хранит вас Господь, сестра Кэтрин.

Ее приветствует сестра Элис – самая юная из монахинь, она недавно в монастыре. Девушка кутается в теплый плащ, пар дыхания клубится перед ее лицом.

– И тебя пусть хранит Господь, сестра Элис. Вижу, ты не в часовне?

– Сначала пройдусь, – невозмутимо отвечает сестра Элис, будто для нее это самое привычное дело. Кэтрин хмурится. Эту прогулку она совершает ежедневно вот уже семь лет, и ей ни разу никто не составил компанию. Говоря по чести, она рада, что сегодня у нее появилась спутница. Ночью вопил какой-то зверек, и ей немного тревожно.

– Что ж, пойдем, сестра Элис, вдвоем веселее. – Элис помогает ей отодвинуть засов на воротах. Когда Кэтрин отводит от ноги ведро, в нем что-то бултыхается, и язык теплого пара облизывает ее запястье. Кэтрин пробирает дрожь.

Монахини выходят за ворота, идут по тропинке, проламывая ногами свежую корочку замерзшего за ночь снега. От реки поднимается густой туман. С шеста слетает ворона.

Элис останавливается.

– Всегда ненавидела птиц, – молвит она. – Эти перья… бр-р.

Кэтрин задумывается. Эх, если бы у нее было время на такие капризы!

Она продолжает путь. В стылой тиши разносится громкий стук ее шагов. Сестры доходят до вытоптанного минувшим днем пятачка возле навозной кучи, и Кэтрин отмечает, что сегодня до них кто-то – возможно, один из послушников – здесь уже побывал, перебрался на другой берег реки. Она ставит ведро на снег и поднимает крышку бочки. Раздается хруст сломанной ледяной корки. Одно из преимуществ зимы, думает Кэтрин: мороз распугал ленивых мух, которые обычно мгновенно слетаются к открытой пасти бочки, а оттуда такая вонь прет, что можно задохнуться. Сестра Элис пытается подать ей ведро, но, поскользнувшись, едва его не роняет.

– Дай я сама, – говорит Кэтрин.

– Но я хочу помочь.

И Кэтрин в очередной раз задается вопросом, что привело сюда Элис. Не к реке, где она стоит и держит ведро с испражнениями приорессы, а в монастырь вообще. Элис слишком юна и мила, чтобы дожидаться здесь смерти, как другие сестры. Худенькая, конечно, так ведь ныне мало кто упитан, разве что приоресса да сестра Джоан. И все-таки, даже с ведром нечистот в руке и капелькой на кончике порозовевшего носа, Элис похожа на неземное существо, а отнюдь не на монахиню. И одежда на ней чистая, без заплат, а четки изящные, из слоновой кости – наверное, подарок от кого-то из любящих родственников, – и сама она вся воздушная, легкая, ходит, почти не касаясь земли.

– Сестра Элис, почему ты здесь? – спрашивает Кэтрин.

– Я же сказала: помочь хочу, – отвечает девушка.

– Нет, нет, ты не поняла. Не здесь у реки, а в монастыре.

– О, – улыбается Элис. – Так ведь я невеста Христова.

Она даже поднимает руку, показывая золотое кольцо на пальце.

– А вы? Разве вы не невеста Христова?

Кэтрин затрудняется определить, шутит Элис или нет, но она задумывается о себе. Маленькой девочкой ее привели в монастырь и оставили в альмонарии[12]; при ней нашли только кошелек с деньгами и несколько писем. А теперь она каждое утро выносит за приорессой ведро с ее дерьмом.

– Я? – наконец отзывается она. – Да, конечно.

И она выливает в бочку жидкое содержимое тяжелого ведра, остальное – три-четыре темно-коричневых комка – вываливает на заснеженную навозную кучу. Монахини отходят в сторону. Элис ежится.

Потом обе поворачиваются и пускаются в обратный путь через поле к монастырю.

– Почему именно вы всегда опорожняете ночное ведро приорессы? – любопытствует Элис.

– Так повелось, – отвечает Кэтрин.

Элис собирается спросить что-то еще, но, открыв рот, тут же его закрывает. Может быть, у нее слишком много вопросов и она не знает, с какого начать. Они идут в молчании, слушая стук своих шагов, щелканье четок Элис и собственное прерывистое дыхание. Погруженная в раздумья, Кэтрин слишком поздно замечает скачущих по дороге верховых.

Она замирает на месте. Сердце подпрыгивает в груди.

Всадники. Не один. Не двое.

– Бежим, – шепотом говорит она Элис, показывая на монастырь.

Они подбирают юбки и припускают бегом. Кэтрин слышит мужской окрик. Господи помилуй. Их увидели. Она бежит что есть

Заветные ворота всего в ста шагах от них, но в длинных юбках и деревянных башмаках быстро не побегаешь, да и ведро тяжелое, но Кэтрин не смеет его бросить, опасаясь гнева приорессы. Потом Элис, вскрикнув, падает. Кэтрин рывком поднимает ее на ноги. Всадники уже в поле, гикают, как на охоте, подгоняя лошадей, мчатся по снегу, будто наперегонки.

Кэтрин поворачивается и снова срывается с места, но в следующее мгновение первая лошадь настигает их. Монахиня съеживается на бегу, уклоняясь от ожидаемого удара, но всадник проносится чуть вперед, встает в стременах и натягивает поводья. Лошадь поднимается на дыбы, преграждая им путь.

Конь огромный, гнедой, бьет копытами. Грязные сосульки бородой свисают с морды, глаза большие, как кулаки. Наездник молодой, но крепкого телосложения. Его лицо сияет от удовольствия. Ну как же, знатную добычу поймал! Он хохочет. Не раздумывая, Кэтрин встает сбоку от лошади, напрягает все мышцы в теле, закаленные годами тяжкого труда, и с размаху бросает во всадника увесистое ведро.

Раздается треск, будто захлопнулась крышка люка.

Всадник заваливается назад, перелетает через круп лошади, зажимая руками лицо. Элис взвизгивает. Конь снова кидается вперед. Монахини отскакивают в сторону. Конь проносится мимо.

Воя от боли, раненый всадник перекатывается на спину, подтягивает к груди колени. Лицо он по-прежнему закрывает руками в кожаных перчатках. Сквозь пальцы льется кровь, забрызгивая снег и его белый табар[13].

Однако на них надвигается другая лошадь. Всадник в длинном красном плаще вооружен мечом.

Кэтрин заслоняет собой Элис, встречая обидчика лицом к лицу. Про страх она позабыла.

Всадник заносит над ней меч. Она стоит, глядя на него. И тут происходит непредвиденное. Что-то темное, просвистев в воздухе, ударяется в голову всадника. Тот качается в седле, роняет меч, сгибается в три погибели, падая на лошадь, затем вываливается из седла на снег. Его конь поворачивается и скачет прочь.

Внезапно на поле появляется кто-то еще. Пеший мужчина в черном плаще и деревянных башмаках. Это один из каноников. Крича и размахивая руками, он несется к ним от реки. Бежит быстро, подол туники задирается аж до голых колен.

Третий всадник поворачивается навстречу новой угрозе. Четвертый – великан на ломовой лошади – тоже приходит в крайнее возбуждение.

Кэтрин хватает Элис за руку, и они припускают к воротам. Каноник на мгновение замедляет бег, затем, едва не поскользнувшись, резко сворачивает с прямого пути и следует за монахинями. Третий всадник вытаскивает из-за спины молот на длинной рукояти и пришпоривает коня. Четвертый соскакивает с лошади и гонится за ними. Обуви на нем нет, но он быстр, как волк. Ревет, потрясая громадным топором.

Кэтрин находит ворота для нищих, заталкивает в них Элис. Следом туда влетает каноник. Кэтрин захлопывает дубовую дверь перед носом великана и опускает запорную перекладину. Дерево трещит под натиском плеча великана, запор ходит ходуном, но дверь не поддается.

Кэтрин отступает от ворот на несколько шагов. Она никак не может отдышаться, слышит, как в висках отдается стук сердца. Перекрестившись, украдкой бросает взгляд на каноника – не совладала с любопытством. Он стоит нагнувшись, руками упирается в колени и тоже пытается перевести дух, выпуская длинную струю пара из открытого рта. В этот самый момент монах выпрямляется, смотрит на нее, и они на мгновение встречаются взглядами. Глаза у него синие, а волосы рыжеватые.

– Он должен уйти! – подает голос Элис. Съежившись, она сидит на засыпанной соломой мерзлой земле и тычет пальцем на деревянные башмаки каноника, а другой ладонью прикрывает глаза, чтобы не видеть его самого.

Элис права, думает Кэтрин. Даже представить трудно, какое наказание ждет всех троих, если кто-нибудь заметит здесь с ними каноника.

– Брат-монах? – вдруг доносится из-за монастырской стены. Гнусавый зычный голос. Голос знатного человека, привыкшего повелевать.

– Брат-монах? Сестра-монахиня? Вы слышите меня, я знаю. Ты плохо обошлась с моим парнем, сестра-монахиня. А ты, брат-монах, меня вышиб из седла. Честь не позволяет мне оставить это безнаказанным. Выходите, мы разрешим наши разногласия, и я поеду своей дорогой, как будто ничего не случилось. Слышите меня, сестра-монахиня, брат-монах?

Голос прозвучал совсем рядом. От его хозяина их отделяет лишь дверь толщиной с раскрытую ладонь. Тот выжидает пару мгновений и снова принимается угрожать:

– Что ж, сестра-монахиня, брат-монах, раз вы отказываетесь выходить, я войду сам. И помяните мое слово: я вас найду. Сначала доберусь до тебя, брат-монах, и велю своему человеку, Морранту, убить тебя на месте. Потом примусь за тебя, сестра-монахиня, и за твою плаксивую девчонку. После того как Моррант разделается с вами, я приколочу вас к этим самым воротам, за которыми вы сейчас прячетесь, и разведу под вами костер. И вы будете молить Господа, чтобы он поскорей призвал вас к себе. Слышите, что я говорю?

Затем быстрый, удаляющийся перестук копыт. Всадники ускакали. Кэтрин смотрит на свои мокрые деревянные башмаки, виднеющиеся из-под подола платья, на который налип снег. Элис всхлипывает.

– Мне лучше уйти, – тихо говорит каноник. – Пойду я.

Кэтрин бросает на него последний взгляд. Рослый мужчина, на полголовы выше нее, и широкоплечий, с рыжеватыми волосами, обрамляющими выбритую макушку. Не считая тех всадников, на ее памяти он первый мужчина, представший ее взору. Она едва сдерживается, чтобы не коснуться его лица.

Каноник поворачивается и торопливо идет через двор к стене, разделяющей приорат на мужской и женский монастыри. Вскарабкивается на крышу деревянной постройки, служащей кладовой. Снег обваливается из-под его башмаков. Он хватается за верх стены, подтягивается на руках. Напоследок оборачивается и перемахивает через стену, возвращаясь в свой мир. И лишь когда он исчезает из виду, Кэтрин вспоминает, что так и не поблагодарила его.

– Надо рассказать приорессе, – стенает Элис, все еще сидя на земле. – Предупредить всех сестер.

– Нет! – восклицает Кэтрин, помогая ей встать на ноги. – Нет. Нельзя. Мы должны молчать. Ежели кто узнает, ничего хорошего не жди.

Она скользит взглядом по окнам и проемам во дворе. Видел ли кто-нибудь каноника? Да нет, вряд ли. Кроме них, вокруг ни души.

– А как же угрозы? – возражает Элис. – Все те ужасы, что он наговорил?

– Руки у них коротки, пока мы остаемся в стенах приората, – отвечает Кэтрин. – Поблагодарим Господа за то, что Он послал нам спасение в лице того каноника, кто бы он ни был, и помолимся, чтобы никто не видел его здесь, в нашем монастыре. И мы наложим на себя епитимью, – добавляет она. – Тысячу

Элис нерешительно кивает. Только Кэтрин знает, что до Дня святого Гильберта осталось всего ничего.

– Наверное, Господь будет доволен, – наконец произносит Элис. Кажется, будто она хочет сказать что-то еще, но тут начинает звонить колокол, призывая к службе первого часа. Переглянувшись, монахини счищают снег со своих платьев, поправляют на головах покрывала, прячут руки в рукавах и идут к клуатру[15], под надежную сень церкви.

Они не слышат тихого стука ставней, закрывшихся у них над головами.

Глава 3

– Тревога! Тревога! – кричит он.

Только-только рассвело, и каноники собираются на богослужение в западном крыле клуатра. На его крики они реагируют как стадо коров на лающую собаку. Только декан делает шаг ему навстречу.

– В чем дело, брат Томас? – Подбоченившись, он сердито смотрит на него.

– У стен монастыря всадники, – объясняет Томас. – Они вооружены. Собираются напасть.

Декан мгновенно приходит в движение, словно ждал этих известий.

– Брат Джон! – рявкает он. – Брат Джеффри! Заприте центральные ворота. Брат Барнаби, созывай послушников, звони в колокол! Бей в набат. Брат Ательстан, скажи приорессе, чтобы надежно заперли боковые ворота в сестринскую половину и закрыли ставни на всех окнах. Пусть соберет сестер в часовне. Брат Ансельм, принеси приору в секретарий[16], трость[17], чернила и бумагу. Брат Уилфред, вели конюху седлать лошадь. И позови сюда брата Роберта.

Трем каноникам надлежит принести книги из библиотеки в секретарий, двоих посылают в кладовую за топорами, дабы они были готовы открыть бочку и вылить вино, если в стенах приората пробьют брешь. Колокол на колокольне разражается тревожным звоном.

– Сколько их, брат? – осведомляется декан.

– Я видел четверых, хотя одному не поздоровилось.

– Твоих рук дело?

Томас медлит с ответом. Не хочет упоминать двух сестер.

– Моих, брат, да простит меня Господь.

– Молодец, – хвалит его старый солдат. – Я уверен, Он найдет в Своем сердце прощение для тебя.

Приор стоит перед окованной железом дверью секретария, моргает и хмурится, слушая тревожный звон. На нем только альба[18], седые волосы вокруг тонзуры всклокочены.

– Брат Стивен, почему так звонит колокол?

– На нас готовится нападение, святой отец. Брат Томас за воротами столкнулся с вооруженными людьми.

Приор переводит взгляд на Томаса.

– Что им надо?

– Их командир грозился взять в кольцо приорат и убить меня.

– Наша сестра-приоресса предупреждена? – уточняет приор у декана. – Хорошо. Окна и ворота все надежно заперты?

– Все сделано, святой отец. Правда, за помощью в Корнфорд я еще не послал.

Приор принимает задумчивый вид.

– Трудно сказать, как лучше поступить, – молвит он, скорее обращаясь к самому себе, нежели к декану или Томасу. – Я не уверен, что сэр Джайлз готов выполнить свои обязательства в отношении нашей обители.

Брат Ансельм приносит трость с чернилами, и приор принимает решение.

– И все же, – произносит он, беря перо и бумагу, – давайте напишем. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Брат Роберт доставит письмо.

Приор кивает, и декан отдает распоряжение Томасу:

– Том, поднимись на колокольню, посмотри, там ли еще эти люди.

Томас спешит через секретарий в неф, где брат Барнаби резко дергает за веревки. Прежде Томас никогда не взбирался по этой лестнице. Деревянные башмаки скользят по перекладинам, и он так крепко держится за ее боковины, что кусочки коры отлетают и, медленно вращаясь в воздухе, падают на стоящего внизу Барнаби.

–Ave Maria, gratia plena, Dominus tecum. Benedicta tu in mulieribus…[19]

Преодолев почти сто ступеней, Томас через люк выбирается на грубо отесанный деревянный пол, усеянный птичьим пометом. Его оглушает бой раскачивающегося прямо над ним колокола. Он ползком пробирается к окну с заснеженным подоконником, смотрит вдаль.

Никого и ничего.

За стенами приората над болотами поднимается рассветная хмарь – плывет молочная пелена, в которой растворяется граница между землей и небом. В этой белой мгле темнеют лишь голые ветви боярышника, хотя местами под порывами морозного ветра клубится туман, и в редеющей наволоке проступают неясные очертания, которые тотчас же исчезают.

Томас осматривает округу из других окон башни, расположенных по сторонам света: картина везде одна и та же. Всадников нигде не видно. Внизу отворяются и быстро закрываются ворота для нищих, впуская многочисленных послушников, которые по зову колокола идут в монастырь из окрестных хозяйств.

Наконец колокол затихает, но в ушах Томаса все еще стоит звон.

– Брат Томас! – окликает его декан из внутреннего двора. – Видишь что-нибудь?

– Нет, ничего, брат!

Снизу доносится цоканье железных подков идущей по двору лошади, на которой восседает недовольный брат Роберт.

– Дорога свободна? – снова кричит декан.

Томас отвечает не сразу. Ждет, когда брешь в тумане – окно, в которое он видит простирающиеся внизу заснеженные поля, – достигнет дороги, пролегающей по грунтовой насыпи. Наконец в просвете появляется дорога. На ней только следы давних путников, которые в следующее мгновение снова накрывает белая мгла.

– Никого, – сообщает он.

Декан подает знак открыть ворота, и брат Роберт на лошади выезжает из обители. Декан вслед осеняет его крестным знамением. Ворота захлопывают, запирают на засов. Томас смотрит, как Роберт, горбясь, опустив голову, удаляется по дороге и исчезает в тумане.

Впервые оказавшись на колокольне, Томас видит приорат с высоты птичьего полета. Стена разделяет обитель на две половины – мужскую и женскую, которые сообщаются между собой через вращающееся окно в оконном доме – встроенном в стену восьмиугольном кирпичном здании. Надзор за этим окном возложен на самого старого каноника общины. Оно зарешечено, чтобы братья и сестры не видели друг друга. Через него монахини передают каноникам пищу и выстиранное белье. Подобное окно, только меньшего размера, есть и в стене, разделяющей на две половины неф. Через него во время мессы передаются освященные хлеб и вино – Тело и Кровь Христовы. Таким образом, можно сказать, две общины кормят друг друга.

Брат Барнаби идет по двору и машет Томасу – выражает дружеское участие. Томас невольно улыбается. Из всех братьев в монастыре он наиболее близко сошелся с Барнаби. Тот – добрый малый, сын торговца шерстью. Правда, от пива постоянно пьянеет и язык не может держать за зубами – любому готов выболтать почти все, что знает.

Томасу вспоминаются события ранних утренних часов. Он услышал, что по дороге едут верховые, лишь тогда, когда те пришпорили коней. Повинуясь инстинкту самосохранения, он припал к земле, а когда все-таки поднялся, увидел двух монахинь. И снова инстинктивно хотел отвести взгляд, подчиняясь установлениям святого Гильберта, но

Что заставило его кинуться к всаднику – к всадникам? Непонятно. Это было безумие. Он иллюминатор, рисовальщик. Он привык сидеть, склонившись над псалтирью, и наносить контуры рисунков, грунт, чернила, краску, шлифовать расслаивающиеся золотые пластины. Это его работа, его сущность.

И все же тогда его охватила дикая ярость, и с того момента, как он покинул укрытие и метнул боевой посох, Томас знал, что его оружие достигнет цели – ударит в наездника, и ударит сильно.

Он вспоминает угрозы всадника, которыми тот сыпал из-за ворот, пытаясь донести до них нечто большее, нежели ужасающие подробности задуманной расправы, – нечто такое, что делало его угрозы еще более пугающими. Но вот что? Какие слова он употребил, в какой последовательности? Томас напрягает память. Бесполезно.

Он затруднился бы сказать, долго ли находится на башне, стоя на коленях под колоколом. Привычный ход жизни в монастыре нарушен, богослужения не совершаются. Каноники заняли позиции у стен, монахини прячутся в церкви.

Томас задумывается о двух сестрах. Он видел лицо лишь одной из них – той, что швырнула ведро. Оно было свирепым – иначе не скажешь. Вторую монахиню он мог бы узнать только по ее восхитительным четкам. Томас не посмел открыто рассматривать ее. Это первые женщины, что попались ему на глаза за последние пять лет.

Вскоре у него от голода сводит живот, он чувствует острую потребность облегчиться. Уже собирается крикнуть, чтобы его сменили на колокольне, и осекается. Его ухо улавливает необычный шум.

Что это? Ветер? Нет. Шум – ритмичный барабанный бой – доносится издалека, с восточной стороны. Из-за тумана ничего не видно, но шум, теперь уже непрерывный, приближается, звучит громче, крепчает, напоминая… что? Скрежет, скрип, лязг, все вместе.

А потом он видит и источник шума.

Сначала кажется, будто дорога уплотняется, темнеет, становится более выпуклой, потом туман, плывущий над болотистой пустошью, ненадолго рассеивается, и Томас вздрагивает, замечая всадника.

Тот на мгновение появляется и исчезает. Томас начинает сомневаться в себе. Обман зрения?

Нет. Вон опять его силуэт. Менее отчетливый, но вполне зримый.

Затем всадник снова выступает из тумана. На этот раз он довольно близко, и Томас различает детали. Конь серой масти. Красный плащ. Следом на ломовой лошади трясется великан. За ним катит повозка, груженная сеном. За повозкой еще два всадника едут бок о бок. За этой парой череда других. Томас сбился со счета. Хвост колонны теряется в тумане. Она может быть сколь угодно длинной.

На всех воинах одинаковые белые накидки. Некоторые вооружены длинными копьями, у других за плечами боевые молоты и билли[20]. Один всадник держит знамя, висящее замерзшими складками.

Томас пытается сглотнуть слюну, но во рту пересохло. Он вскакивает на ноги, хватается за язык колокола и принимается бить им по его медной стенке.

Во дворе появляется декан.

– Идут! – кричит Томас. – Целое полчище!

– Сколько?

– Не сосчитать. Много сотен.

Декан как будто съеживается. Томас отворачивается. Если б он не узнал всадника в красном, тогда еще можно было бы надеяться, что солдаты проедут мимо, что они держат путь куда-то в другое место. Но нет, вон он, верхом на коне серой масти, а за ним великан. А в повозке на соломе, теперь видит Томас, лежит какой-то парень. Зажимает лицо руками, конвульсивно дергаясь при каждом толчке.

Всадник в красном пришпоривает коня, отделяется от колонны и исчезает из поля зрения Томаса за стеной привратницкой. Слышатся крики. Потом послушники, охраняющие вход в монастырь, оборачиваются к декану – ждут его распоряжений. Томас слов не разобрал, но декан вдруг словно цепенеет. Потом жестом велит открыть ворота, и послушники принимаются отодвигать засов.

Что они творят? Глупцы.

– Остановитесь! – кричит Томас. Никто не поднимает к нему головы. Про него забыли.

Ворота распахиваются, пропуская в монастырь всадника в красном и великана. Послушники пятятся, всадники останавливаются во дворе перед привратницкой. Сидят, молчат. Потом к ним выходит приор, и первый всадник, перенеся ногу через седло, спешивается, но как-то неуклюже. Ранен? Всадник с минуту что-то говорит приору, жестикулирует, один раз касается своего лица. Приор напряженно внимает ему, потом оборачивается и обращается к декану. Тот качает головой. Затем поднимает глаза к колокольне, где стоит на коленях Томас. Великан выходит из ворот и мгновением позже возвращается, ведя под уздцы лошадь, впряженную в повозку.

Потом появляется инфирмарий. Он подходит к задку повозки, взбирается на нее, склоняется над лежащим на сене парнем, трогает повязку. Парень корчится от боли. Инфирмарий жестом подает знак, и один из послушников бежит в лазарет.

Томас продолжает наблюдать, не понимая, что происходит.

Первый всадник следует за приором в альмонарий, дверь за ними закрывается. Мгновение спустя приор выходит и что-то говорит ожидающему снаружи декану. После тот кричит Томасу:

– Брат Томас! Давай сюда. Нужны твои показания.

Томас ощупью пробирается к люку и начинает спускаться. Ряса его испачкана птичьим пометом, сердце сбилось с ритма. Он чувствует слабость во всем теле, едва не падает с лестницы. Ноги то и дело соскальзывают с перекладин.

Декан ждет его во внутреннем дворе.

– Во что ты ввязался, брат? – спрашивает он. – Приехал сэр Джайлз Райвен, а в повозке лежит его сын. Говорит, утром на него на дороге напал каноник. Это мог быть только ты.

– Бог свидетель, – качает головой Томас, – я не сделал ничего плохого.

Не отвечая, декан ведет его за собой через двор под взглядами остальных каноников, которые жестами передают друг другу сообщения, так что слух быстро распространяется по всему монастырю. Томас с трудом переставляет ноги. Вдвоем они минуют великана, наблюдающего за ними ничего не выражающим взглядом. Декан стучит в дверь альмонария, они входят.

Сэр Джайлз Райвен греется у недавно растопленного очага, в его руке дымится чаша с чем-то горячим. Томас, привыкший видеть тонзуры и выцветшие будничные монашеские облачения, Райвена воспринимает как нечто диковинное. Его короткий, подбитый мехом плащ цвета лепестков розы на солнце алеет в сумраке; синие штаны пошиты из шерсти тонкой выделки. Голенища кожаных сапог для верховой езды подвернуты до колен; на боку висит меч.

Ростом он такой же высокий, как приор, но гораздо плотнее и мускулистее. Волосы коротко подстрижены над ушами. Бедра крепкие, как это присуще тем, кто много времени проводит в седле; плечи широкие. Он стоит, непрестанно приподнимаясь на носках – готов в любое мгновение сделать выпад.

Райвен поворачивается к Томасу. Кожа у него обветренная, покрасневшая оттого, что он часто бывает в разъездах; зубы испорчены сластями и

– Это брат Томас, милорд. – Руки приора взметнулись к наперсному кресту на груди. – Сегодня утром он был за стенами монастыря.

– Хм-м-м… Надо же, а на вид не очень грозный, да?

– Нет, милорд. Он иллюминатор. Его талант – дар Божий. Он изготавливает псалтирь невиданной красоты.

Крякнув, Райвен осушает и ставит на стол свою чашу.

– Пожалуй, лучше сразу его убить, чтоб время зря не тратить, – говорит он.

У приора от испуга вытягивается лицо.

– Разве мы не должны установить истину? – спрашивает он.

– Не вижу смысла, – отвечает Райвен. – Я верю своим глазам.

– Хм… кхе… брат Томас, – начинает приор, почти лопочет, – сэр Джайлз Райвен утверждает, что сегодня утром на дороге за нашими стенами на него и его людей напал грабитель. Этот грабитель был в облачении каноника нашего ордена, и он со своими сообщниками – об этом мы поговорим позже – серьезно ранил его сына Эдмунда.

Так это его сын. Вот в чем дело. Вот почему его угроза была столь зловещей. Томас стоит в молчании, как и подобает канонику ордена святого Гильберта. Приор не смеет взглянуть на него. Райвен потирает ладони над очагом, в котором огонь разгорается сильнее.

– Итак? – вопрошает приор. – Тебе есть что сказать в свое оправдание?

– Это ложь, – выдавливает из себя Томас, едва ворочая языком.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – улыбается Райвен.

Томас не знает, как ответить так, чтобы не оскорбить его и не усугубить свое положение.

– Да, – наконец молвит он.

– Так-так, – прицокивает языком Райвен. – Так-так.

Приор собирается что-то сказать, но, не придумав ничего стоящего, поджимает губы. В помещении как будто темнеет. Райвен подливает себе вина.

– А теперь послушай, что будет дальше, – говорит он. – Если сегодня мой мальчик умрет, я велю Морранту – тому верзиле, что ждет за дверью, – на рассвете выколоть тебе глаза и вырвать яйца, а потом ты будешь предан огню. Тебя подвесят над костром посреди монастырского двора, чтобы все монахи видели, как ты горишь и воняешь.

– Но, сэр, он духовное лицо, – робко возражает приор. – Член монастырской общины. Его должен судить церковный суд.

Райвен отмахивается от него:

– У меня нет времени на ваши церковные суды. Я еду в Ковентри, где меня ждет королева. Прослежу за тем, чтобы к завтрашней обедне он получил по заслугам, и поеду дальше.

– А ежели ваш сын выживет? – спрашивает декан, чувствуя, как в нем затеплилась надежда.

– Если мой мальчик выживет, – не сразу отвечает Райвен, – это будет радостное событие, и по случаю его чудесного избавления я потребую удовлетворения в судебном поединке[21]. Что скажешь на это, брат-монах? Тебе будет оказана честь, ты умрешь как солдат, а вы, святой отец, убедитесь, что правосудие Божие свершилось.

Приор не знает, что сказать, и в ответ лишь открывает и закрывает рот, как рыба. Он бросает взгляд на Томаса и кивает.

– Так тому и быть, – шепчет он.

Колокол на церковной башне снова звонит, медленным размеренным боем оповещая общину, что все хорошо, порядок восстановлен. Но Томас знает, что за считаные мгновения приор приговорил его к верной смерти.

– И разумеется, – улыбается Райвен, – я должен сдержать обещание, которое дал тем двум сестрам, не так ли, брат-монах?

В сопровождении декана Томас покидает альмонарий и идет по двору к конюшне, которую в монастыре используют и как темницу. Декан оставляет ему кружку эля и, удрученно качая головой, запирает дверь. Остаток дня Томас проводит в молитвах, стоя на коленях. Пытается просить Бога о выздоровлении юного Эдмунда Райвена, но каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он видит лицо приора в тот момент, когда старик принял решение в пользу отца юноши. И невольно сжимает кулаки. Как можно так дешево продать свою душу? Так безропотно? Не сказав ни слова против?

Спустя некоторое время после вечерни зарядил дождь. Томас не сразу это понял, ибо стука дождя по черепице не слышал с осени, примерно со Дня святого Мартина, когда выпал первый снег. Дождевая вода просачивается в конюшню, и он вынужден всю ночь стоять на мокрой соломе.

К утру в животе урчит от голода, во рту пересохло. Шаркая по грязной соломе, он доходит до стропил, лезет под самую крышу, к зарешеченному окошку. Ничего интересного не видит – только рассвет и дождь. Он спрыгивает на пол и продолжает кружить по конюшне: три больших шага в ширину и десять – в длину.

Через какое-то время декан приносит глиняную миску похлебки из бобов и рыбы и кожаную кружку эля вместе с черным хлебом четырехдневной давности.

– Как он? – спрашивает Томас.

– Выживет. Глаз потерял, но, по словам инфирмария, жить будет.

– Хвала Господу, – испускает вздох облегчения Томас.

– Да, – говорит декан, – славь Господа. И на вот, ешь.

Томас принимается черпать суп. Колокол на башне опять звонит, призывая каноников в часовню. Он поднимает от миски глаза. Странно, что жизнь продолжается, как обычно.

– Брат Томас, позволь дать тебе совет, – начинает декан, усаживаясь на корточки рядом с ним. Он уже далеко не молод, ему, должно быть, лет тридцать пять, и колени у него хрустят.

– Спасибо, брат Стивен, – отвечает Томас, проглатывая кусок хлеба. – Добрый совет мне не помешает.

– Ты должен бежать.

– Бежать?

– Бежать из монастыря. Сегодня же утром, когда все будут на собрании.

– Почему?

– Ты не соперник сэру Джайлзу Райвену. Он солдат. Всю жизнь только и делает, что воюет. Он не владеет пером так, как ты. Не знает, как полировать золото. Все, что он умеет, – это драться. А ты как раз этого не умеешь.

Томас сдавленно сглатывает комок в горле.

– Но если я не выйду на поединок с ним, тогда правосудие Божие не свершится.

– Правосудие Божие, – фыркает декан, поднимаясь во весь рост. – Что есть правосудие Божие? Знаю, брат Томас, как тебе сейчас тяжело, – продолжает он, не давая Томасу и рта раскрыть, хотя видно, что тот хотел бы что-то сказать. – Знаю, что обстоятельства против тебя, хотя твоей вины в том нет. Но времена теперь смутные. Правосудие ничего не стоит. За воротами обители хаос, а приор печется о безопасности монастыря и нуждается в покровительстве такого человека, как Райвен. Он ни в чем не может ему отказать. Любое желание Райвена для него закон.

– Любое?

– Любое.

– Значит, и в этих стенах нет справедливости.

– Брат, будь я приором, – вздыхает декан, – я сказал бы тебе: ежели Бог на твоей стороне, тебе нечего бояться, ты победишь, и справедливость восторжествует. Но я не приор. У

Томас жует хлеб, а декан продолжает:

– Возьми посох, одежду, еды, сколько унесешь, и беги отсюда. Прихвати с собой свою псалтирь, о которой все говорят. Возвращайся туда, откуда пришел. К своей семье.

– Нет у меня семьи, – отвечает Томас. Он думает о своем отце: умер. Думает о матери: умерла. Думает о сестрах: тоже на том свете. Думает о брате, влачащем жалкое существование на крестьянском дворе под сенью того огромного гранитного утеса. Брата он всегда любил, но между ними встала его жена, и все трое поняли, что рядом с ними будущего у Томаса нет.

– Тогда попробуй вступить в другой орден, – советует декан. – Любой аббат с радостью примет тебя.

– Они сразу поймут, что я монах. Решат, что я вероотступник.

– Значит, тебе остается одно – обратиться к верховному приору, – говорит декан. – Принеси ему свою псалтирь. Покажи свое искусство. Объясни свои обстоятельства. Он дарует тебе справедливость.

– Где его найти? – спрашивает Томас, поразмыслив.

– В Кентербери.

Томас слышал о Кентербери, но не представляет, где находится этот город.

И потом, почему он должен бежать? Ежели с ним Господь?

– А как же промысел Божий? – спрашивает он.

Потеряв терпение, декан забирает у Томаса хлеб и почти пустую миску с супом.

– Господи помилуй. Брат Томас, ты упрям как осел, зря только хлеб сейчас ешь. Ведь умрешь быстрее, чем пища пойдет тебе на пользу.

Томас поднимается на ноги.

– Не сердись на меня, брат, прошу тебя.

Декан смотрит на Томаса и, немного поразмыслив, принимает какое-то решение.

– Ладно, – говорит он, отдавая ему еду. – Ты прав. Доедай. Силы тебе понадобятся.

– Спасибо, брат, – благодарит Томас.

– Мне пора. Люди Райвена расположились лагерем в полях и требуют, чтобы мы кормили их, отдали то немногое, что у нас есть. А приоресса прислала весточку, что одна из монахинь скрылась.

Томаса охватывает страх. Наверное, он прощается с деканом навсегда, видит его в последний раз.

– Ты добрый человек, брат, – произносит он. – Да пребудет с тобой Господь.

– И с тобой тоже, брат. Боюсь, очень скоро тебе понадобится его поддержка.

Декан уходит, оставляя дверь незапертой, но Томас не двигается с места. Для себя он уже все решил. Он встретит лицом к лицу то, что суждено, и, с Божией помощью, выдержит испытание.

Некоторое время спустя собрание каноников заканчивается, дверь в конюшню снова отворяется. В проеме стоят брат Джон и брат Барнаби. Они расстроены, что Томас не сбежал.

– Пойдем с нами, – говорит Джон. – Приор послал за тобой.

Начинает медленно бить колокол – в ритме похоронного звона, и у Томаса мелькает мысль выказать неповиновение. Он уже с тоской думает о тех часах, что провел в конюшне. Но потом все же следует за братьями-монахами по мощеному двору в северное крыло клуатра. Дождь растопил снег, и теперь вокруг все серым-серо.

Остальные каноники собрались в восточном углу – кучка черных туник и белых наплечников на фоне серых стен. Джайлз Райвен с непокрытой головой стоит посреди внутреннего двора, будто хозяин. Упражняется, размахивая мечом с черным лезвием, разминает могучие плечи, разогревает правую руку, со свистом разрубая воздух своим клинком.

Томас с удовлетворением отмечает, что щека у него синевато-багровая, один глаз распух, почти закрыт после вчерашней стычки.

Рядом с Райвеном, чуть в стороне, высится великан. В одной руке у него ужасный полэкс[22], в другой – два новых боевых посоха. Он на полторы головы выше и вдвое шире любого, кто есть во дворе. Его тронутые сединой волосы до плеч длинными космами падают на воротник засаленного кожаного плаща. И он по-прежнему босой, как самый презренный из селян. Завидев Томаса, великан заходится зычным раскатистым хохотом. Райвен прекращает свои упражнения и поворачивается.

– Брат-монах! – кричит он, насмешливо кривя губы, но улыбается вполне искренне. – Хорошие вести.

– И что это за вести? – спрашивает Томас. Он и не подумает удостоить Райвена вежливого обращения «сэр».

– Хорошая новость в том, что мой сын будет жить, – отвечает Райвен. – Но есть и плохая: ты жить не будешь.

Великан хохочет громче. Его смех подхватывают еще двое, сидящие на стене. На одном такой же белый нарамник[23], какой был на сыне Райвена. На нарамнике – знак отличия в виде черной птицы, похожей на ворону. По нижнему краю – орнамент в черно-белую клетку, повторяющийся на квадратном полотнище знамени, которое закрепил на стене его напарник в толстом синем плаще, длинных сапогах и темном головном уборе. Оба вооружены мечами. У обоих в руках кожаные кружки, а рядом брат Джонатан держит наготове для них кувшин с чем-то горячим.

Приор с деканом стоят вместе в дальнем конце двора. С ними брат Ательстан. Он что-то говорит, они его слушают, а сами не сводят глаз с Томаса. У декана вид сердитый – вероятно, гневается из-за того, что Томас не сбежал. Приор выглядит осунувшимся, словно всю ночь глаз не сомкнул, а его очки, которые Томас некогда воспринимал как признак учености, теперь выдают в нем слабого человека. Старик поворачивается к Ательстану. Тот ждет ответа на какой-то заданный вопрос.

Декан отделяется от них и идет по двору к Томасу, выполняя обязанность, которую постыдился взять на себя приор.

– Твой обвинитель выбрал оружие, которым тебе предстоит драться, – говорит он.

– Боевой посох, – вмешивается Райвен, кивком веля великану вручить Томасу один из заостренных шестов. – Полагаю, ты имеешь о нем представление, брат-монах? Оружие простое. Два конца. Средняя часть.

Великан бросает Томасу посох. Он ловит его, вонзает в землю и ждет. В детстве и отрочестве они с братом частенько дрались на посохах, и с этим оружием он умеет обращаться. Ему известны приемы, хитрости, думает Томас и, глядя на заплывший глаз Райвена, немного приободряется. Не отдавая себе отчета, снимает верхнее платье с капюшоном, подбирает полы туники, как это делают крестьяне, работающие в поле.

– Ну что, начнем? – Райвен отдает меч великану и забирает у него второй посох.

– Сначала надо произнести молитву, сэр, – просительным тоном напоминает ему приор, наконец-то найдя в себе смелость если и не противостоять воле Райвена, то хотя бы потребовать соблюдения порядка.

– Ладно, приор, – вздыхает Райвен. – Только побыстрей.

Все преклоняют колени, и приор начинает читать «Отче наш». Закончив эту молитву, он делает вдох, собираясь продолжить чтением «Аве Мария…», но Райвен прерывает его.

– Благодарю, приор, – говорит он, выпрямляясь во весь рост, – этого достаточно. Ну что, теперь за дело? Ввиду отсутствия формальных договоренностей предлагаю присутствующим отойти в стороны, а мы будем

– Только то, что это не правосудие, – отвечает Томас.

– Не правосудие, брат-монах? – восклицает Райвен в притворном изумлении. – Не правосудие? Однако сейчас мы здесь с тобой равны перед Богом.

– Вы обученный рыцарь.

Именно так отозвался о нем декан. Райвен бочком приближается к Томасу, поигрывая в руке посохом, чтобы оценить качества своего оружия.

– Вероятно, всемилостивейший Господь знал, что на мою долю выпадет нечто подобное, а? Вероятно, это Он наказал моему отцу обучить меня владению оружием? Не иначе. Вероятно, Он ведал, что ты окажешься жалким грешником, и потому создал твоего отца трусливым человечишкой, который скорее мог научить сына разве что со свиньями совокупляться, но только не драться, как подобает мужчине?

– Мой отец погиб во Франции, сражаясь с французами при Форминьи[24].

– В самом деле? – Райвен расправляет плечи. – Сочувствую. Но не ты один потерял родителя на войне. Мой отец погиб при Сент-Олбансе[25].

При упоминании Сент-Олбанса Райвен резким движением кисти выкидывает вперед посох, так что его наконечник сверкает у самого носа Томаса. Тот не шелохнулся.

– Я каноник ордена Гильберта Семпрингхемского, – говорит Томас. – Если меня собираются судить за преступление, которого я не совершал, значит, я должен предстать перед церковным судом. А вот это не суд. Это насмешка над правосудием.

Райвен с выражением притворного разочарования на лице опускает посох. Великан снова разражается хохотом.

– Я не могу драться с тобой, брат-монах, – говорит Райвен, – пока ты не ударишь первым. Хм, как бы заставить тебя вступить в бой? Над тобой и папашей твоим я поглумился. По матушке твоей пройтись, что ли? Что можно о ней сказать? Блудливая сучка, щенящаяся в канаве? Нет-нет, сдается мне, это ложный путь.

Томас качает головой, но не негодующе, а с сожалением. В то же мгновение наконечник посоха Райвена застывает почти у самого его правого глаза. Томас моргает.

– Не прошибло, – отмечает Райвен, опуская посох. Он поворачивается к Томасу спиной и отходит. Затем щелкает пальцами. – Ну конечно! – восклицает он, снова поворачиваясь. – Как же я сразу не подумал?! Лаузер!

– Да? – отзывается один из сидящих на стене.

– Четки. – Райвен опять щелкает пальцами и вытягивает руку ладонью вверх. – Дай сюда четки.

Лаузер достает из-под плаща четки и бросает Райвену. Тот еще не успел их поймать, а Томас уже понял, чьи они.

– Где вы их взяли? – спрашивает он. Горло сдавило, в ушах зашумело.

– О, думаю, ты и сам знаешь, не так ли, брат-монах? Нашел сегодня утром. Сразу как солнце встало. Не скрою, она сопротивлялась, но поначалу они все так. И ей понравилось. Но Моррант у нас пылкая натура, правда, Моррант? Бывает, не справляется с собой, да?

Великан хохочет, самодовольно кивает.

Посох в руках Томаса вдруг становится легким, подобно тому как это было накануне. Охваченный праведным гневом, он ощущает прилив сил и наступает на Райвена, замахиваясь посохом.

Райвен отступает, уклоняясь от удара. Со смехом сует четки под рубашку. Говорит:

– Ну вот, теперь ты готов драться.

Первый удар – справа, низкий, мощный, невероятно стремительный, – отсекая посох Томаса, приходится ему по колену. Ногу пронзает боль. Следующий удар Райвена не достигает цели: Томас успевает отпрыгнуть назад, и посох его противника разрезает воздух –вжих.

– Ха! – смеется Райвен. – Неплохо, брат-монах. А ты, значит, проворнее своего отца, да?

Он еще не договорил, а Томасу уже приходится поднять свой посох, чтобы перехватить очередной удар. Он кряхтит от напряжения, но деревянные башмаки скользят по земле. Он падает на колени. Райвен бросается вперед, пинком в грудь заваливает Томаса на спину и усаживается на него верхом. Томас вовремя поднимает посох, не давая Райвену своим оружием сдавить ему горло. Правда, он прижат к земле. А Райвен – плотный мужчина с изрытым оспой лицом. От него разит вином и солониной. В заплывшем побагровевшем глазу едва виднеется красное глазное яблоко. Томас взбрыкивает, локтем бьет по ушибу Райвена и, резко вскидывая колено, сбрасывает его с себя. Тот с кряхтением откатывается в сторону.

Томас резво вскакивает с земли, но Райвен проворнее. Снова атакует, не давая Томасу твердо встать на ноги. Но это ложный выпад, и Томас, пытаясь посохом предотвратить удар, снова оказывается на земле – лицом вниз на мокрой траве. В голове звенит.

– Разве это противник? Даже неинтересно, – слышит он голос Райвена и затем чувствует подошву его сапога на своей шее. Какое-то мгновение он не может пошевелиться, не знает, как быть. Смотрит на приора. Тот таращится, раскрыв рот. Декан хмурится, стискивая кулаки.

Затем Томас ловко изворачивается, будто угорь, хватает Райвена за пятку другой ноги и дергает за нее. Взревев от неожиданности, тот плашмя плюхается на землю. Томас быстро поднимается, но Райвен действует на опережение. Томас чувствует слепящую боль над ухом и опять грохается на траву.

На этот раз он перекатывается, подбирает посох и быстро встает на ноги, отражая очередную атаку – простой рубящий удар сверху и еще один, боковой, другим концом посоха, нацеленный ему между ног.

По-прежнему улыбаясь, Райвен снова взмахивает посохом, но Томас, заметив его маневр, делает шаг вперед. Концом своего посоха он смягчает удар и затем бьет сам – словно граблями проходится своим оружием по пальцам Райвена.

Оба отступают в стороны.

Улыбка сошла с лица Райвена. Томас чувствует запах собственной крови.

Райвен снова нападает – стремительная череда отвлекающих взмахов, потом два точных удара. Первый Томас отражает, второй – не успевает. Райвен посохом цепляет Томаса под мышкой, одним натренированным движением разворачивает его, наступает сапогом на его деревянный башмак и ребром ладони наотмашь бьет противника по горлу.

Томас обмякает всем телом, роняет посох, не в силах продохнуть от боли. Он валится на спину, но от удара о землю встряхивает. Толчок приводит Томаса в чувство, и он успевает уклониться от очередного удара. Посох Райвена свистит у него над ухом. Томас перехватывает его и, используя противника в качестве опоры, выпрямляется. Райвен шатается, теряя равновесие. В одно движение Томас подбирает с земли свой посох, делает короткий боковой замах, которого Райвен не видит поврежденным глазом, и подсекает противника под колено. Тот отскакивает назад, охнув от боли.

– Неплохо, брат-монах, – говорит Райвен. – Однако наш поединок затянулся.

На его первый отвлекающий маневр Томас реагирует, второй пропускает, а потом посох Райвена вихрем налетает на него, описывая над ним дуги, опускаясь ему на голову.

И вот он снова лежит на земле лицом в грязь. Боль дикая. Горячая кровь заливает глаза. Он поднимается на колени, рукавом вытирает кровь с лица, и как раз вовремя – успевает увидеть, что Райвен опять нападает. Отражает первый удар, уклоняется от второго, но потом получает кулаком в лицо – так сильно, что зубы дребезжат. Зрение теряет четкость, тело – упругость. Боевой дух угасает в нем, а Райвен ходит вокруг, готовясь нанести смертельный удар.

Томас смаргивает с глаз кровь, тем самым провоцируя очередную атаку – град ударов, которые убили бы его, если б он не споткнулся. Запутавшись в полах туники, он падает на одно колено и пригибает голову, так что посох Райвена не достигает цели. А потом сам делает выпад. Снова ослепленный на один – заплывший – глаз, Райвен продолжает отбиваться кулаками, но Томасу удается ткнуть его посохом в мягкое место под грудиной – в чревное сплетение. Он со всей силы вдавливает свое оружие в рыхлую плоть.

Райвен останавливается, хватает ртом воздух, закатывает выпученные глаза. Шатается, заваливается назад, опрокидывается на каблуках. Беспомощный, он роняет свой посох и с глухим стуком падает на землю. Лежит, высунув язык; лицо серо-зеленое, изо рта вырывается свистящее дыхание.

Томас поднимается на ноги, опускает полы грязной туники.

Бросает взгляд на приора. Тот по-прежнему стоит с раззявленным ртом, будто прирос к земле. Декан жестами понуждает Томаса довести поединок до победного конца. Вонзить посох в Райвена.

Томас встает над Райвеном, зажимая его тело между ног. Вскидывает посох, держа его вертикально. Осталось только всадить заостренный конец в незащищенное лицо Райвена, и все будет кончено. Воля Божья свершится. Он медлит. На поверженного противника капает кровь из ран Томаса. Лицо Райвена, на котором теперь застыло почти детское выражение, искажено от боли.

Томас отклоняется назад, готовясь нанести удар, напрягает мышцы, поднимает посох и со всей силы вонзает его в землю у самого уха Райвена.

Потом, не забирая посоха, который торчит из земли, словно шест, поворачивается и идет прочь.

Декан встречает его с довольной улыбкой. В руках у него кусок ткани.

– Ты здесь понапрасну растрачиваешь себя, брат Томас, – говорит он, промокая его лицо. – Тебе бы не с псалтирью возиться, а с французами драться. Почему ты его не убил?

Томас не знает, что ответить. Морщится, когда декан касается кровоточащего рубца на его голове.

– Может, это и разумно, – бурчит декан, – но лучше бы ты дал ему убить тебя. Теперь они нам житья не дадут.

Трое телохранителей Райвена сгрудились вокруг него, помогая господину подняться. Рядом топчется инфирмарий. Райвен что-то бормочет, беспрерывно кашляя, его шатает.

– Брат Стивен, – спрашивает Томас, – утром, когда принес мне еду, ты сказал, что одна из сестер куда-то пропала?

– Уже нашлась, – мрачно кивает декан.

– Она в добром здравии?

– Мертва, – понизив голос, отвечает декан. – По словам приорессы. Завтра ее похороним.

– У Райвена ее четки, – молвит Томас, осмыслив услышанное.

Декан смотрит на него, оценивая значимость этой новости, потом вдруг отталкивает Томаса в сторону и устремляется вперед.

– Берегись! – кричит он. На том месте, где стоял Томас, сверкает клинок меча, а на них надвигается шатким шагом солдат, которого Райвен называл Лаузером. Декан хватает его за утепленный плащ и отшвыривает к стене, так что тот перелетает через нее, выронив меч. Томас поворачивается и видит, что к ним вприпрыжку бежит великан с полэксом в руке. Это грозное оружие с зубцами, шипами и острым лезвием. Таким в самый раз рубить на мясо быка.

– Беги! – кричит декан Томасу. – Беги, брат Томас!

А сам хватает меч Лаузера и бросается на великана, стремясь рассечь ему лицо.

Великан полэксом бьет по клинку, выбивая меч из руки декана, затем замахивается, чтобы убить его самого, но Томас находит боевой посох Райвена и мчится на громилу. Великан замечает Томаса и полэксом отражает его неуклюжий удар, а затем, резко вывернув кисть, захватывает посох в выемку под стальным зубцом и вырывает оружие из руки Томаса. Наотмашь бьет его кулаком. Томас кувырком летит на землю. Перед глазами мелькают вспышки света. Великан идет к нему.

Декан хватает посох и опускает его на голову второго из телохранителей Райвена, сидевших на стене. Тот падает, катится по земле. Декан налетает на великана, отвлекая его внимание от Томаса, едва успевающего увернуться от лезвия полэкса. Райвен стоит на ногах, но все еще в согбенной позе, опирается на посох Томаса, который тот вогнал в землю. Томас отпихивает его назад, вырывает из земли свое оружие и, повернувшись, видит, что великан отражает очередную атаку декана. Удар посоха приходится ему по руке, но он даже не морщится.

Декан отступает, глядя на великана почти с благоговением.

– Беги, брат Томас! – кричит он через плечо. – Ради всего святого, сейчас же беги!

Затем он снова вступает в борьбу, замахиваясь посохом на великана, но тот опять с легкостью отражает его удар. С бессмысленной улыбкой на губах он метит полэксом в голову декана, на которого сзади надвигается третий телохранитель Райвена. Томас хочет броситься на помощь к своему собрату, но чувствует запах вина и прикосновение чего-то острого под ухом. Лезвие ножа.

Это Райвен.

– Не вмешивайся. Давай посмотрим, – говорит он. – Прежде чем убить быка, его сначала нужно подразнить. Так гласит закон, да будет тебе известно.

Очень скоро все кончено. Великан делает ложный выпад. Декан не поддается на обман. На него нападает третий человек из свиты Райвена, декан блокирует боковой удар и даже отпихивает его назад. Очередной ложный выпад со стороны великана. На этот раз декан заглотил наживку. Он устремляется вперед, целясь посохом в горло громилы. Тот отступает вбок и наносит ему рубящий удар полэксом. Раздается хруст, как будто лопата вгрызлась в землю.

Яростный рев декана стихает до визгливого скулежа. На нетвердых ногах он идет вперед. Из раны – от горла до грудины – хлещет кровь. С трудом сделав несколько шагов, он падает на колени, роняет руки до самой земли. Вокруг него на грязной траве быстро натекает лужа крови. Он валится в нее, лежит, конвульсивно подергиваясь. Мгновением позже замирает. Кровь постепенно останавливается, и ветер уносит ее запах.

Во дворе тишина. Каноники – череда бледных лиц – стоят в ряд.

– Что ж, отлично, – произносит Райвен. – Теперь твоя очередь.

Томас чувствует, как острие ножа щекочет ему шею, но страх исчез. Если ему суждено умереть, пусть это будет теперь, и чем скорее, тем лучше.

К нему направляется великан.

– Прекратите! – вдруг взывает приор пронзительным от волнения голосом, вскидывая руки. – Прекратите, во имя Господа! Во имя всего святого!

Не замедляя шага, верзила бьет его наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. Приор падает. Великан пинком, словно игрушку, отбрасывает его со своего пути и надвигается на Томаса.

Тот медлит лишь мгновение, а потом наконец-то следует совету декана. Сует под одежду четки и бросается к галерее. Подтягивается на руках, залезает на крышу.

– Убей его! – слышит он крик Райвена и чувствует, как пальцы великана вцепляются в нижний край его туники. Томас отбрыкивается. Великан снова пытается поймать его за подол, но не дотягивается. Томас карабкается по крыше трапезной, стуча по ней деревянными башмаками. Чувствует, что черепица под его ладонями теплая. Он скатывается на внешний двор, грузно падает, неуклюже поднимается на ноги.

Из двери за его спиной доносится шум: кто-то бежит через трапезную. Он отодвигает засов на воротах для нищих и выскакивает за стены монастыря. После дождя земля оттаяла, мельничное колесо снова крутится. Дым поднимается от черных кругов на поле, где люди Райвена ночью жгли костры. Солдаты уже ушли, на поле ни души. Лишь на берегу реки у брода копаются двое послушников.

Томас останавливается. Куда теперь? Мысли в голове путаются. Он оборачивается. Великан вылетает за ним со двора. Хоть и босой, бежит он быстро, размахивая своим огромным полэксом. Томас замечает чей-то силуэт у реки, возле мельницы, где лежит перевернутая лодка паромщика. И прямиком мчится туда через поле, крича:

– Помогите! На помощь!

Того, кого он там углядел, уже и след простыл, а может, ему тот человек просто померещился. Томас хватается за лодку. Грубо сколоченная, с плоским днищем, она гораздо тяжелее, чем он думал. Нагнувшись, он пытается ее перевернуть, но сил не хватает. Он бросает взгляд вокруг, ища шест паромщика: если не сумеет с его помощью перевернуть лодку, то хотя бы использует как оружие.

Великан приближается.

Шеста нигде не видно.

Ничего нельзя поделать.

Томас поворачивается лицом к великану.

– За что? – кричит он. – За что ты меня?

Кажется, что верзила вообще не понимает его вопросов. Лицо у него невыразительное, как у человека, который доит корову или моет посуду. Руку с полэксом он опустил, словно больше не нуждается в оружии. Возвышается над Томасом. Тот пытается ударить его кулаком. Великан ловит его руку. Ладонь у него твердая, как дерево. Он выкручивает Томасу руку, заставляя его опуститься на колени.

– За что? – снова кричит Томас. – Что я тебе сделал?

Великан не отвечает, но, отбросив полэкс, хватает Томаса за плечо и без труда отрывает от земли, будто поднял соломенную куклу. Томас дает ему пинка между ног. Никакой реакции. Словно тот вообще не чувствует боли. Великан хватает его за горло, так что Томас чувствует давление каждого пальца, и пригибает спиной на перевернутую лодку. Томас сопротивляется, брыкается. Бесполезно. Рука у него на горле сжимается. Великан гладит Томаса по щеке, в его глазах появляется почти нежное выражение. Но потом Томас видит, как подушечка грязного большого пальца наползает на его правый глаз.

Он издает вопль.

Глава 4

Услышав тревожный набат, приоресса уводит монахинь в часовню и запирает за ними обитую железом дверь на замок. Помещение освещает дрожащее пламя свечей, все готово для богослужения. Монахини в смятении опускаются на колени, начинают молиться.

Кэтрин с беспокойством посматривает на Элис. Та бледна как полотно, ее прежняя решимость испарилась; она в слезах бормочет невнятные молитвы, раскачиваясь на коленях и бессознательно теребя в руках четки. Наконец спокойный перезвон колоколов уведомляет, что опасность миновала. Монахини все разом поднимаются с колен и берутся за руки. Разговаривать в храме запрещено, дабы не мешать молиться каноникам за стеной, разделяющей неф храма, но они вполне успешно общаются жестами. Элис обхватывает Кэтрин худыми руками, крепко ее обнимает.

Через некоторое время монахини возвращаются на свои места, снова преклоняют колени и молча воздают благодарность Господу за избавление от неизвестной им опасности. Кэтрин благодарит Его за спасение от всадников и – пожалуй, еще более ревностно, так как первая угроза миновала, – за то, что каноника никто не видел во дворе на женской половине монастыря.

Даже вообразить трудно, какое наказание ждало бы ее, если б кто-нибудь его заметил, ибо с тех пор, как много лет назад она впервые ступила в монастырь, приоресса постоянно ужесточала для нее наказания. На первых порах Кэтрин еще согревала память о материнской любви (во всяком случае, так ей теперь представлялось), и потому тяготы существования, которое для нее изменилось в одночасье, казались почти невыносимыми. Но с течением лет она поняла, что монастырская жизнь была бы далеко не столь суровой, если б ее не отравляла изощренная жестокость приорессы.

В первые годы Кэтрин долгие недели проводила одна, в заточении своей кельи, питаясь только ржаным хлебом и чечевицей, да еще иногда, если повезет, соленой рыбой. Она часами стояла на коленях и, сама не зная о чем, молилась Господу, в которого не очень-то верила. Невзгоды сыпались на нее одна за другой, каждая – расплата за поступки, которых она не совершала, а то и просто так, непонятно за что, и Кэтрин стала задумываться, а правда ли, что Бог – тот самый милосердный Отец Небесный, которому служат священники. А может, Бога вообще не существует? Или Он бессилен? Она не могла поверить, что Бог мстителен и желает ей столь лютых страданий.

Она поделилась своими сомнениями с одной из сестер – с юной монахиней, которую считала в чем-то похожей на себя. Часа не прошло, как об этом узнала приоресса. В тот же вечер всех монахинь собрали, чтобы присутствовать при публичном наказании Кэтрин: сестра Джоан держала ее, а приоресса изо всех сил стегала бичом, кряхтя от натуги. Гордыня – смертный грех, кой должно истребить с корнем, приговаривала приоресса, тяжело отдуваясь. Это было первое из многочисленных телесных наказаний, которым Кэтрин подвергалась за время пребывания в монастыре, и теперь, более десяти лет спустя, спину и ноги ее сплошь покрывает узор из мелких плотных рубцов.

Позже ей поручили каждое утро выносить ночную вазу приорессы. Кэтрин выразила протест, заметив, что это должны делать послушницы, они же выносят за

Сейчас она наклоняется вперед, устремляя взгляд на приорессу. Та стоит на коленях за несколько человек от нее и молится, положив массивные ладони на молитвенную скамейку, – воплощение набожности. Кэтрин виден ее профиль, и она невольно отмечает, до чего же приоресса неприятная женщина: челюсть тяжелая, густые брови сердито сдвинуты даже во время молитвы. А сама крупная, здоровая, невероятно сильная, с широкими плечами, как у мужчины. Когда злится, в ярости, прямо-таки видно, как в ее жилах клокочет кровь ее предков-викингов.

Окончив молитвы, приоресса встает с колен и рубящим жестом велит монахиням подняться и выстроиться в привычном порядке. Немного выждав, она ведет их через неф к северному выходу, у которого стоит сестра Джоан. Кэтрин и Элис, обе с опущенными глазами, идут парой, замыкая строй. Когда проходят мимо сестры Джоан, та наклоняется и щиплет Кэтрин за локоть, привлекая ее внимание.

Глаза у Джоан как щелки, мелкие острые зубки обнажены в усмешке. Она над чем-то смеется, тыча пальцем в Кэтрин. Кэтрин вся похолодела.

Ну конечно, каноника заметили во дворе женского монастыря.

Почти ничего не видя от отчаяния, Кэтрин шествует за другими монахинями через двор в зал капитула[26]. В зале без какого-либо декора на видном месте – возвышение, на котором восседает приоресса, словно королева, склонив голову в молитве. Каменный пол устлан камышом, шуршащим под ногами. Монахини входят в зал, рассаживаются на низкой скамье и все так же безмолвно надевают капюшоны, чтобы не видеть лиц друг друга во время молитвы. Закончив молиться, приоресса обычно читала им выдержки из мартиролога[27], но сегодня она читает четвертую главу Устава святого Августина.

– В четвертой главе устава, – провозглашает она, – говорится о важности соблюдения целомудрия.

Кэтрин чувствует, как внутри у нее что-то екнуло.

– Как вам следует поступить, – спрашивает приоресса, – ежели заметите в глазах одной из сестер выражение непристойного беспутства? Предостережете ее, дабы родившееся зло не разрослось, но было немедля исправлено? Или изобличите порок подобно тому, как врачевательница вскрывает язву?

Приоресса оглядывает монахинь, как будто ожидая ответа. Все молчат. Она закрывает книгу и отходит от кафедры.

– Расскажу вам одну поучительную историю, – продолжает приоресса, – ибо это такой пример, который, возможно, вас вдохновит. Во времена епископа Генри в Уоттоне в провинции Йорка, к северу отсюда, существовал монастырь девственниц. Туда приняли послушницей пятилетнюю девочку. Детские годы она проводила счастливо, в молитвах и молчаливых размышлениях, но по мере взросления стала проявлять признаки девической развязности.

Приоресса помолчала, дабы придать больше важности своим словам.

Взор Кэтрин притягивает плотно закрытая дверь.

– И вот однажды, – рассказывает приоресса, – в монастырь пришли несколько послушников, чтобы выполнить какие-то работы, и девушка обратила внимание на одного из них, ладного парня в полном расцвете юности.

Монахини заволновались, живо рисуя в воображении эту картину, хотя очень немногие наблюдали подобное воочию. Элис, кажется, наконец-то понимает, о чем речь, ибо она снова начинает стонать и раскачиваться, как недавно стонала и раскачивалась в церкви.

– И тот юноша тоже обратил внимание на эту девушку, – продолжает приоресса, избегая смотреть на Кэтрин. – И они оба посеяли друг в друге семена вожделения, а вскоре перешли от кивков к жестам и стали встречаться под покровом ночи.

Монахини ахают от ужаса.

– Заткните уши, о Христовы невесты! – взывает приоресса с видимым удовольствием. – Ибо той ночью послушница вышла к юноше девственницей, а потом тут же была осквернена телесно, будучи ранее оскверненной духовно!

– Какой стыд, – бормочет одна из монахинь. – Какой позор!

Остальные выражают согласие с ней. Приоресса дает им время успокоиться и начинает снова:

– Очень скоро доказательство ее греховности стало очевидным, и, когда вскрылось, что монахиня носит в своем чреве плод порока, потрясенные девственницы сестринской общины, в возмущении всплеснув руками, набросились на нее, сорвали с головы покрывало и избили безо всякой жалости! Кто-то требовал привязать ее к дереву и сжечь. Кто-то кричал, что с нее надо живьем содрать кожу!

Элис прижимает ко рту четки, целует распятого Христа.

– Но милосердие возобладало, – успокаивает монахинь приоресса, – и грешницу заточили в темнице, приковав ее руки к стене, а цепи, коими были скованны ее лодыжки, просунули в окно и прикрепили к тяжелому бревну из тисового дерева, так что всю ночь она провела в растянутом положении. На следующий день монахини попросили каноников разобраться с юношей, который стал причиной всех этих бед. Одного из каноников – хрупкого паренька с девичьей фигурой – нарядили в одежду этой монашки и отправили в условленное место свидания в назначенное время. И, конечно же, там появился этот развратный юноша, он тут же обрушил свою похотливую алчбу на того, кого принял за послушницу!

Монахини снова ахают в ужасе.

– Сгорая от вожделения, он был словно жеребец перед кобылой. Но тут из кустов появились другие каноники. Они жестоко избили его палками, чем уняли его возбуждение.

Элис, не помня себя от страха, исступленно молится, падает на колени, пытается что-то сказать в свое оправдание, и все остальные монахини тоже что-то бормочут и бубнят нараспев.

Кэтрин думает только о бегстве.

Приоресса вскидывает руку, жестом веля всем угомониться.

– Ежели б на том все кончилось, – продолжает она, подняв вверх палец, – ежели бы на том все кончилось, сей яркий пример доблести в защиту непорочности, возможно, был бы предан забвению, но девы монастыря попросили каноников отдать им этого негодяя, якобы для того, чтобы допросить его со всем пристрастием. И когда он оказался в руках монахинь, их стремление вознаградить добродетель было столь велико, что они, положив юношу на стол, привели из темницы провинившуюся послушницу, сунули ей в руки кухонный нож и заставили ее лишить сие чудовище его мужеского достоинства!

Одна из монахинь вскрикивает. Элис вдруг наваливается на сестру Марию. Та шатается под ее тяжестью, не может удержать. Элис соскальзывает по ней на пол, с глухим стуком ударяясь головой о каменные плиты. Врачевательница спешит к Элис, монахини окружают лежащее на полу тело. Кэтрин делает шаг назад и, улучив момент, когда все столпились вокруг Элис, поворачивается и устремляется к двери. Приорессу, которая по-прежнему стоит за кафедрой, она даже взглядом не удостаивает.

Кэтрин распахивает тяжелую дверь и выбегает во двор, в холодные объятия дневного света. Краем глаза замечает сбоку колыхание темной материи. Делает два шага и вдруг чувствует, как голень разрывает жуткая боль. Она спотыкается и падает,

Очнувшись, она понимает, что лежит на спине в одной из конюшен. Ноги ее привязаны к железному обручу, закрепленному высоко на стене. Сестра Джоан, нагнувшись, связывает ей руки над головой. Убедившись, что узел достаточно тугой, сестра Джоан продевает веревку через другой обруч за головой Кэтрин и натягивает ее, так что тело девушки отрывается от пола. Веревка врезается в запястья и лодыжки, но Кэтрин молча терпит боль. Сестра Джоан не увидит ее слез.

Джоан закрепляет веревку и на мгновение наклоняется к Кэтрин.

– Шкуру бы с тебя спустить, – шипит она, – как намеревались поступить с той монашкой.

Кэтрин чувствует, как немолодая монахиня шершавой ладонью резко проводит по ее ноге – от лодыжки до бедра, задирая юбку, так что та собирается в ворох вокруг талии. Дыхание Джоан становится более тяжелым. В следующее мгновение она поворачивается и уходит, заперев за собой дверь. Кэтрин всхлипывает, слезы скатываются к вискам, смачивая волосы. В конюшне мало воздуха и темно, отсюда не слышно звона колокола, который до сего утра регулировал распорядок ее жизни; она не знает, сколько уже времени здесь находится. Кажется, целую вечность. Она успевает дважды сходить под себя прежде, чем дверь снова отворяется и конюшню освещает пламя двух свечей. Две монахини – одна из них Джоан – расступаются, пропуская приорессу.

Та брезгливо принюхивается.

– Сестра Кэтрин, – молвит она, – наше сестринство в крайнем возбуждении, не может решить, как поступить с тобой за тот страшный позор, что ты навлекла на нашу общину.

Кэтрин пытается ответить, но у нее сдавило горло.

– Я просила их, чтобы тебе позволили покинуть монастырь, – продолжает приоресса, – идти своей дорогой по белу свету, а мне отвечают, что, изгнанная из обители, ты навлечешь на нас еще больший позор.

Молчание. Приоресса в раздражении смотрит на Кэтрин.

– Дитя, та монашка из Уоттона кричала, – говорит она, – кричала, чтобы ее подвергли бичеванию. Кричала, что она заслуживает наказания! А ты молчишь, будто твой грех не заслуживает ни порицания, ни бесчестья.

– Святая мать, – шепчет Кэтрин, наконец-то обретя голос. – Я сказала канонику всего три слова. Он пришел мне на помощь, когда за стенами обители за мной гнались всадники. Если б не он, меня бы уже не было в живых.

– Ха! Даже сейчас в твоих устах резвится дьявол, дитя мое! Ведь ты ни словом не упомянула нашу сестру Элис.

Кэтрин непроизвольно издает судорожный вздох. Она не хотела упоминать Элис, не хотела навлекать на нее неприятности, не хотела, чтобы ее хулили и наказывали.

– Сестра Элис вообще ничего не сказала канонику. Ни слова! Она даже не смотрела на него!

– Зато каноник на нее смотрел! Сегодня она всю ночь будет молиться в часовне, тысячу раз прочтет «Верую», а утром исполнит твою покаянную обязанность – отнесет ведро из моей кельи к навозной куче…

– Нет!

Кэтрин извивается, но приоресса внезапно подступает к ней, широким лицом заслоняя от Кэтрин все вокруг. Дыхание у нее зловонное.

– Нет? – повторяет она. – Нет? Ты осмеливаешься указывать мне?

– Святая мать, нельзя посылать Элис к реке. Те всадники будут там. Я это знаю! Они будут ее поджидать. Умоляю вас, ради всего святого!

Голос ее переходит в крик. Громко хлопает дверь.

Ночь длится бесконечно. Кэтрин раза три-четыре приходит в сознание, но лишь на несколько мгновений, и каждый раз надеется, что она очнулась от кошмара. Под утро она просыпается оттого, что кто-то, появившись в дверях, выплескивает на нее ведро воды. Она резко выгибается, потягивается (мышцы за ночь свело), отчего веревки еще глубже врезаются в раны на запястьях и лодыжках. Рядом стоит сестра Джоан. Ножом она обрубает веревку, которой руки Кэтрин привязаны к стене. Кэтрин падает на пол, но не вскрикивает: сил не осталось. Она лежит на полу, когда появляется приоресса. Та подходит и снова окидывает ее взглядом.

– Жива? – спрашивает приоресса.

Джоан поддевает Кэтрин носком деревянного башмака.

– Жива.

– Поднимай ее. Пусть отнесет два ведра воды в лазарет. Там для нее есть работа.

Приоресса уходит, а Джоан поднимает Кэтрин, подхватив под мышки.

– Шагай, – командует Джоан.

Она убирает руки, и Кэтрин падает на пол. Джоан снова пытается ее поднять, но она опять падает: ноги ее не держат. Джоан волоком тащит Кэтрин из конюшни. Кровообращение постепенно восстанавливается, Кэтрин вскрикивает и от боли снова валится на пол. Сестра Джоан ее то тащит, то толкает и наконец с трудом вытаскивает во двор.

Занимается рассвет, идет дождь. Снег превратился в слякоть.

Сверху раздаются размеренные удары колокола, звучат как погребальный звон. Кэтрин поднимает ведро из колодца так медленно, что сестра Джоан теряет терпение и принимается ей помогать. Вместе с Кэтрин переливает воду в два ведра поменьше и даже помогает ей встать на ноги. Но затем, идя позади Кэтрин, осыпает ее ругательствами, обзывает дьяволицей, блудницей и более ужасными словами.

Труднее всего преодолеть подъем по каменной лестнице. От боли у Кэтрин кружится голова. Наверху Джоан открывает дверь и вталкивает шатающуюся Кэтрин в лазарет, где пол выстлан соломой. Раньше ей не дозволялось бывать в этом беленом помещении над теплой комнатой[28]. Оно вытянутое, с низким потолком, вдоль стен – шесть соломенных тюфяков в два ряда; в конце длинного прохода, словно алтарь в храме, широкий стол, заставленный пузырьками с настойками и мешочками с травами, приготовленными врачевательницей; рядом со снадобьями лежат пестик и ступка.

В том дальнем конце комнаты Кэтрин видит приорессу. Та стоит, сгорбившись над одним из тюфяков, словно хищная птица над добычей. Мельком подняв глаза на вошедших, она снова обращает взгляд на тюфяк. Молвит недовольно:

– Наконец-то.

Джоан подталкивает Кэтрин, ковыляющую между тюфяками; солома на полу приглушает стук ее деревянных башмаков. На тюфяке, у которого стоит приоресса, кто-то лежит, укутанный в льняной саван.

Это Элис. Она мертва. Покрывала на голове нет, светлые волосы слипшимися прядями лежат на простыне. Правый глаз заплыл. Подбородок исцарапан, словно его терли песком, каким чистят полы. На шее кровоподтеки и нечто похожее на звериные укусы.

У Кэтрин такое чувство, будто у нее изнутри что-то вырвали. Душа болит так же сильно, как и все тело. Она ощущает, как в ней разгорается ярость.

– Я же говорила вам… – начинает она, но приоресса прерывает ее.

– Она сама навлекла на себя беду, сама виновата. Некогда она была для нас примером прекрасной невинной добродетели,

– Нет, – возражает Кэтрин. – Это сделали вы. Вы ее убили.

– Молчать! – осекает ее приоресса.

Джоан бьет Кэтрин.

– Сестру Элис сбили с пути добродетели рогатые легионы дьявола.

Джоан бьет ее еще раз, сильнее. Кэтрин, шатаясь, делает шаг вперед, ставит ведра на пол. Три женщины смотрят друг на друга поверх бездыханного тела Элис.

– Это вы, – не унимается Кэтрин. – Вы виновны в ее смерти не меньше, чем те всадники.

Джоан размахивается, чтобы еще раз ее ударить, но Кэтрин поворачивается и перехватывает ее кулак.

– Довольно! – говорит она, выкручивая руку Джоан с силой, удивительной для нее самой. Ставшая пунцовой Джоан высвобождает руку.

– Гнев – смертный грех, дитя мое, – бормочет приоресса. – Во искупление ты обмоешь нашу сестру для погребения. Я прикажу послушницам принести гроб. Чем скорее мы ее похороним, тем лучше.

Они уходят. Кэтрин стоит над телом Элис. Теперь, когда она одна, по щекам ее льются слезы и капают на саван из грубого полотна, в который укутана Элис. Наконец Кэтрин берет кусок чистой ткани со стола врачевательницы, опускается на колени в изголовье ложа Элис, окунает лоскут в ведро и начинает бережно вытирать лоб несчастной.

В этот момент она завидует Элис. Ее время на земле истекло. Она ушла в мир иной, где не будет слез и страданий. Смерть – это избавление.

Кэтрин вытирает с лица Элис засохшую кровь, слюну, слезы, и ссадины с кровоподтеками на коже проступают более явственно. Когда она промокает тканью неповрежденный глаз Элис, ее вдруг охватывают сомнения. Она откладывает лоскут и прижимает кончики пальцев к разбитым губам девушки.

Неужели у нее разыгралось воображение?

Кэтрин приникает ухом к груди Элис, и ей кажется, что она слышит слабое биение. Не доверяя себе, Кэтрин кидается к столу, на котором врачевательница держит свои снадобья. Склянки и мешочки выставлены аккуратными рядами, самые большие сосуды стоят сзади. Кэтрин не знает, что ей нужно, а надписи на склянках и мешочках прочесть не может. Она откупоривает одну склянку, потом другую, вынимая пробки из свиных мочевых пузырей, нюхает содержимое, и вот из одного сосуда – большой зеленой бутыли – в нос ей бьет резкий запах, от которого в глазах появляются слезы, начинается кашель, а голова проясняется. Кэтрин спешит к Элис, выливает немного черной вязкой жидкости на лоскут. Закрывает бутылку, бросает ее на соседний тюфяк, подносит лоскут к носу Элис.

Та реагирует моментально. У нее дрогнули веки.

Элис жива.

Мгновение спустя она открывает глаза и смотрит на Кэтрин. Кэтрин поражена: такой ясный взгляд на фоне синяков и кровоподтеков. Ладонь Элис шевельнулась, пальцы поползли к руке Кэтрин.

– Подожди, – говорит ей Кэтрин. – Я приведу сестру-врачевательницу.

Элис чуть поворачивает голову и кашляет.

– Лежи спокойно, – говорит Кэтрин. – Не двигайся.

Она опрометью спускается по лестнице, выбегает во двор. У колодца приоресса беседует с сестрой Джоан. Обе оборачиваются к ней.

– Она жива! – выпаливает Кэтрин. – Элис жива! Где врачевательница?

– В альмонарии, – вздрогнув, отвечает приоресса. – Поспеши, дитя, приведи ее.

Спотыкаясь и оступаясь, Кэтрин бежит через монастырский двор к альмонарию. Помещение заперто на замок. Она барабанит в дверь, изо всех сил тянет на себя ручки. Дверь не поддается. Кэтрин громко зовет врачевательницу. Внутри – никого.

Кэтрин идет назад. В клуатре никого нет; приоресса и Джоан ушли. В нише у стены сидит одна из монахинь, что-то внимательно читает. Кэтрин направляется к ней.

– Сестра, ты видела врачевательницу?

– После службы она обычно ходит в библиотеку, – отвечает та, вздрогнув от неожиданности.

Библиотека расположена на противоположной стороне клуатра, над кладовой; туда ведет лестница в несколько ступенек. Еще одно помещение, в котором Кэтрин никогда не бывала. Врачевательница действительно там, стоит за кафедрой, на которой перед ней лежит фолиант.

– Сестра Мередит, – окликает ее запыхавшаяся Кэтрин. – Скорей. Сестра Элис жива.

Врачевательница смотрит на нее с недоумением.

– Рада это слышать, сестра, – отвечает она.

– Пойдем. Вы ей нужны.

Сестра Мередит оставляет книгу, идет следом за Кэтрин из библиотеки, спускается по ступенькам. Кэтрин внизу придерживает для нее дверь, потом ведет через двор.

– Куда мы идем? – спрашивает врачевательница.

– В лазарет, конечно.

– А почему Элис там?

– На нее напали. Я думала, вы знаете?

Что-то здесь не так. Пожилая женщина что-то бормочет, пока они поднимаются по лестнице в лазарет. Приоресса и сестра Джоан уже там, возле Элис. Когда открывается дверь, обе отступают от тюфяка, на котором лежит Элис.

Внутри у Кэтрин холодеет.

Сестра Мередит торопливо идет мимо них и опускается на колени возле Элис. Ощупывает ее лицо и шею. Глаза Элис снова закрыты, волосы разметались по простыне. Сестра Мередит берет со стола маленькую медную чашу, ставит на грудь Элис и наливает в чашу воду из глиняного кувшина. И внимательно наблюдает. Потом оборачивается к Кэтрин и говорит:

– Но она мертва?

Приоресса и сестра Джоан пристально смотрят на нее.

Врачевательница наклоняется к Элис и приподнимает ей веко.

– Да, – подтверждает она. – Видишь? Эти пятна? Верный признак того, что она умерла от удушения.

Но Кэтрин не смотрит на Элис. Ее взгляд притягивает длинная царапина на шее сестры Джоан.

– У тебя на шее, – произносит она.

Джоан трогает царапину, потом смотрит на кончики своих пальцев, на которых виднеются следы крови. Раздвигает в нервной улыбке тонкие губы, обнажая острые зубки, и при этом прячет глаза.

И Кэтрин больше не сдерживается, бросается на Джоан. Та даже не успевает поднять руки. Кэтрин валит Джоан на тюфяк, нащупывает ее шею, вдавливает большие пальцы в рыхлое горло. Джоан сопротивляется. Выгибает спину, пронзительно кричит. Приоресса хватает Кэтрин за плечи, отрывает ее от Джоан и отшвыривает в сторону. Кэтрин при падении больно ударяется об пол. Джоан все вопит и вопит. Мечется на тюфяке, царапает себя, словно пытаясь отодрать что-то от спины. А потом изо рта и из носа у нее идет кровавая пена, заливая подбородок. Зубы краснеют от крови.

Приоресса застывает в оцепенении, прижимая ладони к щекам. Джоан чем-то давится. Она переворачивается на живот, и все трое видят, что в спину ей вонзились осколки зеленого стекла. По комнате распространяется одуряющий запах снадобья. Вонь проникает в горло, жжет глаза. Закашливаясь, монашки кидаются в другой конец лазарета.

На этот раз Кэтрин некому остановить. Она выскакивает из лазарета, сбегает вниз по лестнице, неуклюже несется через двор, мимо того самого места, где стоял каноник, и вылетает в ворота для нищих. Никакого плана у Кэтрин нет, только бы сбежать, и ей уже все

На болотистой пустоши местами еще лежит снег, но все больше виднеются трава и мокрая сырая земля. В полях Кэтрин замечает черные круги от костров. В воздухе витает сладковатый запах холодного дыма и нечистот. Прихрамывая, она бредет по полю в сторону деревушки у переправы через реку. На берегу Кэтрин видит двух послушников с лопатами в руках. Она сворачивает, направляясь к лодке паромщика, которая лежит около мельницы. Если удастся перевернуть и как-то столкнуть лодку в воду, она уйдет по реке, поплывет по течению, неважно куда.

Кэтрин доходит до лодки и пытается ее приподнять, но та слишком тяжелая, да еще и местами вмерзла в землю. Она находит шест паромщика – длинную палку из ясеня. И только собирается, орудуя шестом как рычагом, перевернуть лодку набок, когда замечает какое-то движение у ворот для нищих мужской половины монастыря. Оттуда кто-то выбежал. Мужчина. Наверное, за ней гонится, думает Кэтрин. Объятая паникой, она ищет, где бы спрятаться, и в конце концов укрывается за мельничными жерновами. Но потом различает, что это какой-то каноник мчится со всех ног. Из монастыря появляется еще кто-то.

– Боже милостивый! – восклицает Кэтрин.

Это тот самый великан, что гнался за ними накануне. Он по-прежнему босой, в руке все тот же жуткий топор. Кэтрин переводит взгляд на каноника. Ну да, это он. Бежит в ее сторону. К лодке. Пробует ее перевернуть, но, как и Кэтрин, почти сразу отказывается от этой затеи. Ищет, чем бы поддеть лодку, но потом в панике вздрагивает, видя, что громила приближается.

– За что? – кричит он. – За что ты меня?

Великан не отвечает.

Каноник пытается его ударить, но громила ловит его кулак и выкручивает ему руку. Каноник падает на землю.

– За что? – снова орет он. – Что я тебе сделал?

Великан без труда отрывает его от земли. Каноник пинается, но верзила держит его за горло. Несет на вытянутой руке. Каноник силится вырваться, брыкается, пытается отодрать от себя руки громилы, а тот прижимает его спиной к перевернутой лодке. Каноник продолжает брыкаться, но все тщетно. Великан наклоняется к нему и меняет руки: теперь уже левой прижимает каноника к лодке, а правую поднимает к его лицу. Каноник пытается увернуться, но великан гораздо сильнее. Он смотрит канонику в глаза и как будто гладит его по щеке, а потом большим пальцем накрывает его глазное яблоко. Каноник вопит.

Недолго думая, Кэтрин покидает свое укрытие за жерновами, бросается к лодке, от которой ее отделяют несколько шагов, и изо всех сил, какие у нее еще остаются, с размаху бьет шестом великана по затылку. Раздается треск, от которого у нее самой дрожат колени.

Громила выпускает из рук каноника, выпрямляется и стоит в недоумении, словно вдруг вспомнил о каком-то деле. Поворачивается, удивленно смотрит на нее сверху вниз.

Кэтрин делает шаг назад, снова поднимает шест. Великан идет на нее, раскинув руки. Она готова еще раз огреть его шестом, но видит, что на лице у него появляется бессмысленное выражение, глаза закатываются под лоб, а сам он кренится набок, качается и наконец грохается на землю.

Мгновение спустя он затихает.

Каноник прижимает к глазам ладони и бормочет молитву, хватая ртом воздух. Вскоре он перестает молиться, убирает руки от лица и обращает взгляд на Кэтрин. Потом приподнимается на локтях и смотрит на поверженного великана.

– Он мертв? – спрашивает Кэтрин.

Каноник встает и разглядывает великана более пристально.

– Вроде нет, – отвечает он.

У Кэтрин словно камень с души свалился, но беспокойство не улеглось. Они молчат. Поднимается ветер. Дождевые тучи уплыли, на небе снова белые облака. Кэтрин и каноник смотрят на стены монастыря, потом друг на друга.

– Тебя изгнали? – спрашивает он.

– Монахини видели, как я разговаривала с тобой, – кивает Кэтрин.

Она снова устремляет взгляд на монастырь. Из ворот для нищих мужской части обители выскакивают трое мужчин, один из них хромает. Обнажив мечи, они направляются к ним. Это те самые всадники, которые напали на них предыдущим днем.

– Брат, смотри! – показывает Кэтрин.

– На этот раз они нас точно убьют. – Каноник наклоняется и подбирает топор великана. Это грозное оружие: укрепленное лангетами[29] четырехфутовое дубовое древко со стальными заострениями на обоих концах; лезвие топора с обратной стороны уравновешивает смертоносный шип. На лезвии – засохшая кровь, словно коричневые кружева. В руках каноника оружие кажется невероятно легким.

– Нельзя тебе с ними драться, – говорит Кэтрин. – Их же трое, даже эта штука не поможет.

– Со мной Господь, – отвечает каноник. – Он поможет.

– А где был твой Господь, когда этот громила собирался выдавить тебе глаза? – Она жестом показывает на великана.

Каноник вздрагивает. Смотрит на нее, открыв рот.

– К тому же, – продолжает Кэтрин, спеша избавить его от необходимости отвечать на ее богохульство, – Господь уже помог. Лодку нам оставил. Давай. Подсоби.

Она подсовывает шест под край лодки и снова пытается ее перевернуть. Опять не получается.

Видя ее мучения, каноник приходит на помощь: подсовывает топор под борт лодки, и вдвоем они переворачивают ее, обнажая серую траву и семейство дохлых крыс. Каноник откладывает топор в сторону, вместе они толкают лодку по земле и спускают в бурую реку, где уровень воды поднялся из-за растаявшего льда.

Люди, что вышли из ворот монастыря, бегут к ним по полю, что-то кричат.

Каноник, стоя в воде, держит лодку. Кэтрин бросает в нее гребной шест и забирается сама.

– Залезай! – говорит она, протягивая ему руку. – Скорей!

А каноник все еще мешкает. Он что, с ума сошел?

– С тремя ты не справишься! – кричит она. – Тебя убьют! А потом и меня! Они убьют нас обоих. Залезай!

И тогда он принимает решение. Подбирает с земли топор, кладет его в лодку. Потом сам запрыгивает, прежде толкнув лодку в стремнину. Суденышко качается, оседает и, кажется, вот-вот пойдет ко дну, но потом поднимается и начинает кружиться на воде.

Преследователи уже совсем близко. Кэтрин различает их черты. У одного на лице кровь. Крича, они бегут мимо поверженного громилы. Тот, что в белой рубашке, спускается по берегу и заходит в воду почти по пояс. Но они понимают, что опоздали. Тот, что вошел в реку, с досады бьет кулаком по воде.

Каноник погружает гребной шест в воду и, отталкиваясь от дна, посылает лодку на середину реки, где течение сильное. Те двое, что остались на берегу, следуют за ними вдоль русла. Тот, что в воде, выходит на берег и кричит что-то канонику. Кэтрин слов не разбирает. Скоро они минуют переправу, и

Кэтрин еще долго через плечо смотрит назад, наблюдая, как сначала крыши, а затем наконец и колокольня монастыря растворяются вдали. Впервые на ее памяти она оказалась вне поля зрения обители и теперь плывет по реке, уносящей ее в неведомые края.

Часть II

Через узкое море

февраль–июнь 1460 г.

Глава 5

Монахиня сидит на носу лодки и внимательно смотрит по сторонам. На коленях у нее лежит полэкс великана. Она потирает покрытые волдырями ступни. Томас не может придумать, что ей сказать.

– Куда мы теперь? – наконец молвит она.

Хороший вопрос.

– Нужно держать путь в Кентербери. – В его голосе звучит уверенность, какой он вовсе не чувствует в себе. – Падем в ноги верховному приору, изложим ему свои обстоятельства. Он выслушает нас и восстановит справедливость.

Монахиня оборачивается к нему. Глаза у нее голубые, а лицо бледнее пергамента.

– В Кентербери? А где это? – спрашивает она.

Томас не знает.

– Там, где находится верховный приор, – отвечает он.

Пауза.

– То есть ты не ведаешь?

– Нет, – признается он.

Монахиня кивает и снова поворачивается к нему спиной. Томас пребывает в смятении. Подумать только, еще день назад все его мысли были заняты лишь тем, как он будет золотить выпуклую букву Т. Монахиня больше не говорит ни слова. Через некоторое время туман начинает рассеиваться, над ними кружат чайки – черные крылья на фоне светлых облаков.

– Опять снег пойдет, – произносит Томас, думая о предстоящей ночи.

Потом вдруг – треск камышей, крик с берега.

– О Господи всемогущий на небесах…

Это великан. Он продирается к ним через тростниковые заросли. Томас налегает на шест, и лодка, кренясь, уходит дальше от берега.

– Оставь нас в покое! – кричит монахиня. – Ради всего святого, оставь нас!

Великан устремляется к ним, но у кромки воды останавливается. Дико озирается, орет что-то невразумительное. Как будто увяз в земле.

– Милостивая Дева Мария, – выдыхает Томас. – Он боится воды.

Великан смотрит на них, решая, как ему быть. Потом бежит вдоль реки, грудью рассекая заросли. Перед ним, неторопливо взмахнув крыльями, взлетает выпь.

Главное – не сбиваться с ритма, отталкиваясь шестом, рассуждает Томас. И держаться правого берега. Тогда не надо думать ни о чем другом – ни о том, что случилось, ни о том, что еще может произойти. Он ощущает пульсацию в замерзших ногах, в голове звенит от ударов Райвена, но он продолжает орудовать шестом, снова и снова погружает его в воду, не обращая внимания на то, что вода заливает руку. А великан трусит рядом с ними по берегу.

Потом верзила внезапно останавливается. Стоит в зарослях камыша и осоки, где среди высоких мокрых стеблей завывает ветер. Но теперь сквозь его нестройную песню Томас различает еще какой-то шум. Великан кричит, показывая вперед, и в лице его отражается жалость. Он снова кричит и машет руками.

– Брат? Видишь? – Монахиня оборачивается к Томасу и тоже показывает вперед.

А перед ними поросшие камышами берега разверзаются, и река, по которой они плывут, впадает в другую, а этот новый поток – широкий, полноводный из-за выпавших дождей и таяния снега, – выходя из берегов, устремляется на юг. Лодка входит в эту вспученную мутную реку, и ее подхватывает бурное течение. Вода заливается через борта, скапливается на дне у их ног. Монахиня принимается вычерпывать ее руками.

– Мы тонем, – говорит она. – Нужно пристать к тому берегу.

Однако река становится все шире и несет их вперед. Они минуют сети и садки для ловли рыбы и угрей. Всюду по берегам камыши побиты и срезаны. В поле копают мотыгами двое мужчин в бурых капюшонах. Завидев лодку, они перестают работать и провожают их взглядами. Равно как и всадник с ловчей птицей на руке.

С помощью шеста Томас направляет их посудину к небольшой деревушке, где высится церковная башня, но, когда они приближаются, ватага мальчишек, бросающих камни в петуха, переключает свое внимание на чужаков – целится в их тонущее суденышко. Они уже стоят по щиколотку в воде, а лодка все глубже погружается в реку. И ничего с этим не поделаешь. Томас налегает на шест, поворачивая лодку к западному берегу. Ее нос в последний раз уходит под воду и врезается в густые камышовые заросли. Томас выпрыгивает из лодки и оказывается по самые бедра в ледяной воде. Он придерживает лодку для монахини, но та теперь едва способна двигаться. Дюйм за дюймом она подбирается к краю и падает в бурую воду. Томас торопливо обходит лодку, теряя башмаки на илистом дне, нерешительно берет ее за руку. Она не сопротивляется, и он помогает ей вылезти на берег. Потом возвращается за полэксом и только успевает забрать оружие, как лодку уносит течением.

На берегу он отжимает мокрые полы своего одеяния и смотрит по сторонам. Ничего и никого: только камышовые заросли и наносы ила. Вдалеке – лес. А за лесом что, дым поднимается? Вероятно, там какая-то деревня.

– Нужно идти. – Томас взмахом руки показывает, что они должны направиться вниз по реке. – Обязательно набредем на какое-нибудь селение. Там и спросим дорогу до Кентербери.

На лице монахини отражается сомнение. Он видит, что ее запястья и лодыжки изранены. Она тоже потеряла один башмак. Оба понимают, что долго идти они не смогут.

– Скажем, что держим путь по монашеским делам.

– Вместе?

Томас хмурится. Она права. Они должны разойтись. Он глядит в сторону верховья реки. К ним плывет одинокий лебедь. Томас наблюдает за ним. В следующее мгновение из камышей появляется второй лебедь, присоединяется к первому, вдвоем они проплывают мимо и исчезают из виду. Томас вспоминает строки, которые он начертал на пергаменте.

– «Двоим лучше, нежели одному, – цитирует он, – потому что у них есть доброе вознаграждение в труде их. Ибо если упадет один, то другой поднимет товарища своего».

– «Но горе одному, когда упадет, – продолжает монахиня, – а другого нет, который поднял бы его»[30].

Томас впервые внимательно разглядывает монахиню. В лице ожесточенность, черты резко очерчены, вся будто состоит из одних углов.

– Екклесиаст, – говорит монахиня. – Я не знаю этого стиха полностью.

– Я тоже, – через силу улыбается Томас. – Но нам лучше быть вместе, хотя бы какое-то время.

Она кивает. Томас берет полэкс, закидывает его за плечо. Хорошо, что у них есть с собой оружие. Но странно, что в его руках оно как родное. Теперь, когда кровь с топора смыта, видна искусная работа мастера – узоры, вытравленные на металле. Неудивительно, что великан хотел вернуть свое

– Это всегда можно продать, – говорит Томас.

Они пускаются в путь, идут вдоль реки. У монахини зубы стучат. Томас вспоминает свой поединок с Райвеном, мысленно оценивая каждый замах, каждый удар, и пытается представить другой исход, при котором декан остается в живых. Не получается. Он осознает, что очень крепко стискивает руками древко – так сильно, что аж голова болит.

Эх, сейчас он готов отдать что угодно, лишь бы увидеть Райвена распластанным у своих ног!

Спустя некоторое время появляется первая снежинка – плавно опускается, кружась на ветру. За ней еще одна, потом еще и еще, и вскоре белые хлопья начинают летать во множестве, будто перья в курятнике.

Оба одновременно замечают полуразвалившуюся хижину и ускоряют шаг, надеясь найти там что-нибудь. Когда подходят к хижине, монахиня отстает от Томаса, а тот просовывает голову в дверь. Рассчитывает увидеть хлеб на столе, горшок с похлебкой, кожаную кружку эля и – хвала Иисусу! – пылающий очаг. Но внутри сумрачно, стоит запах холодной золы, а в углу громоздится что-то неживое.

– Есть что-нибудь?

Томас мотает головой. Монахиня рукавом вытирает нос и пожимает плечами. Он снова смотрит на нее. Что-то в этой женщине вызывает беспокойство. Что именно? Томас вспоминает ее слова. «А где был твой Господь, когда этот громила собирался выдавить тебе глаза?» Томас качает головой. Пытается осмыслить ее вопрос. Где был Господь? И что это значит? Что Он был где-то еще? Не там?

Монахиня, словно догадываясь, что Томас думает о ней, обращает на него взгляд, но тут же отводит глаза. Оказывается, они оба стыдятся смотреть друг на друга, осознает он. С трудом переставляя ноги, они бредут и бредут. У самого леса монахиня останавливается и протягивает вперед худую руку. Томас хочет что-то сказать, но она прикладывает палец к губам и ведет его вверх-вниз: не шуми. Этот знак известен членам всех религиозных сообществ, которые вкушают пищу в молчании, а для общения используют язык жестов. Затем монахиня быстро поднимает обе руки и правым указательным пальцем касается носа: дым, запах. Она учуяла дым.

Томас не уверен, но, возможно, сквозь запахи снега и собственного тела он тоже улавливает некий слабый аромат. Они идут молча по краям тропы, пока не проходят под навесом из переплетенных голых ветвей вязов. Здесь запах дыма – чудесный, манящий – ощущается сильнее.

И теперь в темноте мерцает свет. Чуть в стороне от тропинки, на поляне. Костер. Томас выставляет перед собой руки ладонями вверх, потом потирает их одна о другую – показывает, что видит костер. Монахиня кивает. Огонь она заметила гораздо раньше него, догадывается Томас. Они скользят меж деревьями: мягкий ковер из опавших листьев приглушает их шаги. Впереди виднеется маленький костерок, отбрасывающий круг неяркого света. Дальше в темноте фыркает то ли лошадь, то ли мул. Глаза животного то и дело сверкают: в них отражаются блики огня. Над костром на треножнике висит котелок. Томас унюхал аромат рыбной похлебки, примешивающийся к запаху древесного дыма.

У него засосало под ложечкой.

С тех пор как утром декан принес ему хлеб с пивом, у него крошки во рту не было. У Томаса учащается дыхание, и у его спутницы тоже, слышит он.

Однако где же хозяин всего этого богатства?

Они притаились в темноте, сидя на корточках за поваленным деревом. Монахиня теперь совсем рядом, так что их колени соприкасаются и он ощущает ее дыхание на своей щеке. Слышит стук своего сердца, а может, и ее тоже.

– Встаньте.

Мужской голос. Приказ раздается сзади. Они медленно выпрямляются во весь рост и отворачиваются от огня, глядя в темноту. Томас никого не видит.

– Выйдите на свет, – снова повелевает тот же голос. – Монах, сразу предупреждаю, в твою голову нацелена стрела. Если не бросишь свой топор, будешь пригвожден к дереву.

Томас бросает полэкс. На мгновение наступает тишина.

– Кто такие? – спрашивает незнакомец.

– Сэр, – начинает Томас, проглотив комок в горле, – мы служители Божьи и никому не желаем зла. Мы странники. Держим путь по монашеским делам.

– По монашеским делам? – с нотками изумления в голосе уточняет незнакомец, но тон его смягчается. Можно подумать, что поначалу он просто хотел их напугать.

– Да, сэр, – подтверждает Томас. – Мы члены ордена святого Гильберта Семпрингхемского.

Молчание. Затем:

– Как так получилось, что вы путешествуете вместе? Каноник и сестра из того же ордена?

Томас в темноте смотрит на свою спутницу. Сам он не знает, что на это сказать.

– Ну?

– Это долгая история, сэр, – говорит монахиня.

– Я не прочь послушать.

– Позвольте просить вас о милосердии, прежде чем мы объясним свои обстоятельства? – взывает к незнакомцу монахиня. – Мы давно ничего не ели и продрогли до костей.

Очередная пауза.

Из темноты на свет выходит высокий мужчина в утепленном плаще с глубоким капюшоном, в котором теряется его лицо. В руках он держит арбалет, но даже при столь скудном освещении Томас видит, что тетива и стрелы отсутствуют. Незнакомец боится их не меньше, чем они его. А может, и больше.

Нагнувшись, он подбирает с земли полэкс. Видно, что этот человек не молод.

– И все же, кто вы такие? Зачем идете куда-то? – Выпрямившись, он рассматривает оружие. – Босые, да еще вместе?

– Я Томас Эверингем, – представляется Томас. Лица незнакомца он по-прежнему не видит. – Каноник ордена святого Гильберта. Из монастыря в Хаверхерсте.

Он жестом показывает куда-то в темноту, решив, что приорат находится в той стороне.

– А ты, сестра?

– Я сестра Кэтрин, – отвечает монахиня. – Из того же приората.

Впервые Томас услышал ее имя. Он поворачивается к монахине. Лицо у нее суровое, взгляд настороженный, подозрительный. Она смотрит на него, и он опять отводит глаза.

– Так вы, значит, голодны? – спрашивает незнакомец.

– Умираем с голоду, сэр.

–Fabas indulcet fames.– Тихо рассмеявшись, он кладет арбалет в тень дерева. – Для голодного всякий хлеб хорош. Горшок мой невелик, пища скудна, но я готов поделиться с вами тем немногим, что у меня есть. В обмен на ваш рассказ.

Речь у него быстрая, ученая, как у приора или клириков, наведывавшихся в их монастырь. Он кладет полэкс рядом с арбалетом и дает Томасу голые ветки боярышника.

– Подкладывай по одной, брат Томас, – наставляет он. – Чтоб костер не погас. А то в этих краях уж больно сыро – еврея можно утопить.

На незнакомце сапоги с короткими голенищами, которые топорщатся вокруг его тощих ног, и, определяет Томас, никакой он не солдат, хоть и вооружен арбалетом. Покопавшись в тени дерева, тот вытаскивает на свет кожаную суму, из которой достает

– Держите, – говорит он. – От одного вашего вида замерзнуть можно.

– Благодарствую, сэр, от всего сердца. – Не переставая жевать, Томас отдает одеяло Кэтрин, а сам укутывается в плащ – тяжелый, подбитый мехом, с пуговицами, ремнем и воротником из овечьей шерсти. Такого роскошного одеяния Томас сроду не носил. Значит, их знакомец – богатый человек.

– Вы не назвали нам свое имя, сэр.

Это сказала Кэтрин. Она завернулась в одеяло по плечи, и, хотя склоняется к теплу костра, глаза ее остаются в тени.

– Я Роберт Дод из Линкольна, – представляется мужчина и, помедлив в нерешительности, добавляет: – Квестор.

– Продавец индульгенций? – уточняет Кэтрин.

– Был им, – подчеркивает Роберт Дод. Томасу не совсем понятно, что он под этим подразумевает.

– Сэр, но почему вы ночуете в лесу? – спрашивает он, наконец-то проглотив хлеб. – Вы могли бы остановиться на постоялом дворе или попросить приюта у аббата в монастыре. Там вам было бы удобнее.

Продавец индульгенций переводит взгляд с каноника на монахиню, будто что-то решая для себя. С его уст могло бы слететь сколько угодно ответов, и все до единого лживые, но в конечном итоге он честно признается:

– У меня скрофулюс[31]. Королевская напасть.

Томас и Кэтрин перестают жевать. В темноте слышно, как бьет копытами мул. Продавец индульгенций со вздохом откладывает свой кусок хлеба и стягивает с головы капюшон. Свет костра падает на его лицо. Шею мужчины от уха до ключицы покрывают пучки изъязвленных опухолевых наростов, самый крупный – размером с мелкую сливу.

– Видите? – Он снова надевает капюшон, и его лицо уходит в тень. – Посему я и вынужден чураться людей. Минувшим вечером пришел в деревню к западу отсюда, хотел купить эля. А жена пивовара приняла это за бубоны.

Он перекрестился, будто бы это могло отвратить чуму.

– Такой ор подняла. Мне повезло, что живым ноги унес, да не потерял мула и кладь. Мужчины, вероятно, были на охоте, а может, воюют где-то. За мной погнались одни только мальчишки. Бросали в меня камни, хотя у одного был лук. В общем, я воздал хвалу святому Себастьяну за то, что похож на чумного. Во всяком случае, близко подходить ко мне они побоялись.

– Так у вас ведь есть оружие, – замечает Кэтрин.

– Ну да, есть, – смеется продавец индульгенций. – Древнее и никчемное. Человек, у которого я купил его, клялся и божился, что оно принадлежало Иоанне, французской ведьме. Представляете?

Из котелка над костром начинает валить пар. Продавец индульгенций наклоняется к нему, длинными пальцами крошит сушеную рыбу и кусочки бросает в варящуюся похлебку.

– Откуда вы знаете, что вас поразила не чума? – спрашивает Кэтрин, как будто не желая отходить от этой темы.

– Будь это чума, меня давно не было бы в живых, – объясняет он. – Эти чирьи у меня уж больше года, и все набухают, растут. Они мне как давние друзья, я с ними сроднился.

– Болят? – спрашивает Кэтрин.

– Нет, – качает головой продавец индульгенций. – Холодные. На ощупь. Впрочем, ничего удивительного – при нынешней-то зиме.

– Мы будем молиться за вас, сэр, – обещает Томас. Кэтрин бормочет что-то неопределенное.

– Благодарствую, – отзывается он. – Спасибо вам обоим. С вашими молитвами и с Божьей помощью я найду исцеление во Франции.

– Во Франции?

Томас не верит своим ушам. О Франции ему известно лишь то, что там погиб его отец и что страна эта разграблена и разорена. Там, когда колокол бьет тревогу, даже скот понимает, что нужно сбиваться в кучу и прятаться от англичан. Мужчины и женщины бросаются в реку, лишь бы их не схватили. Франция не то место, где нужно искать исцеления от чего бы то ни было, разве что от самой жизни.

– Я держу путь туда, – объясняет продавец индульгенций. – Сначала через Узкое море в Кале, оттуда – на юг, в Шиньон, ко двору короля Карла, чтобы он излечил меня своим прикосновением[32].

Все это он произносит скороговоркой, словно не желает распространяться о подробностях своего путешествия или ритуала врачевания. Томаса одолевает жажда, посему он безмерно рад, когда Роберт Дод открывает бутыль и льет эль в кружку.

– Однако расскажите свою историю, – просит тот, меняя тему разговора. – Что заставило вас покинуть монастырь? Удовлетворите мое любопытство.

– На нас напали люди сэра Джайлза Райвена, – начинает Томас, не отрывая глаз от кружки.

– Сэра Джайлза Райвена? – Продавец индульгенций перестает наливать эль и подается вперед всем телом, так что пламя костра освещает его лицо.

– Вы его знаете? – спрашивает Томас.

– К северу от Стамфорда нет ни одного человека, который не слышал бы о Джайлзе Райвене. Говорят, он присвоил себе замок в Корнфорде после того, как старый лорд Корнфорд был убит. Сослался на какое-то дальнее родство. Также говорят, что он собственноручно убил Корнфорда, всадив ему в глаз кинжал, и теперь намеревается женить сына на дочери убиенного старика.

Томас закрывает глаза, представляя Райвена – как тот, улыбаясь, держит четки почившей монахини.

– Нам об этом не ведомо, – молвит Кэтрин. – Мы долгие годы не покидали стен монастыря.

Кивнув, продавец индульгенций наполняет кружку элем.

– Давно ты монашествуешь? – спрашивает он, вручая кружку Томасу.

– Восемь лет. – Томас осушает кружку и возвращает ее хозяину. – С двенадцати лет.

– А ты, сестра?

– С детства, – не сразу отвечает она. Томас и Роберт Дод переглядываются.

– Тебя предназначили в монахини? – уточняет последний.

– Да, – подтверждает она, помедлив в нерешительности.

– Я думал, эта практика осталась в прошлом.

Кэтрин собирается что-то сказать, но, открыв рот, тут же его закрывает. Как будто сомневается.

– И сколько весен ты провела в обители? – допытывается продавец индульгенций.

– Десять? – предполагает она, пожимая плечами. На лице ее появляется отчаянное выражение. – Пятнадцать?

Значит, ей около двадцати, прикидывает в уме Томас. Примерно его возраста. Все трое какое-то время молчат. Тишину нарушают лишь шипение мокрого хвороста в костре да шум реки, доносящийся из-за деревьев.

– Родные дают о себе знать? – спрашивает продавец индульгенций у Кэтрин. Томас передает ей кружку эля. На этот раз они пальцами не соприкасаются, и он отмечает, что она рукавом вытирает край кружки, потом, хмурясь, качает головой и пьет. У Томаса тоже есть к ней вопрос, но продавец индульгенций перехватывает его взгляд, словно говоря: «Не надо ее больше

– Как так получилось, что Райвен на вас напал?

Томас рассказывает. Продавец индульгенций мрачно хмыкает.

– Времена сейчас неспокойные, смутные. – Приободрившись, осмелев в компании монахов, он палкой ворошит в костре, чтобы сучья горели веселее. – Всюду полно людей, которые хватают что плохо лежит, не страшась Бога, презирая законы Святой Церкви.

– Почему? Почему так? – недоумевает Томас.

– Я всего лишь презренный продавец индульгенций, – вздыхает Роберт Дод. – Все, что мне ведомо, я знаю не из первых уст. Но я общаюсь с людьми. Слушаю, что они говорят.

– И что же они говорят?

– Многие сходятся во мнении, что виноват король.

– Король?

– Да. Хм, мы с вами едва знакомы, а сидим ночью в лесу и ведем речь о короле. Странно, вы не находите? Но, в общем-то, да. Король. Генрих, шестой по счету, из дома Ланкастеров.

– И что же он сделал, чтобы навлечь такое на страну?

– Говорят, человек он простодушный, бесхитростный, не шибко умный. Не то что его отец, Генрих Пятый. Помните его? Нет, конечно. Он правил до вас. Вот он был настоящий король. Не раз бил французов.

Продавец индульгенций в задумчивости смотрит на огонь.

– Что с ним сталось? – спрашивает Кэтрин.

– М-м? О. Слишком скоро скончался. Хорошие правители долго не живут.

Некоторое время все трое безмолвствуют. Продавец индульгенций смотрит на языки пламени. Огонь завораживает, думает Томас. У них за спинами фыркает и бьет копытами мул.

– Значит, сын не такой, как отец? – возобновляет разговор Кэтрин.

Продавец индульгенций собирается с мыслями.

– Именно так, – отвечает он. – У него случаются припадки. Приступы помешательства. Он становится вялым, никого не узнает, даже родного сына. Поговаривают, что этот его недуг – кара Божья.

В наступившей тишине Роберт Дод помешивает палкой в котелке.

– Но что же он сотворил, чтобы навлечь на себя такую напасть? – спрашивает Кэтрин.

Продавец индульгенций забирает у монахини кружку и подливает в нее эль.

– Он расплачивается за грехи своего деда, – отвечает он. – Его тоже звали Генрих. Генрих Четвертый. Говорят, он сместил с трона короля Ричарда, который правил перед ним, а потом убил его. Говорят, что его преступление и есть первопричина всех нынешних бед, терзающих королевство, и что, пока дом Ланкастеров удерживает трон, война здесь не прекратится.

– Война? – переспрашивает Томас. Ему вспоминаются истории декана об осадах, резне, насилии. Но то было во Франции. Ему трудно представить, чтобы такое происходило в Англии.

– Да, война идет, – подтверждает продавец индульгенций, – и будет идти. Ибо пока король страдал помутнением рассудка, двор разделился на два лагеря, понимаете? Один возглавляет королева, волчица Маргарита Анжуйская из Франции – француженка! Во главе второго стоит герцог Йоркский, кузен короля.

Без лишних слов ясно, кому принадлежат его симпатии.

– И кто побеждает в этой войне? – любопытствует Томас.

– Пока преимущество у королевы. На прошлый День святого Эдуарда ее армия разгромила войско герцога Йоркского у ворот Ладлоу. В тот раз король принял участие в сражении, и люди герцога Йоркского отказались поднять оружие против королевского штандарта[33], пусть трон и достался ему неправедным путем.Rex non potest peccare.Короли не ошибаются. Король есть король, даже если он узурпатор.

– Странно, – роняет Кэтрин.

– Не то слово, – соглашается с ней продавец индульгенций. – И, скажу я вам, жители Ладлоу в тот день дорого заплатили за этот постулат, ибо после того, как солдаты Йорка сложили оружие и рассеялись, королева запустила в город свои войска. Говорят, солдаты оприходовали все бочки с вином, какие только смогли найти, и в канун дня святого уже до того упились, что из рук выпускали награбленное лишь для того, чтобы совершать насилие над женщинами. Как раз в этой сумятице и погиб лорд Корнфорд от руки вашего обидчика Джайлза Райвена.

Глотнув эля, продавец индульгенций снова смотрит на огонь. Котелок дымится, вода, в которой варятся зеленые овощи, булькает.

– Но ведь королева Маргарита – владычица этой земли, – замечает Томас. – Почему она допустила, чтобы ее подданные так страдали?

– Начнем с того, что она француженка, – говорит продавец индульгенций. – К тому же денег у нее нет, посему, чтобы расплатиться с солдатами, она дала им добро на грабеж. А многие из них с севера – невежественные жестокие дикари, почти такие же необузданные, как шотландцы. Любовь к грабежам – их вторая натура.

– А где сейчас этот герцог Йоркский? – осведомляется Томас.

– В Ирландии. Его предали позору и заклеймили изменником. – Голос продавца индульгенций меняется. – А его великий сподвижник граф Уорик – в Кале, за Узким морем. И тоже объявлен вне закона.

Он поднимает глаза от огня, словно вдохновленный неким воспоминанием.

– Но он вернется, ибо не было еще на земле более славного человека, чем граф Уорик.

Томас отмечает, что продавец индульгенций произносит имя графа Уорика с благоговением, будто говорит о святом или о великомученике. Он допивает кружку.

– А до его возвращения, – продолжает их новый знакомец, – сродственники королевы будут отнимать у нас то малое, что мы имеем, и лишать наследников их законных прав. Взять хотя бы вашего Джайлза Райвена. Он один из приспешников нового герцога Сомерсета. Способен поставить ему более сотни верховых лучников, думаю, пятьдесят алебардщиков и несколько тяжеловооруженных всадников. И пока он обеспечивает нового герцога воинами, тот будет поддерживать его в любом споре, а кто сейчас посмеет перечить герцогу? Никто.

Все трое погружаются в молчание, которое через некоторое время нарушает Томас:

– Райвен сказал, что он движется на юг. Дабы присоединиться к королеве.

– Да, – кивает продавец индульгенций. – Королева собирает армию. Скоро наступит весна, хоть сейчас в это трудно поверить. Приход весны откроет сезон военных кампаний, а с началом военных компаний из Франции вернется граф Уорик, и, думаю, он будет претендовать на нечто большее, чем свое законное место в королевском совете.

Он снимает с треножника котелок, ставит его у ног Томаса и дает ему деревянную ложку. Томас тихо благодарит его, произносит молитву и принимается есть. Похлебка обжигает губы и язык, но он без передышки черпает и черпает ложкой бобы, кусочки овощей и скользкой рыбы. Съев половину похлебки, он передает котелок Кэтрин. Та берет его и начинает быстро орудовать ложкой, но, перед тем как сунуть ее в рот, подозрительно смотрит на то, что выудила из котелка.

Пока она насыщается, продавец индульгенций уходит в темноту, чтобы облегчиться. Томас подбрасывает в костер еще одну ветку. Сидеть близко у огня, подставляя ладони под языки пламени, – роскошь, о которой он давно мечтал.

Утолив голод, Кэтрин бормочет благодарственную молитву Господу, затем отставляет в сторону котелок и

Продавец индульгенций возвращается к костру, и Томас заканчивает свой рассказ о ложных обвинениях Райвена. Когда он описывает поединок в клуатре, Роберт Дод едва сдерживает ликование.

– Святые благодетели! Ты дрался с Райвеном на посохах?

Томас кивает.

– И победил?

– Ну да, – снова кивает Томас, хотя тогда он победителем себя не чувствовал.

– Пресвятой Спаситель, принявший смерть ради нас! – смеется продавец индульгенций. – Да ты, брат Томас, не так прост, каким кажешься. Прямо чудеса какие-то!

Он наливает еще эля и передает кружку Томасу. Тот залпом выпивает. Потом Кэтрин коротко рассказывает, как ее обвинили в том, что она дала приют монаху, и посадили под замок. Дойдя до смерти Элис, она говорит:

– Может, это Райвен и его великан надругались над ней, но жизни лишили – задушили – приоресса и сестра Джоан. В этом я могу поклясться всем, что есть святого на свете.

Продавец индульгенций внимательно наблюдает за ней.

– Что было потом? – вопрошает он.

Она молчит, качая головой. Прячет лицо под одеялом. Воцаряется тишина. Спустя мгновение Кэтрин устраивается поудобнее и, несмотря на холод, начинает тихо сопеть.

– Эль крепкий, – замечает продавец индульгенций.

Наклонившись вперед, он натягивает одеяло на сбитые ноги Кэтрин, затем наливает в кружку остатки эля. Выпрямившись, он доверительным тоном обращается к Томасу:

– Когда, по-твоему, станет известно, что вы вероотступники?

– Но мы не вероотступники! – восклицает Томас.

– Теперь я это знаю, – отмахивается продавец индульгенций. – Но, увидев вас первый раз, я вполне резонно предположил, что вы возлюбленные и потому сбежали из монастыря. И так будут думать все.

Томас невольно бросает взгляд на Кэтрин. Та все так же мирно посапывает, но он уверен, что она прислушивается к разговору мужчин.

– Но… – начинает он.

– Никаких «но». Монах и монахиня. Как только о вашем побеге узнают, вас предадут анафеме. К завтрашнему дню весть о вашем грехе разнесется по городам и весям, дойдет даже до Бостона, если вам не повезет, и тогда уж помощи ни от кого не ждите. Помогать грешникам запрещено, а кто по доброй воле решится оскорбить Церковь? Никто. Сначала на ваши поиски отправят братьев-монахов, потом за вас возьмутся судьи, издав судебный приказ о задержании вероотступников.

– Так ведь самое худшее, что может произойти, – нас вернут в приорат, да?

– Когда вы покидали приорат, против вас было выдвинуто только обвинение в нападении. Теперь же, вне сомнения, вас обвинят во всех смертных грехах. И твой приор будет только рад откреститься от тебя: отдаст в руки Райвену, а тот уж будет действовать наверняка. Убьет тебя. И ее тоже.

Томас понимает, что это горькая правда. Выпив эля, он воспрянул духом, но теперь чувствует, что снова впадает в уныние.

– Мы идем в Кентербери, – сообщает он продавцу индульгенций. – Декан приората говорит, наш единственный шанс – обрести благожелательного слушателя в лице верховного приора, главы нашего ордена. Он выслушает нас и восстановит справедливость.

– И ты надеешься, что ваш верховный приор пойдет против такого человека, как Райвен?

Об этом Томас как-то не задумывался.

– Пожалуй, нет, – отвечает он, вспоминая то, что продавец индульгенций сказал о герцоге Сомерсете. – Но что еще нам остается?

– Вспомни, что гласит Второзаконие, – говорит ему Роберт Дод. – Око за око.

Томас чувствует, как что-то всколыхнулось в его груди: трепет волнения. Ему предлагают вкусить некоей чуждой свободы.

– То есть ты намекаешь, чтобы я сам искал встречи с Райвеном?

– Почему бы нет? – пожимает плечами продавец индульгенций. – Ты доказал, что умеешь драться.

Томаса не смущает то, что мгновение назад их знакомец говорил ровно противоположное.

– Нет, – отвечает он, – не могу. Я каноник ордена святого Гильберта из Семпрингхема. Мне должно искать правосудия у верховного приора. Должно положиться на веру в Господа, ибо, как святой Павел поучает римлян, «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию. Ибо написано: Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь»[34].

Продавец индульгенций чуть приподнимает брови. Говорит:

– Да, да. Ты, конечно, прав.

Оба умолкают. Томасу неловко, что он цитирует Библию столь ученому человеку, но тот вроде бы не возражает.

– Вот скажи, – спрашивает он через некоторое время, – как ты рассчитывал добраться до Кентербери?

Томас колеблется.

– Я об этом еще не думал, – признается он.

Взгляд продавца индульгенций падает на ноги Томаса.

– Отсюда до Кентербери лучше всего добираться морем, – объясняет он. – Из Бостона. Заплатить капитану судна, чтобы он довез вас до Сандвича на побережье Кента. Это если он следует в Кале, конечно. Крюк небольшой.

– У нас нет денег, – молвит Томас.

– Послушай меня, брат Томас, – говорит продавец индульгенций. – В соборе Линкольна я заплатил за то, чтобы звонили в колокола и молились святому Николаю за успех моего предприятия. А что, если теперь я оплачу ваш путь в Кентербери? Обеспечу вас одеждой, обувью, пропитанием?

– Зачем бы вам тратиться на нас?

Он отвечает не сразу. Как будто обдумывает свои доводы.

– Мы все трое странники, – наконец говорит он, – в известном смысле. А странники помогают друг другу. Помогают один другому, чтобы помочь самим себе. И я, оказав помощь вам, помогу себе. Понимаешь, да?

Томас не знает, что на это сказать. Далеко ли они уйдут, не имея обуви, одежды и денег? Стоило ему представить всю безнадежность их положения, и его тут же охватывает страх.

– Я был бы сердечно благодарен вам, сэр, за такое предложение.

Продавец индульгенций кивает, словно они пришли к согласию. Он расслабляется, садится поудобнее. Томас допивает последний глоток эля. В тепле костра от полы его платья поднимаются завитки пара, ноги его обморожены и изранены, но от выпитого эля по телу растекается блаженство, так что он почти не чувствует боли.

– Только вот что, – продолжает продавец индульгенций, окидывая взглядом спящую Кэтрин, – вам бы обоим лучше изменить внешность, поскольку по вашим следам наверняка пойдут братья-монахи. Они будут искать в паре мужчину и женщину. Поэтому для тебя надо бы раздобыть мирскую одежду, в которой ты не будешь похож на монаха, а ее одеть в мужское платье, скрывающее ее женскую сущность. Она вон тощая, кожа да кости, ни спереди, ни сзади ничего не выступает. Запросто сойдет за юношу.

Глава 6

Кэтрин просыпается до рассвета. Тело ноет от побоев, которые ей

Это ее шанс. Она должна убраться подальше от этого каноника Томаса. Незачем ей тащиться в Кентербери. Незачем искать встречи с верховным приором, ибо на какое правосудие может рассчитывать человек, нарушивший пятую заповедь?[35] Закрывая глаза, Кэтрин представляет сестру Джоан в последние мгновения ее жизни и точно знает, что каждый шаг, который она делает навстречу верховному приору, приближает ее к виселице.

Она встает. Коленки безбожно ломит, ноги как деревянные. Но оставаться здесь нельзя. Можно уйти прямо сейчас, вернуться тем же путем, каким они шли сюда. Каноник за ней не последует, во всяком случае в ту сторону. Она тянется за своими пожитками и тут понимает, что у нее с собой ничего из вещей нет, да и вообще бежать уже поздно.

Томас просыпается. Открывает глаза и устремляет взгляд вверх, на ажурный балдахин из голых сучьев, потом смотрит на нее и, опять смежив веки, качает головой.

Кэтрин снова опускается на землю. Придется подождать подходящего момента, думает она.

– Доброе утро, сестра, – приветствует ее каноник.

– Доброе утро, – отзывается она.

Кэтрин позволяет себе задержать на нем взгляд. Внешне он полная противоположность продавцу индульгенций. Томас – рослый широкоплечий парень с длинными руками и ногами. Ладони и ступни у него тоже огромные. Он напоминает ей молодого пса, щенка, по которому сразу видно, каким здоровенным он станет, когда достигнет зрелого возраста. В сравнении с Томасом продавец индульгенций – он уже тоже проснулся – щуплый, высохший старик, бесцветный, с морщинистой дряблой кожей.

– Господи Иисусе на небесах. – Он медленно и неуклюже поднимается на ноги, шумно вдыхая холодный утренний воздух. Помолившись, они доедают остатки похлебки и грузят вьюки продавца индульгенций на его мула. Он замечает запекшуюся кровь в волосах Томаса над ухом.

– У меня есть целебная мазь. – Продавец индульгенций роется в своих сумках и достает глиняную баночку. Он откупоривает ее, и по поляне разносится больничный запах. Кэтрин вспоминает сестру Джоан и тонкую струйку крови на ее рыхлом подбородке. Продавец индульгенций наносит мазь на рану. Томас морщится, но затем сообщает, что чувствует онемение, потом – тепло.

– Что это? – любопытствует Кэтрин, внимательно наблюдая, как продавец индульгенций осторожно размазывает снадобье по всей ране.

– Смесь из тринадцати трав, – отвечает тот, довольный, что она проявляет интерес, – свиного жира и почек бузины.

Он протягивает ей баночку, показывая содержимое – темное пастообразное вещество.

– Эта мазь охлаждает и заживляет почти любые раны, – добавляет он.

Потом он прячет баночку с мазью в кожаный мешочек, а тот сует в другой и аккуратно убирает сверток в поклажу на муле, как самое бесценное сокровище. Томас стоит с полэксом великана, не зная, куда деть оружие. Самому нести? Или на мула положить? В итоге они решают: пусть полэкс едет на муле, – и трогаются в путь, следуя по тропинке, деревья вдоль которой постепенно редеют и расступаются, открывая перед ними застланную туманом широкую болотистую пустошь.

– Матерь святая, – смеется продавец индульгенций. – Ну и компания у нас, загляденье! Два вора, по которым виселица плачет, и жертва чумы. Слава богу, что висит туман, а то народ давно бы уже поднял крик и погнал нас ко всем чертям.

На взгляд Кэтрин, наряд у него слишком кричащий. Длинное платье, в чем-то схожее с туникой Томаса, но ржаво-красного цвета; поверх платья подбитый мехом синий плащ с плотно сидящим на голове капюшоном, выкрашенным в ярко-зеленый цвет; круглая шляпа с низкой тульей из черного войлока, прижимающая капюшон к голове. Кэтрин отметила, что шляпа, капюшон и борода почти полностью скрывают чирьи на его шее.

Рядом с ним Томас выглядит вороной, но Кэтрин знает, что самое ужасное зрелище являет она сама: на ее залатанном платье запеклась грязь, башмак всего один, на голове и вовсе ничего, нет даже обычного куска ткани, чтобы спрятать волосы. Она похожа на нищенку, какой приоресса дала бы от ворот поворот.

– Вот, возьми пока мою шляпу, – говорит продавец индульгенций, отдавая ей свой головной убор. – На рынке у старьевщика подберем тебе что-то более подходящее. Уже, должно быть, недалеко.

Где-то впереди мерно бьют колокола, Кэтрин чует запах угольного дыма. Они выходят на какую-то дорогу, и, пока идут, из грунтовой она превращается в каменную. Они то и дело ловят на себе подозрительные взгляды других путников, которые обгоняют их, ведя за собой навьюченных мулов.

– Сэр, доброго вам дня милостию Божией, – напевно произносит продавец индульгенций каждый раз, когда замечает, что кого-то из их троицы слишком пристально рассматривают. И каждый раз любопытный кивает, отвечает на приветствие и, перекрестившись, как ни в чем не бывало идет дальше.

Глаза Кэтрин горят негодованием, и спустя какое-то время продавец индульгенций трогает ее за локоть.

– Мы здесь чужаки, сестра, – объясняет он. – Если кому-то не понравимся, нас могут обвинить в каком-нибудь преступлении, и, не имея рядом друзей, которые могли бы поручиться за наше доброе имя, мы окончим свой жизненный путь вон как тот бедняга.

Он жестом показывает на дерево, где стая птиц терзает что-то, висящее на суке. Это труп мужчины, почти голого, кожа в пятнах разложения, из живота вываливаются кишки, похожие на перекрученные серые веревки. Его лицо долбит клювом птица с блестящим оперением, и с каждым ударом труп дергается на суке. Стоит одуряющий сладковатый запах гниющего мяса.

– Дней десять висит, – предполагает продавец индульгенций.

– Но почему его не хоронят? – спрашивает Кэтрин, ладонью прикрывая нос и рот.

– Оставили висеть в назидание другим, – пожимает плечами продавец индульгенций. – Будь это ведьма, ее бы просто задушили и бросили у обочины на растерзание собакам. На юге пойманного вора прибивают за ухо к столбу и дают ему нож, чтоб мог срезать себя со столба.

Они продолжают путь. Туман смещается к реке, открывая их взорам мокрую равнину, где виднеются редкие купы деревьев, низенькая хижина и отара овец с маслянистой шерстью.

Впереди показался город – скопление церковных шпилей и крыш под покровом черного дыма.

– Город Бостон, – объявляет продавец индульгенций. – Обитель примерно тысячи душ. Нам нужно пройти через него, чтобы добраться до гавани.

Кэтрин замедляет шаг.

– Смелей, – подбадривает ее продавец

Они занимают очередь за возчиком, который пытается затащить на мост своего вола.

–Hoc opus, hic labor est[36], – бормочет продавец индульгенций. Выглядит он встревоженным.

На дальнем конце моста под деревянным навесом стоит толстяк в грязном кожаном жилете и железном шлеме; второй стражник, с биллем, собирает деньги у тех, кто проходит по мосту. Когда они приближаются к нему, продавец индульгенций приветствует его:

– Доброго вам дня, сэр! – И кладет монету в протянутую руку. Стражник ничего не говорит, но, нахмурившись, показывает монету толстяку, и тот поднимает руку, останавливая движение.

– Никогда прежде не видел вас, господин. – Его взгляд скользит по мулу, по Кэтрин, по Томасу и снова останавливается на продавце индульгенций.

– Я Роберт Дод, – представляется тот. – Торговец из Линкольна.

Толстяк смотрит на них сверху вниз.

– Сними капюшон.

Продавец индульгенций замирает. На вид он дряхлый старик. Мгновением позже дрожащими пальцами он принимается развязывать узел под подбородком. И вдруг мул поднимает хвост и испражняется. Мужчина с мешком свеклы на плече живо скидывает на землю свою ношу и давай скорее подбирать дымящийся навоз.

– Рукам так тепло еще не было со Дня святого Мартина, – хохочет он. Сзади кто-то ругается, все остальные путники вокруг начинают торопить стражников. А квестор обнаруживает, что узел затянулся еще туже, и стражник в конце концов пожимает плечами, будто ему все равно. Показав на мула, он скругляет палец, требуя еще монету.

– Если хочешь провести мула по мосту, плати еще пенни.

Продавец индульгенций с радостью достает из кошелька на поясе монету. Толпа двигается вперед. Когда они поворачивают за угол, старик прислоняется к стене, поглаживает пальцами завязки капюшона и выдыхает:

– Слава святому Иакову.

Немного отдышавшись, он ведет их к рынку. Они бредут по мощенной булыжником узкой улице, над ними высятся дома самых разных форм и размеров, все – с застекленными окнами. А в конце улицы – внушительное сооружение из ясеневых бревен в строительных лесáх, указывающих на то, что здесь воздвигается нечто грандиозное.

Но больше всего Кэтрин пугает столпотворение. Она никогда еще не видела такого скопления мужчин, женщин и детей в одном месте. Ор стоит невообразимый. Торговцы на все лады расхваливают свой товар, покупатели, напротив, занижают его достоинства, сбивая цену; деньги переходят из рук в руки, все спорят с беззлобной страстностью. И в центре всей этой сумятицы сидит меланхоличный медведь – существо, в чем-то похожее на человека и в то же время чужеродное. Рядом с ним какой-то мужчина поедает пирог.

– Сначала нам нужно подкрепиться, а потом уж за дело, – говорит продавец индульгенций. Он привязывает мула к ограждению и дает монетку какому-то мальчишке, чтобы тот постерег его животное. Потом по крытой улице ведет своих спутников к харчевне, где покупает каждому по миске похлебки, густой, темной, с беконом и желтоватыми ленточками капусты. Ничего более вкусного и ароматного Кэтрин еще не ела. Им также приносят краюху плотного ржаного хлеба, еще теплого, прямо из печи, и глиняную тарелку с тремя сдобными пирожками, из которых буквально сочится сливочное масло. Жена повара дает им кружки с элем, они садятся на приступку у стены харчевни и принимаются за еду. На десерт продавец индульгенций заказывает каждому по печеному яблоку со сморщенной кожицей. Яблоки горячие, руки обжигают.

– Видать, вы сильно проголодались, – замечает харчевник – коренастый коротконогий мужчина с хитрыми глазками. Его жена наблюдает за ними из темноты кухни.

–Fabas indulcet fames,– отзывается продавец индульгенций, повернувшись к нему вполоборота. – Мы давно в пути, добрый человек, путешествуем от иноземных берегов, задержались из-за непогоды. Теперь, насытившись, пойдем к старьевщику, а потом к сапожнику.

– Ну и к цирюльнику, наверное, тоже, – говорит харчевник, кивая на тонзуру Томаса. – А то, не ровен час, донесут на вас. Тут таких много.

– Пожалуй, – соглашается продавец индульгенций, допивая эль. Он расплачивается с хозяином харчевни и торопливо уводит своих спутников.

Кэтрин подташнивает.

– Мы должны найти наше судно, – говорит продавец индульгенций. Для Кэтрин это неожиданная новость. – Того и гляди наткнемся на монахов, а они сразу поймут, что вы сбежали из монастыря. Но сначала – одежда.

Старьевщика они находят за прилавками портных на дальнем конце рынка, рядом с торговцем лошадиными шкурами и мочой. Он сидит на земле, поджав ноги, а вокруг него громоздятся груды тряпья из самых разных тканей самой разной расцветки. Старьевщик занят починкой, но, завидев продавца индульгенций, откладывает в сторону шитье и встает.

– Господин, да дарует Господь вам процветание, – приветствует он.

Быстрым взглядом он оценивает стоимость их одеяний с учетом изношенности и прорех и, хотя доволен, что у него появился столь денежный покупатель, как продавец индульгенций, морщится при виде монашеских облачений Томаса и Кэтрин. Продавец индульгенций объясняет, что ему нужно, и кропач[37] с сомнением на лице принимается перерывать ворохи своего товара, ища что-нибудь подходящее.

– Для этой крошки сейчас у меня ничего нет, – говорит он, кивая на Кэтрин. – Женщины сами чинят свою одежду или, если все же приносят мне, потом обычно забирают. Ведь они реже попадают в передряги, нежели мужчины, и их не так часто убивают.

– Женское платье меня не интересует, – отвечает продавец индульгенций беспечным тоном. – Она пусть сама пытает свое счастье. Мне нужна одежда для него и для другого моего слуги. Тот парень поменьше, чем этот.

– Это проще. – Старьевщик снова начинает копаться в грудах своего товара, но уже в других. Поднимает какую-то вещь, рассматривает ее и отбрасывает в сторону. Наконец вручает Томасу два вороха. – Это должно вам подойти.

Продавец индульгенций расплачивается, и они удаляются в улочку за рыночной площадью.

– Здесь можно переодеться, – говорит он, отделяя один ворох от другого. – И под ноги смотрите.

Они доходят до конца улочки, где стоит ужасающая вонь, и там разъединяются: Кэтрин сворачивает за один угол, Томас – за другой. Оба пытаются сообразить, как надевать эту новую одежду. Для Кэтрин вообще все вещи в диковинку. Она берет каждую по очереди, смотрит, что та собой представляет. Потом натягивает льняные брэ[38], следом – тканые штаны-чулки, которые на поясе подворачивает и подвязывает. После быстро снимает монашеское платье и сует голые руки в рукава камизы. Эта нательная сорочка – розового цвета, местами выцветшая, под мышками ворсистая, залоснившаяся от носки. Поверх Кэтрин надевает желтовато-коричневую рубашку, какие носят большинство мужчин, а затем куртку – зеленую, утепленную, но заношенную

С Томасом они снова сходятся на узкой улочке и пару мгновений рассматривают друг друга. Куртка у него синяя, штаны-чулки наполовину зеленые, наполовину красные. Куртка плотно облегает туловище: застегнута на пуговицы. Увидев это, Кэтрин наконец-то понимает, что это за костяные диски на ее собственной куртке, и принимается неловко вставлять их в петли.

– Мужская одежда, – произносит она.

– Так безопаснее, – кивает Томас. – Искать будут каноника и монахиню.

Она тоже кивает. Но как-то неуверенно. Томас искоса поглядывает на нее.

– Зачем он это делает? – спрашивает Кэтрин, надевая фетровую шляпу, что ей дали. – Он не обязан быть столь добрым к нам.

– Должно быть, исполняет епитимью, – отвечает Томас. – Думает, если поможет нам, во Франции его ждет удача. И если он надеется извлечь выгоду из своей помощи, значит, наверное, мы можем с чистой совестью принять его дар благочестия?

Кэтрин видит, что Томаса тоже гложут сомнения.

– Так и так пришлось бы где-то добывать другую одежду, – убеждает она его, – иначе нам несдобровать.

На такой веский довод Томасу нечего возразить.

– Смотри, – говорит он, – я забрал это у Райвена. Пусть будет у тебя.

Он протягивает ей четки Элис. Кэтрин медлит, не решается их взять.

– Я ведь ее даже не знал, – добавляет Томас, вкладывая четки ей в руку.

Кэтрин не желает наживаться на гибели Элис, но она берет четки, через голову вешает их на шею и прячет под рубашкой. Какое-то мгновение ощущает на коже холод слоновой кости.

Продавец индульгенций, увидев их, хохочет.

– Не безупречно, – отмечает он, – но что есть совершенство?

Он протягивает им по паре коричневых кожаных башмаков. Они обуваются. Кэтрин оглядывает себя. И с трудом верит своим глазам.

– Боже всемогущий! – восклицает Томас. Он шевелит пальцами ног и широко улыбается. Кэтрин тоже раздвигает губы в улыбке, испытывая почти невыносимое блаженство. Ноги сразу начинают согреваться, и, хотя башмаки ей велики так, что шлепают по булыжникам, ходить в них гораздо удобнее, нежели в деревянных и уж тем более босиком.

– Благодарствуйте, господин, – выражает признательность Кэтрин. – Благодарствуйте за вашу доброту.

– Я лишь исполняю свой христианский долг, – отвечает продавец индульгенций. – Однако нам лучше здесь не задерживаться.

По рынку торопливо идут два монаха. За ними спешат другие, высыпавшие из какой-то церкви.

– Шляпу надень, – тихо напоминает Томасу продавец индульгенций, и тот быстро прикрывает свою выбритую макушку. Когда монахи идут мимо них, Кэтрин цепенеет, невольно затаивает дыхание. Один из монахов, рыжий, на вид выпивоха, пристально смотрит на ее пах, и она, чувствуя себя обнаженной, прячется за спину Томаса.

Монахи проходят, и они вместе с продавцом индульгенций идут за его мулом. Квестор расплачивается с мальчишкой, и по узкой дороге они следуют к склизкой от воды серой каменной пристани. Впереди под бескрайним бледным небесным пологом простирается море, на волнах покачиваются лодки и корабли самых разных размеров.

У Кэтрин от этого зрелища захватывает дух.

– Боже милостивый! – тихо охает она.

Всюду на пристани тюки шерсти, бочонки вина, бревна, мотки толстого корабельного каната и накрытые парусиной нагромождения бог весть чего, меж которыми снуют люди. В воздухе витают запахи соли, рыбьих потрохов и чего-то еще незнакомого.

Путники идут по пристани, пока не находят спокойное местечко у груды плетеных корзин конической формы, из которых в море сочится зеленая вода.

– Приглядите за мулом, – велит продавец индульгенций, – а я поищу капитана порта. Да, Томас, ты давай-ка постриги нашу сестру, чтобы она была больше похожа на Кита, а не на Кэтрин.

Так в одно мгновение из Кэтрин она превращается в Кита. У продавца индульгенций Томас заимствует нож и состригает ее волосы, роняя обрезки на землю у ее ног. Кэтрин не по себе, когда его пальцы дотрагиваются до ее головы. Она непроизвольно выгибает спину, поднимает плечи, словно старается избежать его прикосновения. Затем Томас садится, а она берет нож и принимается стричь его. Начинает медленно, пытается не дотрагиваться до Томаса, срезая его густые волосы, но потом понимает, что, если не будет придерживать пряди другой рукой, ничего не получится. Томасу, она чувствует, тоже неловко. В какой-то момент Кэтрин перестает стричь и осматривает рану у него над ухом. Немного счищает мазь и видит, что рассеченная кожа воспалена, синевато-багрового цвета.

Продавец индульгенций, возвратившись к ним, разражается хохотом.

– Святые на небесах! Он похож на умалишенного!

Кэтрин ничего не говорит, но тоже не может удержаться от смеха, глядя на пятнистую голову Томаса. Тот натягивает капюшон.

– Сэр, нашли корабль?

– Нашел. Каракка[39] «Мэри» отплывает в Кале со следующим приливом.

– В Кале?

– Да. Но вы не бойтесь. Капитан Кобэм с радостью согласился пристать в Сандвиче перед тем, как пересечь Узкое море. Сандвич находится в Кенте, и оттуда до Кентербери день пути пешком. Так что все, благодарению Господу, складывается как нельзя лучше. «Мэри», конечно, не настолько удобное судно, как мне хотелось бы, и капитан Кобэм довольно грубый человек, но ничего не поделаешь:non licet omnibus adire Corinthum. Не всякому дано побывать в Коринфе[40], как вы понимаете.

Продавец индульгенций вместе с Томасом возвращаются на рынок купить хлеба и чего-нибудь еще. Кэтрин остается среди корзин одна.

Это ее шанс. Она начинает рыться в тюках на спине мула, ищет мешок, в котором продавец индульгенций хранит деньги. Этот? С целебной мазью? Где он? Ей не удается его найти. Мучимая совестью, Кэтрин ненадолго прекращает поиски. Мимо ведет вереницу мулов парень с изуродованным ухом. Следом идет мужчина с мертвым барсуком в руках; вид у него несчастный.

Боже милостивый! В каком вьюке? Негнущимися пальцами она силится развязать узлы. Ага, вот. Наконец-то. Заветный сверток спрятан в грубом мешке – для маскировки. Сверток с мазью она вытаскивает как раз в тот момент, когда продавец индульгенций и Томас спешат назад. Они купили сыра, хлеба, мешок яблок, три бурдюка вина и даже сумели продать мула за приличную цену. Торопливо направляясь к ней, они постоянно оборачиваются, потому старик не успевает заметить, как она убирает в тюк

– Нам лучше не задерживаться, – говорит продавец индульгенций. – У монахов какой-то переполох, и, думаю, дело тут не в двух вероотступниках.

Он бросает взгляд на Кэтрин, и она отводит глаза. Старик качает головой, словно пытаясь избавиться от какой-то мысли, и она знает, что он догадался. Когда он расскажет Томасу?

– Пойдемте, – торопит их продавец индульгенций, и они спешат на поиски капитана Кобэма. Тот стоит, подбоченившись, и наблюдает, как длиннорылый портовый кран с ручным приводом опускает раскачивающийся на весу тяжелый ящик на палубу трехмачтового парусника.

Каракка «Мэри», судно с большой осадкой, в длину достигает около двадцати пейсов[41]. Кобэм, заметив, что к нему идут пассажиры, поворачивается и наблюдает за их приближением, не меняя выражения лица. Вблизи становится видно, что капитан – крепкий мужчина с рыжеватыми волосами и обветренным, задубелым лицом.

– Доброго вам дня, – приветствует он их, в шутку притрагиваясь к шляпе.

Его взгляд задерживается на Кэтрин, и она чувствует, как ее обдает жаром. Но в следующее мгновение он отворачивается и кричит работягам, управляющим краном, чтобы они погрузили тюки квестора. Тот особенно беспокоится за тюк, в котором спрятана мазь, и никому его не доверяет. Кэтрин замечает, как Кобэм приподнимает светлые брови, и ее сомнения насчет капитана перерастают в стойкую подозрительность.

– Держи свое оружие. – Продавец индульгенций вручает Томасу полэкс. – Лучше не оставлять его без призору.

Потом от торговца лошадьми приходит парнишка с мешочком денег, и, когда все вещи погружены на парусник, продавец индульгенций прощается с мулом, гладя животное по носу.

– Прощай, добрый друг, – говорит он со слезами на глазах, хотя мул смотрит на него совершенно невыразительно. – Может, еще и свидимся, когда я вернусь обновленным человеком.

Парнишка уводит покорного мула прочь, а Кэтрин вслед за продавцом индульгенций по сходням поднимается на судно. Она даже и не думает протянуть Томасу руку, хоть тот и предлагает свою помощь. И мгновением позже она вступает в неведомый мир, который колышется под ее ногами.

Самого настила почти не видно под мешками, бочками, тюками и всевозможными деревянными приспособлениями непонятного назначения. По краям лежат смотанные канаты, парусина, два огромных проржавевших якоря. В одном углу сидит на перевернутом ведре темнокожий человек, греет руки над тлеющим огнем, разведенным в центре широкой каменной плиты. Другие матросы, бездельничая у веревочных ограждений, рассматривают новоприбывших. Матросов человек семь или восемь, все жилистые, на вид – кровожадные дикари.

– Вы там вон располагайтесь, если ума хватает. – Кобэм кивает на дощатую дверь ниже палубы на корме парусника.

– Очень хорошо, – говорит продавец индульгенций. Он пробирается по палубе к указанной двери и с трудом ее открывает. В лица им ударяет жуткий смрад, еще более сильный, чем зловоние моря: дьявольская смесь блевотины и уборной.

– Ночью здесь на палубе чертовски холодно, – добавляет Кобэм с ухмылкой.

Снова начинает сыпать снег, на шляпе продавца индульгенций оседают жирные мокрые снежинки. Кэтрин смотрит на пристань, туда, где в сумеречной мгле исчезает мул. Парнишку, который уводит животное, останавливают два монаха в черном облачении. Бенедиктинцы.

– Давайте зайдем в каюту, – предлагает она.

– И то правда, – соглашается продавец индульгенций, перехватывая ее взгляд. – Ignis aurum probat, miseria fortes viros[42].

Свет в каюту проникает через щели в планках окна, пол сырой, на стенах – давно затвердевшая корка грязи. Продавец индульгенций закрывает за ними дверь. Они все задерживают дыхание.

– Нам нужно посидеть здесь до отплытия, пока корабль не увезет нас подальше от монахов, – говорит продавец индульгенций. Он смотрит через щель в окне.

– Или пока капитан не сдаст нас, – добавляет Кэтрин.

– Увы, – соглашается с ней старик, – похоже, он и впрямь готов мать родную продать. Но я заплатил ему только половину того, что с нас причитается. Пообещал, что вторую половину отдам после того, как он благополучно доставит нас в Кале, где меня, сказал я, встретят с деньгами товарищи по ремеслу. Он не выдаст нас братьям-монахам, пока не получит свои деньги, но, поскольку ему известно, что нас разыскивают, наше путешествие может быть сопряжено с еще большими трудностями и обойтись нам дороже, чем мы рассчитывали.

Они сидят в смрадной темноте, прислушиваясь к голосам извне. Наконец наступает тишина. Монахи, судя по всему, ушли.

– Хвала Господу, – вздыхает продавец индульгенций. В темноте видны только белки его глаз.

За дверью раздаются чьи-то шаги на трапе, крики, снова шаги и снова крики. Парусник внезапно вздрагивает, кренится, оживает. Кэтрин импульсивно хватает Томаса за руку и чувствует, как он цепенеет.

– Отчаливаем, – объясняет продавец индульгенций. Над ними на корме разносится зычный голос Кобэма, словно он подбадривает матросов: «Раз, два, взяли!»

Кэтрин отпускает руку Томаса как раз в то самое мгновение, когда продавец индульгенций прижимает к щекам ладони.

– Боже милостивый на небесах! – восклицает он.

– Что? Что такое?

– Мы не сделали подношения святому Николаю, – отвечает старик. – Не принесли ему дар, чтобы в путешествии нам сопутствовала удача.

Глава 7

Восточный ветер гонит большие волны с пенящимися гребнями, они перекатываются под караккой, приподнимая парусник и бросая его ближе к подветренному берегу. Капитан Кобэм, в низко надвинутой на лицо кожаной шляпе, стоит на кормовой палубе, широко расставив ноги, и бранится что есть мочи.

– Черти в преисподней! – ревет он. – Будьте вы прокляты!

Продавец индульгенций и Томас сидят на корточках рядом и, опустив головы между ног, ободранными ладонями цепляются за кренящийся борт.

– Мы разобьемся! – кричит старик, перекрывая вой ветра. – Нужно было заказать мессу, сотню месс.

Его снова рвет, и он вытирает рот тыльной стороной ладони. Роберта Дода тошнило всю ночь, и от натуги он обессилел. Лицо его пожелтело, глаза налились кровью, борода пропиталась слизью, которую не смывает даже дождь.

К вечеру он слабеет настолько, что не может сидеть. С помощью Кэтрин и юнги Томас переносит его в каюту и укладывает в грязный гамак.

– Пресвятые угодники, – стонет старик, – разве я мало страдал? Мне посоветовали принять целебную ванну. Сказали, это поможет. Я велел служанке – она хорошая девочка – утопить новорожденных щенков-фокстерьеров. Потом велел выпотрошить несчастных и,Jesu Christe,сварить из них суп. Да. Суп. Суп из собак. На целую ванну. В которой я мокнул четыре часа с двумя…

Все его существо снова сотрясает рвотный спазм, но наружу уже ничего не выходит: желудок пуст.

– …с двумя шкурами недавно освежеванных козлят. Одну положил на голову, другую – на грудь, чтобы не подхватить простуду. Мне сказали, что этого будет достаточно, что я исцелюсь, но куда там. Нет. Господь желает,

– Капитан говорит, от морской болезни еще никто не помер, – вставляет юнга, задержавшись в дверях каюты, чтобы хоть немного побыть не под дождем.

– Только мысль о смерти и не дает мне умереть, – стонет продавец индульгенций.

Юнга смеется и спешит прочь, балансируя на покатой палубе. Дверь в каюту с грохотом захлопывается.

– Хороший парнишка, – говорит продавец индульгенций. – Чем-то похож на моего мальчика.

– У вас есть сын?

– Похоронил его три года назад, – качает головой старик. – Чума.

Непогода буйствует еще два дня. Парусник выдерживает шторм, и, когда дождь прекращается, жизнь на палубе возобновляется. В вышине парят чайки – белоснежные крылья на фоне синего неба. Светит солнце – ласкает теплыми лучами кожу, хоть до костей и не прогревает. Кок разводит костер на своей каменной плите и варит похлебку из рыбы, которую наловил юнга. Судно по-прежнему бросает на волнах, но команда принимается чинить паруса. Все, что промокло, сушится, в том числе и продавец индульгенций.

На следующий день земля по правому борту удаляется, на горизонте появляются корабли. Вода под носом парусника меняет цвет, становится как пенящееся пиво. В ней плавают обломки бочек, перья, грязные камыши, дохлая собака.

– Плывем через эстуарий, – объясняет юнга, показывая куда-то на запад. – Там Лондон.

Капитан Кобэм теперь более бдителен, велит юнге вскарабкаться по вантам на грот-мачту и оттуда вести наблюдение.

– Пиратов боится, – тихо объясняет продавец индульгенций. – Еще одна беда, которой теперь приходится опасаться.

Томас рассеянно хмыкает. Ему кажется, он вообще не спит с тех пор, как покинул монастырь, ибо каждый раз, стоит ему закрыть глаза, он представляет Райвена или его телохранителя-великана в тот самый момент, когда верзила готовится выдавить ему глаз. Или вспоминает гибель декана в клуатре. И все эти образы оживают, как будто те события происходят теперь, а не случились несколько дней назад. И каждый раз он резко просыпается с гулко бьющимся сердцем и видит, что у него сжаты кулаки.

Он пытается молиться об избавлении от этих снов и просит Господа отомстить от его имени. Но, произнося молитву, невольно воображает себя избранным орудием Господа. Представляет, что находит Райвена, как предлагал это сделать продавец индульгенций, и вступает с ним в поединок: бьет его, режет, топчет, ломая кости, терзая плоть. И каждый раз ему приходится унимать свои фантазии, успокаивать себя и возвращаться к молитве.

Продавец индульгенций, сидя рядом с ним на тюке, вздыхает.

– Представляю, как ей тяжело, – говорит старик, кивая в сторону Кэтрин. Та стоит к ним спиной в носовой части парусника. – Сбежать из монастыря, чтобы оказаться в самой гуще толстокожих мужланов.

Не отвечая, Томас снова бросает взгляд на Кэтрин. У той спина прямая, плечи напряжены.

– А что ты, брат Томас? Вернешься в свою обитель?

– Когда-нибудь вернусь, – молвит он. – Там хорошо.

– Хорошо-то хорошо, – соглашается продавец индульгенций, – только, сдается мне, эта хорошая жизнь продлится недолго.

– Вы о чем?

– В монастырях сосредоточены слишком большие богатства, – осторожно начинает старик, показывая в сторону суши. – Наши герцоги из кожи вон лезут, устраивая выгодные браки для своих детей. Однако самым выгодным во всей Англии был бы брак между аббатом Вестминстера и аббатисой Сиона. И такие люди, как твой Джайлз Райвен, непременно найдут способ – не мытьем, так катаньем – прибрать к рукам чужое добро, и потом уже – лета не пройдет – все монастыри, приораты, женские и мужские обители станут добычей в чьей-нибудь охотничьей сумке.

Речь продавца индульгенций прерывает крик юнги на мачте. Парнишка что-то увидел. Все матросы прекратили свои занятия.

– Что там? – кричит Кобэм.

– Балингер[43], – сообщает юнга. – Идет быстро. Десять весел, может больше. Грот поднят. Идет к мысу.

Томас вскакивает на ноги, идет на корму к Кэтрин и видит, что один из кораблей буквально летит по реке. Весла ритмично опускаются в воду, уверенно толкая балингер вперед. Кобэм зычным голосом отдает указания, и матросы ослабляют натяжение парусов, чтобы сбросить ветер. Корабль замедляет ход. Они ждут.

– Изменил курс! – кричит юнга. – Идет к нам.

Кобэм, чертыхнувшись, отдает новые указания. Команда снова натягивает паруса, каракка кренится. Кобэм поворачивает румпель, направляя судно на восток, в открытое море.

Разговоры утихают. Матросы напряжены.

– Что там? – кричит Кобэм.

– За нами гонится, – отвечает юнга.

По палубе прокатывается стон.

– Проклятые пираты, – бранится Кобэм. – Плохо дело. Граф Уорик должен был навести порядок в этих водах, а тут вон что. Разве что?.. – И вдруг его осеняет. – Кто они? – спрашивает он юнгу. – Видишь какие-нибудь знаки отличия?

– Металл сверкает на солнце.

– Доспехи?

– Может быть. Шлемы точно есть.

– Не исключено, что это люди Уорика, – предполагает Кобэм.

Они смотрят на залатанные паруса, которые опять сдуваются, потому что ветер стихает. Каракка теряет ход. Снова выругавшись, Кобэм принимается нажимать на румпель, словно это может ускорить движение судна.

– Эй, кок! – кричит он. – Слышь, кок! Хватит жрать сухари. Давай свисти, вызывай ветер!

Кок – генуэзец, по словам продавца индульгенций, – начинает свистеть. По тяжелой парусине прокатывается рябь.

– Свисти, придурок! Не останавливайся! – Кобэм мечется по палубе. – Саксби! Эй, Саксби! Бросай за борт все лишнее.

Саксби – помощник капитана, темноволосый кудрявый громила с золотой серьгой в форме кольца в одном ухе. Он хватается за еще теплый каменный очаг кока, не без труда поднимает его, вразвалку идет с ним к борту и бросает в зеленую воду. Глухой всплеск, фонтан брызг, летящих через палубное ограждение. Кок ни на мгновение не перестает свистеть. Саксби и еще трое матросов перекидывают через борт якоря. Те с гулким «бух-бух» плюхаются в воду.

– Святой Иисусе на кресте, – бормочет Кобэм. – Сколько ж денег ухнуло!

– Капитан, нас догоняют! – кричит юнга.

– Ладно, – произносит Кобэм. – Избавляемся от балласта. Эй вы! Господин Дод. Помогайте-ка нам со своими парнями. Все лишнее за борт.

Томас и Кэтрин вместе с матросами начинают тягать и бросать за борт тюки и вьюки. Продавец индульгенций, едва не теряя сознание, лишь скулит: «Не надо, нет, нет, нет», видя, как его вещи швыряют за борт наряду с остальным грузом. Что-то тонет, что-то остается на плаву. Канаты, парусина, ведра, тюки, коробки – все, что не закреплено на палубе, летит вниз. За караккой тянется шлейф покачивающихся на воде деревянного инвентаря, досок и обернутых в парусину мешков.

Один из матросов выносит из каюты мешок продавца индульгенций.

– Господин! – вскрикивает старик, бросаясь к нему. – Только не этот! Это все, что у меня есть!

Матрос смотрит на Кобэма, тот прищуривается, кивает.

– Ладно. Верни на место.

Матрос швыряет мешок обратно в каюту,

– Выходит, я тоже должна драться, – шепчет она Томасу и, взмахнув веревкой, вздрагивает: утяжеленный узел пролетает мимо ее носа.

– Уфф! – восклицает Томас. – Осторожней.

Она смотрит на узел. Томас встает перед ней, чтобы защитить от надвигающейся опасности.

– По-прежнему нагоняет, но уже не так быстро, – докладывает юнга.

Он мог бы и не предупреждать. Все матросы выстроились вдоль борта, наблюдают, как балингер несется к ним, разрезая воду. Кобэм следит за его приближением с кормы.

– Проклятье! – ругается он. – Зря выбросили каменный очаг. Швырнули бы на них отсюда, сразу бы всех потопили.

Томас замечает, как что-то мелькает в вышине. В следующее мгновение что-то с резким стуком врезается в корабль. Все вздрагивают.

– Господи Иисусе!

В палубу вонзились две жирные стрелы, выбив снопы щепок. Обе с ярд длиной и толщиной с палец Томаса. Только что их не было – и вот они уже торчат из палубы. От каждой стрелы поднимается пыль, словно дым от чадящей свечи.

– Проклятье! – бранится Кобэм и затем обращается к юнге: – Эй! Парень! Предупреди, когда они снова соберутся выпустить в нас свои чертовы стрелы, маленький…

Он осекается на полуслове и, ладонью прикрыв глаза от солнца, смотрит вверх.

– …ублюдок, – тихо договаривает капитан. Одна стрела, вонзившись в грудь юнги, пришпиливает его к мачте. Кобэм бросает взгляд вокруг. – Саксби! Саксби, черт бы тебя побрал! – орет он. – Хватит пялиться, как козел. Избавься от старья.

Кобэм кивает, и Саксби, покинув свой пост у корабельного ограждения, с ухмылкой подбегает к бледному, перепуганному продавцу индульгенций. На глазах остолбеневшего Томаса Саксби хватает старика под мышки, задом подтаскивает к борту и бросает в воду. Продавец индульгенций не успевает даже вскрикнуть.

Саксби отступает.

Томас устремляется к борту. Ничего и никого. Только зеленое море, пенистые волны до самого горизонта. Старика нигде не видно. Утонул. Томас ошеломлен.

Саксби рядом самодовольно фыркает.

– Это был бесполезный балласт, приятель! – кричит Кобэм. – Толку от него никакого. Драться он бы не смог.

Томас готов придушить Саксби.

Тот видит, что выражение его лица изменилось. В руке Саксби сверкнуло лезвие, а он умеет обращаться с ножом. С размаху метит в лицо Томасу, пытаясь отнять у него полэкс. Томас откидывает голову назад, и нож рассекает воздух.

Смеясь, Саксби снова нападает. Томас выкидывает полэкс пикой вперед. Хочет просто отпугнуть Саксби, но тот идет на него слишком быстро, не ожидая его выпада. Раздается хруст. Томас чувствует, как пика полэкса врезается во что-то мягкое. Саксби охает, глаза его округляются. Томас уже не отдает отчета своим действиям. Он глубже вгоняет пику. Лицо Саксби меняет цвет, язык вываливается наружу. Он хватает ртом воздух.

Томас отступает. Полэкс обагрен кровью. Саксби падает на колени, глаза его закатываются.

Все произошло так стремительно.

– О боже! – вскрикивает Томас. – Господи всемогущий! Прости меня! – Он роняет смертоносное оружие и хватает Саксби за руки, словно, если будет держать его, это спасет ему жизнь. – Я не хотел. Ты же видел! Клянусь всеми святыми!

Но Саксби уже мертв. Его бездыханное тело выскальзывает из рук Томаса и валится на палубу.

– Боже всемогущий!

Томас отступает от убитого, озирается по сторонам: кто ему поможет, кто поверит? Кэтрин, бледная как полотно, таращится на него с раскрытым ртом. Все случилось так быстро. Внезапно. Так легко. Палуба и башмаки Томаса испачканы кровью; под телом Саксби тоже скапливается красная лужа.

– Ах ты черт! – взревел с кормы Кобэм. – Что ты натворил? Эй вы! Чего стоите? Убить его. Обоих убить, черт бы вас побрал! Убить и бросить за борт!

У Томаса перед глазами все плывет. Звуки как будто отдаляются. Время замедляется. Он недоуменно смотрит на свои руки – руки убийцы.

Боже всемогущий! Он убил человека.

– Томас! – вдруг кричит Кэтрин и шлепает его по плечу. – Томас!

Зрение и слух восстанавливаются. Голова наполняется шумом. На него, на Кэтрин несутся матросы. Томас подбирает с палубы полэкс и толкает Кэтрин к себе за спину. К ним подбегает первый матрос с ржавым клинком в руке. Томас полэксом отбивает удар. Матрос невольно пятится. Краснолицый, безобразный, он брызжет слюной от ярости. Томас тупым концом бьет его в пах. Это получается само собой, без усилий. Кажется, что полэкс невесом в его руках. Как будто пляшет сам по себе.

Матрос что-то кричит, роняет меч и отскакивает назад, но оступается и теряет равновесие. Не раздумывая, Томас устремляется к упавшему и вонзает лезвие ему в лицо. Тот издает пронзительный крик и ладонями зажимает кровавое месиво на месте носа и зубов. Корчится на покатой палубе и в конце концов захлебывается собственной кровью.

А на них уже нападает другой матрос – верзила с облезлым носом, в толстой кожаной куртке. Он за спиной у Томаса, пытается пырнуть Кэтрин зазубренным ножом. Она уклоняется от удара. Лезвие со свистом разрезает воздух. Лица ее не задевает, но цепляет рукав. Томас поворачивается и вонзает гребень полэкса матросу под мышку, ломая ребра. Тот задом пятится к бортовому ограждению и валится на спину, суча ногами по палубе. Его руки и грудь заливает кровь, из горла вырываются хрипы. Через мгновение он тоже мертв.

– Боже мой, боже мой. – Лицо Томаса покрывает восковая бледность.

– Ах ты гад! – ревет Кобэм.

Их крови жаждут еще трое – громилы со сбитыми костяшками пальцев и пустыми глазами. Один подбирает с палубы ржавый меч. Томас наблюдает, как один матрос обходит его слева, а другой – справа. Как он будет биться сразу с двумя?

И тут с балингера на каракку вновь обрушивается град стрел. Пять глубоко вонзаются в палубу, образуя частокол. Последняя впивается в пятку нападающего матроса, пригвождая его к доскам. Тот, взвыв, роняет меч, дергает за оперение стрелы.

В это самое мгновение второй матрос бросается с мечом на Томаса. Томас принимает удар на железный лангет полэкса, подступает к обидчику и, по примеру Райвена, левым кулаком бьет его в нос. По лицу матроса текут две струи крови, а Томас резко разворачивается и вонзает ему в колено лезвие

На Томаса наступает третий матрос, идет вокруг него, низко держа клинок, но в его лице и движениях сквозит нерешительность, и он тотчас отступает, едва Томас наставляет на него пику полэкса.

– Помогите! – кричит матрос, за пятку пришпиленный стрелой к палубе. – Помогите, ради бога! Ради всего святого! Помогите!

Кобэму надоело это представление. Он покидает свой пост у румпеля и быстро спускается по трапу. Хватает ржавый меч и надвигается на матроса со стрелой в пятке. Тот смотрит на него умоляюще, но потом выражение его лица меняется, и он пытается отползти назад.

– Нет! – кричит он, прикрываясь руками.

Кобэм с размаху опускает меч ему на горло. Фонтан крови. Матрос падает как подкошенный, да еще и неуклюже подпрыгивает, будто свалился с дерева. Одна его нога по-прежнему пригвождена к доскам палубы, которые заливает кровь.

– Вот как надо, уроды! – ревет Кобэм. – Раз – и готово! Все видели?

Капитан поворачивается к Томасу.

– Я ведь принял вас за вероотступников, – шипит он. – Зря не сдал вас братьям-монахам!

С этими словами он делает выпад в сторону Томаса, рубит с плеча. Томас отбивает удар. Тогда Кобэм устремляется к Кэтрин. Томас атакует. Кобэм подставляет под полэкс меч. От удара металла о металл раздается лязг. Кобэм силен, сильнее Томаса, даже, пожалуй, сильнее Райвена. Он отталкивает Томаса и локтем заезжает ему в скулу. У Томаса подкашиваются колени, в глазах темнеет. Полэкс сразу тяжелеет, едва не вываливается из руки.

Улыбаясь, Кобэм собирается нанести новый удар, но тут Кэтрин бьет его веревочным молотом.

Кобэм шатается. Его рука взлетает к шее, куда пришелся удар. Он проверяет, есть ли кровь. Совсем чуть-чуть. Он пытается исподтишка полоснуть Кэтрин мечом. Томас с размаху опускает топор на клинок, вышибая его из руки Кобэма. Тот вскрикивает от боли, меч с клацаньем катится по палубе к Кэтрин. Она наклоняется, чтобы его подобрать. В руке Кобэма появляется нож. Он кидается к Кэтрин, хватает ее за ворот, подтаскивает к себе, наклоняет назад, обнажая ее шею. Томас приходит в чувство.

Он с размаху рубит полэксом, едва не задев Кэтрин. Глухой стук железа о кость. Томас вонзает пику полэкса в шею Кобэма прямо под подбородком. Тот умирает мгновенно. Его тело, превратившись в мертвый груз, валится на палубу, вырывая из ладони Томаса рукоять полэкса. Воздух наполняется знакомым железистым запахом крови.

Кэтрин покачивается на ослабевших ногах, держится за горло. Томас нагибается, выворачивает полэкс из тела Кобэма, готовясь отражать следующую атаку. Дыхание его затруднено, перед глазами опять все плывет. Выставив перед собой полэкс, он смотрит на матросов, собравшихся на палубе.

Те не двигаются. Бледные, ошеломленные, стоят и таращатся на него. Потом бросают оружие и отступают. Томас и сам с трудом верит в то, что произошло. Кэтрин смотрит на него так, будто видит впервые.

– Мне нужно сесть, – говорит он. Чувствуя, что ноги не держат его, он бросает полэкс и опускается на палубу. Лицо его морщится, и по щекам текут безмолвные слезы. Он стискивает ладони вместе, чтобы унять дрожь в руках.

– Что теперь? – спрашивает Кэтрин. На ней тоже лица нет, над губой размазана кровь.

– Будем ждать, – отвечает за Томаса кок-генуэзец, – и надеяться, что нас не убьют.

Томас почти забыл про пиратов.

Толчок. Это балингер, теперь невидимый с палубы, ударился о борт каракки. Мгновением позже на судно поднялись, перепрыгнув через ограждение, два человека в тяжелых, подбитых мехом плащах. В руках у них мечи, на головах – стальные шлемы. Первый – рослый, в высоких сапогах, больше подходящих для всадника, нежели для моряка, двигается легко и непринужденно. Второй – маленький, жилистый, как терьер, с рыжими бакенбардами и большим носом, который не раз был сломан. На обоих – табары, на которых видны круги от пота и проступившая соль.

Чужаки останавливаются и оглядываются.

– Черт бы меня побрал! – восклицает второй. – Похоже, мы опоздали к сбору урожая.

Первый, на голову возвышающийся над своим спутником, убирает меч в ножны и снимает шлем.

– Святые небеса, – разочарованно произносит он. – Что здесь произошло?

У него темные волосы, коротко остриженные над ушами, как у Райвена, но он моложе, с открытым красивым лицом, которое внушает Томасу доверие. Через борт медленно переваливаются еще трое. Видно, что они непривычны к качке. По всем признакам – деревенские парни, каких Томас знал в родном селении давным-давно. Все как на подбор мускулистые, широкоплечие, кровь с молоком, сутулые от постоянной работы в полях. Все вооружены короткими мечами, за исключением одного: у того лук и колчан со стрелами. Как и на первых двух, на них красные плащи с маленькой белой звездой на правой стороне груди. При виде трупов все трое крестятся.

Первый проводит рукой по волосам.

– Я Ричард Фейкенгем, – представляется он матросам, – из Мартон-Холла в Линкольншире, и от имени своего господина графа Уорика, коменданта Кале, которому вверено следить за порядком на морях, я конфискую это судно для его целей.

– Так вы не пираты? – спрашивает кок-генуэзец.

– Нет, – отвечает он с оскорбленным видом. – Мы солдаты. Так, кто из вас капитан?

Один из оставшихся в живых матросов – он старше остальных, похож на хорька, с залысинами на лбу – показывает на Кобэма.

– Хм. А помощник капитана?

Матрос показывает на Саксби.

– Понятно, – говорит Фейкенгем. – Кто из вас знает, как управлять этой посудиной?

И снова инициативу проявляет тот же немолодой матрос.

– Как тебя зовут?

– Лиссон, – отвечает матрос. – Джон Лиссон. Из Фалмута.

– Так что, Джон Лиссон из Фалмута, сумеешь доставить нас в Кале? Через Узкое море?

Помедлив в нерешительности, Лиссон кивает.

– Тогда приступай.

Лиссон обводит взглядом остальных матросов, словно спрашивает у них дозволения, затем по трапу поднимается на корму к румпелю. Криком отдает команду, два других матроса и кок-генуэзец кидаются ее выполнять. Когда они проходят мимо невысокого солдата, который вместе с Фейкенгемом первым ступил на каракку, тот оскаливается и рычит на них, будто пес.

– Уолтер, не убивай никого из них без острой необходимости! – кричит ему Ричард Фейкенгем. – Без матросов эта посудина сама не доплывет куда нам нужно.

Потом он поворачивается к своим людям.

– А вы привяжите-ка наше судно к этому и потом помогите подняться сюда отцу.

Один из солдат кричит что-то людям на балингере. Ему кидают канат, он ловит. Фейкенгем оглядывается, будто что-то забыл, и видит рядом с трупами сидящего Томаса и стоящую Кэтрин.

– Что здесь случилось? – осведомляется он.

Томас

– Они выбросили за борт нашего господина, – отвечает за него Кэтрин, показывая на корму. – А потом пытались убить нас.

– И вы их убили?

Кэтрин кивает.

Фейкенгем вскидывает брови.

– И кто же вы такие? – спрашивает он. – Как вообще оказались на этом судне? Вы же не из команды, верно? – Он кивает на матросов.

– Нет, – подтверждает Кэтрин. – Мы были его слугами.

– Того, кого утопили? А кем был он?

– Его звали Роберт Дод. Он был продавцом индульгенций. Из Линкольна.

– Из Линкольна? Может, я и знал его. Мы тоже из Линкольна. Уолтер? Ты был знаком с неким Робертом Додом? Продавцом индульгенций? Из наших краев?

В ответ – раздраженное бурчание: нет, он такого не знал.

– Ладно, спрошу у отца. Хотя у него нет времени на всякие глупости. Индульгенции и прочее.

Взгляд Фейкенгема падает на полэкс великана, лежащий там, где выронил его Томас. Он нагибается, подбирая окровавленный топор.

– Твой?

Томас кивает.

– Отличное оружие, – восхищается Фейкенгем. Он начинает размахивать полэксом, проверяя его маневренность. – Отменное.

– Мы направляемся в Кентербери, – сообщает Томас, словно это все объясняет.

Фейкенгем пропускает его слова мимо ушей.

– Запросто без глаза оставит, – говорит солдат, которого он назвал Уолтером. Тот, внезапно появившись рядом с Фейкенгемом, внимательно смотрит на Томаса. Хмурится, потирая щетинистый подбородок. Потом медленно окидывает взглядом Кэтрин, отчего ей становится не по себе. Что-то в ней ему не нравится.

– Уолтер, избавься, пожалуйста, от этих, – просит Фейкенгем, показывая на трупы. – Всех за борт. И еще проследи, чтоб здесь немного прибрались. И займемся делами. Нам нужно добраться до Кале, не привлекая к себе внимания.

Уолтер опускается на корточки подле мертвых моряков и принимается шарить в их одежде. Что-то тихо бормочет себе под нос, разочарованно фыркает. Прикарманивает несколько монет, которые находит в кошельке, висящем на шее у Кобэма. Три ножа не самого лучшего качества оставляет на палубе: кому надо, возьмут. Кэтрин быстро их подбирает. С одного из моряков он снимает мешочек с деревянными четками. Томас молча наблюдает.

Он убил человека. И не одного. Конечно, он сделал это, чтобы спасти себя, спасти Кэтрин, однако в нос бьет запах крови на его руках и башмаках. Эта кровь словно пятно на его душе.

– Эй, слуга. Помоги.

Уолтер выпрямляется во весь рост, держа за ноги Саксби. Хочет, чтобы Томас взял мертвеца за плечи. Томас встает, берет Саксби за кожаную куртку и поднимает. Вдвоем они несут тело к борту.

– Мы что, даже молитву не произнесем? – спрашивает Томас. Его ужасает сама мысль, что человек, даже такой, как Саксби, отправится на небеса или в преисподнюю без благословения или заупокойной молитвы. В монастыре, когда умирает каноник или монахиня, члены общины молятся за упокой их душ три дня.

– Нет, – отрезает Уолтер, глядя на него как на дурачка.

И на том разговор окончен. Они бросают Саксби за борт. Томас смотрит, как тело плюхается в воду, а Уолтер уже зовет его, чтобы заняться другими трупами. Вдвоем они подтаскивают мертвецов к борту и швыряют в море. Мертвые, они всего лишь туши, куда более тяжелые, чем при жизни. Томас бормочет молитву, благословляя каждого в последний путь. Один из оставшихся матросов забирается по канатам на мачту и сбрасывает оттуда труп юнги. Его тело с болтающимися руками и ногами летит вниз, задевает о штаги, подпрыгивает и падает в море, вызвав небольшой всплеск.

– Совсем еще юнец, – замечает Фейкенгем, глядя ему вслед. – Жаль.

Матросы принимаются натягивать хлопающие паруса. Каракка обретает устойчивость и начинает двигаться вперед. Линия горизонта выравнивается. Еще два человека, вскарабкавшись с балингера на каракку, помогают перебраться через борт старому сэру Джону. У него красное лицо, белые как снег волосы, синюю бархатную шляпу украшает длинное серое перо. Старик одет в подбитый мехом плащ, на ногах – заляпанные грязью красивые кожаные сапоги, некогда имевшие цвет конского каштана. Ступив на палубу, он прихрамывает, словно его терзает боль.

– Проклятье, – бормочет старик. В его тусклых голубых глазах блестят слезы. Какое-то время он стоит, покачиваясь, словно знает, что следующий шаг причинит ему нестерпимую муку, и высматривает кратчайший путь до того места, где можно сесть.

– Сынок, пожалуйста, принеси мой сундук, – просит он Фейкенгема. Тот подбегает к борту и отдает распоряжение людям на балингере. Мгновением позже еще два солдата доставляют на борт каракки сундук из красной кожи, окованный медью, и ставят его у стены каюты. Один из этих солдат тучный, человека толще Томас еще не встречал, однако руки у него могучие, каждая как бритый поросенок, а грудь широкая, будто церковная дверь. Пока старик, тяжело дыша, ждет, Ричард Фейкенгем открывает сундук, достает большую красную подушку и снова его закрывает. Подушку он аккуратно кладет на сундук и помогает старику сесть на нее.

– Тебе удобно, отец? – спрашивает он.

– Спасибо, мой мальчик, – благодарит сэр Джон. – Спасибо. И что бы я делал без тебя, м-м?

Устроившись на сундуке, старший Фейкенгем поправляет шляпу и бросает взгляд вокруг.

– Неплохой кораблик, – одобрительно произносит он. – Молодой Уорик будет доволен.

Его взгляд падает на стоящих неподалеку Томаса и Кэтрин.

– А вы кто будете?

– Сэр, мы слуги Роберта Дода, – отвечает Томас, – продавца индульгенций из Линкольна.

– Старика Дода? – Лицо старшего Фейкенгема проясняется, когда он слышит знакомое имя. Он обращает взор на сына. – Знаешь, он однажды пытался продать мне мазь от моего недуга. Я потом часто жалел, что не раскошелился, но, когда сын его умер, примерно год спустя, я подумал: ежели ему не удалось своим снадобьем из пальца святой Цецилии или лопатки еще кого-то исцелить собственного сына, вряд ли он сумел бы помочь мне.

– Вот, возьми, отец.

Ричард Фейкенгем подает старику кубок, и тот пьет, содрогаясь.

– Так где он? Мастер Дод? – спрашивает старший Фейкенгем, вытирая платком рот.

Томас рассказывает ему о том, что случилось с продавцом индульгенций.

– Утонул? Эх, бедняга.

Сэр Джон помолчал. Подняв глаза на Томаса, заскользил взглядом по его окровавленной одежде.

– Но вы, я вижу, так просто не сдались, м-м?

– Они убили пятерых, – сообщает молодой Фейкенгем, показывая отцу полэкс великана. – Пятерых с половиной, если учесть еще того.

Он кивает на матроса с раной в животе, который лежит в тени корабельного ограждения. Тот еще жив.

– Бог мой, Ричард, – присвистнул старик, глядя на полэкс. – Ты только посмотри, какой красавчик. Не хотел бы я драться с тем, у кого в руках сие оружие. Так кто ты будешь?

– Томас Эверингем из… Я… слуга.

Старик в задумчивости

– Слуга, говоришь? Однако сколько человек ты убил сегодня утром? А сам и царапины не получил. Это что – чудо? Вы как думаете, а? Ричард? Джеффри? Это ли не чудо?

Он обращается к сыну и толстому солдату. Ни тот ни другой не отвечают, но оба допускают такую возможность.

– Наверное, милосердный Господь присматривает за тобой, м-м? Возможно, Он прочит тебе некое особое предназначение, а? Некое высшее призвание? – шутит сэр Джон, снова устремляя взгляд на Томаса. – Ты рослый парень, верно? – отмечает он. – Не сильно дюжий, но… Когда-нибудь стрелял из лука?

– Лет пять уж не стрелял, – прикидывает в уме Томас. – Не упражнялся с тех пор, как отец отправился во Францию.

– Во Францию, м-м? И не вернулся?

– Нет, сэр.

Палуба качается у них под ногами, старика сковывает боль, и он на мгновение забывает про них. Глаза его наполняются слезами, но вскоре самообладание к нему возвращается, и он опять прикладывается к кубку. Потом говорит:

– Я обязался предоставить моему господину Фоконбергу[44] пятнадцать лучников. Именно столько у меня их было, пока один не сбежал домой, когда увидел море, так что сейчас одного мне не хватает.

– Они говорят, что держат путь в Кентербери, – вставляет Ричард.

– Что ж, еще одно счастливое совпадение. Мы тоже туда отправимся, как только представится возможность.

– Вы доставите нас в Кентербери? – уточняет Томас.

Он с трудом верит в такую удачу.

– Мы не перевозчики, парень, – смеется сэр Джон, – но если ты готов принять участие в моей кампании в качестве лучника, тогда я позабочусь о том, чтобы вы добрались до Кентербери, и не только.

Говоря это, он смотрит на сына. Ричард сдержанно улыбается.

– Но… – начинает Томас, собираясь признаться, что он дал монашеский обет. Кэтрин едва заметно качает головой. Старик неверно истолковывает ее знак.

– Что, не желаешь? – спрашивает он. – Тогда придется проверить, действительно ли Господь уготовил тебе некое особое предназначение, ибо вы отправитесь к берегу вплавь, прямо сейчас. Я не повезу тебя в Кале лишь для того, чтобы увидеть, как ты переметнешься к герцогу Сомерсету, сбежишь в его вонючий замок. Ты слишком ловко управляешься со своим полэксом, и я не хотел бы в будущем встретиться с тобой на поле боя, сожалея, что не убил тебя, когда имел такую оказию.

Томас поворачивается к Кэтрин. Разве у них есть выбор?

– Мы будем служить вам верой и правдой, – произносит он.

– Такой ответ мне больше по нраву, – говорит Фейкенгем. Потом обращается к Кэтрин: – А сколько тебе лет, юнец? Четырнадцать? Пятнадцать? Когда-нибудь стрелял из лука? Хотя вряд ли, больно уж ты тщедушный. Что ж, думаю, мы найдем тебе применение. Пока не нарастишь мускулы. Будешь оруженосцем у моего сына. Ричард? Что скажешь?

Ричард кивает. Вид у него довольный. Кэтрин молчит.

– Платить вам столько же, сколько своим лучникам, я не могу, но обещаю, что вы будете получать по четыре марки в год и носить одежду получше той, что на вас сейчас. Вы почти всегда будете сыты и иметь долю из того, что нам перепадет. Что скажете?

Им ничего не остается, как только кивнуть.

На том и порешили.

Глава 8

Три дня и три ночи каракка «Мэри» стоит близ берегов Кента, не в состоянии сдвинуться с места из-за сильного встречного ветра. К северу на скалах они различают две башни святилища Владычицы Небесной[45], но, сколько ни молятся, погода не меняется, и на третий день все уже с завистью наблюдают, как матрос, которого ранил Томас, наконец-то умирает.

– Ну вот, Томас, – говорит ему Уолтер, – еще одна зарубка на твоем топоре. Этого давай за борт и потом помогай остальным с парусами. Эй ты! Девица красная! Приберись здесь.

При словах «девица красная» Кэтрин на мгновение цепенеет. Потом отворачивается, пряча лицо в складках капюшона. Щеки у нее пылают, сердце громко стучит. Толстяк Джеффри трогает ее за плечо.

– Не обращай внимания, Кит, – тихо говорит он. – Язык у него злой, но в душе он добрый человек.

Кэтрин кивает, но боится встретиться взглядом с Джеффри, хоть и благодарна ему за сочувствие. Она оставляет его и принимается морской водой смывать с палубы кровь умершего, искоса поглядывая на сапоги Уолтера, который стоит неподалеку и наблюдает за тем, как она работает. Потом Кэтрин помогает Джеффри разносить кружки с дождевой водой больным, как это делал погибший юнга.

Наконец на четвертый день ветер меняет направление. Можно продолжать плавание. Матросы снова ставят грот, и каракка приходит в движение, разрезая носом бурные воды.

Насколько Кэтрин может судить, толстяк Джеффри – единственный, кто следит за тем, чтобы солдаты были накормлены, одеты и устроены на ночь. Другой, Уолтер, отвечает за военную подготовку и дисциплину. В этом старый сэр Джон полностью на них полагается. Его сын Ричард сосредоточен на собственных проблемах и все больше молчит. В отличие от Джеффри. Тот весьма общителен, речь у него быстрая и спокойная. От него Кэтрин многое узнает о сэре Джоне Фейкенгеме и его людях.

А история сэра Джона, насколько Кэтрин удается уловить ее суть и после пересказать Томасу, такова: старик Фейкенгем воевал во Франции, сражался при осаде города, название которого Кэтрин забывает, едва Джеффри заканчивает свой рассказ. Там его войско выкосила болезнь, которую Джеффри называет дизентерией. От этой же болезни в конечном итоге скончался и король Генрих Пятый. Эта болезнь и решила исход той битвы.

Джеффри перечисляет баталии, в которых участвовал сэр Джон. Их названия Кэтрин ни о чем не говорят. Ей ясно одно: сэр Джон воевал и остался цел, хотя был на волосок от смерти. В одном из сражений его взяли в плен, и ему пришлось платить выкуп. В том сражении французы применили пушки, и кто-то важный – Кэтрин притворилась, будто ей знакомо имя этого человека, – был убит и до того изуродован древком боевого топора, пока он, запутавшись в стременах, лежал под своим конем, что герольд опознал своего господина лишь по характерной щели между зубами.

После обнищавший сэр Джон вернулся домой в Англию, где его ждало печальное известие: его замок близ Линкольна захватил один местный рыцарь – якобы на каких-то законных основаниях, которых на самом деле у него не было; просто он рассчитывал на поддержку герцога Сомерсета, если вдруг сэр Джон попытается вернуть себе свою собственность.

– Сэр Джон обратился за помощью к своему кузену – лорду Корнфорду. Надеялся, что тот замолвит за него словечко при дворе, ведь

Поразительное совпадение.

– Кто его заколол? – спрашивает Кэтрин, хотя ответ ей известен.

– Тот же человек, который присвоил себе Мартон-Холл. Райвен. Сэр Джайлз Райвен. Правда, никто не ведает, когда он успел стать рыцарем. Если вы из Линкольна, то должны были о нем слышать.

Кэтрин кивает.

– Об этом Райвене дурная слава гремит по всему Линкольнширу, – продолжает Джеффри, – а теперь и за его пределами, ибо он не только захватил замок лорда Корнфорда в Корнфорде, но и сделал дочь Корнфорда своей воспитанницей.

– И что это значит?

Джеффри обескуражен тем, как мало ей известно.

– Только то, что он отменил запланированную свадьбу между молодым Ричардом и той девушкой!

Кэтрин такое объяснение мало о чем говорит.

– Старый сэр Джон потерял свой манор[46], а молодому Ричарду не достанется замок Корнфорд.

Джеффри сплевывает от отвращения.

– И вот теперь этот Джайлз Райвен, проклятье на его голову, – говорит Джеффри, – вместе со своей армией лучников сидит в замке, купается в роскоши, млея от мысли, что его сын унаследует все богатство Корнфорда и будет обеспечен до конца жизни. А мы, пятнадцать человек, лишенные всего, даже собственных имен, болтаемся в Узком море и блюем, как свиньи. А ведь у меня там, дома, остались жена и дочь.

Кэтрин идет к Томасу. Он стоит у борта и, перегнувшись через ограждение, смотрит в сторону английского берега, невидимого за пеленой тумана. Плечи его укутаны куском парусины, глаза покраснели от недосыпа. Души тех, кого он убил, тяжким грузом лежат на его совести, догадывается она. Последние дни он не отходил от умирающего матроса – заламывая руки, молился за его жизнь.

– Сэр Джон знает Джайлза Райвена, – сообщает она.

– Откуда? – вздрагивает Томас.

Кэтрин объясняет. Он сбрасывает с плеч парусину и начинает вышагивать по палубе. Она наблюдает за ним. В сравнении с матросами и солдатами он выглядит осунувшимся и худым, аж кости видно. Чем скорее он вернется в монастырь, тем лучше. Там он будет счастливее, предполагает Кэтрин. Но при мысли о расставании с ним ее охватывает паника. Как ей потом быть?

Томас возвращается к ней. Вид у него еще более смятенный. Выражением глаз он чем-то напоминает ей Элис или, может быть, кого-то из других монахинь в их обители, долго предававшихся молитвам.

– Это Промысл Божий, – говорит он. – Другого объяснения нет.

Кэтрин молчит, чувствуя, как внутри у нее что-то опускается.

– Зачем бы Он наслал эти ветры, – вопрошает Томас, – если не для того, чтобы задержать нас, дабы мы встретили этих людей? Зачем бы Он уберег нас в схватке с… Кобэмом? Прав сэр Джон. Он уготовил для нас особое предназначение.

Кэтрин не верит, что Бог отводит кому-то определенную роль. Если это так, то почему лишь отдельным людям, а не всем и каждому? Она не верит, что, по замыслу Господа, она должна была долгие годы терпеть издевательства приорессы. Не верит, что, по замыслу Господа, Элис должна была принять столь ужасную смерть. Поверить во все это – значит признать, что Бог жесток и мстителен.

– Это Господь пожелал, чтобы мы отправились в Кале, – говорит Томас.

Кэтрин встряхивает головой, чтобы избавиться от крамольных мыслей.

– Почему? – спрашивает она. – Почему именно в Кале?

Томас приходит в замешательство. Сердито смотрит на нее. Потом взгляд его смягчается.

– Оттуда мы сможем отправиться в Кентербери, – отвечает он. – Где найдем верховного приора и изложим ему свои обстоятельства.

– А-а. – Кэтрин не хочет думать о Кентербери.

– Тебя что-то беспокоит? – спрашивает Томас.

Теперь она растерялась. Ее смущают его вопрос, его взгляд. Он смотрит так, будто искренне переживает за нее и готов прийти на помощь. Для Кэтрин это внове.

– Да нет, ничего, – отвечает она.

Кэтрин отводит глаза, смотрит за борт, на волнующееся море у кромки сгущающегося вокруг них тумана. Она понимает, что откладывать больше нельзя. Нужно сказать Томасу, что от верховного приора она не ждет ничего, кроме петли. И чем скорее, тем лучше. Она должна объяснить ему, что не может следовать за ним в Кентербери, не может вернуться в монастырь. Кэтрин поднимает на Томаса глаза и только собирается сделать признание, как с носа парусника раздается крик кого-то из матросов. Томас отворачивается. Время для признания истекло.

Услышав крик, все, кто есть на корабле, настораживаются. Ричард Фейкенгем, появившись на палубе, находит Лиссона – нового капитана каракки.

– В чем дело? – осведомляется он.

– Корабль, – отвечает Лиссон, кивая в сторону французского берега.

Матросы и солдаты подбегают к борту, смотрят на неясный силуэт судна вдали. Похоже, что это тоже каракка, как и их парусник, только тот корабль идет быстрее, носом разрезая пенящиеся воды. Паруса его наполнены ветром.

Ричард Фейкенгем, когда волнуется, стискивает зубы, и сейчас даже под десятидневной щетиной на его лице видно, как на скулах ходят желваки.

– Откуда идет? – спрашивает он.

– Из Дюнкерка, может быть, – говорит Лиссон.

– Уверен?

– Идет от того берега.

– Но ведь это может быть кто угодно?

– Флаг пока не разглядеть, но это не торговое судно.

– Нет?

– Посмотрите на их кастли[47], – объясняет он. – Это боевой корабль. Скорее всего, пираты.

Приближающийся парусник имеет высокие надстройки на носу и корме, дающие преимущество команде, когда дело доходит до боевых действий и нужно выпускать стрелы и бросать камни.

– Может, французское судно, или испанское, или бретонское. А может, из Сандвича. Застряло там из-за ветра. А может, это корабль английского флота.

– Тогда лучше быть начеку, – говорит Ричард, поворачиваясь к своим людям, которые собрались на палубе. – Уолтер? – окликает он.

Уолтер уже гонит лучников за оружием в каюту, откуда они появляются в полном снаряжении. Громоздкие в стеганых кожаных куртках, они закрепляют на запястьях кожаные наручи, на пальцах – кожаные напальчники. У каждого на поясном ремне висит короткий меч, на его рукояти – маленький круглый щит. В последнюю очередь они расчехляют луки и в прорези роговых насадок на его концах вставляют тетивы.

– Шлемы на головы, парни, – командует Уолтер.

Все надевают шлемы – железные, плотно прилегающие к головам, с кожаными ремешками под подбородком.

Ричард стоит на носу корабля, а Джеффри закрепляет у него на спине пластинчатый доспех. У Джеффри, при всей его грузности, весьма ловкие пальцы, и он проворно завязывает скрытые ремешки. На

– Ричард! – кричит он сыну. – Встань где-то в другом месте. Не делай из себя мишень.

Ричард, бледный, продолжает перекладывать из руки в руку меч. Пластины его доспеха постукивают и скрипят. Не отвечая отцу, он пристально всматривается в приближающийся парусник.

– Уолтер, поднять флаг, – отдает распоряжение сэр Джон.

Уолтер оставляет свое место у бортового ограждения и идет к сундуку сэра Джона, из которого достает квадратный кусок ткани. Один из матросов берет полотнище и по выбеленкам[48] карабкается вверх на несколько ярдов.

– Выше, выше. Вон туда, – показывает Уолтер.

Матрос, поднявшись до указанного места, привязывает верхний угол к флагштоку и туго натягивает полотнище. Флаг – большая черная звезда на белом фоне – надувается ветром. Солдаты тихо ликуют.

– Видно, что за штандарт у них? – спрашивает сэр Джон матроса. Тот, стоя босыми ногами на веревочном ограждении, приставляет козырьком ладонь ко лбу и пытается рассмотреть флаг на чужом корабле, но мгновением позже качает головой.

– Ладно, бог с ним, со штандартом, – бормочет Уолтер. – Пушки там есть? Бомбарды?[49]

При упоминании артиллерийских орудий матрос быстро спускается на палубу. Лучники притихли.

– Ничего не вижу, – говорит Ричард. – Туман. Черт! Дым, что ли? Смотрите! Точно! Они разожгли костер. Будут пускать в нас огненные стрелы.

Он поворачивается к Томасу и Кэтрин, стоящим без дела перед входом в каюту.

– Вы двое! Найдите ведра. Принесите на палубу воды.

Поскольку Кобэм и его люди выбросили за борт всю утварь, есть только одно ведро – с балингера.

– Я же говорил, что нужно взять с собой монаха. – В обычно спокойном голосе Джеффри появляются крикливые нотки. – Тогда было бы кому вести нас в молитве.

Томас уже готов взять на себя эту обязанность, но вовремя закрывает рот. Вдвоем с Кэтрин они на веревке опускают ведро в море, зачерпывают в него зеленую воду и поднимают. Лучники тем временем преклоняют колени и приглушенными голосами начинают напевно читать «Отче наш». Каждый осеняет крестом палубу перед собой и затем, наклонившись, целует это место.

– Ладно, всем встать, – приказывает Уолтер, когда молитва закончена. Лучники переглядываются между собой, теребят свою амуницию. Один нервно зевает.

– Стрелы суньте за ремни, – командует Уолтер. – Каждая на счету, больше у нас нет. Выбирайте мишень и цельтесь в лица. В лица, ясно? В лица. Во все светлое. Вы не упражняться будете. Здесь все по-серьезному.

Они пока еще вне досягаемости стрел лучников с чужого корабля, но парусник быстро идет на сближение. Джеффри стоит рядом с Кэтрин. Он вооружен боевым молотом с обухом в виде клюва, похожим на полэкс Томаса, только с укороченным древком. Его оружие предназначено для использования одной рукой.

– Что на штандарте – видите? – спрашивает он.

Томас качает головой. Кэтрин вытягивает шею. В это мгновение под порывом ветра флаг расправляется – алое полотнище на фоне серого неба.

– Что-то изображено, – говорит Кэтрин.

Сэр Джон, хромая, подходит к ним и хватается руками за бортовое ограждение.

– Конечно, изображено! – рявкает он. – Что именно?

Кэтрин не успевает разглядеть. Корабли сближаются, зарываясь носами в зеленую воду. Флаги на ветру полощутся, сборятся, сворачиваются. Потом полотнище расправляется. На нем – какое-то существо. Кэтрин вспоминает медведя, виденного в Бостоне.

– Может, это медведь? – уточняет она. – Медведь, обхвативший что-то?

– Обрубок?

– Обрубок дерева? Пожалуй.

– Уверен?

Кэтрин кивает.

– Ха! – Сэр Джон хлопает ее по плечу, так что она чуть не падает на колени. А он, сложив ладони рупором, пытается докричаться до другого корабля:

– Уорик! Уорик!

Лучники шумно выдыхают от облегчения, бегут к борту и тоже начинают кричать. Вскоре с другого парусника несутся ответные крики. Слышно, как солдаты радостно вздыхают. Вскоре другая каракка подходит к ним. Люди на ней одеты почти так же, как солдаты сэра Джона, – в красные плащи и кожаные куртки. Они смотрят, как их капитан лезет на леер и вскидывает руку в знак приветствия.

– Куда направляетесь? – кричит он.

– В Кале! – кричит в ответ Ричард. – Мы из отряда сэра Джона Фейкенгема!

Несмотря на разделяющее парусники немалое расстояние, Кэтрин видит, что фамилия Фейкенгем капитану другой каракки ни о чем не говорит.

– Удачи! – кричит он. – Берегите себя!

Парус на их судне трепещет, когда встречный корабль проплывает мимо и, поймав попутный ветер, быстро исчезает за пеленой тумана в юго-западной стороне.

– Ладно, – начинает Уолтер, – поволновались и будет. Убираем все по местам.

– Господь даровал тебе зоркие глаза, Кит, – хвалит Кэтрин сэр Джон. Она заливается румянцем и спешит спрятать лицо, теребя дужку ведра. Старик ковыляет в свою каюту.

– Что с ним? – спрашивает она у Джеффри.

– Фистула, – отвечает Джеффри. – Слишком много времени проводил в седле под дождем, да еще в тяжелых доспехах, пока гонялся за французами.

Лучники уже снимают с луков тетивы, убирают в мешки мечи и щиты. Один Ричард по-прежнему охвачен беспокойством.

– Ему еще только предстоит познать вкус сражения, – тихо объясняет Джеффри. – И его это гложет сильнее остальных. – Он кивает на других солдат. Те шутливо поддразнивают друг друга: опасность миновала, и настроение у всех приподнятое.

– Дафидд, ты от страху чуть в штаны не наложил, когда думал, что в тебя ядра полетят.

– Вовсе нет, – возражает валлиец с присущим ему жутким акцентом. – Мы с Оуэном еще и не в таких переделках бывали, да, брат? Однажды нас обстреляли два пьяных моряка из Англии. Всяко бывало.

Дафидд и его брат Оуэн откуда-то из Уэльса. Возможно, отцы у них разные, ибо Дафидд телосложением плотный, брови у него темные, а черные волосы жесткие, как лошадиный хвост. Оуэн же широк в кости, волосы рыжеватые, а лицо всегда пустое. Дафидд не прочь поспорить, а Оуэн говорит мало, лишь издавая одобрительные возгласы, если ему что-то нравится. Он почти всегда улыбается, обычно сидит в молчании, держа на коленях свои большие ладони, и смотрит на брата. По словам Джеффри, Оуэн – дурачок, но, как ни странно, на окружающих он действует умиротворяюще.

– Сэр Джон сомневался, стоит ли брать его в отряд после Ладфорда, – сообщает Джеффри, – но Дафидд утверждает, что Оуэн c двухсот шагов попадает в мышь. Правда, это ему еще предстоит показать, но пока проблем он никому не создавал.

Дафидд и Оуэн часто играют в кости с Черным Джоном, прозванным так за цвет волос. Кроме него, в отряде еще пять Джонов. Рыжий Джон, веснушчатый, с огненными волосами, которые торчат во все стороны. Малютка Джон Уиллингем, самый малорослый в отряде до появления Кэтрин. Джон Брамптон родом из селения Брамптон, расположенного близ манора сэра Джона. Есть еще Джонсон, то есть сын

Еще одного лучника зовут Томасом, но он Томасом и остается, а сам Томас получает прозвище Северянин, потому что в его речи сохраняется выговор жителей северных областей. В отряде также есть два Роберта и один Хью, тоже из Линкольна. Большинство по воскресеньям и в праздничные дни совершенствовали мастерство владения луком на стрельбищах[50] за церквями в родных селениях. Они все с детства вместе трудились на полях, и их объединяет дух товарищества.

Из других солдат вместе с Дафиддом и Оуэном иногда играет в кости Саймон Скеттл из Лондона, но его никто особо не жалует, и, хотя сам он говорлив, любая беседа при его появлении тут же прекращается.

Уолтер питает неприязнь к Хью – долговязому парню с толстыми губами. Глаза у того как у девчонки и всегда будто на мокром месте.

– Ты скорее монах, нежели лучник, – говорит ему Уолтер. – Точно в стрельбе упражнялся? Ну-ка, покажи еще раз свои пальцы.

Хью и выглядит, и чувствует себя лишним в отряде лучников, оттого и впрямь оказывается лишним, словно сбывается то, что он сам себе напророчил. На протяжении всего плавания он стоит один, хмуро глядя на туман, который постепенно рассеивается, открывая их взорам французский берег.

Кэтрин ощущает едкий смрад угольного дыма и человеческих испражнений, который постепенно усиливается. Лучники толпятся у борта, всматриваясь в берег, где над городом плывут клубы дыма, выползающего из труб на домах.

– Кале, – фыркает Уолтер. – Последний клочок Франции, который мы называем нашим.

– Похоже на дыру в заднице, – замечает Дафидд.

– Можно и так сказать, – соглашается Уолтер, – только это наша дыра. Или, по крайней мере, графа Уорика.

Все смеются. Оставшиеся в живых матросы начинают убирать паруса, каракка замедляет ход. До них доносится шум морского прибоя.

– Вон там форт Рисбан. – Уолтер кивает на крепость, возвышающуюся в конце длинной низкой отмели, которая окружает порт. Крепость представляет собой грязное сооружение с солевым налетом, загаженное птичьим пометом. Из нижних стен торчат три толстых черных дула. На парапетной стенке с бойницами стоят солдаты, за ними дымится костер, как будто дрова, что они жгут, сырые.

Лиссон отдает команду, которой ждали матросы. На подплывшее к ним небольшое весельное судно сбрасывают канат, и каракку буксируют по зеленым водам узкого пролива между фортом Рисбан с одной стороны и замком Кале – с другой.

За замками, в окружении стен из известняка, находится сам город – скопление церковных башен и остроконечных крыш. Вдоль пристани тянется широкая полоса лачуг и стоек с крючками, перед которыми женщины и дети потрошат рыбу и чинят сети. Мимо них мужчины торопливо толкают тележки, груженные баулами, тюками, ящиками и бочками.

«Мэри» на буксире входит в мутные воды оживленной гавани, и каракка заканчивает свое плавание у склизкой от водорослей деревянной пристани. Пока одни матросы швартуют судно, другие с грохотом бросают на берег сходни. Из каюты появляется сэр Джон Фейкенгем. Лицо у него серое, и выглядит он еще более нездоровым, нежели тогда, когда поднимался на борт судна, – буквально висит на толстой руке Джеффри.

– Давайте возблагодарим святого Николая за благополучное окончание нашего путешествия, – произносит он, но потом, заметив Томаса и Кэтрин, признает: – Хотя я знаю, что не все этому рады.

Саймон и Рыжий Джон тащат сундук сэра Джона. Следом за отцом из каюты выходит Ричард.

– А с этим что? – обращается он к Томасу и Кэтрин. В руках у него мешок продавца индульгенций, которым тот очень дорожил. Мешок теперь грязный, но он крепко завязан, так что его содержимое не пострадало. Кэтрин видит, что Томас хочет что-то сказать, и быстро его опережает.

– Это его, – говорит она, показывая на Томаса. Тот, глянув на нее, кивает и протягивает руку за мешком. Ричарду все равно, чья это кладь. Он бросает мешок Томасу, и тот закидывает его на спину.

Вместе они ступают на сходни. Кэтрин следует за Томасом, пытаясь представить, что лежит в мешке. Что это за сокровище такое, если продавцу индульгенций оно было дороже всех остальных его вещей?

Глава 9

Томас и Кэтрин сидят бок о бок на жернове. Она смотрит на свои башмаки. Под их кожаными подошвами хрустят мелкие камешки, которыми усеяна пристань.

– Ты когда-нибудь думала, что окажешься во Франции?

Томас топает по земле, будто желает убедиться, что ему это не снится. Здесь погиб его отец; сюда, на этот отдаленный клочок английской земли, англичане устремляются, чтобы прославиться и разбогатеть. Томас чувствует легкое возбуждение, словно эта земля сообщает ему что-то. Кэтрин менее взволнована.

– Я вообще не думала, что когда-нибудь покину стены монастыря.

Томас разговор не продолжает. Вдвоем они наблюдают, как Джеффри торгуется с возчиком, чтобы тот на своей повозке, запряженной волом, доставил их отряд в город, где они могли бы встать на постой.

– В городе жилья вы не найдете, – говорит возчик. – Все англичане, которые служат графу Уорику, сейчас здесь. И среди них покрывших себя позором изменников столько, что сил не хватит у каждого под носом кулаком потрясти.

Возчик – старый солдат с давнишним зарубцевавшимся розовым шрамом на носу. Его приятель, держащий за кольцо вола, пьян, стоит и глупо улыбается, пока лучники грузят на повозку свое снаряжение. Томас несет железный котел, который пачкает его ладони жирной копотью. У Кэтрин в руке деревянное ведро с деревянными ложками, тарелками, кружками и парой кожаных мехов. Братья-валлийцы вдвоем, словно мертвеца, тащат точильный камень и огромный рулон парусины. В повозку загружают шесты для палаток, копье, еще одно ведро со сломанными стрелами, ворох грязных овечьих шкур не самой хорошей выделки, ящики, баулы, парусину, запасные луки, мешки со стрелами, несколько биллей с ржавыми лезвиями, три нагрудника с вмятинами, три шлема в виде шляп, связку кинжалов-ронделей[51] и фальшион[52], а также набор свинцовых молотов в дырявой бочке. Сверху лучники кладут свои мешки.

– Ладно, парни! – кричит Джеффри. – Двигаем.

Возчик стегает вола, и они все следуют за повозкой через пристань к Морским воротам Кале. Томас и Кэтрин шагают плечом к плечу позади остальных. Томас несет на спине тяжелый мешок продавца индульгенций. Они минуют подъемный мост и в толпе носильщиков торопливо проходят под зубьями портикуллиса[53] между двумя укрепленными башнями. Ворота

– Пентюхи. – Уолтер показывает на столпившихся у ворот солдат. – Их назначили в местный гарнизон. А сами после трудового дня даже тетивы натянуть не способны. Не то что мы.

– Уолтер, – предостерегает Джеффри.

– А что я такого сказал? – Уолтер разводит руками, всем своим видом выражая притворное простодушие. Святая невинность. – А если и смогут, все равно не вспомнят, за кого должны сражаться. – Он постепенно повышает голос, и рука одного коренастого солдата тянется за мечом. Еще двое хватаются за билли.

Появляется начальник караула.

– Так, спокойно! – рявкает он. – Спокойно. Пропустить.

Уолтер фыркает.

– А ты, паршивый коротышка, еще раз рот откроешь, – говорит ему начальник стражи, – я сам тебя проткну.

Уолтер смеется. Повозка катит по узкой улице к рыночной площади, громыхая на булыжниках. Отряд движется следом. Вокруг видны только склады шерсти – огромные каменные здания с глухими стенами, куда купцы свозят свой товар.

– И что это было? – спрашивает Томас у Джеффри. Тот обращает на него взгляд, в котором заметно одновременно раздражение и удивление.

– Вы двое как будто вчера на свет родились. Вообще, что ль, ничего не знаете?

Томас качает головой.

– Так ведь это их товарищи переметнулись во вражеский стан на Ладфордском мосту в прошлом году, – объясняет Джеффри. – Перешли на сторону королевы. Точнее, короля. Командиром у них был начальник здешнего гарнизона – некий Троллоп. Эндрю Троллоп, с севера. Считался добрым другом графа Уорика. А как до дела дошло, предал его.

– Так что случилось? – допытывается Томас. – Ты там был?

– И я, и Уолтер. На ту битву герцога Йоркского мы пришли в составе войска лорда Корнфорда. С нами были люди из Кале, командовал граф Уорик, и, хотя армия короля втрое превосходила нас по численности, мы занимали выгодную позицию – возвели укрепления, у нас были даже бомбарды и пушки. Армию короля серьезным противником никто не считал. Они ведь были северяне. Скорее у монахини свечку сопрут, нежели встретятся лицом к лицу с мужчиной. В общем, в ночь перед сражением мы помолились и легли спать в поле, где расположились лагерем. А утром, еще до того, как отслужили мессу, стало ясно, что все ушли. Как выяснилось, ночью солдаты из Кале переметнулись на сторону короля. И, поскольку теперь ему была известна наша диспозиция и людей у него стало вчетверо больше нашего, герцог Йоркский и граф Уорик утратили всякую надежду на победу и бежали – дабы не пролилась кровь простого народа, как они объяснили.

Возчики приводят их на рыночную площадь, где дома со щипцовыми крышами и застекленными окнами стоят как будто на удалении от булыжных мостовых. Над ними высятся башни церквей святой Марии и святого Николая, соседствующих со «Стейпл-Инн» – помпезным каменным зданием, в котором комендант Кале ведет свои дела. Даже здесь Томас чувствует запах гниющего мяса.

– Матерь божья! – тихо восклицает Кэтрин. – Еще один.

Прижав ладонь ко рту, она отворачивается от ужасного зрелища, но Томас, сам того не желая, смотрит во все глаза. На каменном кресте висят на грязных веревках четыре крапчатых куска человеческой плоти: рука, две ноги, облепленные жирными черными мухами, и часть туловища с оголенными ребрами, по которым прошелся топор палача.

– А где же его голова? – хмыкает Дафидд.

Покинув рыночную площадь, они идут по улице с трактирами, харчевнями, банями и ареной для петушиных боев.

– Эх, выпить бы сейчас. Душу б за это отдал, – бормочет Уолтер.

Из дверей постоялого двора за ними наблюдает женщина с непокрытой головой. Еще одна смотрит из верхнего окна, и взгляд у нее наглый, непристойный, отмечает Томас. Уолтер облизывает губы.

– Блудница, – говорит он, обращаясь к Кэтрин. Та притворяется, будто не видит женщин. – Смотри, Девица, чтоб сэр Джон не застал тебя с одной из них, а то лишишься месячного жалования.

– А девке за ее труды руку сломают, – добавляет Джеффри.

Кэтрин ближе придвигается к Томасу. Он осознает, что ему это нравится, но ее близость приводит его в смятение, туманит рассудок, он не знает, куда деть руки. Томас бросает на нее взгляд. Она смотрит в сторону, не на него. Они продолжают путь. Кэтрин следует в его тени.

Улочки между домами темные и зловонные, словно забитые сточные канавы. Кое-где груды самых разных отходов высятся аж до пояса. Лишь по самому центру остается узкий проход для передвижения людей и животных. На этих улицах находятся конюшни и свинарники, сыромятни и мастерские по выделке меха, и все вносят свою лепту в смрад и шум.

– Фу-у! – восклицает Джеффри, когда они идут мимо красильни, где в огромном чане кипит моча и собачье дерьмо. – Ну и вонь, а?

Хуже всего скотобойни, где мясники забивают животных и разделывают туши, оставляя все ненужное гнить на улицах. Здесь громоздится куча гниющих копыт.

У Булонских ворот тоже караул, но стража больше занята тем, что бросает камни в человека, свешенного в корзине со стены замка.

– Давай! – кричит один, швыряя через ров обломок кирпича.

– Срежь веревку, сонный тупица! – ревет другой. – И пойдем домой.

– Что он там делает? – удивляется Дафидд.

– Ты за него не беспокойся, – хохочет солдат.

Крепостной ров заполнен грязной водой, в которой плавает мусор, а крысы дерутся с морскими птицами за объедки. Под свисающей со стены корзиной с человеком болтается лодка с двумя солдатами, только непонятно, какая перед теми поставлена задача: утопить беднягу, когда он свалится в ров, или, напротив, вытащить его из воды.

За воротами раскинулся палаточный городок: сырые от дождя парусиновые укрытия в широком море светлой глины, которое простирается далеко-далеко, насколько хватает глаз. Дороги проложены на дамбах над дренажными канавами, в воде отражается пасмурное небо. Томасу это напоминает болота вокруг монастыря, и его охватывает тоска, сердце будто свинцом наливается.

– Добро пожаловать в приход святой Анны, – фыркает Уолтер. – По-нашему – Сканнидж[54].

Безмолвно они следуют за повозкой по широкому проходу между палатками, среди которых встречаются настоящие шатры. Рядом на длинных пиках, воткнутых в землю, висят знамена. В самих шатрах можно разглядеть ложа из мохнатых овечьих шкур, на которых спят командиры. Из других палаток на них глядят – не приветливо, но и не враждебно – скучающие солдаты. Сесть негде.

Всюду толпятся женщины грубоватой наружности и мальчишки, разносящие кувшины с элем и водой, охапки хвороста и дров для костров, на которых готовят пищу. Мальчишки все – грязные заморыши, у некоторых отсутствует одно ухо. Потом им

– Шлюхи.

Они идут и идут.

– Как же я все это ненавижу, – ворчит Джеффри. – Ищешь, ищешь хорошее местечко для своей палатки, а на тебя все косятся, как на чумного.

– И в результате «хорошее» местечко всегда находишь именно там, где весь лагерь уже месяц справляет нужду, – добавляет Уолтер.

Наконец они добираются до окраины лагеря. И конечно же, там вырыта неглубокая яма, из которой распространяется одуряющая – почти невыносимая – вонь человеческих испражнений. Всюду бродят куры, гуси, свиньи.

Откуда ни возьмись появляется священник на сером осле.

Заметив его, Томас холодеет. За время долгого плавания он почти забыл, что пребывает в статусе вероотступника, но теперь быстро вспоминает и, пригнув голову, спешит спрятаться с другой стороны повозки. Кэтрин уже там, и в ее широко открытых глазах застыла тревога. Священник проезжает мимо, а у нее еще долго трясутся руки.

Чем скорее они доберутся до верховного приора, заключает Томас, тем скорее наладится ее жизнь.

– Пожалуй, нам туда. – Джеффри велит возчикам съехать с дороги и по сырой утрамбованной земле катить туда, где устроили свои мастерские оружейники и изготовители стрел. Едкий дым их костров поглощает мерзкие запахи лагеря, но грохот молотков не стихает ни на мгновение.

– К стуку быстро привыкнете, – успокаивает их Уолтер, – тем более что после заката работать им не дозволено.

Они видят длинную вереницу навесов, под которыми держат лошадей, волов и ослов. Одетые в рванье мальчишки носят сено из сараев. Есть еще загоны для гусей и овец, а также хлева для свиней. Кто-то пытался проложить из ивовых ветвей гать на болотистой почве. Мальчишки складывают тонкие поленья для костров; женщины с толстыми руками пытаются стирать одежду в воде, которая никогда не бывает чистой. Время от времени мимо проезжает на лошади очередной караульный, возвращающийся из какого-либо замка на территории английского Кале. У лошадей ноги по колено заляпаны желтой грязью.

– Так себе местечко, – замечает второй Томас, спокойный парень возрастом примерно как Томас Эверингем. Он качает головой, и с краев его шлема летят брызги воды.

– Оно нам больше понравится, когда чего-нибудь поедим, – убеждает всех Джеффри. Остальные под наблюдением возчиков принимаются разгружать повозку. Джеффри показывает, как устанавливать каркас, натягивать парусину, завязывать узлы, чтобы палатка не кренилась. В качестве колышков они используют сломанные стрелы, которые вбивают в землю молотами, коими впору проломить кому-нибудь череп.

Два Джона возвращаются с грудой сучьев и углем и разжигают костер с помощью трута (куска опаленной затвердевшей ткани), кремня (крепкого черного камня) и кресала (железа), создавая новый источник неудобства: палатка наполняется черным дымом.

Джеффри дает Томасу пять серебряных монет, мешок, четыре кувшина и посылает его вместе с Кэтрин купить хлеба и эля.

– Смотри не потрать деньги на красивые платья, Девица! – кричит им вдогонку Уолтер.

По дороге Томас спрашивает Кэтрин, долго ли еще, по ее мнению, ей удастся скрывать свою женскую сущность.

– Не знаю, – отвечает она. – Но что еще мне остается? Буду притворяться сколько смогу. К тому же, если ты прав насчет того, что Господь уготовил нам особое предназначение… В общем, поживем-увидим.

Томаса так и подмывает напомнить ей, что Жанну д'Арк сожгли не за то, что она была ведьмой, а потому, что скрывала свою женскую сущность под мужским платьем, а это прямое нарушение предписаний Второзакония. Впрочем, известно ли ей, кто такая Жанна д'Арк? Томаса вдруг одолевают сомнения. Он вспоминает распятого на дереве близ Бостона и четвертованного с отсутствующей головой на рыночной площади в Кале. Вспоминает историю продавца индульгенций о воре, прибитом к столбу за ухо, и падшую женщину со сломанной рукой. Похоже, есть масса способов наказать человека, будь то мужчина или женщина.

– К тому же, – продолжает Кэтрин, – Уолтер обзывает меня Девицей просто чтобы задеть за живое. Такой уж он человек.

Томас кивает. Наверное, она права.

– Он как пес, который когда-то был у моего отца, – говорит он. – Вечно кусал за ноги овец, из-за чего мы не одного ягненка потеряли. В конце концов брат его утопил, а мы все потом о нем сожалели.

Кэтрин бросает на него взгляд, но молчит, а Томас недоумевает, с чего вдруг он с ней разоткровенничался. Он никому не рассказывал о родном доме с тех пор, как покинул его. И вообще редко теперь о нем вспоминает. Он был рад, что ушел с фермы. Жизнь там была суровая, всегда холодно, обычно темно и, что ни день, баранина. Да и брат с женой, носившей их первенца, глаз с него не спускали, следили за каждым шагом. Он знал, что уход в монастырь – лучшее, что могло с ним случиться.

Они бродят, пока не находят женщин, готовых продать им эль и хлеб. К тому времени, когда возвращаются в палатку, над костром уже висит котел, в котором варятся бобы.

Джеффри тоже потратил деньги – на новую одежду. Он вручает Томасу и Кэтрин по льняной рубахе, по два капюшона (синий и красный), по две пары обтягивающих синих штанов, которые впору Томасу, но не Кэтрин, по дорожному плащу, как у остальных солдат, и по толстой стеганой куртке.

– От стрелы или клинка не защитит, – говорит он, пока Томас быстро переодевается. – Впрочем, от них почти ничто не спасет. По крайней мере, из того, что мы можем себе позволить.

Новой одежды Томас прежде никогда не носил. Куртка на нем топорщится, а на Кэтрин опускается до середины бедер, так что больше походит на долгополый кафтан, когда она туго затягивает ее. Джеффри вручает Томасу полэкс великана.

– Держи его где-нибудь в надежном месте, – советует он.

К костру подходит Ричард Фейкенгем.

– Какие новости? – любопытствует Джеффри.

– Граф Уорик отплыл в Ирландию, – сообщает он, зашвырнув шлем в палатку, на ворох овчины. – Поехал на встречу с его светлостью герцогом Йоркским. А это значит, что нам придется проторчать здесь какое-то время.

Джеффри испускает стон. Уолтер плюет в костер.

– Зато у нас теперь есть возможность подготовиться, – продолжает Ричард. Усевшись на ворох овечьих шкур, он отвязывает от сапог шпоры. – Парни неделю луки в руках не держали.

Уолтер кивает.

– Где сэр Джон? – спрашивает Джеффри. – В городе разместился?

– Да. Вместе со старым лордом Фоконбергом. Они вместе воевали во Франции, ну а теперь, что называется, нашли друг друга. Думаю, поужинает и заночует там.

– Похлебка готова?

После ужина Уолтер ведет отряд мимо палаток на стрельбище. Томас и Кэтрин плетутся в хвосте, на пару шагов позади остальных, как и подобает новичкам,

– Итак, за дело, – говорит Уолтер.

Солдаты достают луки, вытряхивают на землю стрелы, проверяют натяжение тетив, разминают руки и плечи, готовясь упражняться в стрельбе.

– Когда-нибудь стрелял из лука? – спрашивает Уолтер у Томаса.

– Несколько лет не брал в руки лук, – отвечает тот. – С тех пор как…

Томас осекается. Он не стрелял из лука с тех пор, как принял монашество. А до того каждое воскресенье после мессы с другими селянами упражнялся на стрельбище за церковью, посылая в небо стрелу за стрелой. Он слыл способным лучником, и, когда Уолтер дает ему запасной лук, Томас, ощутив тяжесть оружия, словно переносится в детство.

– Возьми тетиву, – велит Уолтер. – Натягивай.

Томас вставляет тетиву в прорезь роговой насадки на одном конце лука, затем, чтобы согнуть его, этим же концом приставляет лук к своему башмаку и закрепляет тетиву на другом конце. Лук большой – толстый и длинный – из ореховой древесины, но старый, повидавший виды, хотя, возможно, никогда особенно хорошим и не был.

– Видал и лучшие времена, – кивает на лук Уолтер.

В дереве видны сколы и трещины от долгого использования, однако с вставленной тетивой лук оживает в руках Томаса, и ему не терпится выпустить из него стрелу.

Уолтер возвращается к остальным солдатам своего отряда. Томас наблюдает, как они надевают наручи и кожаные напальчники для защиты спусковых пальцев от повреждений. Видно, что для них это привычный ритуал, они ведут себя непринужденно, балагурят, подшучивают друг над другом. Томас без труда представляет их на деревенском стрельбище. Но потом, вместо того чтобы по очереди выпускать стрелы, как делали это дома, лучники располагаются по диагонали в три ряда ровно на таком расстоянии друг от друга, чтобы каждый не был стеснен в движениях при стрельбе. Стрелы воткнуты в землю перед ними, засунуты за пояса, у некоторых торчат из сумок на поясных ремнях. Все ждут команды Уолтера.

– Заряжай, – отдает приказ Уолтер, и они вставляют стрелы в тетивы.

– Натягивай.

Они оттягивают тетивы, поднимая луки вверх, к бледному небу.

– Бей!

Лучники выпускают стрелы, которые со свистом взмывают ввысь под треньканье тетив и исчезают из виду. Каждый после выстрела крякает и, покачиваясь, непроизвольно делает шаг или два вперед.

Потом все берут еще по одной стреле. Уолтер повторяет команду.

– Заряжай, натягивай, бей! – отрывисто произносит он, на этот раз быстрее. – Заряжай, натягивай, бей.

После того как лучники выпустили каждый по десять стрел, Уолтер дает им передышку.

– Ладно, – говорит он. – Теперь можете почесать языками. Томас, иди сюда.

Солдаты расступаются, пропуская Томаса.

– Я давно не стрелял, – предупреждает он, готовя их к худшему.

– Давай-давай, – ворчит Уолтер. Лучники добродушно подшучивают над Томасом, и он невольно улыбается.

Томас берет стрелу, вставляет ее в тетиву и кладет на полочку из костяшек пальцев левой руки, которой захватывает лук. Стрела боевая, с кинжальным наконечником. Томас начинает натягивать лук, но тот теперь кажется ужасно тугим. Томас знает, что должен телом так подстроиться под лук, чтобы нагрузку приняли не руки, а мышцы спины, однако после многих лет, проведенных в монастыре, где он занимался лишь тем, что иллюминировал псалтирь, мышцы его ослабели, и, хоть техника стрельбы ему и известна, силы он растерял. Томасу с трудом удается оттянуть тетиву до левого плеча. На лбу у него проступает испарина, руки начинают дрожать, тетива врезается в мягкие пальцы правой руки. Дольше удерживать лук в натяжении нет мочи. Он расслабляет пальцы, тетива тренькает, отправляя стрелу в полет. Та падает на землю на удалении ста шагов.

Уолтер хохочет.

– Надеюсь, у тебя, юная Девица, получится лучше, – говорит он.

Ричард, наблюдающий за упражнениями лучников, жестом дает понять, чтобы Кэтрин проверку не устраивали.

– Ладно, – произносит он, – позабавились и будет. Хватит дурака валять. Собирайте стрелы, и затем каждый выпускает весь боекомплект. Подряд, без перерыва.

Лучники ворчат, собирая стрелы, но по возвращении умолкают, увидев на стрельбище солдат из караульного отряда у ворот, которых утром оскорбил Уолтер. Те стоят веером, непринужденно держа луки в руках. Ждут, наблюдают. Никто не произносит ни слова. Атмосфера накаляется.

– Ладно, парни, – тихо говорит Уолтер, делая вид, будто не замечает прибывших. – Посмотрим, нельзя ли преподать урок этому воинству, чтоб не вздумали в будущем перебегать на сторону врага. Помните, мы отстаиваем честь сэра Джона Фейкенгема. Стреляйте быстро, но метко. Чтоб мишеней за оперением не было видно. Ясно?

Лучники собирают стрелы в пучки и возвращаются на позицию.

– Томас Северянин, пока без тебя, – останавливает Томаса Уолтер. – Итак, начали. Заряжай! Натягивай! Бей!

Лучники стреляют. Быстро выпускают стрелы одну за другой. Каждый двадцать четыре раза натягивает и отпускает тетиву. Последним заканчивает Дафидд. Ливень из стрел длился недолго, но их было выпущено почти четыреста штук. Нетрудно представить, какую сумятицу это могло бы внести в ряды врага.

После стрельбы все лучники раскраснелись, тяжело отдуваются, от их тел в холодный воздух поднимается пар. Выглядят они вполне довольными собой, однако у Уолтера глаза закрыты. Начальник караульной стражи начинает медленно хлопать в ладоши. Его люди тихо переговариваются, потом начинают смеяться.

Уолтер поворачивается к нему.

– Думаешь, твои парни стреляют лучше? – спрашивает он.

– Уверен, – отвечает начальник караульной стражи. – Поспорим? – У него усталые глаза, морщинки в уголках рта, шея обвязана шарфом. – На бочонок эля? – предлагает он.

Уолтеру деваться некуда. Они пожимают друг другу руки. Лучники из отряда Джона Фейкенгема отходят в сторону, и солдаты караула занимают их места на позиции. Томас невольно отмечает, что эти люди, даром что на них нет нарамников и стеганых курток, больше похожи на воинов, нежели лучники Фейкенгема. Они старше годами, с сединой в волосах, привыкли держать в руках оружие. Раскованны в движениях, уверены в себе.

Вокруг собираются зрители: другие лучники, алебардщики, женщины, мальчишки и восседающий на лошади смуглый мужчина в шерстяном дорожном плаще, за спиной которого пристроился вещевой обоз.

– Готовьсь, – командует начальник караула гнусавым голосом, растягивая слово. – Цель с левой стороны. По одной стреле. Заряжай. Натягивай. Бей!

Солдаты выполняют команды. Движения их более размеренны и плавны, чем у лучников Фейкенгема. И стреляют они быстрее. Кажется, что каждый выпускает третью стрелу еще до того, как первая достигла цели. Томас до ста досчитать не успевает, а они уже отстрелялись. Все разом опускают луки.

– Черт бы меня побрал, – бормочет один из Джонов.

Все остальные молчат. Оба отряда идут к мишеням: один по одной стороне стрельбища, второй – по другой. Стрелы караульных все как одна вогнаны в землю по самые древки у левой мишени, стоят ровным лесом. Стрелы отряда Фейкенгема

– Ха! – восклицает начальник караульного отряда, радостно хлопнув в ладоши. – Бочонок эля доставьте в гарнизон, будьте любезны.

Лучники Фейкенгема подбирают свои стрелы и в молчании плетутся к палаткам; позор волочится за ними, словно шлейф.

– Благо, они на нашей стороне, – бормочет один из солдат.

– Это пока! – рявкает Уолтер.

Добравшись до палатки, они убирают луки и сидят, прикусив языки, не смея посмотреть друг другу в глаза.

– Так что будем делать? – спрашивает Ричард.

– Туда возвращаться нельзя, – бурчит Уолтер.

– Что – выбросим наши луки? Возьмемся за билли? – Это подал голос Саймон Лондонец.

– Черта с два! – восклицает Дафидд. – В билльмены я не пойду. Хотя бы потому, что им меньше платят.

– Нам так и так придется продать наши луки, – говорит еще кто-то, – чтобы заплатить за тот чертов бочонок эля.

– Пусть платит Уолтер. Он ведь заключал пари. – Это снова Саймон. Все взгляды обращаются на него.

– Уолтер поручился за нас, – напоминает Рыжий Джон. – А мы его подвели. Значит, обязаны ему помочь. Это самое меньшее, что мы можем сделать.

Уолтер благодарит его кивком. Двое лучников достают из кошельков мелкие монеты и отдают их Уолтеру.

– Все дело в том, что мы не очень хорошо стреляем, – произносит Ричард.

– Неправда, – возражает Саймон. – Мы стреляем не хуже северян и гораздо лучше, чем любой из шотландцев или проклятых французов.

– Только мы, когда вернемся назад, будем драться не с французами, – говорит Рыжий Джон. – Мы будем воевать… сами знаете против кого.

У него язык не поворачивается сказать, что они будут сражаться против англичан.

Все умолкают. Ричард встает.

– Господи помилуй, – возмущается он, – с таким настроением вам и впрямь лучше податься в билльмены. Я не хочу идти в бой с мазилами. В моем отряде должны быть лучшие из лучших.

Все поднимают на него глаза. Как он поступит? Бросит их и присоединится к гарнизону Кале?

– Дело в том, – снова начинает Ричард, на этот раз более спокойным тоном, собравшись с мыслями, – что они стреляют быстро и точно. А скорость и меткость обретаются не на поле боя, а путем регулярных тренировок.

– А тренироваться может любой дурак, – вставляет Джеффри.

– Даже вы, парни, – добавляет Уолтер.

Лучники молчат, представляя, как над ними будут глумиться, когда в следующий раз они появятся на стрельбище.

– Нам лучше уйти отсюда, – продолжает Ричард. – Переберемся в такое место, где можно тренироваться часами, не опасаясь, что солдаты из гарнизона каждые несколько минут будут мозолить нам глаза и демонстрировать свое умение.

– Опять поплывем куда-то? – уточняет Хью.

– Нет, – отвечает Ричард. – Я попробую договориться, чтобы нас взяли в гарнизон форта Сангатт. Вон там, на возвышении. – Он показывает на запад, в сторону моря. – Здесь все равно ничего происходить не будет. По крайней мере, до возвращения графа. Нас никто не хватится.

Глава 10

На следующее утро под взорами тех же самых людей, на глазах которых солдаты сэра Фейкенгема ставили свой лагерь, они разбирают палатки. Уолтер уходит искать возчиков с волом, чтобы сначала доставить бочонок эля в гарнизон караульных у Морских ворот, а затем перевезти вещи в Сангатт. Джеффри, взяв с собой Томаса и Кэтрин, идет покупать припасы, в том числе стрелы у местного оружейника.

– Так что мы теперь будем делать? – интересуется Кэтрин, пока он нагружает ее руки тремя связками стрел в холщовых мешках.

– Будем тренироваться на стрельбище до возвращения графа Уорика, – предполагает Джеффри, отдавая оружейнику горсть монет, – чтобы к его прибытию стать лучшими лучниками в его войске.

Ричард купил коня – «на деньги, заимствованные у генуэзского банкира», по словам Уолтера, – и теперь, низко надвинув шлем на лицо, сутулясь в своем дорожном плаще, выезжает из лагеря во главе отряда. На заболоченных полях пасутся коровы, толстые свиньи роются в земле вдоль межей, под порывами дующего с моря ветра холодная мокрая одежда липнет к продрогшим мокрым телам.

Примерно через полмили дорога проходит мимо комплекса земляных сооружений. На реке стоят затворные ворота шлюза, направляющие водный поток под каменный мост и вокруг стен еще одной грозной каменной крепости.

– Ньюнгемский мост, – говорит Уолтер. – Видите те затворные ворота? Если французы нагрянут, гарнизон в мгновение ока закроет их и затопит весь английский Кале.

– Зачем? – спрашивает один из Джонов.

– Чтобы мерзавцы не сумели подтащить к стенам бомбарды и прочее, – объясняет Уолтер. – Тот, кто контролирует затворные ворота, контролирует Кале, а кто контролирует Кале… это еще вопрос.

Мост охраняет большой караульный отряд – солдаты в красной форме с белыми эмблемами графа Уорика. Все вооружены биллями, кроме сержанта – у того полэкс, как у Томаса. Сержант выходит из-под шиферного навеса, чтобы поприветствовать Ричарда.

– Да ниспошлет вам Господь процветание, сэр. – Сержант прикладывает руку к краю шлема. – Позвольте узнать, куда вы направляетесь?

– В Сангатт, – отвечает Ричард. Он вручает сержанту пропуск, подписанный и скрепленный печатью лорда Фоконберга. Однако сержант читать не умеет и посылает одного из солдат за начальником караула. Пока они ждут, он разглядывает их отряд.

– Вы чьи будете? – осведомляется сержант. – Знак ваш не узнаю.

– Мой отец – сэр Джон Фейкенгем, – отвечает Ричард. – Он служит лорду Фоконбергу, и мы его отряд.

Сержант, помолчав немного, расплывается в улыбке, будто что-то вспомнил.

– А-а, слышал про вас, – говорит он. – Вы ведь лучники, да? Ха! Лучники, которые не умеют стрелять.

Солдаты, охраняющие мост, подхватывают смех сержанта. Уолтер хватается за меч, улыбки исчезают с лиц, вперед выдвигаются острия биллей, полэкс разрезает воздух.

– Эй-эй, полегче, – предупреждает сержант. – Если вы деретесь так же, как стреляете, то лучше не связывайтесь с нами.

Слышится стук железа о камень, и Кэтрин замечает, что через бойницу в стене крепости на нее смотрит солдат с арбалетом.

– Уолтер, шаг назад, – велит Ричард.

Джеффри оттаскивает того назад. Мгновением позже вместе с начальником караула возвращается гонец.

– Да пошлет Господь вам удачный день, сэр, – приветствует он Ричарда, пожимая ему руку. На поножах у него вмятина, униформа выцвела. По всему видно, что он закаленный воин. Кэтрин замечает, что Ричард украдкой разглядывает его.

– Вас направили в гарнизон Сангатта?

– Да.

– Тамошний капитан Уолден – беспробудный пьяница. Целый день спит, всю ночь орет. Посему там нет ни женщин, ни мальчишек. Так что вам придется самим себя кормить. – Он кивает на лежащую вдалеке деревню.

Ричард благодарит его.

– Что ж, доброго вам дня, – прощается капитан и добавляет: – О, простите, чуть не забыл. Вот, возьмите, может, понадобится. –

Солдаты караула снова разражаются смехом.

Ричард шумно выдыхает, дотрагивается рукой до шлема и пришпоривает лошадь. За мостом раскинулось селение; две церкви и мощеная рыночная площадь, у которой сходятся несколько дорог: одна ведет на юго-запад во французский порт Булонь, другая – к замку Гин. Еще одна тянется на запад к мысу и форту Сангатт.

Они следуют по этой дороге мимо выгребной ямы с крутыми стенками и потом поднимаются все выше и выше. Глинистую поверхность под их ногами постепенно сменяет песчаное покрытие, их обступают голые тополя. Отряд движется вверх по холму, все обливаются потом, подталкивая повозку, и вот наконец выходят из леса. Перед ними на высоком мысе стоит форт Сангатт, торчит на фоне неба, будто единственный зуб во рту старика, а за крепостью до самого горизонта простирается чистое серое море, в лица им хлещет ветер.

На поросшей травой опушке их уже ждут солдаты гарнизона, которые спешат помочь им с повозкой. Солдаты довольны, что им выдалась возможность отлучиться из крепости, и причина этого вскоре становится ясна. Во дворе форта новоприбывших встречает капитан гарнизона с кубком эля в руке. В его седой бороде застряли остатки пищи, одежда в грязных пятнах обтягивает круглый живот. Он уже пьян.

– Добрый день, – приветствует он Ричарда. – Ты, значит, будешь моим заместителем?

Ричард, кивнув, представляется.

– Ну а я, – говорит комендант крепости, – Жервез Уолден, капитан форта Сангатт. И вы от меня слова дурного не услышите, пока будете содержать себя в порядке и не путаться у меня под ногами.

Он осушает кубок и ведет их через ворота. Форт представляет собой круглую башню из известняковых плит, окруженную внешней стеной. Башню и стены венчают загаженные птичьим пометом парапеты с бойницами из мелкозернистого песчаника. В самой башне четыре комнаты, расположенные одна над другой. Соединяются они между собой винтовой лестницей, до того узкой и крутой, что любой, кто по ней поднимается, правой рукой касается идущего впереди. На самом нижнем этаже находятся бак с пресной водой, сточное отверстие для отходов, которые сбрасываются прямо на дюны внизу; у одной почерневшей от копоти шершавой стены лежит груда растопки и сырого угля.

– Служила у нас одна женщина, – говорит Уолден, – но она ушла. – Громко рыгнув, он бросает напоследок: – Если понадоблюсь, я в Ньюнгеме. – И уходит.

Лучники осматриваются.

– Уютненько. Прямо как дома, – произносит Дафидд.

– Как в Уэльсе, что ли? – смеется Уолтер.

Они взбираются на парапетную стенку. Над головой кружат чайки, хлещет ветер. В ясную погоду отсюда в иные дни можно увидеть низкий берег самой Англии, но сейчас трудно определить, где кончается море и начинаются облака. Далеко внизу во впадине между поросшими осокой дюнами устроено стрельбище для лучников, и песок усеивают сломанные стрелы и оперение.

К тому времени, когда они спускаются, Джеффри уже разжег огонь и собирается готовить обед. Они принимаются разгружать повозку. Парусину палаток относят на верхние этажи и раскладывают там на полу, чтобы высохла. После обеда лучники идут на стрельбище. Кэтрин поручают нести дозор на парапете.

– Смотри в оба, особенно туда, – наставляет ее Ричард, показывая на далекий замок. – Это Гин. Его захватил герцог Сомерсет. Он и этот не прочь занять, посему, если что-то заметишь, что угодно, звони в колокол.

Покрытый зеленым налетом колокол подвешен к укосине, вцементированной в каменную кладку. С вершины крепости Кэтрин наблюдает, как лучники врассыпную пробираются сквозь высокую траву на стрельбище и занимают позиции для стрельбы. На этот раз и Томас в их рядах, стоит между Рыжим Джоном и Дафиддом. У него все тот же старый лук, но зато ему удалось раздобыть перчатку на правую руку и кожаные наручи на левую, чтобы тетива не впивалась в кожу.

Лучники упражняются, но теперь и Кэтрин, посмотрев, как стреляли солдаты из караула Кале, видит, сколь они медлительны. Каждый спускает тетиву, наверное, раз в десять секунд, и после того, как все выпустили по двадцать четыре стрелы, те, возможно отнесенные ветром, разбросаны по участку площадью с внутренний двор в монастыре. У Томаса наихудший результат. Предпоследним отстрелялся Дафидд, а Томасу предстоит выпустить еще пять стрел.

Кэтрин наблюдает, как Томас с Дафиддом бегут собирать выпущенные стрелы, складывают их в сумки, бегом возвращаются и раздают товарищам. После все снова занимают позиции и стреляют. Ветер доносит до нее крик:

– Заряжай! Натягивай! Бей!

И опять Томас оказывается медленнее всех. Он снимает и бросает на землю куртку. Уолтер что-то ему кричит. Томас снова надевает куртку и неуклюже бежит по стрельбищу, увязая в песке. Собирает стрелы и припускает назад. Ноги у него подкашиваются, он падает, роняет стрелы, поднимается, подбирает свою ношу, снова падает. Доставив стрелы, Томас валится на поросший травой песчаный берег. Оуэн приносит ему бурдюк с вином. Томас утоляет жажду, потом его начинает тошнить, но над ним никто не насмехается. Лучники продолжают упражняться.

Спустя некоторое время Томас присоединяется к ним, но теперь ему с трудом удается поднять лук, не говоря уже о том, чтобы натянуть тетиву. После нескольких неудачных попыток он садится на берегу и просто наблюдает за товарищами.

Кэтрин ходит по парапету, внимательно осматривает местность во всех направлениях. Вон трудятся крестьяне и угольщики – крошечные точечки вдалеке. На дорогах – люди: пешие и верхом. Несколько повозок, груженных бочками. Вон свинопас, пытающийся согнать в стадо своих подопечных: те бросились врассыпную из-под копыт скачущего мимо гонца.

Лучники упражняются до самого вечера.

– Завтра будут как деревянные, – говорит Джеффри, присоединяясь к Кэтрин на башне. Его общество больше ей не в тягость. При всей своей полноте и могучести Джеффри мягкий, добросердечный человек, скучает по жене и дочери, которая, по его словам, должна уже быть замужем. Живет она в Англии.

Они смотрят на море. Какой-то корабль неуклюже ползет по бурным волнам, держа курс на запад. В Ирландию плывет, предполагает Джеффри, или, обогнув побережье, направится в Испанию. Дальше Англии.

– Готов поспорить, там в башнях люди, – кивает Джеффри, – смотрят сюда, ждут, когда мы вернемся и начнем все сначала.

– Когда, по-твоему, это будет? – спрашивает Кэтрин.

– Зависит от погоды, – рассуждает Джеффри. – Прежде граф Уорик должен вернуться из Ирландии, а я слышал, люди там месяцами торчат, ожидая попутного ветра.

– Что он делает в Ирландии?

– Разрабатывает план вместе с герцогом Йоркским, хотя и так ясно, что это будет за план: Уорик и его люди – то есть мы – высадятся где-нибудь в Кенте; герцог со своим войском – где-нибудь на западе. Потом обе армии направятся к

Джеффри умолкает. Совершенно очевидно, что герцог менее популярен в народе, нежели граф.

– Но что будет, когда мы дойдем до Лондона? – допытывается Кэтрин. – Они же не собираются убить короля Генриха?

Джеффри чуть не поперхнулся слюной.

– Конечно, нет. Ни в коем случае. Этого никто не желает. Просто нужно избавить его от советников, понимаешь? Они прилипли к нему, как пиявки. Грабастают все, до чего могут дотянуться. А королева! Тебе известно, что она француженка? И что это она организовала нападение на Сандвич?

Кэтрин никогда не слышала про нападение на Сандвич. Как, впрочем, и о самом Сандвиче.

– Господи, откуда вы взялись?! – снова восклицает Джеффри. – Ты и Томас. Вообще ничего не знаете. Как будто вас долгие годы держали взаперти.

Глава 11

Проходят дни, и каждый новый длиннее предыдущего. На ветвях орешника появляются сережки, вязы в лесах покрывает убор из лиловых цветков. Черный дрозд выводит громкие трели. Весна грядет. Тело Кэтрин зудом в костях отзывается на ее наступление: ею владеет непонятное возбуждение.

Однако до прихода весны лучники сэра Фейкенгема изо дня в день упражняются на стрельбище – и в сухую погоду, и в дождливую. Уолтер нещадно их муштрует, напоминает про подвиги предков, успешно противостоявших французам в битвах при Азенкуре, Креси и Пуатье, безжалостно сравнивает их навыки с мастерством караульных из гарнизона Кале. Лучники, возвращаясь со стрельбища, молча едят ужин, а потом валятся на пол поближе друг к дружке, чтобы было теплее, и мгновенно засыпают. Слышится только их храп, напоминающий бульканье пузырьков в болотах.

Кэтрин тем временем несет дозор на башне, где иногда ее сменяет кто-нибудь из лучников – в качестве награды за победу в очередном состязании, устроенном Уолтером. Порой она вместе с Джеффри идет покупать хлеб и эль в Ньюнгеме, где крестьяне говорят по-английски и уже знают их по именам. Там она наблюдает, как торгуется Джеффри, и пытается торговаться сама, постигая значение денег. И безумно довольна собой, когда однажды удается у одной торговки сбить цену на несколько пенсов. Бывает, она собирает на берегу хворост, а потом помогает Джеффри готовить обед и ужин – крутит вертел, следит за похлебкой, что варится в котле, разжигает огонь, – сама много ест и впервые на своей памяти больше двух дней подряд проводит в тепле, сухости и сытости.

– Никогда в жизни не ела столько мяса, – признается она Томасу однажды утром, когда они вместе прохаживаются по парапету. – В монастыре оно мне снилось, а теперь благодарю Господа, что скоро пост и мы будем есть одну селедку.

Томас смеется, но потом становится серьезным.

– То же самое с мессой, да? – говорит он. – Мы не были на богослужении с тех пор, как покинули монастырь.

– Да, надо бы отстоять службу, – соглашается Кэтрин, хотя, говоря по чести, она не скучает ни по литургии, ни по остальным богослужениям, пусть до сих пор и просыпается ночью в час молитв, не сразу вспоминая, что не нужно вставать и спешить в часовню на утреню или лауды[55]. От этого ей одновременно и радостно, и совестно.

– Мы должны заказать мессу за упокой души продавца индульгенций, – говорит Кэтрин.

– Он был хороший человек, – соглашается Томас. – Я поминаю его в своих молитвах.

Она кивает и затем спрашивает:

– Томас, ты заглядывал в его мешок?

Томас даже не думал об этом. По прибытии в Сангатт сунул тюк под заплесневелый кусок парусины и с тех пор ночью клал себе под голову вместо бревна. А Кэтрин частенько вспоминает о мешке продавца индульгенций, и само его существование придает ей уверенности в себе, но не только: мысли о нем, по крайней мере, отвлекают ее от ожидания.

– Что, может, сбегаю за ним прямо сейчас?

Он приносит мешок на башню, они садятся на корточки, и Томас принимается развязывать неподатливые кожаные шнурки. Наконец узлы распутаны, и он вываливает на пол содержимое мешка: глиняную банку с целебной мазью, завернутую в мешковину, и еще какой-то сверток – нечто громоздкое, квадратной формы, плотно обшитое парусиной.

– Книга? – спрашивает Кэтрин.

– Может, Библия, – предполагает Томас, ощупывая парусину. Видно, что он взволнован. – Хотя на ощупь не дорогая. Ни застежки, ни украшений. И как ее достать? Придется разрезать стежки.

Он находит нож и разрезает парусину по шву. Ткань раскрывается. В свертке учетная книга, с печатями, в грубом переплете. Томас листает ее. Какие-то списки, перечни, написанные черными чернилами. Обычные два столбца, полное отсутствие декора.

Томас разочарован.

– Что это? – спрашивает Кэтрин. Ей ужасно досадно, что она не умеет читать.

Томас изучает записи.

– Документ, – отвечает он. – О прохождении военной службы. Список личного состава. Что-то такое. Список личного состава военного гарнизона в местечке под названием Руан – думаю, это где-то здесь, во Франции. За период со Дня святого Альбина[56] в 1440 году до конца августа 1442 года. Просто перечень солдат, находившихся на военной службе, и их передвижений по стране. Кто они были, под чьим началом служили, куда направлялись, сколько каждому дóлжно заплатить. Тысячи имен. И больше ничего.

Кэтрин раздосадована, злится на Томаса, как будто он в чем-то виноват. Она и сама не знает, что надеялась обнаружить в мешке продавца индульгенций, но никак не это.

– Чем эта книга была так ценна для него?

Томас пожимает плечами. Начинает читать имена:

– Томас Родсэм. Томас Холм. Джеймс Лоудвайк. Роберт Бассетт. Роберт Бард. Николас Кэпелл. Пайерс Дон.

– Кто они?

– Не знаю.

Переплет хлипкий, бумага низкого качества, шрифт простой. Томас переворачивает книгу, надеясь, что из нее что-нибудь выпадет. Увы. Кэтрин встряхивает парусину, которой была обшита книга. Тоже ничего.

– И все же, помнишь, как он испугался, когда его мешок хотели выбросить за борт?

Томас вертит книгу в руках.

Кэтрин наблюдает.

– И это все?

Он просматривает последние страницы.

– «Замок Гайар, День святой Ии Корнуолльской[57]: Томас Джондерел с восемью лучниками; Роджер Радклифф с пятью лучниками; Уильям де Бестон с шестью лучниками и пятью алебардщиками. Каждому выплачено по пять марок».

– Должно быть что-то еще, – не сдается Кэтрин. – Еще что-то ценное должно быть в этой книге. Может, какие-то сведения, которые мы не способны понять?

Это единственное объяснение.

Томас кивает. Она смотрит, как он убирает книгу и мазь в мешок и снова крепко его завязывает.

– Я это сберегу, – обещает он. После,

На следующий день Ричард возвращается со стрельбища рано.

– Кит, принеси мои доспехи.

Кэтрин цепенеет: Ричард приводит ее в смятение. Джеффри показывает ей, где лежат доспехи, обернутые в промасленную ткань, чтобы не заржавели. Одну за другой Кэтрин поднимает сумки на второй этаж и, принеся последнюю, видит, что на Ричарде только облегающие штаны и льняная рубашка. Всех остальных солдат в отряде, включая Томаса, Кэтрин видела полуобнаженными, но, если Ричард при ней моется или переодевает рубашку, она неизменно отводит глаза. Старается не смотреть на него, опасаясь тех чувств, что он в ней пробуждает.

И сейчас тоже в первое мгновение она отворачивается. Но потом снова обращает на него взгляд. Он широк в плечах и узок в талии, ноги у него длинные, и во всем его облике, в манере двигаться есть что-то такое, от чего у нее перехватывает дыхание. По телу разливается тепло, что вызывает замешательство, но она, потупив взор, берет себя в руки и ждет.

– Подойди сюда, – нетерпеливо зовет Ричард. – Помоги мне.

Он сидит на корточках перед одной из сумок и роется в груде стальных пластин, выуживает те, что покрупнее, и раскладывает на полу возле себя. Когда части доспехов разложены по порядку, он берет стеганый дублет[58], на котором в области подмышек, паха и на локтях нашиты кольчужные кольца.

Начиная с сабатонов, латных башмаков, которые состоят из нескольких соединяющихся между собой сегментов, Ричард учит Кэтрин крепить каждую часть доспехов, обязательно говорит, как называется та или иная деталь, чтобы в будущем она могла отличить полдрон – латный наплечник, обеспечивающий защиту плеча, – от горже, металлического ожерелья, закрывающего горло. Облачение в доспехи – сложный процесс, требующий аккуратного совмещения множества наползающих одна на другую металлических пластин, которые закрепляются кожаными ремешками.

Одевая Ричарда, Кэтрин чувствует его дыхание на своей щеке, ощущает запах его тела, но в глаза ему по-прежнему не смотрит. В голове стучит, когда она обхватывает руками его грудь. Наконец она крепит у него на бедрах портупею, на которую вешается меч, и помогает надеть армет – плотно облегающий шлем с забралом, опускающимся до самого ожерелья.

Кэтрин отступает в сторону и смотрит, как Ричард ходит по комнате, привыкая к тяжелой броне. Это весьма пугающее зрелище. Будто перед ней не человек, а некое неизвестное существо. Металлические латы на его движения отзываются скрипом и звяканьем.

– Кит, – говорит он в следующее мгновение, рукой в латной перчатке поднимая забрало, – сходи, пожалуйста, за Томасом. И скажи, пусть захватит свой полэкс.

Томас находится на стрельбище. Он по-прежнему самый последний в любом состязании, но от товарищей своих отстает ненамного – бывает, всего на одну стрелу. За последние недели он нарастил мускулы на руках и раздался в плечах, так что льняная рубашка теперь ему мала. И походка у него стала необычной – враскачку, как у всех лучников.

Томас, встревоженный, с полэксом в руке, торопливо поднимается по лестнице в комнату на втором этаже и, увидев Ричарда, отступает на шаг.

– Входи. – Забрало приглушает голос Ричарда. – Мне тоже нужно поупражняться.

– Но, сэр, я…

Ричард взмахивает боевым молотом, со свистом разрубая воздух.

– Давай, нападай на меня, – требует Ричард. – Со своим полэксом. Я тебя не пораню, обещаю. Это тренировочный бой.

Томас не верит, что такое возможно. Мужчины начинают кружить друг подле друга. Кэтрин замечает панику в глазах Томаса. Он напуган. Должно быть, ему живо вспоминается поединок с Райвеном. Но Райвен не был в броне, и оружием ему служил посох – обычная палка. Размахивая молотом, Ричард медленно загоняет Томаса в стенную нишу.

Томасу отступать больше некуда, и он вскидывает полэкс, блокируя удар молота. Комнату с низким потолком оглашает лязг металла. Ричард стремительно поворачивается вокруг своей оси и имитирует удар клювом в спину Томаса.

– Ты мертв, – говорит он.

Они отступают друг от друга и затем снова сходятся, но на этот раз Томас первый удар отражает топором, разворачивается на пятках и перехватывает второй. Убрав с древка правую руку, он встряхивает кистью, как будто остужая ладонь. Перчатки, думает Кэтрин. Ему нужны перчатки.

Но Ричард, снова повернувшись, пытается ткнуть Томаса в живот древком молота. Томас отклоняется в сторону, древко проходит мимо. Затем плоской частью полэкса он оттесняет Ричарда.

– Отлично, – хвалит тот. – Так, теперь нападай. Бей со всей силы.

Томас наносит удар, но вполсилы. Ричард принимает его на закованную в броню руку. Лезвие со звоном врезается в наручи. Теперь Ричард отступает. Подняв забрало, рассматривает вмятину в железной пластине.

– Проклятье, – ругается он.

Но Кэтрин видит, что Ричард доволен. С отметиной на латах он похож на бывалого воина. Морщась, Ричард крутит запястьем, затем снова опускает забрало.

– Нападай, – велит он.

Томас опять взмахивает полэксом. На этот раз Ричард ловит удар древком. Томас повторяет попытку. Ричард принимает удар и всей тяжестью своего бронированного тела оттесняет Томаса назад. Молот снова взлетает и замирает у самой шеи Томаса.

Они опять расходятся. Выпады повторяются еще трижды. Первый раз Ричард молотом подсекает Томаса под колено, и тот, не удержавшись на ногах, падает плашмя. Отвечая на второй, Ричард кулаком разбивает Томасу лицо в кровь. В ходе третьей схватки Томасу в последний момент удается перехватить удар молота, который метил ему в голову и запросто раскроил бы череп, даже будь он в шлеме. Томас роняет полэкс и сжимает руки.

Ричард отходит.

Томас наклоняется, чтобы поднять свое оружие.

Ричард подступает к нему, намереваясь ударить коленом в лицо, но на этот раз Томас, качнувшись вперед, хватает Ричарда за голень другой ноги и резко отклоняется, рывком выдергивая из-под него эту ногу. Тот падает на спину, выпуская из руки молот. Прежде чем Ричард успевает перевернуться, Томас уже сидит на нем верхом и, держа полэкс как копье, острием целится под край его шлема.

– Прекратите! – слышит Кэтрин свой крик.

Ричард на мгновение замирает, но потом медленно подносит руку к лицу и поднимает забрало. Томас опускает полэкс. Он тяжело дышит, глаза его безумны. Встает, дрожа от напряжения. От него исходит кислый запах. Он помогает Ричарду подняться на ноги. Они смотрят друг на друга. Кэтрин стоит рядом, ладонями обхватив лицо, в котором теперь ни кровинки.

А Ричард внешне спокоен, невозмутим.

– Думаю, для одного дня достаточно, – говорит он. – В следующий раз обмотаем оружие.

На следующий день тренировочная схватка повторяется, но теперь головки их оружия обмотаны мешковиной. Томас заимствует у Дафидда салад[59] и у одного из Джонов – пару кожаных перчаток. Бой продолжается, может быть, минут

На третий день за их поединком приходит понаблюдать Джеффри.

– Вот что странно, когда сражаешься в доспехах, – замечает он. – Противники всегда стремятся ударить в броню. Непонятно почему. Будто латы сами притягивают удары, чтобы уберечь плоть. Хотя бы ради этого их стоит надевать.

На следующий день Томас одалживает ржавый нагрудник – такой большой, что доходит ему до бедер. После поединка на нем остается внушительная вмятина в области сердца, куда Ричард ударил клювом своего молота.

К концу недели их схватки приобретают новое звучание: на протяжении всего поединка слышится беспрестанное клацанье и лязг ударов металла о металл. Томас с каждым часом набирает силу. Он уже не бросается сломя голову на противника, не позволяет чувствам одержать верх над рассудком. Он учится выжидать, ловчить, действовать обманом, и вскоре полэкс великана становится продолжением его руки.

На латах Ричарда появляется все больше царапин, зазубрин и вмятин, но он тоже извлекает уроки из схваток с Томасом. К третьей неделе тренировочных боев они способны драться уже по часу, а то и дольше, ведя маневренные, ожесточенные, изнуряющие поединки. По окончании каждого Кэтрин приходится раздевать Ричарда, снимать с него доспехи; она чистит их песком и протирает уксусом, затем смазывает маслом и раскладывает по мешкам. А Ричард стоит рядом и осушает кружки с элем одну за другой.

– После таких трудов никак жажду не утолить, – говорит он. Глаза его налиты кровью, лицо как у безумного.

Потом она помогает ему снять мокрый от пота дублет. Запах и вид его волосатого торса до сих пор пугают ее, и она рада, что Томас стоит рядом, наблюдает, хотя предпочла бы, чтобы он не выказывал своего беспокойства.

Но больше всего ее тревожит Уолтер.

Она знает, что он следит за ней, даже если находится в другом конце многолюдной комнаты. Бывает, она поднимет голову и видит, что он буравит ее взглядом. Иногда он тут же отворачивается, а порой продолжает смотреть как смотрел. И каждый раз, когда это происходит, у нее сжимается сердце. Она понимает, что лишь навредит себе, если оттянет вниз куртку, дабы спрятать ноги, потому как тогда грудь ее обозначится явственнее.

В один из дней, когда шел дождь, у Хью на стрельбище сломался лук, и обломком ему едва не срезало ухо. Несмотря на слезы в глазах парня и кровь, хлещущую из раны, Уолтер пинками и тычками отсылает его в форт. Кэтрин находит Хью плачущим у колодца. Она холодной водой промывает его рану и смазывает ее снадобьем продавца индульгенций. Голова Хью покоится у нее на плече, и она, утешая парня, обнимает его одной рукой.

Кэтрин понимает, что он плачет не от боли, а от невыносимости своей жизни, от тоски по дому.

– Ну, полно, полно, – шепчет она. – Успокойся.

В этот момент возвращается Уолтер. Смотрит на нее.

– Почему меня ты так нежно никогда не погладишь по голове, а, Девица? – спрашивает он.

Хью деревенеет, а Кэтрин едва не роняет банку с мазью. За суетливостью своих движений ей удается скрыть страх, но она так и не понимает, что Уолтер имеет в виду. Если он догадался, что она женщина, почему не изобличит ее? Если думает, что она парень, почему так странно на нее смотрит?

На следующий день, собирая на берегу плавник вместе с Томасом, она делится с ним своими опасениями. Это День святого Георгия, почти лето, и, хотя с моря плывет легкий туман, поверхность воды гладкая, как в запруде у мельницы.

– Уолтер знает, что ты женщина? – хмурится Томас.

В лице его отражается недоверие. Негодуя, Кэтрин отворачивается. Позже она находит обугленный обломок корабельного дерева, вынесенный прибоем. Одной его не дотащить, нужна помощь Томаса. Они несут обломок через дюны, старательно избегая вступать в разговор друг с другом. Томас идет впереди, держа свой конец бревна на плече.

– Скорей бы вернуться в Англию, – нарушает он молчание. – А там уж и до Кентербери доберемся как-нибудь.

– Да, – отзывается Кэтрин. – До Кентербери.

Они бредут, таща бревно. Обломок тяжелый. Кэтрин необходима передышка. Томас дает ей напиться воды.

– Ты будешь скучать по миру? – спрашивает он. – Когда вернешься в монастырь?

Томас пытается извиниться, стараясь втянуть ее в разговор, но его вопрос заставляет Кэтрин остановиться. Она ведь так и не сказала ему всей правды о сестре Джоан.

– Буду, – осторожно отвечает Кэтрин. – Все это… для меня откровение.

Томас молчит. Стоит, склонив голову набок, словно ждет, что она продолжит. Оса жужжит в неподвижном воздухе. День уже теплый, и пот щиплет Кэтрин глаза.

– Твои родные обрадуются, узнав, что ты наконец вернулась, – произносит он. Сам не понимает, что надеется у нее выведать.

– У меня нет родных, – говорит она ему. – Во всяком случае, мне о них ничего не известно.

– У всех есть родные, – возражает Томас. – Каждый человек должен знать, откуда он родом. И ты должна. Иначе как понять, кто ты такая?

Кэтрин вместо ответа пожимает плечами, и спустя пару мгновений они снова поднимают и несут бревно, взбираясь вверх по дюнам. Из жизни до монастыря в памяти сохранилась одна неясная картина чего-то более приятного, во всяком случае теплого, но на самом деле все, что она помнит, – это монастырь. И она никогда не имела возможности задуматься о том, кем могла бы быть за стенами обители. Для нее это была непозволительная роскошь.

– Все, что я помню о жизни до прихода в монастырь, – это очаг, в котором пылает огонь, – говорит Кэтрин. – И что мне было тепло.

– И все?

– Долгое время я считала, что это воспоминание – плод моего воображения, но в нем есть некие странные детали, которые я выдумать никак не могла. Например, окно из цветного стекла. В своей сознательной жизни я такого никогда не видела.

– Ты помнишь что-нибудь о своем появлении в монастыре?

Они теперь общаются более непринужденно.

– Я представляю это так живо, что, возможно, тоже придумала.

– И что ты представляешь?

– Мне лет пять или около того. Идет снег, но мне не холодно. По крайней мере, тогда я не мерзла. У меня с собой

– А потом?

– А потом – ничего. Я помню, что человек, который меня привел, ушел, и началась моя монастырская жизнь.

Кэтрин не хочет рассказывать Томасу про то, что выпало на ее долю в обители: наказания, побои, унижения, холод. Не хочет рассказывать ему про приорессу. Или про сестру Джоан.

– Наверное, те деньги предназначались на твое содержание, – предполагает Томас. – Кто-то до сих пор платит за тебя. Кто-то беспокоится о тебе.

Сама мысль о том, что кто-то платил за ее содержание, а она только и делала, что трудилась как проклятая, стирая в кровь пальцы, вызывает на ее губах улыбку. Сама мысль о том, что кому-то не безразлична ее судьба, выше ее разумения.

– Кто-то беспокоится за меня?

Кэтрин в замешательстве. Никакие другие слова больше не идут на ум. Потом что-то в ней всколыхнулось. Кто-то платит за ее содержание. Есть человек, который знает, кто она такая. Есть человек, которому не безразлична ее судьба. Кэтрин кажется, будто некая омертвелая часть ее существа возвращается к жизни. Она не в силах сдержать слезы. Снова роняет свой конец бревна и отворачивается, дабы Томас не видел, что она плачет.

– Кит, – произносит он. – Кэтрин.

Томас подходит к ней, пытается взять ее за плечи, но она стремительно делает шаг в сторону и вытягивает руку, удерживая его на расстоянии. По ее щекам текут слезы. Пытаясь вытереть их, она размазывает по лицу сажу.

Кэтрин смотрит на море, не в силах вымолвить ни слова. Потом поворачивается.

– Томас, – начинает она, – я должна тебе кое-что рассказать…

Ее речь прерывает тревожный бой колокола.

Глава 12

Первым солдат герцога Сомерсета замечает Джон Брамптон.

– Примерно три сотни лучников, – сообщает он отряду. – Может, больше. И двести билльменов. Двигаются по Булонской дороге.

– Всадники? – спрашивает Уолтер. Джон Брамптон задумывается.

– Не так много, чтобы решить исход боя, – наконец отвечает он.

Крякнув, Уолтер спешит нагнать Ричарда. Двигаясь по дороге, они на какое-то время входят в мертвое пространство, откуда им не видно Ньюнгемского моста, но и их с моста не видно. Когда переваливают через вершину холма и снова начинают спуск, тишину вдруг разрывает грохот.

Солдаты все как один пригибаются.

– Боже всемогущий! – восклицает кто-то.

Подняв голову, Томас видит желтоватое облако дыма, поднимающегося от одной из бойниц форта.

– Спокойно, парни, – говорит Уолтер, – спокойно. Это стреляют наши.

Тем не менее все потрясены и, словно завороженные, смотрят на шлейф дыма, плывущий в глубину суши, и потому не сразу замечают полчище солдат, шагающих тремя стройными отрядами по Булонской дороге.

А когда замечают, сдавленно охают и присвистывают.

Войско неприятеля двигается под развернутыми знаменами. Томас слышит барабанный бой, пронзительные переливы файфа[60] и рев труб. Дафидд крестится. Уолтер слюнявит палец и поднимает его вверх, проверяя направление ветра.

– Интересно, на что они рассчитывают? – вслух недоумевает Ричард. Он едет верхом, держа перед собой на коленях боевой молот; из седла ему открывается более широкий обзор. – Осадных орудий, чтобы взять крепость, у них нет, да и людей для этого недостаточно.

– Наверное, остались без бобов и женщин, – предполагает Уолтер. – Разграбят город, заберут все, что не прибито, потом подожгут его и снова уберутся в Гин. Я бы так поступил.

– Ньюнгемский гарнизон уже выдвинулся, как думаешь? – спрашивает Ричард.

– Должно быть, – отвечает Уолтер. – Но своими силами они их не остановят. Без гарнизона Кале тут не обойтись.

Они смотрят, как последние горожане спешат перебраться через мост под крепостью, надеясь спастись от солдат Сомерсета. Толкают перед собой повозки, груженные всем, что можно унести. По всему видно, что они разделяют мнение Уолтера о развитии событий. Вдалеке появляются солдаты гарнизона Кале. Они выходят из Булонских ворот, двигаясь стройными рядами: лучники, билльмены, горстка всадников. Все спешат. Однако Уолтера больше интересуют люди Сомерсета, выстраивающиеся в боевой порядок на дальнем краю города.

– Что-то тут не так, – произносит он. – Они не нарушают строй. Другие давно бы уже кинулись врассыпную, хватая все, что попадается под руку, в том числе женщин, пока до них не добрался кто-то еще.

– Тем более что им несладко пришлось в последние месяцы, – соглашается Джеффри.

С тех пор как год назад герцог Сомерсет занял замок Гин, его люди были ограничены в припасах. Он обещал гарнизону заплатить тотчас же, как из Англии прибудет подкрепление, но, когда флотилия достигла берегов Франции, ветер переменился, и корабли отнесло в гавань Кале, где обрадованный граф Уорик завладел привезенной провизией. Он выстроил в ряд всех прибывших на судах солдат и тех, в ком признал перебежчиков из отряда Эндрю Троллопа, переметнувшегося на сторону врага в Ладфорде годом раньше, повесил на пристани.

В Англии на подмогу Сомерсету снарядили новую флотилию, но и этих солдат взяли в плен, налетев на рассвете, пока суда еще швартовались в гавани Сандвича. Адмирала люди Уорика вытащили прямо из постели. Вместе с некоторыми другими его в качестве пленника доставили в Кале – на потеху графу во время дневной трапезы.

С той поры солдаты Сомерсета перебивались как могли – рылись в отбросах, просили в долг, побирались у местного населения.

Но вот теперь они неожиданно оказались здесь, заняли позиции по другую сторону дороги, сразу же за Ньюнгемом, и готовятся ринуться в бой.

Томас смотрит, как группа солдат, покинув строй, мчится в город.

– Ну началось, – бормочет Уолтер.

Мгновением позже струйки светлого дыма взвиваются с одной соломенной крыши, затем с другой, с третьей.

– Пытаются выманить гарнизон, – говорит Уолтер.

Если люди Сомерсета преследуют именно эту цель, их план удался. Солдаты Ньюнгемского гарнизона в красной униформе переходят по мосту и к западу от него занимают позиции вдоль дороги, ведущей в город. Томас даже различает капитана гарнизона и сержантов. Те кричат, отдавая распоряжения. Какое-то время лучники Фейкенгема молча наблюдают, пораженные слаженностью действий отряда. Трое верховых едут вдоль строя, высматривая противника среди домов.

– Ага, вот что не дает мне покоя! – внезапно восклицает Ричард. – Где их конники? Почему Сомерсет не привел с собой кавалерию? Лазутчиков? Разведчиков? Где они?

– Ты прав, – кивает Уолтер. – Вряд ли вельможи всю дорогу сюда топали пешком.

– Видишь всадников?

Кэтрин спешит на зов, протиснувшись мимо Томаса. Шлема на ней нет, потому как ни один не подходит для такой маленькой головы, как у нее, даже если надеть под низ шерстяной капюшон. И меча у нее тоже нет.

– Видишь среди них всадников? – спрашивает Ричард.

Кэтрин пристально всматривается в войско Сомерсета. Остальные солдаты подходят ближе, глядя сквозь деревья.

– Нет, – наконец отвечает она.

– Даже баннеретов[61] нет? – уточняет Ричард.

Кэтрин качает головой.

– А если таковых здесь нет… – начинает Ричард.

– …тогда где они? – заканчивает за него Уолтер.

Они внимательно осматривают местность внизу. Томас не видит ничего достойного внимания. Купы деревьев на полях и невспаханных участках, широкая полоса зеленых болот у селения. И все.

– Может, у них нет лошадей? – предполагает Ричард. – Может, их всех съели?

В лице Уолтера отражается сомнение.

– Кит, видишь, что у них за штандарты? – спрашивает Ричард.

– Один разделен на четыре части, – отвечает она. – Красно-синий с какими-то цветами и чем-то еще. И белый с какими-то черными метками.

– Птицы? – отрывисто уточняет Ричард.

– Трудно сказать. Может быть.

– Приглядись, – сердито требует Ричард. – Смотри внимательно. На белом флаге по краю есть клетка?

– Не вижу. Далеко очень.

– Сколько на нем птиц?

Кэтрин считает.

– Шесть, – отвечает она. – Но они…

Томас привстает на цыпочки, всматриваясь вдаль; сердце у него грохочет.

– Это Райвен, – говорит Ричард, поворачиваясь к Джеффри. – Райвен здесь. Я точно знаю. Это он. Смотри.

Томас едва сдерживается, чтобы не завопить. Он тоже уверен, что Райвен здесь.

– А где же всадники?

– Потом разберемся. Вперед.

Ричард натягивает поводья и только собирается пришпорить коня, как Кэтрин его останавливает.

– Вон, – показывает она. Ричард резко разворачивает коня, так что тот, нервничая, встает на дыбы.

– Господи Иисусе! – выдыхает Ричард. – Откуда они взялись?

Около пятидесяти всадников крадутся друг за другом по узкой тропе между двумя садами. Прячась за деревьями, они скользят, как серые привидения по серой земле. Каждый вооружен длинным копьем и кутается в толстый дорожный плащ, чтобы доспехи не отсвечивали на весеннем солнце. Даже их лошади накрыты мешковиной.

Едва они выходят к флангу Ньюнгемского гарнизона, скрытые от взглядов его солдат тополиной рощей, лучники и билльмены Сомерсета отступают по Булонской дороге, заманивая людей Уорика в ловушку.

– Должно быть, ночью пробрались, – говорит Уолтер. – Дождутся, когда гарнизон выпустит все стрелы, а потом нападут на них.

– Да, священникам скучать не придется, – соглашается Джеффри. – Это будет резня.

– Мы должны их остановить.

– Не представляю как.

Ричард перекидывает ногу через круп лошади и соскакивает на землю, звякая доспехами. Повернувшись к Кэтрин, он отдает ей поводья.

– Мы подойдем сзади, – предлагает он. – Да, так и поступим. Кит, привяжи его, пожалуйста. – Он кивает на коня. – И следуй за нами со стрелами. Нам они понадобятся все до единой.

Кэтрин медлит, глядя на лежащую внизу равнину. Собирается что-то сказать, но не успевает: Ричард уже уходит вперед. Уолтер потирает руки; глаза его горят, как у хорька, нападающего на добычу.

– Итак, парни, час настал, – говорит он. – Час настал. Рубить колья времени нет, так что стреляем быстро и точно. И будем молиться, чтобы нас не настигли в чистом поле.

Томас проверяет свой лук, стрелы, меч. Надевает шлем, и все звуки сразу приглушаются. Жаль, что у него нет щита, как у остальных. Он бросает взгляд на Кэтрин. Ему все еще не по себе от того, что произошло между ними на берегу. Он не имел дурных намерений, когда пытался взять ее за плечи. Хотел только… Что? Томас качает головой.

Кэтрин привязывает лошадь Ричарда к дереву, накидывая поводья на сук. Нет, он должен с ней объясниться. Если начнется бой и его убьют… она должна знать, что у него не было дурных помыслов. Кэтрин поворачивается и ловит его взгляд. Пристыженный, он уже готов отвести глаза, но она спешит к нему.

– Томас, послушай…

– Прости, – перебивает он ее. – За то, что было на берегу.

Кэтрин отмахивается. Словно уже забыла об этом.

– Я не о том, – говорит она. – Выслушай меня. Я наблюдала за вами на стрельбище. Видела, как вы стреляете. Вы разворачиваете строй и потом пускаете стрелы, так?

Томас кивает. Они действуют именно так, как она описала.

– И что? – спрашивает он.

– Значит, если вы подойдете к конникам сзади, они просто умчатся вперед, и вы их не достанете, так? Или повернут и понесутся на вас. И у них все равно будет возможность атаковать гарнизон. Но если перебраться через болото и выйти к дамбе вон там… – Кэтрин поднимается на гребень холма и показывает на земляной вал, который тянется вдоль дороги. – …вы окажетесь прямо возле них и сумеете убрать всех до одного. И тогда Райвен не уйдет.

Томасу ясна ее мысль. Дорога, по которой поскачут всадники, с одной стороны защищена высоким земляным валом, который ограждает ее от болота и выгребной ямы. Если им удастся перебраться через болото и выйти к дамбе, оттуда они сумеют отрезать путь всадникам до того, как те достигнут Ньюнгема.

– Скажи Ричарду, ладно? – просит Кэтрин.

Томас кивает и спешит за остальными лучниками, сбегающими по склону. Никто не переговаривается. Все бледны, снова и снова проверяют свое снаряжение: руки ощупывают то луки и тетивы, то мешки со стрелами и макушки шлемов. Песчаная тропа, по которой они бегут, приводит их к подножию холма, а потом снова ползет вверх между двумя илистыми полями, на которых растет лук. У самой вершины они останавливаются, и Уолтер высматривает всадников. Томас пригибается рядом с Ричардом.

– Удачи, Томас, – говорит Ричард. – Помни наши поединки, и победа будет за нами.

Томас повторяет ему слова Кэтрин, умалчивая о том, что план придумала она. Ричард слушает. Потом встает и изучает местность.

– Хороший план, – заключает он, но Уолтер, когда подходит к ним, эту идею не одобряет.

– Времени нет, – отмахивается он и обращается к лучникам: – Всадники в роще по другую сторону дороги, посему засаду устроим здесь. Занять позиции! – командует он. – По шесть человек в каждом ряду.

Ричард облизывает губы.

– Уолтер, поступим, как предлагает Томас.

Тот резко поворачивается к нему, сплевывает.

– Как предлагает Томас, да? А не так, как того требует сэр Джон?

– Сэр Джон сейчас в Кале отдыхает. А мы здесь. Сделаем, как сказал Томас. Снимайте обувь и куртки, – обращается он к отряду. – С собой брать только луки, стрелы и клинки. И поживей.

Солдаты начинают снимать снаряжение и скоро остаются только в нижних сорочках и штанах.

– Будь я проклят! – бурчит Уолтер, швыряя

– Уолтер! – осаждает его Джеффри.

Теперь слышно, что барабаны сменили ритм, сигнализируя о выдвижении Ньюнгемского гарнизона. Ревет труба.

– Скорей! Кит! Помоги мне.

Запыхавшаяся Кэтрин подбегает к Ричарду и принимается снимать с него доспехи.

– Ну же, быстрей! – понукает он ее, пока она возится с кожаными ремешками. – Все, достаточно! Хватит! Оставайся здесь, постереги все это. Бог даст, скоро вернемся.

Один за другим лучники входят в болото, по пояс погружаясь в ледяную воду.

– Иисус на кресте! – восклицает Уолтер, словно его лишили законного права оставаться сухим. – Утопнем все!

Вода в болоте густая, бурая, илистая, над поверхностью торчат стебли камышей и осоки. В тростниковых зарослях гнездятся птицы.

Ноги увязают в тине. Запах омерзительный, хоть нос затыкай. Томас едва не давится рвотой. Им нужно преодолеть триста шагов. Лучники несут свои луки и стрелы над головой. Слева от них река медленно течет под лучами весеннего солнца. Впереди – Ньюнгем. Справа, за дорогой, рощица, где за деревьями притаились всадники.

Лучники молча бредут в стоячей воде. Небо на мгновение темнеет, когда стая скворцов заслоняет солнце. Томас поднимает голову и видит поток стрел, летящих с рыночной площади. Издалека каждая стрела кажется тоненькой, как порез от острого листа осоки. Но потом слышится разнобой глухих и трескучих ударов: стрелы отскакивают от камня, металла или вонзаются в плоть. Следом раздаются крики раненых.

– Быстрей! – подгоняет Ричард. – Шире шаг.

Вода становится еще более вязкой и вонючей.

Люди Сомерсета тоже стреляют.

– Да не тратьте вы все стрелы, черт возьми, – ворчит Уолтер. Но стрелы летят и летят. Дуэль лучников продлится недолго – пока одна сторона не израсходует все стрелы. Потом они отойдут, и в бой вступят билльмены и конница. А без стрел лучники – легкая добыча для всадников, вооруженных пиками, боевыми молотами, мечами, полэксами и еще бог знает чем. Их оттеснят в реку позади.

– Черт, нога! – вскрикивает Дафидд. Лук и стрелы он роняет в воду, крепко увязая в иле. Томас хватает его за одну руку, Оуэн – за другую, и вдвоем они вытаскивают Дафидда из засасывающей тины. Со дна поднимаются клубы черной мути и невыносимый смрад, вызывающий рвотные спазмы.

Томас устремляется вперед. Мысль о том, что Райвен может быть за дамбой, сковывает его холодом. Он жалеет, что сейчас у него нет с собой полэкса великана, который он оставил в форте. И вдруг он останавливается как вкопанный. Великан. Разумеется, великан тоже там будет. Он же телохранитель Райвена. Вспомнив великана и его палец у своего глаза, Томас дрогнул. Что он здесь делает? Во что ввязывается? Он каноник ордена святого Гильберта. Томас стоит, словно прирос ко дну. Остальные его нагоняют.

– Что, Томас Северянин? – спрашивает Рыжий Джон. – Неужто вздумал деру дать?

Томас встряхивается, обуздывая свой страх. Думает о декане. Будто наяву слышит, как железо разрубает плоть. Вспоминает, как Райвен похвалялся четками Элис, и его словно что-то накрывает, как перчатка руку, – то же самое чувство, что заставило его, не раздумывая, метнуть посох в Райвена на поле. Он кидается вперед и вскоре снова оказывается в первых рядах.

Болото становится глубже, превращается в густую зернистую жижу, местами покрытую скользкой зловонной коркой зеленого лишайника. Лучники то и дело оступаются, поскальзываются. Двое уходят под воду, но луки из рук не выпускают. Когда выныривают, на бурых лицах только глаза белеют. Наконец все выбираются на твердую почву возле дамбы.

– Не высовываться, – предупреждает Ричард.

Солдаты вылезают из воды и лежат на склоне земляной насыпи, пытаясь отдышаться. Томас ползет вверх, хочет посмотреть, как развиваются события, и только собирается высунуть голову, как коленями и ладонями ощущает дрожь земли: конница бросилась в атаку.

– Матерь божья! – с шипением выдыхает Дафидд. – Они близко! – В его голосе слышится страх, отражающийся на лице каждого лучника.

– Не высовываться! Рассеялись вдоль дороги! – кричит Уолтер. – Готовьсь! У нас всего один шанс, другого не будет. Заряжай. Заряжай, мать твою!

Уолтер держит лук наискось. Одна стрела заряжена, еще три торчат из петель на поясе его грязных штанов. Остальные возятся с луками, заряжают стрелы и по его примеру приседают в камышах на некотором удалении друг от друга, оставляя место для маневра. Ричард по кочковатой траве подползает к Томасу и, приподняв голову, осматривает дорогу из-за камышей.

– Скачут, – говорит он. – Ждем. Ждем!

Томас чувствует, как земля содрогается под тяжестью конницы. Стебель перед его носом трепещет. А потом он слышит и всадников: стук копыт, ударяющихся о камень, бряцанье доспехов, улюлюканье солдат, скачущих убивать.

– К бою! – кричит Ричард.

Лучники встают.

– Натягивай! – рычит Уолтер.

Один из всадников в последний момент замечает лучников. Он отклоняется назад, натягивая поводья, пытается размахнуться копьем. Рука Томаса крепко держит лук, льняная тетива оттянута к уху. Эту позу он не может сохранять долго, но все равно ведет лук вдоль линии всадников, высматривая Райвена или великана. Ага, вот! Сверкнул красный плащ. Или там! Белый нарамник!

– Бей!

Томас стреляет. Без промаха. Стрелы всех лучников достигают цели. Вонзаются в скачущих конников с расстояния пяти шагов. Округу оглашает ужасный шум, лязг – звуки жестокого кровопролития. Всадники вылетают из седел. Лошади крутятся вокруг себя или встают на дыбы. Падают и сбрасывают седоков. Вопли людей, пронзительное ржание коней. Одна лошадь опрокидывается и с грохотом падает. Вторая летит кувырком, тенью промелькнув над одним из солдат. Его она пощадила, но рухнула на другого. Тот умирает мгновенно. Еще один всадник попадает под копыта лошади, валится на землю, и его затаптывают.

Томас смотрит, как его стрела вонзается в отверстия для дыхания на шлеме одного из всадников. С близкого расстояния сила удара кинжального наконечника столь велика, что забрало раскрывается рваными лепестками. Всадник вылетает из седла и исчезает из виду. Его конь бросается в сторону, врезается в другого и с визгливым завыванием падает на землю.

– Заряжай!

Томас вставляет стрелу в лук, высматривая всадника в белом нарамнике.

– Натягивай!

Где он? Где он? Уже сбит.

– Бей!

Томас стреляет во всадника, у которого броня накрыта мешковиной. Стрела поражает того в живот. Он подпрыгивает в седле. В это же время еще одна стрела вонзается в его коня. Тот валится на бок, погребая под собой седока.

Они делают еще три залпа. Со столь близкого расстояния стрела насквозь пронзит любого человека, будь он в латах или без оных. Пригвоздит его к земле, или к коню, или к тому, что у него за спиной. А может пронзить и сразу двоих солдат.

Когда они собираются в четвертый раз

Бой окончен. Дело сделано.

Лучники опускают луки.

Все всадники повержены. Их кони тоже. Лишь одна уцелевшая лошадь белой масти мчится прочь, только стремена мелькают. Дорога усеяна трупами. Стоит вонь испражнений, крови и внутренностей, вываливающихся из вспоротых животов.

Какая-то лошадь все еще пытается подняться, но задние ноги ей не подчиняются, и она ползет, волоча их за собой, вопит от боли. Джеффри поднимает лук и выпускает стрелу, которая, со свистом разрезая воздух, вонзается животному в шею. Лошадь падает и затихает. Еще один конь лежит и хрипит, глаза навыкате, грудь тяжело вздымается и опускается. Из его плеча, куда по самое оперение вошла стрела, льется кровь. Черные губы раскрытой пасти, хватающей воздух, дрожат. Кажется, на дороге это единственное живое существо. Уолтер спускается с дамбы, переступает через мертвого всадника и свинцовым молотом разбивает коню голову.

Все молчат. Слышно только тяжелое дыхание. Оуэн отворачивается от жуткого зрелища. Дафидд обнимает брата. Тот плачет, и он утешает его на языке, который понятен только им двоим, но потом переходит на английский:

– Все хорошо. Успокойся. Все кончено.

Одного из Джонов тошнит.

Еще одна лошадь, содрогаясь, издает жалобное ржание. Она придавлена другой – мертвой – лошадью. Поднимает голову и, выгибая шею, смотрит на них. Молит человека о помощи. Уолтер подходит к ней, нагибается, ведет ладонями по вздымающейся груди животного до того места, где передняя нога застряла под мертвым конем. Она согнута там, где должна быть прямой. Уолтер грустно качает головой, потом выпрямляется и с размаху опускает молот на голову лошади. Та затихает. Уолтер смотрит на всадника, которого подмял под себя конь.

– Прямо как ежик, – хохочет он.

Бледный Ричард молчит, неподвижно стоя на берегу.

Томас чувствует, как груз сожаления придавливает его к земле.

Один за другим лучники спускаются на дорогу. Всадники лежат в лужах крови, сочащейся из стыков между пластинами доспехов, уже запекшейся в кольцах кольчуги. Кто-нибудь из всадников остался в живых? Вон тот шевелится? А этот приподнимает руку в латной перчатке? Тихий скрежет, словно сиплый вздох человека, скобление железа о камень.

Каждого лучника ноги сами собой несут к тому всаднику, которого он убил первым. Томас стоит в оцепенении. И вдруг – о боже! – чья-то рука хватает его за лодыжку. Человек почти полностью погребен под крупом лошади.

Томас вырывает ногу.

Пальцы всадника обмякают.

Уолтер обходит Томаса, переступает через труп лошади, смотрит на едва дышащего всадника, затем наклоняется и поднимает забрало его шлема. Улыбается. Почти нежно. А потом взмахивает молотом и опускает его на раненого. Раздается хруст.

Сунув молот под мышку, Уолтер принимается расстегивать ремешок под подбородком мертвеца.

– Это я возьму себе, – говорит он.

Томас отворачивается, все еще чувствуя пальцы всадника на своей лодыжке. Он находит всадника в красном. Тот лежит вниз лицом на дальней стороне вала. Томасу кажется, что он узнает плащ ненавистного красного оттенка. Он переворачивает тело, и оно сползает на дорогу. Стрела Томаса сломалась, вклинившись в забрало. Он вставляет острие ножа в петлю с другого бока и поднимает забрало.

Это не Райвен.

Это человек с густыми усами. Лицо его покрывает паутина крови. Глаза, поразительно синие, открыты, смотрят куда-то вдаль. Томас отгоняет жирную муху.

– Да смилостивится Господь над твоей бессмертной душой, – бормочет он. – И дарует тебе вечный покой.

Томас осеняет мертвеца крестным знамением.

– Дай взглянуть, – говорит Ричард, внезапно вырастая рядом, и смотрит на лицо мертвеца. – Это не он. Его здесь не было. Не было.

Ричард показывает на всадника в белом, лежащего между ног лошади.

На табаре мертвеца действительно есть черные отметины, но это не птицы, а причудливые витиеватые кресты, расположенные в том же порядке, что и птицы на гербовой одежде Райвена: три в верхнем ряду, два – в среднем, один – в нижнем.

– Все-таки Кит ошибся, – замечает Ричард. – На штандарте были не птицы.

Мертвый всадник толстый, с задубелой кожей, далеко не молодой и даже на англичанина не похож.

Ричард в отчаянии. Джеффри и остальные лучники ходят между мертвыми всадниками, поднимают забрала на тех, на ком они еще не открыты.

– Мы найдем его, – говорит Томас. – Обязательно найдем.

Ричард кивает.

Некоторое время они стоят молча, плечом к плечу. Но потом оба чувствуют, что рядом есть кто-то еще. Позади них стоит какой-то человек. Это капитан Ньюнгемского гарнизона, тот самый, что предлагал Ричарду взять учебный лук. Он задумчиво смотрит на них. У него за спиной сержант и трое рядовых из гарнизона, вооруженных биллями. Те самые люди, что насмехались над ними, когда они проезжали по Ньюнгемскому мосту. Теперь они хранят молчание и, глядя на кровавую бойню, считают трупы. Колокола на обеих церквях в городе снова звонят.

– Так это вы, да? – спрашивает капитан. – Те самые лучники, что плохо стреляли и проиграли бочонок эля?

Ричард приосанивается, вытирая о рубашку окровавленные ладони. Собирается ответить, но отвлекается, что-то увидев поверх плеча капитана. К ним направляется группа людей в дорогих блестящих доспехах. Один из них несет сине-багровый боевой штандарт, на котором сверкает белый лев; у остальных в руках полэксы.

Капитан оборачивается и, проследив за взглядом Ричарда, отступает с дороги и кланяется. Во главе группы шагает рослый рыцарь с поднятым забралом, образующим гребень на его шлеме. Его латы в царапинах и вмятинах, на наголенниках – чужая кровь. Он останавливается перед Ричардом и окидывает его взглядом с ног до головы.

– Во имя великого Господа на небесах, кто ты такой? – спрашивает он.

Ричард делает глубокий вдох.

– Ричард Фейкенгем, милорд, – отвечает он. – Из Мартон-Холла в графстве Линкольн. Мой отец – сэр Джон Фейкенгем, состоит на службе у милорда Фоконберга, а мы – его отряд.

Ричард показывает на своих лучников. Те стоят не шелохнувшись. Рыцарь смотрит на него, потом – на них. Светловолосый, с широко посаженными голубыми глазами, он чрезвычайно высок, почти великан, и очень молод.

– Что ж, Ричард Фейкенгем, – медленно произносит рыцарь, – мой долг – выразить тебе глубочайшую признательность. Ибо сегодня ты спас много жизней. Не знаю, как вы оказались у этой дороги, но без вашей отчаянной вылазки сегодня было бы куда больше вдов, сирот и отцов, потерявших детей.

Наклонившись, он подбирает копье одного из погибших всадников. Оно вдвое длиннее его роста. Он поднимает голову и многозначительно смотрит на его острый конец, будто в подтверждение своих слов.

– Я не забуду тебя, – говорит он, обращаясь к Ричарду. – Я не забуду тебя, Ричард Фейкенгем. Тебя и твоих солдат, ты слышишь? Англии нужны такие люди, как ты, Ричард

Ричард кланяется.

Рыцарь пожимает ему руку.

– Кто это? – шепчет Томас на ухо Джеффри.

Джеффри смотрит на него, словно на этот раз Томас превзошел самого себя.

– Господи, дай мне силы. Кто это? Кто это? Ты и впрямь ничего не знаешь?

Томас пожимает плечами.

– Это Эдуард Плантагенет, граф Марч. Сын герцога Йоркского. Кузен короля. Он… о господи боже мой…

Глава 13

Пять недель спустя в гавань вошла флотилия графа Уорика. Ясным летним утром, едва рассвело, горизонт расчертили мачты его кораблей. Как только об этом стало известно, все церкви в Сканнидже разразились трезвоном.

Кэтрин может лишь догадываться, что появление Уорика сулит осажденным в замке Гин людям герцога Сомерсета, потерявшим десятую часть своих товарищей. Однако для сэра Джона Фейкенгема и его отряда лучников это повод для радости.

– Оуэн, скоро будем дома, – говорит Дафидд, хлопая брата по плечу.

– Дома, – вторит Оуэн.

Но Уолтер не позволяет солдатам предаваться ликованию. Напротив, заставляет упражняться усерднее, словно наказывает их за некую провинность, которой они не совершали. С раннего утра до наступления темноты они тренируются на стрельбище. Особенно Уолтер безжалостен к Томасу. Кэтрин кажется, что она постоянно видит вдалеке его одинокую фигуру. Он беспрерывно бегает через стрельбище подбирать стрелы, несет их на позицию, стреляет, снова бежит подбирать.

С возвращением графа существенно увеличилось число палаток за городскими стенами, и на весь английский Кале теперь безумолчно громыхают выстрелы.

– Граф Уорик очень любит пушки, – замечает Дафидд, затыкая уши.

– И большие, и маленькие – любые, – соглашается Джеффри. – Его прельщает все новое.

У лучников выдается короткая передышка, и все они собираются на парапетной стенке форта. Стоя у бойниц, смотрят в сторону Кале, где со стрельбища поднимаются облачка серого дыма. Это упражняются бургундские стрелки. Воздух то и дело содрогается от взрывов. Дважды в то первое утро они слышат необычный звук выстрела одного из орудий с бронзовыми дулами.

– Не понимаю, что в них хорошего, – говорит Саймон. – От лука куда больше толку. Эти же только грохочут, а убивать никого не убивают.

– Ты когда-нибудь был под обстрелом пушек, парень? – спрашивает Уолтер.

Саймон качает головой.

– Вот и не болтай, пока не побываешь.

Уолтер по-прежнему угрюм и раздражителен. В таком расположении духа он пребывает со дня вылазки в Ньюнгеме. Остальные куда счастливее, особенно с тех пор, как прошел слух о возвращении в Англию.

– Скоро уже, наверное, да? Видели, сколько кораблей в гавани?

– Жду не дождусь, – признается Дафидд. – Знаете, что я сделаю, как вернусь туда? Найду богатого рыцаря, кого-нибудь из приспешников проклятого герцога Сомерсета, самого убью, а все его имущество заберу – земли, коня, доспехи, оруженосца, жену, собак, все, что у него есть, даже кур. Потом вместе с Оуэном отправлюсь домой в Кидвелли. Мы оба будем хорошо вооружены, при полных доспехах. И вышвырнем поганца Уилла Дунна прямо в синее море.

– Кто такой Уилл Дунн? – спрашивает Рыжий Джон.

– Поганец Уилл Дунн? Ты не знаешь Уилла Дунна? Мерзавец, что хочет взять в жены Гвен.

– Гвен, – мычит Оуэн. Его низкий голос полнится нежностью, и потому остальные лучники обращают на него взгляды.

– Гвен – твоя возлюбленная, да, Оуэн?

– Гвен – не его возлюбленная! – сердито восклицает Дафидд, будто все давно должны были это знать. – Гвен – наша сестра.

– Слышали-слышали про вас, валлийцев, и ваших сестер, – хохочет Уолтер.

Назревает драка, но Уолтер вдруг вытягивает руку в сторону леса.

– Это еще кто такой? – вопрошает он. В подлеске рыскает какой-то человек в зеленом, держа на поводке коротконогого пса.

– Ричард говорит, это егерь, – объясняет Кэтрин. – Недавно с ним был еще мальчишка, но егерь отослал его в город.

– Наверное, напал на след, – предполагает Джеффри. – А мальчишку отправил за охотниками.

А чуть позже на дороге в Ньюнгем появляется группа всадников. Человек десять-двенадцать. Те, что едут сзади, держат флаги; у ног коней мельтешат темные точки – собаки.

– Охотничий отряд, – догадывается Уолтер. – Только их нам не хватало.

– Видишь, что на флагах, Кит?

– Красный крест, – отвечает она.

– Граф Уорик, – говорит Джеффри. – Сюда едут.

– Надо предупредить Ричарда.

Джеффри уходит искать Ричарда. Кэтрин наблюдает, как всадники скачут по мосту, останавливаются у форта и потом возникают за крепостью. Проехав через селение, движутся по той самой дороге, где в День святого Георгия кипело сражение. Трупов на ней сейчас нет: кого-то похоронили на скотном дворе за церковью, других сбросили в реку. Мертвых лошадей уволокли дубильщик и мясник.

К тому времени, когда всадники переваливают через вершину холма, Ричард и Джеффри уже ждут во дворе. В охотничьем отряде человек пятнадцать, включая знаменосцев, конюхов и слуг. Рядом трусят пять-шесть борзых. Один из всадников – епископ в пурпурном облачении. Смуглолицый, в подбитом мехом плаще. Среди охотников он выглядит неуместно, почти комично. Кэтрин, сама того не желая, неотрывно смотрит на него, не обращая внимания ни на человека в черном (это какой-то церковник, не привыкший ездить верхом), ни на других охотников в сапогах и стеганых куртках, вооруженных луками, с большим запасом стрел в мешках.

Она вспоминает, какой переполох поднимался в монастыре перед визитом епископа Линкольнского. Монахини за несколько недель до его посещения принимались отдраивать свою половину обители, стирали облачения и мылись, дабы ничто не могло оскорбить его взор. Хотя знали, что их он никогда не увидит, да и они не увидят его.

Всадники натягивают поводья, останавливая своих лошадей, и Ричард делает шаг вперед.

– Милорд Уорик, – обращается он к важному гостю, – доброго вам дня, сэр, и пусть Господь оберегает вас на вашем пути.

Клубы желтой пыли, поднятой копытами лошадей, постепенно рассеиваются. Всадник во главе охотничьего отряда вскидывает руку в знак приветствия. Конь у него вороной и потрясающе красивый – глаз не отвести.

– Ты Ричард Фейкенгем? – осведомляется всадник.

– Да, милорд.

– Тогда позволь пожать твою руку. – Уорик перекидывает ногу через седло и легко спешивается. – Мой кузен, граф Марч, рассказал мне о вашем подвиге.

– Я просто исполнял свой долг, милорд.

– Не скромничай. Весь город только и говорит что о тебе и твоих людях. Я привез его светлость епископа Коппини. Он прибыл аж из Милана, чтобы познакомиться с тобой.

Ричард целует руку епископа, но тот даже не удостаивает его взглядом, продолжая оживленно беседовать с крупным грузным седовласым всадником, что сидит на лошади подле него. Поначалу Кэтрин принимает его за сэра Джона Фейкенгема, решив, что тот

– Граф Солсбери, – морщится Уолтер. – Отец Уорика. Большой мерзавец.

Ричард протягивает Солсбери руку. Тот вяло пожимает ее и тут же отпускает. Уорик отступает на шаг, хвастливо подбоченивается и оглядывает форт и лучников, собравшихся на парапете. Делает вид, будто ему все здесь нравится.

– Так это и есть знаменитый граф Уорик? – уточняет Дафидд, глядя вниз.

– Коротышка, да? – говорит Рыжий Джон.

– Вовсе нет, – отрывисто возражает Маленький Джон Уиллингем. Вдвоем они смеются.

– Говорят, он никогда не спит, слышали? Никогда.

– Говорят, он никогда и не садится.

– И стрижется три раза в неделю.

– Павлин, – бурчит Оуэн. На Уорике пурпурная куртка в пояс с нелепыми буфами, синие облегающие штаны и сапоги с длиннющими носами. Непонятно, как в таких вообще можно ездить верхом.

– И он наш единственный шанс выбраться из этой дыры и вернуться домой. Подумать только.

Уорик о чем-то спрашивает Ричарда. Тот жестом показывает куда-то по другую сторону форта, где в высокой траве нетерпеливо расхаживает егерь с собакой. Третий человек, которого никто из лучников не узнает, подается вперед на коне, обеими руками держась за седло. На взгляд Кэтрин, он как будто лишний в этом охотничьем отряде, но она не может объяснить, почему у нее создалось такое впечатление.

– Кто это? – спрашивает она.

– Гастингс, – отвечает Уолтер.

– Лорд Гастингс?

– Нет. Просто Гастингс. Уильям Гастингс[62].

– Глупое имя, если ты не владелец манора.

– Вообще-то он хороший человек. Хорошо относится к своим людям. И к их женам.

Кэтрин невдомек, что Уолтер имеет в виду. Она видит, что Ричард улыбается словам Гастингса, кивает и потом торопливо идет назад к воротам.

– Джеффри! Джеффри!

Джеффри уже оседлал ему коня. Ричард вскакивает на него и присоединяется к отряду. Они огибают форт, находят егеря.

– Он любит охоту, да? – произносит Уолтер. – Скучает по своим соколам.

Лучники ходят по парапетной стенке, наблюдая, как всадники направляются к егерю, а потом исчезают за деревьями. Вскоре слышится зов трубы.

– Ладно, теперь все на стрельбище, – говорит Уолтер. – Чтобы не осрамиться, когда они вернутся. Томас Северянин, ты остаешься здесь. Не хватало еще, чтобы ты стал похваляться перед ними, как придумал идти через болото, если они вдруг остановятся и захотят с нами поговорить. Ясно?

Томас не настолько глуп, чтобы спорить. Да и рад, что его освободили от занятия. Он ценит каждое мгновение, которое удается провести вне стрельбища.

Когда остальные уходят, Томас сидит на солнышке и натирает маслом свой новый лук. Старый, как и ожидалось, в конце концов сломался у него в руках, и Ричард на свои деньги купил ему новый у мастера из Кале – в благодарность за его дельный совет, решивший исход схватки в День святого Георгия. Два дня Томас прятал подарок от Кэтрин: боялся, обидится, что ее идею приписали ему. Она рассмеялась, когда узнала причину его беспокойства.

Кэтрин наблюдает за Томасом. При каждом движении на его руках перекатываются мускулы. Он теперь гораздо крупнее и плотнее, нежели раньше: сытная пища и постоянные тренировки на стрельбище сделали свое дело. Внешне он настоящий солдат, почти как те закаленные воины из караула Кале, и не расстается с полэксом, носит его на плечах на длинном кожаном ремне. Она часто замечает, что он рассматривает свои руки и хмурится. О чем он в этот момент думает?

Правда, сейчас, начищая свой лук – умиротворяющее занятие – на солнцепеке, Томас выглядит счастливым, ну или, по крайней мере, довольным. Кэтрин улыбается сама себе, расхаживая по парапетной стенке. На башне форта Сангатт она проводит много времени и лежащие вокруг земли знает как свои пять пальцев. С башни она наблюдает, как весну сменяет лето, как на деревьях распускаются листочки и леса вокруг одеваются в темно-зеленый убор. С башни она ежедневно наблюдает за стычками на Булонской дороге, где люди герцога Сомерсета продолжают тревожить купцов. Наблюдает, как повозки увозят тела убитых и раненых.

Спустя некоторое время Кэтрин обращает взгляд на море.

– Как ты думаешь, что он сейчас делает? – спрашивает она.

– Кто?

– Райвен.

– Наверное, затаился. Ждет, что будет дальше, – предполагает Томас, поднимая на нее глаза. Он не может похвастать богатым воображением.

– А я так и вижу его в том замке, о котором постоянно твердит Джеффри, – говорит она. – В Корнфорде. Вместе с сыном, женатым на дочери человека, которого он убил. Так и слышу, как она кричит в коридорах. А все отводят глаза.

В лице Томаса отражается беспокойство. Он неуверенно кивает.

– Мы добьемся справедливости, когда встретимся с верховным приором, – говорит он, не уловив сути ее слов. – Когда доберемся до Кентербери.

Кентербери. Кэтрин открывает рот, хочет что-то сказать, но молчит. Так приятно нежиться здесь наверху на весеннем солнышке. А Томас всегда напрягается, когда заходит речь о Кентербери и встрече с верховным приором. Будь на его месте кто-то другой, его уклончивость она приняла бы за признак двуличия, но это Томас. Кэтрин полагает, упоминание о Кентербери приводит его в волнение, потому что он должен предстать пред очи столь важной особы.

Томас теперь занялся тетивами: протягивает их между двумя навощенными пальцами – большим и указательным.

– В монастыре таких, как Райвен, не было, – говорит он. – Во всяком случае, так мне казалось. А здесь, в миру, все обманывают друг друга, чтобы заполучить то, чего они не заслуживают.

Кэтрин чувствует, что настроение у нее портится. Неужели он подразумевает ее?

– И все же ты выглядишь гораздо счастливее с тех пор, как покинул монастырь, – замечает она.

– Кажется, та жизнь осталась в далеком прошлом, да? – задумчиво молвит Томас, отвлекаясь от своего занятия.

Она снова кивает, но ничего не говорит. Ей не кажется, что монастырь остался в прошлом. О той жизни она думает постоянно, почти каждое мгновение в часы бодрствования, каждый божий день. Думает об Элис, о сестре Джоан, о приорессе. Да, сейчас Кэтрин сытно питается, ей не приходится часами стоять на коленях в церкви, есть возможность посидеть на солнышке рядом с мужчиной, на котором одна лишь рубашка, но у нее такое чувство, что это не настоящая жизнь, что она просто грезит наяву, а реальный мир – это монастырь с его строгим укладом, где все разграничено на черное и белое.

Кэтрин снимает капюшон, как она это себе порой позволяет, если они с Томасом остаются одни, и подставляет лицо солнцу.

– Волосы у тебя

– Так, может, пострижешь, когда закончишь с этим? – Она кивает на тетивы и маленький сосуд с маслом, которым он смазывает деревянные части лука.

Томас откладывает в сторону тетивы и достает нож.

– Как тебе граф Уорик? – спрашивает Кэтрин, когда Томас берет в руку ее волосы.

– Трудно сказать, – отвечает он. – Все его восхваляют. Народ его любит. – Он срезает прядь волос и кладет на край стены, чтобы ветер унес.

– Но ведь это не значит, что он хороший человек?

– Нет, не значит, – соглашается Томас.

– Все, что я слышу о нем, наводит на мысль, что он ничем не лучше таких, как Райвен. Может, даже хуже, потому как власти у него больше.

Томас в ответ лишь хмыкает.

Но Кэтрин не хочет сейчас думать о графе Уорике. Ей приятно, что Томас рядом, трогает ее волосы. Она вспоминает, как он в первый раз стриг ее на берегу в Бостоне. Она тогда сама не своя была от страха и холода. Теперь же она расслаблена, спокойна. Что-то напевает от удовольствия. Ей хочется взять его за руку и прижать ладонь к своей щеке. Должно быть, причиной тому – солнце, тепло, сытная пища, беззаботность.

– Ну вот, – произносит он. – Вроде бы ровно.

– Спасибо, – с улыбкой благодарит его Кэтрин.

Он неуверенно улыбается в ответ, смущенно топчется на месте, будто не знает, куда деть руки, затем отходит и снова садится, берет лук, чтобы продолжить работу, но только рассеянно вертит его в руках. У нее самой сердце мечется в груди, все тело звенит, голова кружится. Такое состояние вызывает у Кэтрин тревогу. Она встает, идет к стене, кладет руки на теплый шероховатый камень, стараясь успокоить дыхание.

Постепенно волнение проходит.

Какое-то время она наблюдает за лучниками на стрельбище. Последним всегда отстреливается Хью. Он недостаточно силен, чтобы обращаться со столь мощным луком. Она слышит, как Уолтер орет на парня, в очередной раз посылая его за стрелами через все поле. Кэтрин переходит на противоположную сторону и смотрит через лес на английский Кале.

Внезапно с деревьев с тревожным пронзительным верещанием взлетает стая птиц. Из леса несутся крики, слышен топот копыт. Что-то случилось.

– Томас! – зовет Кэтрин.

Это возвращается охотничий отряд. Верховые, пригнув головы, скачут быстро. Лошади в мыле. Рядом бегут борзые. Всадники стремительно вылетают из леса, и на мгновение кажется, что они не остановятся у ворот форта, а промчатся мимо.

Джеффри уже вышел встречать отряд, Томас и Кэтрин спешат вниз. Маленькая группа наездников во главе со скачущим впереди Уориком останавливается у подъемного моста. Уголки губ на мрачном лице графа опущены, от утренней напыщенности не осталось и следа. Рядом с ним легат Коппини. Он напуган, с трудом держит в узде своего коня. Лицо графа Солсбери покрыто пятнами и искажено гневом. Никто из всадников не спешивается. Заляпанный грязью конь Уорика гарцует и взбрыкивает, чувствуя желание хозяина поскорее ехать дальше.

– Произошел несчастный случай, – сообщает Уорик. – Ричарду Фейкенгему стрела попала в спину. Его скоро доставят сюда.

– Он жив? – спрашивает Джеффри.

– Едва-едва.

– Как это случилось?

Вблизи видно, что Уорик чисто выбрит. Лицо у него вытянутое, подбородок широкий, глаза как отполированная коричневая галька. С одной стороны возле тонких губ пролегает глубокая бороздка, но вряд ли это шрам – скорее от природы. И ни капли лишнего жира, так что заметно, как под тонкой кожей ходят желваки. Он пытается контролировать выражение лица, но ему это плохо удается.

– Его везет Гастингс, – отвечает Уорик. – Он все объяснит. Одно могу сказать: олень убежал.

Уорик поворачивает коня.

– И вы его не дождетесь? – Вопрос сам собой слетает с языка Томаса. Уорик рывком разворачивает коня. Кривя губы, буравит Томаса взглядом как будто запавших глаз. Затем пришпоривает коня, направляя на него. Томас пятится.

– Кто ты такой, что берешь на себя смелость требовать у меня отчета? – гневно вопрошает Уорик.

Джеффри быстро выходит вперед, заслоняя собой Томаса. Слава Господу, что он такой толстый.

– Простите, милорд, – извиняется за Томаса Джеффри. – Он забылся.

– Мы позаботимся о нем, – говорит Кэтрин, имея в виду Ричарда. Ей удается отвлечь внимание Уорика. Тот бросает взгляд в ее сторону.

– Да, позаботьтесь, сделайте одолжение. Едем, – обращается он к остальным всадникам. – И так уже задержались.

Тон у него такой, будто кто-то виноват в том, что он ездил на охоту. Уорик поворачивает коня, вонзает шпоры в его брюхо и, глянув напоследок на Томаса, скачет прочь во главе отряда. Больше Уорик не оборачивается, и вскоре всадники скрываются из виду за вершиной холма.

– Сукин сын, – роняет Джеффри.

Томас и Кэтрин следуют за ним на другую сторону форта, переходят через вал и идут по тенистой лесной тропинке. В конце тропы угольщиков появляется лошадь. Затем еще две. Первой правит человек, которого Уолтер назвал Гастингсом. Именно он пригласил Ричарда поохотиться вместе с гостями, и теперь вот едет назад, ведя на длинном поводе второго коня. Ричард лежит на холке лошади, свесив руки по обе стороны от ее шеи; его восковое лицо безжизненно. Рядом трусит охотник с коротконогим псом. Сзади трясется на третьей лошади священник в черном.

Кэтрин, при всем ее беспокойстве за Ричарда, когда видит церковника, забывает дышать. Все прежние страхи снова затапливают ее, и она опускает голову. Священник едет в молчании, не обращая на нее внимания. Они заводят лошадей во двор, и Гастингс соскальзывает с седла, чтобы помочь Джеффри и Томасу снять Ричарда с коня и перенести его на травянистый склон. Они кладут его лицом вниз на землю. Стрела глубоко засела в мышцах его спины. Он жив, но глаза его закрыты, лицо лоснится от испарины. Дыхание у него учащенное.

– Кто выпустил стрелу? – спрашивает Джеффри.

– Мой господин граф Уорик, – отвечает Гастингс. – К сожалению, у нее широкий наконечник. У меня стрелы того же мастера.

Он достает из сумки свою стрелу и показывает им. Это типичная охотничья стрела, толстая у оперения, постепенно сужающаяся к наконечнику. Сам наконечник плоский, с двумя отогнутыми зубцами, каждый величиной с палец.

– Как это случилось? – спрашивает Кэтрин.

– Не могу сказать, – говорит Гастингс. – Я смотрел в другую сторону… отвлекся.

– Нужно послать за хирургом, – советует церковник. В монастыре такой голос, как у него, Кэтрин слышала бессчетное количество раз: он доносился из-за перегородки, разделявшей церковь на мужскую и женскую половины.

– За хирургом? – повторяет Гастингс, вставая во весь рост. – Святые праведники! Тогда ему точно конец.

– Тогда, может, за отцом? – предлагает Джеффри. – Здесь мы ничем не можем ему помочь.

– Однако оставлять стрелу в теле нельзя.

Джеффри достает нож и разрезает над раной сначала джеркин[63], потом пропитавшийся кровью шерстяной дублет Ричарда и его нательную льняную рубашку. Кожа у Ричарда бледная, крапчатая, как мрамор, и вокруг стрелы уже приобретает багровый цвет.

– Можно вырезать наконечник, – говорит Кэтрин. – Установить, где находятся зубцы, и потом рассечь саму плоть, чтобы его не вырывать.

В лице Гастингса отражается сомнение, но Кэтрин, как ни странно, чувствует в себе уверенность, что удивительно для нее самой.

– Я слышал, что так делают, – произносит церковник. – Но клещами. У вас же ничего такого здесь, наверное, нет?

Джеффри качает головой.

– А как мы поймем, где зубцы? – спрашивает Томас.

– Можно прощупать, – отвечает Кэтрин.

– Это охотничья стрела, – качает головой Гастингс. – Зубцы идут вдоль линии выемки. Вот смотри. – Он показывает на оперенный конец стрелы с поперечным углублением для накладывания на тетиву. – На боевой стреле выемка располагается иначе, поперек зубцу. – Он пожимает плечами. – Каждый тип наконечника сделан так, чтобы стрела легко проходила между ребрами мишени. Охотник стреляет в оленя, лучник – в человека. Так уж заведено.

Что ж, вполне разумно.

– Я вытащу, – заявляет Кэтрин. Она склоняется над Ричардом. В ране застряла длинная полоска ткани. Кэтрин рывком вытаскивает лоскут. Ричард вздрагивает.

– Лучше бы сделать это быстро, – говорит Гастингс. – Воин на ристалище, потеряв сознание при падении, не чувствует боли, пока не очнется.

Джеффри дает ей свой нож. Кэтрин по-прежнему абсолютно спокойна. Она уверена, что у нее все получится. Берет нож. Он большой и грязный. Она с сомнением смотрит на него.

– Держи мой, – говорит Гастингс.

Нож Гастингса красивый, изящный и, наверное, раза в два острее ножа Джеффри. Она приставляет спинку лезвия к стреле. Рана сильно кровоточит. Кэтрин сдувает с глаз волосы, потом медленно вводит нож в тело Ричарда. Кровь из раны заливает его порванную рубашку. Плоть под лезвием упругая, ее не так-то легко проткнуть. А она-то думала, что нож легко войдет в тело. Ричард содрогается.

– Держите его, чтоб не дергался, – велит Кэтрин.

Четыре лучника прижимают Ричарда к траве. Он стонет. Кэтрин чувствует, как кончик ножа задевает зубец.

– Нашла, – говорит она и затем аккуратно ведет нож в сторону от стрелы, разрезая плоть.

Таким же образом сделав разрез с другой стороны от древка, Кэтрин возвращает нож Гастингсу. Тот осторожно берет его и идет мыть в желобе.

– Вынимаю? – спрашивает Кэтрин. Джеффри кивает. Она берет стрелу обеими руками сразу же под оперением и медленно тянет вверх. Рана наполняется темной кровью.

– Дай бог, чтобы наконечник не соскочил, – произносит Джеффри.

– Не соскочит. Закреплен надежно, – уверяет его Гастингс.

Стрела выходит из тела с тихим чпоканьем. Из раны хлещет кровь.

– Нужно остановить кровотечение, – говорит Кэтрин. – Разрежьте его рубашку на ленты.

Пока Джеффри разрезает ткань, Томас берет стрелу и идет к желобу, где все еще отмывает нож Гастингс. Стрела хорошая, целая, для дела сгодится.

– Томас, – окликает его Кэтрин. – Принеси мазь.

Он оборачивается, недоуменно смотрит на нее. Она уже хочет напомнить ему, что снадобье лежит в мешке продавца индульгенций, но вовремя вспоминает, что для всех это мешок Томаса. Кэтрин показывает ему знак, который на языке жестов монахов обозначает старика, и затем еще один, подразумевающий мешок. И замечает, как церковник мгновенно встрепенулся и, подавшись вперед, пристально смотрит на нее. Кэтрин чувствует, как внутри у нее все сжимается. Покраснев, она сосредоточивает внимание на раненом. Прижимает к рваной ране льняную ленту, сложенную в несколько слоев.

Ричард напрягается под давлением ее рук, стонет от боли. Он приходит в себя. Кэтрин осторожно прижимает к ране ткань, которая быстро пропитывается кровью. Поверх нее она кладет еще одну сложенную льняную ленту и снова надавливает. На церковника она не смотрит.

Возвращается Томас со снадобьем. Кэтрин наносит зернистую мазь на чистую ткань и накладывает ее на рану.

– Что это? – любопытствует священник.

– Мазь, – отвечает она низким грубоватым голосом, словно знает, что делает.

– Для чего?

– Чтобы предотвратить гниение.

– Помогает?

– Надеюсь, поможет.

Священник хмыкает.

– Он жив? – спрашивает Гастингс. – Дышит?

– Не знаю.

Кэтрин перестает прижимать ткань к ране, и кровь снова заполняет ее, натекая тоненькими ручейками. Кэтрин опять зажимает рану.

– Держи вместо меня, – велит она Томасу. – Прижимай.

Кэтрин отходит к голове Ричарда, опускается на колени, подносит окровавленные пальцы к его губам и чувствует едва ощутимое дуновение прохлады.

– Дышит, – кивает она.

Когда поднимает голову, видит, что солдаты смотрят на нее в изумлении.

– Святые праведники! – восклицает Гастингс. – Чистая работа.

– Как будто ты уже это делал раньше, – замечает церковник. – Работал в больнице?

Он пристально смотрит на нее. У священника вытянутое лицо, и теперь, когда он снял шляпу, видно, что у него темные прилизанные волосы, будто мокрые или напомаженные маслом.

– Н-нет, – с запинкой отвечает Кэтрин, натягивая на голову капюшон. Вероятно, это ее движение и подтверждает подозрения церковника, ибо, когда она идет к желобу и погружает руки в холодную воду, наблюдая, как кровь паутинистыми клубочками смывается с ее кожи, он вдруг вырастает у нее за спиной и окликает:

– Сестра.

Кэтрин оборачивается. Сердце гулко стучит, горло сдавило, лицо горит.

– Что вам надо? Почему вы ко мне так обращаетесь?

– Хотел убедиться, – отвечает он.

– В чем? Кто вы?

– Хотел убедиться в том, кто есть ты, – говорит он. – Меня зовут Стивен Лэм. Служу секретарем у его светлости епископа Коппини. Но сам я родом из Линкольна. Принадлежу к ордену гильбертинцев.

Часть III

На пути к Нортгемптону

июнь–июль 1460 г.

Глава 14

Томас невольно застонал, вновь увидев каракку «Мэри». Он надеялся, что с этим судном и его коротышкой-капитаном, имя которого уже позабыл, распрощался раз и навсегда. Но когда они, усталые, выходят через Морские ворота на пристань, их ждет, сидя глубоко в воде, та самая каракка, и на ней у румпеля стоит, уперев руки в бока, тот самый капитан с одним зубом во рту. С нескрываемым презрением наблюдает он, как они поднимаются на борт. Их он как будто не узнает и вообще держится так, словно завладел судном надлежащим порядком и теперь является его законным хозяином.

– Живей-живей, – подгоняет он, – занимайте места. Отлив начинается. Ветер упустим, если не поторопитесь.

Жаль, что Кэтрин не видит этого фанфарона, думает Томас. Вот уж посмеялась бы! Но сэр Джон Фейкенгем попросил, чтобы она осталась в Кале и ухаживала за его сыном. Так что Кэтрин отправится на

Тем временем все его товарищи уже сошли на палубу, располагаются на шкафуте[64]. На борт поднимается новый отряд лучников в сине-белых нарамниках; у каждого на груди – эмблема Фоконберга в виде рыболовного крючка. Томас невольно находит глазами то место, где он убил Кобэма, Саксби и других напавших на него матросов. Вонзившиеся в борта стрелы обломали и зачистили заподлицо, превратив их в сучки на древесине.

Когда становится ясно, что больше пассажиров судно взять не сможет, матросы убирают сходни, и каракка отчаливает. Две баржи берут ее на буксир, и их команды, энергично работая веслами, выводят каракку в более глубокие воды пролива. Потом баржи уходят, а новая команда каракки ставит парус, который с шумом наполняется ветром. Несколько мгновений «Мэри» покачивается на воде, словно собирается с духом, и затем на молочной пене волн устремляется в открытое море, туда, где уже собрались несколько судов, готовящихся пересечь пролив; на каждом корабле – воины в латах и шлемах.

– Скоро будем на месте, – произносит Джеффри.

– Помнится, такое я уже слышал, – отвечает Томас.

Однако Джеффри не ошибся. Вскоре, подгоняемые ветром, они уже несутся по неспокойному зеленому морю, пробиваясь сквозь волны. В спины им светит солнце, за кормой кричат чайки. Их парусник – один из шести кораблей, на которых плывут лучники и латники Фоконберга, – являет собой великолепное зрелище.

Через некоторое время на горизонте из тумана проступает низкий берег Англии, а потом и меловые скалы, возвышающиеся над Дувром.

В последние дни Томасу не давали покоя мысли о том, как ему удастся в этот раз пересечь Узкое море, и он почти не думал о грядущих сражениях. Но по мере приближения к побережью Кента настроение на борту каракки меняется. Страшась предстоящей битвы, некоторые лучники становятся чрезмерно говорливыми; другие притихли, бормочут молитвы, крестятся. Третьи возятся с оружием, надевают на запястья наручи, разминают перчатки, проверяют исправность стрел. Один или двое вдруг раззевались. Дафидд что-то насвистывает сквозь зубы. У Томаса пересохло во рту, руки дрожат. Вот бы выпить эля.

– Сандвич, – говорит Уолтер, указывая туда, где вдалеке на фоне зеленой болотистой местности выделяются светлые крыши домов вокруг церкви из темного камня. – Вряд ли б мы поперли на него, если б французы уже не разрушили стены и не сожгли все дотла. – Он по-прежнему угрюм, раздражителен, вовсе не воодушевлен мыслью о том, что всех их ждет впереди.

– Но все же радостно снова увидеть родные берега, – пытается подбодрить его Джеффри.

– Сроду еще не доводилось ступать на берег там, где мне не рады, – продолжает Уолтер. – Бьюсь об заклад, на этот раз они припасли пушки. Пушки и вода. Пушки и вода. Самое противное сочетание. Либо камень в рожу, либо утонешь. В общем, будет весело. Где Саймон?

– Здесь я.

– Вот щас, олух небесный, и познаешь все прелести пушек.

Едва они входят в портовый фарватер, раздается первый пушечный выстрел. Впереди они видят пристань и каменные стены города. Ворота закрыты. От костров поднимается дым, вдоль всей стены у бойниц толпятся воины.

В воздухе свистит первое каменное ядро, затем его полет замедляется, и оно падает в мутную воду канала. С головного судна доносятся радостные крики. Стреляет вторая пушка. На этот раз грохот слышен дважды: сначала сам выстрел, затем удар ядра, угодившего прямо в середину борта головного судна. Ядро пробивает деревянный борт и врезается в гущу стоящих за ним солдат.

Парусник кренится, теряет ход. Томас слышит крики ярости и боли. По борту корабля текут потоки крови. Погибших и раненых выбрасывают в море: это оставшиеся в живых расчищают для себя место, чтобы пускать стрелы. Затем громыхает третья пушка.

– Видали? – орет Уолтер, перекрикивая шум. – Видали?

Ядро врезается в то же судно, отчего корабль сотрясается. Снова истошные крики. Томас слышит, как воины взывают к обороняющимся, просят пощады. Умоляют прекратить пальбу.

Грохочет четвертая пушка. Лучники на борту головного судна выпускают стрелы в сторону берега, целясь в пушкарей, но им не хватает места, они мешают друг другу, а пушкари скрыты за заборами и под черепичными крышами. Стрелы падают на мостовые, высекая искры. Защитники города стреляют огненными стрелами, оставляющими в воздухе за собой черные дуги, и вскоре первый парус в огне, рассыпается горящими черными ошметками, которые падают на головы солдат.

И вот ядро попадает в каракку «Мэри». Небольшое, размером с голову человека, оно разносит в щепки ограждение шкафута, насквозь пробивает грудь первого воина, второго подбрасывает в воздух, третьему врезается в нижнюю часть туловища. Во все стороны летят деревянные щепки и куски человеческих тел; оставшиеся в живых от ужаса закрывают ладонями лица. Всюду кровь, на солдат льется розовый дождь, от которого краснеют лица, глаза слипаются, а во рту появляется характерный медный привкус.

«Мэри» врезается в головной корабль, который уже охвачен огнем и заваливается на пристань. Палуба его усеяна трупами, раненые из последних сил ползут и карабкаются, пытаясь выбраться с корабля, чтобы не сгореть и не утонуть.

Томас следует за Уолтером в брешь между кораблями, перелезая через обагренные кровью ограждения, падает, поскользнувшись в луже крови, но быстро поднимается, чтоб не затоптали. Вокруг стоит рев, и Томас осознает, что он тоже орет. На них беспрерывно сыплется град стрел, которые пронзают солдат, разворачивают их, пригвождают к палубе.

Рядом с Томасом падает солдат, сраженный стрелой, что впилась в него между пуговицами куртки. Другой Томас, Джонсон, получает типичную для лучника рану: стрела протыкает ему бедро. Он бросает свой лук, поворачивается и, хромая, идет прочь, но его отталкивает в сторону кто-то из воинов Фоконберга, стремящийся выбраться на сушу.

Еще один воин падает, когда пытается перелезть через борт судна на причал. Он вскрикивает, и его тело расплющивается под давлением корпуса судна, бьющегося о стенку пристани. Томас вниз не смотрит.

– Фоконберги!

Томас неуклюже вываливается на причал, спотыкается, когда рукоять полэкса оказывается у него между ногами; в это самое мгновение над ним со свистом пролетает стрела и вонзается в горящий корабль. От черного дыма невозможно дышать. Томас твердо встает на ноги, закидывает полэкс за спину и начинает стрелять из лука: не раздумывая, машинально пускает одну стрелу за другой – заряжай, натягивай, бей, заряжай, натягивай, бей, – сказываются многочасовые тренировки на стрельбище. Метит в лица.

Защитники города одеты в такую же форму, как и солдаты в Кале: темные льняные куртки с крестом святого Георгия. Умелые лучники, они стреляют безостановочно,

В шлем Томаса попадает стрела. Кажется, что его голову схватили и швырнули на землю. Он опрокидывается, высоко задрав ноги. В глазах мелькает зеленая вспышка, и вот он уже распростерт на земле, смотрит на серое небо, по которому расползаются клубы дыма. Над Томасом в обе стороны со свистом летят стрелы. Через него переступают, спотыкаются о его безжизненные ноги. Вокруг ор невообразимый. А он не может встать. В глазах темнеет, шум отдаляется. Где он? Что происходит? Томас чувствует, как по телу разливается тепло, лицо расплывается в глупой улыбке. Затем что-то загораживает от него белый свет. Над ним высится Оуэн. Своей огромной, как лопата, ладонью он берет Томаса за подмышку и ставит на ноги.

– Отступаем, – говорит Оуэн. Рослый, широкий в груди и плечах, он толкает Томаса назад, заслоняя его собой. – Отступаем.

Томас приходит в себя. Снова чувствует силу в ногах. Подбирает с земли свой лук. Оуэн по-прежнему рядом с ним, стоит спиной к вражеским воинам. К ним подбегает Дафидд.

– Все в порядке? – кричит он.

Томас кивает. У него еще остались стрелы. Орудия у городских ворот безумолчно громыхают. Ствол одной из бомбард наведен на песчаный берег. Томас видит, как воины сгрудились вокруг нее, присев на корточки, и раздувают фитиль. Потом отходят на шаг назад, затыкают руками уши, орудие подпрыгивает и стреляет. Из ствола вырывается огромное облако дыма, от одного грохота можно сойти с ума.

Каменное ядро разрывается в первых рядах атакующих. Четверо, пронзенные осколками, погибают на месте. Солдаты падают, раскинув руки и ноги. В воздухе плывет кровавый туман. Слышатся вопли. Воины пытаются спастись бегством, но двадцатники[65], размахивая полэксами, заставляют их идти вперед.

Стреляет вторая пушка. Но она взрывается. Куски железа и дубовой древесины разлетаются, поражая столпившихся вокруг защитников города, превращая их в облако дыма и крови, раздирая на части. Атакующие ликуют. Мужество возвращается к ним, и, вдохновленные, они устремляются вперед по залитому кровью берегу. К ним присоединяются новые отряды из числа прибывших на парусниках. С появлением свежих сил атакующие начинают одолевать обороняющихся и, кажется, вот-вот достигнут своей цели.

Шаг за шагом они пробиваются в город, укрываясь за стенами, бочками, смотанными канатами и повозками, но стрелы по-прежнему настигают их; тяжелые кинжальные наконечники с характерным глухим стуком вонзаются в дерево и штукатурку, в камни и человеческую плоть.

Томас стреляет без передышки, пока у него не кончаются стрелы. С пустым мешком на поясе он поворачивается и начинает пробираться в задние ряды, уступая место другим лучникам. Глаза ему заливает пот.

Он видит Уолтера. Тот на мгновение останавливается в смрадном переулке между двумя новыми домиками.

– Надо обойти орудия с тыла! – кричит Уолтер. – Бери свой чертов полэкс и давай за мной.

Томас припускает за ним, но они опаздывают. У обороняющихся тоже кончились стрелы. Побросав луки, они берутся за другое оружие – боевые молоты, кинжалы, фальшионы, секачи – и лезут через стену, чтобы схлестнуться в рукопашной с атакующими воинами. Билльмены Фоконберга движутся им навстречу; завязывается бой на кинжалах и топорах, исход которого решит не искусство воинов, а страх быть загнанным в море.

Поначалу кажется, что атака нападающих вот-вот захлебнется. Обороняющиеся напирают более мощно, сминая левый фланг атакующих. Они побеждают. Но вдруг гремят барабаны, ревут трубы, воины Фоконберга выкрикивают победные лозунги. В атаку идет отряд всадников под знаменем Фоконберга, левый фланг восстанавливается, а правый начинает теснить врага.

Вскоре судьба боя решена. Настает момент, когда безо всяких объявлений все понимают, что произойдет дальше. Атакующие без труда оттесняют защитников города, и те, смешав боевые порядки, спасаются бегством. Это разгром.

После боя Томас сидит на разбитой бочке, закрыв лицо руками. В висках стучит, пальцы кровоточат от натягивания тетивы. Он развязывает кожаный ремешок под подбородком, снимает шлем и рассматривает его. В задней части на прежде гладкой поверхности – вмятина в форме звездочки и канавка от стрелы, которая, видимо, чиркнула по шлему и отлетела в сторону. Сбоку на голове он нащупывает вспухшую ссадину, кончики пальцев становятся мокрыми. Томас надевает шлем и снова завязывает ремешок.

Запах дыма, поднимающегося с крыши дома неподалеку, смешивается со зловонием крови, нечистот и селитры. Вооруженные всадники, решившие исход боя, ворвались в город, и теперь лучники и билльмены рассеялись кто куда и почти все занялись мародерством. Берег завален трупами, словно их специально накидали туда, нагромоздили один на другой; какие-то тела пронзены стрелами, на других – отметины от ударов боевых молотов, глеф[66], кинжалов, топоров. Некоторых разнесло на куски каменными ядрами. В воздухе уже жужжат мухи; в канавках между булыжниками блестит кровь, на вид маслянистая и вязкая. Кровью забрызганы глинобитные стены домов; вокруг валяются обрывки знамен и одежды, покореженные доспехи, брошенное оружие, сломанные стрелы, мертвая лошадь. На мостовой лежит чья-то рука, ловко отрубленная у локтя.

Томас видит, как двое лучников в сине-красных куртках перебирают трупы, сваленные у церковной стены штабелями в три-четыре ряда. Они поднимают их с земли и бросают в сторону, как мешки с зерном, пока не находят среди трупов живого. Один лучник криком предостерегает товарища. Раненый что-то невнятно мычит, вскидывает руки, умоляя о пощаде. Второй лучник, не раздумывая, вонзает кинжал ему в лицо. Раздается душераздирающий вопль. Мародеры поднимают головы, осматриваются вокруг и снова принимаются за свое. Убитый перестает дергаться, но лучник продолжает кромсать его, не в силах остановиться от ужаса. Его рука с коротким черным кинжалом поднимается и опускается, поднимается и опускается, словно он толчет орехи в ступке. Томас зажимает уши ладонями.

По дороге идет Уолтер, с ним пятеро или шестеро лучников из их отряда. На рукавах его куртки кровь, на небольшом круглом щите вмятина. С довольным видом он подбрасывает и ловко ловит небольшой кожаный кошелек. Томас рад видеть рядом с ним Дафидда, Оуэна и Рыжего Джона. Штаны Дафидда разорваны на колене, вся штанина в крови. У Оуэна синяк под глазом. Но они живы.

– Так, парни, ждите здесь, – велит им Уолтер. – У погибших забирайте что хотите, но больше ничего не трогать. Только попробуйте к кому-нибудь в дом сунуться – своими руками убью!

Он поворачивается и через городские ворота идет на пристань. Остальные собираются вокруг Тома, рассаживаются кто где. По кругу передают кувшин эля.

– Пейте спокойно, – говорит Рыжий Джон. – Я за него заплатил.

– Эль, – с наслаждением произносит Саймон. – Святые угодники, как

Хорошо-то хорошо, но не радостно.

– Правда, странно как-то: будто мы все равно что захватчиками вторглись на родную землю, да? – замечает Дафидд, указывая на трупы. – Словно нам здесь не рады.

– А ты про этих уродов не думай, – наставляет его Саймон, отпивая эль. – Хоть они и одеты как солдаты королевского войска, это не настоящие англичане. Бьюсь об заклад, половина из них точно французики.

– И все же… – молвит Томас.

– Народ нас ждет. Скоро сам убедишься. Как только мы ступим на дорогу в Кентербери, люди толпами будут присоединяться к нам. И девицы тоже. Именно поэтому нам не дозволяют здесь грабить, крушить и ломать. Иначе отпугнем народ. А мы должны доказать, что мы лучше, нежели эти мерзавцы с севера. Извини, Томас.

На улицы выходят жители – мужчины, женщины, дети. Они в ужасе таращатся на горы обломков и трупов. Матери ладонями прикрывают своим чадам глаза. Какой-то торговец с женой стоят перед своим домом, смотрят на разбитые окна, на соломенную крышу, утыканную стрелами, на труп солдата, валяющийся на пороге. На кровавые отпечатки пальцев на стене. Какой-то малыш ступает в лужу крови и заходится плачем, потому что мама не может отчистить его башмачок.

– Я видел, как убили Томаса, – сообщает Томас.

Кто-то удрученно сетует, другие опускают глаза.

– А где его лук? – спрашивает Дафидд.

У Томаса был замечательный лук. Томас качает головой. Должно быть, кто-то его подобрал.

– Смотрите, что я нашел, – говорит Малютка Джон Уиллингем, показывая товарищам кинжал искусной работы. Рукоятку украшает эмблема – петух с пышным хвостом.

– На твоем месте я не стал бы оставлять его себе, – предупреждает Дафидд. – Представь, что будет, если его сын увидит у тебя этот кинжал?

– Ну не могу же я продать кинжал его владельцу. Этот выродок приказал долго жить.

– Тогда сколи с рукояти цыпленка.

Джон берет кинжал за клинок и бьет рукоятью о камень. После нескольких ударов петух откалывается, но теперь Джону не нравится этот кинжал, и он бросает его в воду.

Они сидят, наблюдая, как другие лучники обирают убитых: срывают забрала, срезают кожаные шнурки, снимают кольца, прикарманивают кошельки, прихватывают оружие, сумки – присваивают себе все, что может пригодиться. Кто-то смеется, видя, что его товарищ наступил на кучу синих кишок, которые вывалились из воина, неудачно напоровшегося на что-то острое.

Хью сидит чуть в стороне от остальных, смотрит на море. Лицо у него цвета гусиного жира.

Томас окликает его.

– Хью, все в порядке?

Хью молча качает головой, показывая на ближайший труп. В глазах у него слезы, сам он дрожит, на куртке – следы рвоты. Его мешок полон стрел.

– Вот доберемся до Лондона, и все это кончится, – пророчит Дафидд. – Король прогонит от себя всех тех, кого нам нужно, и мы отправимся по домам, как раз успеем к уборке урожая.

– Мне так и так нужно дома быть к уборочной, – говорит Джон Брамптон. – Мама у меня старенькая, одна без меня не справится. Хотя сам я терпеть не могу копошиться в поле.

Появляются Уолтер с Джеффри.

– Возвращаемся на судно, парни, – объявляет Джеффри. – За вещами. Некогда рассиживаться, если хотим найти сухое местечко для ночлега.

Они пробираются обратно к набережной через рыночную площадь, но им приходится подождать у городских ворот: к причалу ведут пленных. Один из них – в дорогих доспехах с покореженным бевором[67] – явно рыцарь высокого достоинства.

– Кто это такой?

– Да черт его знает, – отвечает Уолтер. – Его везут обратно в Кале, там и получит по заслугам.

Он бьет ребром ладони по другой руке, имитируя удар топора по колоде. Рыцарь – безусый юнец с большими испуганными глазами – в нерешительности замедляет шаг, но небритый солдат в нарамнике с эмблемой Фоконберга подталкивает его сзади, и тот снова идет вперед.

Вернувшись на каракку, они видят, что Джонсон умер. Он лежит на боку в луже крови у борта, из бедра по-прежнему торчит стрела, голова запрокинута, губы посинели, лицо бледное, как луна.

– Я видел, вроде шевелится, – пожимает плечами капитан. – Думал, он просто ранен.

Они забирают свое снаряжение, помещают тело Джонсона в гамак, по самодельным сходням сносят его на берег и кладут на телегу. Волов взять негде, посему они сами впрягаются в повозку. Пройдя через город, видят похоронную команду – несколько человек с лопатами и мотыгами хоронят убитых в поле за городом. Трое священников и двое герольдов[68] считают трупы. Лучники опускают на землю Джонсона, делят между собой принадлежавшие ему ценные вещи, а его тело бросают в яму.

На участке общинной земли за кладбищем Фоконберг разбивает лагерь. Здесь тоже люди с лопатами воздвигают земляные укрепления; другие в близлежащем лесу рубят колья. Возле конусообразной красной палатки с желтой окантовкой разводят костер, кто-то водружает на копье знамя Фоконберга. Воины в незнакомой униформе прохаживаются взад-вперед, ожидая возможности поговорить с его герольдами.

– Видите? – говорит Саймон. – Вон сколько народу стекается под наши знамена.

Они ставят палатку в углу лагеря, из какого-то сарая приносят дрова и разжигают костер. Сидя на своих шлемах возле огня, смотрят на очередь воинов, пришедших записаться в армию Фоконберга. Люди здесь разные – от свинопасов, вооруженных грубыми железными биллями и глефами, до рыцарей, сопровождаемых свитой в гербовой одежде. Некоторые из солдат, против кого они только сегодня сражались, вернулись, чтобы вступить в их ряды. Подразделения и отряды воинов привозят с собой телеги, груженные бочками и мешками, приводят своих женщин и детей, и к вечеру численность их войска увеличивается вдвое.

– Скоро мы станем непобедимыми, – смеется Дафидд.

– Посмотрим, когда доберемся до Кентербери, – отвечает Уолтер. – Это будет первая настоящая проверка.

Кентербери. Само упоминание этого названия причиняет Томасу боль. Он оглядывается вокруг, ища глазами Кэтрин, но потом вспоминает, что ее здесь нет.

– А далеко еще? – спрашивает он.

– Может, день пути, – наугад отвечает Джеффри. – Не так уж далеко.

Припускает дождь. Они укрываются в палатке и из проема наблюдают, как костры с шипением гаснут.

Дождь не прекращается следующие два дня, и к третьему весь лагерь превращается в зловонное болото, по которому невозможно ходить. Солдаты то и дело поскальзываются и падают. И даже лошади поскальзываются и падают. Латы и оружие ржавеют. Куртка Томаса стала вдвое тяжелее. Мужчины отправляют естественные нужды прямо с земляных валов.

Все ждут графа Уорика – он все еще в Кале.

– Что-то он не торопится, – замечает Дафидд. – Кажется, я полжизни жду этого графа Уорика и попутного ветра, дьявол его побери!

– Попутный ветер, – повторяет Оуэн. Он приподнимает ягодицу и пускает

На следующее утро прибывают корабли. А дождь все идет. Томас и Джеффри сидят под промокшим соломенным навесом дома хозяйки пивной и потягивают эль. Она сердито поглядывает на них, потому как вдвоем они занимают почти все места, и другим посетителям негде присесть. Они беседуют о Хью.

– Он же совсем еще юнец, – говорит Томас. – Ему бы дома сидеть. А не смотреть на все это. – Томас показывает на рыночную площадь. Дождь смыл кровь с булыжников мостовой, и о недавнем бое напоминают лишь разбитые окна, выбоины в каменных стенах, стрелы, торчащие из соломенных крыш, словно иголки в подушечке. Одна стена, все еще черная от копоти, изрыта ямками от осколков взорвавшейся бомбарды.

– Ха, – смеется Джеффри. – Послушать тебя, Томас, так ты у нас прям бывалый солдат.

Томас задумывается. Боже, а ведь Джеффри прав. Сколько всего он натворил! Сколько людей отправил на тот свет!

А руки! В бороздках на ладонях запеклась кровь. Господи помилуй.

– Полно солдат куда моложе, нежели Хью, – замечает Джеффри. – Я в его возрасте воевал во Франции. А Уолтер? Сколько ему было, когда он впервые пошел на войну? Три года? Четыре? – На верхней губе Джеффри блестит след эля в виде полумесяца.

– Но Хью очень нежен душой, – доказывает Томас. – Видел его сразу после высадки на берег? Его тошнило, он обмочился. Не выпустил ни одной стрелы.

Джеффри отводит глаза, словно в этом есть и его вина.

– В следующий раз заставлю его выпить больше эля.

– Думаю, дело не в том, что ему не хватает мужества.

Джеффри пожимает плечами.

– Пожалуй, ты прав, – соглашается он. – Может, и впрямь нечего ему тут делать. Сидел бы в каком-нибудь монастыре.

Томас от неожиданности шлепает губами. Какой-то мальчишка несется через портовые ворота с отсутствующей опускной решеткой, которую покорежили во время сражения и уже отнесли в кузницу.

– Прибыл граф Уорик! – кричит мальчишка, и они торопятся допить эль. К тому времени, как Уорик сходит на берег, о его прибытии знает уже весь город. Мужчины, женщины и дети, невзирая на дождь, спешат к пристани, чтобы посмотреть на графа.

Уорик появляется верхом на том же красивом вороном коне, на котором был в тот день, когда приезжал в Сангатт на охоту. На нем дорожный плащ, а под ним – табар с крестом святого Георгия, – дабы угодить простому солдату и дать понять народу, что он прибыл не для того, чтобы воевать с их королем. Толпа приветствует Уорика ликованием. Все его благословляют и благодарят за то, что он приехал.

– Уорик! – кричат собравшиеся. – Уорик!

– За что его так любят? – спрашивает Томас. Он помнит, каким Уорик предстал его взору после охоты. Невозможно было выпытать у Гастингса, что на самом деле произошло в лесу, но именно граф выстрелил в Ричарда, а потом поспешно ускакал с места происшествия.

– Народ понять немудрено, – отвечает Джеффри. – Он очистил Узкое море от пиратов, их нет уже несколько лет. И от французов. Это больше, чем смог бы сам король.

Они стоят у обочины дороги, ведущей к лагерю Фоконберга, и, когда Уорик проезжает мимо, взгляд его падает на них. Лицо Уорика дергается: он их узнал. Улыбка его омрачается, он резко отводит глаза и едет дальше, глядя перед собой и сжимая кулак.

– Но вообще-то он тот еще сукин сын, – тихо говорит Джеффри. – Этого у него не отнять.

За Уориком следует сын герцога Йоркского, граф Марч. Куда более рослый, он едет верхом на превосходном боевом коне серой масти. Последний раз Томас видел графа после стычки в Ньюнгеме. Марч улыбается, машет рукой, смеется, и даже со своего места Томас видит, кто его так вдохновляет. Немного дальше по улице стоит высокая женщина в темно-зеленом длинном платье. У нее пышная грудь, шляпка сдвинута назад. От одного взгляда на эту красавицу у Томаса пересыхает во рту. Проезжая мимо нее, граф Марч пускает коня вскачь. Из-под копыт на мостовую летят искры. Он делает вид, что усмиряет коня, похлопывает его по шее и, когда животное успокаивается, снимает шляпу и приветствует женщину. Та краснеет, а ее муж, стоящий рядом, глупо улыбается. Мгновение спустя граф Марч продолжает путь, но оборачивается и долго смотрит на эту женщину.

Следующим едет отец Уорика, граф Солсбери. Он сидит в седле сгорбившись, сердито сверкая глазами из-под полей шляпы, на которой скопились дождевые капли. Смотрит на людей злобно, будто они путаются у него под ногами и виноваты в том, что идет дождь. Все, мимо кого он едет, мгновенно затихают. За ним, на некотором удалении, тащится сэр Джон Фейкенгем. Его маленького пони ведет под уздцы Уильям Гастингс. У Гастингса вид нездоровый: должно быть, он плохо перенес плаванье и опасается, что может выпасть из седла. В нескольких ярдах позади один из его людей, в куртке, на которой изображен черный бык – эмблема Гастингса, – ведет его коня, который тоже выглядит больным.

Сэр Джон, заметив Джеффри и Томаса, взмахом руки подзывает их к себе. Они обмениваются рукопожатиями.

– Слава богу, вы живы. Слышал, вам был оказан не самый радушный прием?

Джеффри кивает.

– Каковы наши потери? – спрашивает сэр Джон.

– Двое погибших, – отвечает Джеффри. – Из наших.

Сэр Джон хмурится.

– Кто именно? Хотя не представляю, как сообщить об этом их родным. Господи, как это ужасно. Англичане убивают англичан.

– Сэр Джон, а Ричард как? – справляется Джеффри.

Сэр Джон морщится.

– Он с Китом на борту той ужасной каракки, где капитаном старый пират. Однако сильно же ей досталось от ядер и стрел. Они отплыли с тем же самым отливом, что и мы, и, должно быть, скоро прибудут. Томас, твой приятель – прирожденный хирург, но милорд Уорик пришлет своего лекаря, настоящего врача, и, как только Ричард устроится здесь, ему будет обеспечен самый лучший уход, какой только можно купить за деньги.

Томас невольно улыбается, думая о Кэтрин. Он смотрит на пристань. Туда скоро должна причалить каракка, на которой она плывет. С приставших судов сходят новые группы всадников, и Томас не сразу понимает, что среди них видит человека в митре епископа. Осознав это, он тут же поворачивается спиной к сэру Джону и исчезает в толпе.

– Томас! – кричит ему вдогонку Джеффри. – Ты куда?

Томас боится не епископа, а того, кто едет за ним верхом на пони, – священника Лэма.

Глава 15

Кэтрин стоит у бортового ограждения «Мэри». Каракка второй раз за четыре дня причаливает к берегу Сандвича. Теперь на корабле вся парусина в пятнах крови, шпангоут опален,

– Приготовиться! – орет капитан, и кок-генуэзец, которого повысили до матроса, бросает канат мальчишкам на пристани. Кэтрин возвращается на шкафут, где Ричард лежит на животе, накрепко привязанный к доске из мягкой древесины. Он спит.

Глянув поверх борта, она замечает на пристани встречающих судно Томаса и Джеффри, и ее обволакивает теплое чувство облегчения. Они живы. Состояние каракки давало повод опасаться худшего, но, слава Всевышнему, они уцелели, стоят, сгорбившись под дождем, ждут их с повозкой, запряженной волом.

Томас как будто стал старше, вид у него переутомленный. Кэтрин обращает внимание на сгоревшие дома, разбитые окна, выбоины на каменных стенах.

– Жестокий был бой? – спрашивает она, когда сходит на берег.

– Не ужаснее того, что мы уже видели, – отвечает за Томаса Джеффри. – Но тебя нам не хватало. Джонсона нет, погиб, и другой Томас тоже, да хранит Господь их души. Остальные, слава богу, целы. Как он? – Джеффри кивает на Ричарда.

– Думаю, худшее миновало, – отвечает Кэтрин. Ричард по-прежнему выглядит ужасно. Лицо осунувшееся, кожа вокруг глаз и рта красная, воспаленная. Кэтрин умалчивает о том, что он был на волосок от смерти и она уже собиралась призвать священника.

Они поднимают Ричарда на доске, к которой он привязан, и все вместе несут по сходням на пристань. Он стонет, когда его укладывают на повозку. Джеффри садится рядом с возчиком, Томас и Кэтрин идут следом.

– Здесь Лэм, – сообщает ей Томас.

– Знаю. Он отплыл на судне, которое ушло перед нашим. Я сначала жалела, что мы не отправились вместе с сэром Джоном – он хотя бы заставлял Ричарда выпить немного эля, – но мы задержались, и на корабль сэра Джона сел епископ со своей свитой. Тогда-то и я обрадовалась.

– И он до сих пор ничего не сказал?

– Пока нет.

В форте, когда Лэм обратился к ней у желоба, где она мыла руки после того, как извлекла стрелу из тела Ричарда, Кэтрин отвергла его обвинения. Томас, услышав, что она повысила голос, тотчас же подошел к ним вместе с Джеффри. Остальные лучники, только что вернувшиеся со стрельбища, тоже приблизились, и Лэм пошел на попятную, заявив, что он, вероятно, ошибся. Больше он не сказал ни слова и, когда Ричарда унесли в башню, уехал вместе с Уильямом Гастингсом, ни разу не обернувшись. Как только церковник покинул форт, Кэтрин быстро поднялась в комнату, где они спали, и принялась собирать свои вещи.

– Завтра он вернется, – сказала она. – Вместе с братьями-монахами.

Томас попытался убедить ее, что в Кале Лэма слушать никто не станет.

– Уорику нужны солдаты. Никому нет дела до того, что мы вероотступники, – настаивал он.

Конечно, ей бы тогда сразу признаться ему, что вероотступничество – не единственный ее грех, но что-то ее удержало, а теперь они здесь, в Англии, всего в одном дне пути от Кентербери.

– Но кто он такой? – спрашивает Томас. – Этот епископ?

– Его зовут Коппини. Сэр Джон говорит, он французик из какой-то Италии. Посланник самого папы.

– Папы? – смеется Томас.

Кэтрин тоже улыбается. Нелепое слово и впрямь смешно звучит в ее устах. Это напомнило ей ночь, когда они встретили в лесу продавца индульгенций и разговорились о короле. А им не по чину было обсуждать столь знатных особ.

Повозка, громыхая, катит через город и наконец прибывает в лагерь. Земля под ногами здесь превратилась в бурое вязкое месиво, в котором недолго и башмаки потерять, а дождь такой, что вряд ли прекратится скоро – если вообще прекратится.

Когда они снимают Ричарда с повозки, тот просыпается.

– Как прошло? – хрипит он. Его губы потрескались, дыхание несвежее, глаза с трудом приоткрываются.

– Ты ничего не пропустил, – успокаивает его Джеффри. – Они поджали хвосты, едва увидели нас.

– Сражения не было?

Джеффри качает головой.

– Кит здесь? – спрашивает Ричард, смежая веки.

– Здесь я, – отвечает Кэтрин.

Облегченно вздохнув, Ричард снова засыпает. Они заносят его в палатку, где уже сидит на своем сундуке с подушкой сэр Джон. Он наклоняется, целует сына и затем обращается к Кэтрин:

– У меня хорошие новости, Кит. Милорд граф Уорик пришлет сегодня утром своего лекаря. Его зовут Фурнье. Он слывет превосходным врачом.

Кэтрин не знает, что сказать на это.

– Это не в укор тебе, – продолжает сэр Джон. – Любой больной не мог бы желать более внимательной сиделки, да и Гастингс славит тебя, рассказывая всем о твоем умении обращаться с ножом.

– Уильям Гастингс – добрый человек, – роняет Кэтрин.

Сэр Джон с ней соглашается.

После его ухода она опускается на колени рядом с Ричардом и пытается осмыслить происходящее. Она не представляет, как быть дальше. Нужно уходить, пока Томас не потащил ее к верховному приору, но совесть не позволяет оставить Ричарда. Возможно, этот лекарь поможет ей принять решение.

Но когда Фурнье появляется, она по-прежнему пребывает в сомнениях.

– Господин Доминик Фурнье, – объявляет слуга лекаря, откидывая полог палатки. Входит Фурнье. На нем бархатный плащ, засаленный на отворотах, и обвислая меховая шляпа с промокшим плюмажем из гусиных перьев. Скулы и подбородок покрывает неряшливая щетина, темные брови сходятся на переносице. Выглядит он встревоженным, словно боится, что его вот-вот разоблачат.

– Вино есть? – спрашивает он. – Любое подойдет.

– Нет, – отвечает Кэтрин.

– Что ж, – кивает он. – Не будем терять времени. Парень, обнажи рану.

Слуга смотрит на Кэтрин, спрашивая у нее дозволения. У него серое лицо и наполовину отрезанное ухо, от которого Кэтрин не в силах отвести взгляд. Как странно, рассеянно недоумевает она, что мужчины с отрезанными ушами попадаются крайне редко. Куда потом деваются все эти мальчишки? Неужели только некоторые из них успевают возмужать?

Она не хочет, чтобы слуга прикасался к ране, поэтому сама склоняется над Ричардом и снимает повязку. Слышит, как Фурнье причмокивает, принюхивается. Рана черная по краям, слегка сморщенная, кожа вокруг розовая, нежная, тонкая как шелк. Что-то блестит между ее краями. Кэтрин знает, что рана заживает, и довольна – нет, изумлена тем, что ее старания не пропали даром.

– Да, да, – говорит Фурнье, – как я и опасался. Рана заживает снаружи внутрь. В ней запечатывается горячий жидкий гумор[69]. Рану надобно прижечь. Нужен огонь.

Кэтрин выпрямляется во весь рост.

– Вы намерены жечь его огнем? – Паника придает пронзительности ее голосу.

– Иначе нельзя, – отвечает Фурнье. – Нужно очистить рану изнутри огнем, а потом пустить ему кровь. Такая рана, тем более в таком месте, нарушает баланс гуморов. Нужно сделать маленький разрез между пальцами, там. – Длинным носком своего паттена[70] он тыкает в безвольно лежащую руку Ричарда. – Это место напрямую связано с печенью. И луна сейчас

Он жестом показывает наверх. Кэтрин смотрит на лекаря, чувствуя, как в ней что-то набухает – некая физическая сила, сотрясающая ее хрупкое существо, заполоняющая все клеточки кожи. С ней всегда так бывает в мгновения опасности. Приоресса однажды предположила, что в ней живет дьявол, и избила ее, словно рассчитывала, что побоями изгонит из нее демона.

Теперь Кэтрин идет в угол палатки, где у одной из подпорок Томас оставил полэкс великана. Оружие легче, чем ей казалось раньше, но, когда она берет его в руки, под тяжестью наконечника полэкс сам собой грозно опускается, и его острие оказывается направленным в живот Фурнье.

Лекарь отшатывается.

– Только троньте его, – предупреждает она. – Я вас проткну.

Кэтрин никогда еще не была столь уверена в своей правоте, и все же… что она делает? Угрожает полэксом личному лекарю самого графа Уорика. Фурнье отступает еще на шаг. Его щеки покрываются красными пятнами, губы трясутся. Пятясь, он теряет в грязи свои паттены.

– Ты сумасшедший! – взвизгивает он.

Кэтрин тычет в его сторону острием полэкса.

– Уходите, – говорит она. – Вон отсюда.

– Ты не дослушал! – кричит Фурнье, задом выходя из палатки. – Ты еще не все знаешь… слышишь?

Прежде чем Кэтрин успевает что-то сказать в ответ, лекарь исчезает. Слуга подбирает его паттены и выскакивает следом.

Некоторое время спустя приходит Джеффри. Ричард спит под покрывалом из грубой шерстяной ткани, дыхание у него ровное.

В первое мгновение Джеффри ничего не говорит, но видно, что он рассержен.

– Сэр Джон расстроен, – наконец произносит он.

Кэтрин молчит. А что тут скажешь? Ее одолевает стыд.

– О чем ты думал? – продолжает Джеффри. – Прогнать личного лекаря самого графа Уорика!

Кэтрин качает головой и закрывает глаза, чтобы сдержать слезы. Она по-прежнему не знает, что сказать. Ну почему она вечно лезет на рожон? С другой стороны… Фурнье собирался прижечь рану Ричарда, а этого нельзя было допустить.

– Странный ты парень, Кит, это уж точно. Если б не ухаживал так хорошо за Ричардом, то… даже не знаю. Тебе давно бы ухо отрезали.

Вспомнив неопрятного мальчишку, слугу Фурнье, Кэтрин резко кивает, проглатывает комок в горле.

– Раз уж так вышло, пару деньков не попадайся ему на глаза, – советует Джеффри.

Позже в тот же день отдают приказ сворачивать лагерь.

– Слава богу. – Томас думает, что, снявшись с лагеря, они избавятся от Фурнье или Лэма, но он заблуждается, ибо приходит новость, что епископ будет сопровождать их в походе.

– Уорик рассчитывает, что он предаст анафеме армию короля, – смеется сэр Джон, наблюдая, как его лучники под дождем убирают палатки.

Нагрузив повозку, они покидают Сандвич и двигаются в Кентербери по Римской дороге, которой тысяча лет, но она до сих пор почти на всех участках благополучно служит своей цели. В полях по обе стороны от нее все впадины залиты водой, и, если кому-то случится сойти с дороги, он по колено провалится в грязь.

– Не припомню таких затяжных проливных дождей, – говорит кто-то из лучников.

– Пшеница сгниет на корню, если так будет продолжаться.

– Если так будет продолжаться, все сгниет на корню. И мы сгнием к чертям собачьим.

Они перебираются через вышедшую из берегов реку. В полях плавают лебеди. А дождь все поливает. Но тем не менее их ряды постоянно пополняются новыми солдатами. Вскоре впереди на фоне неба они видят башни собора.

Кэтрин бредет сразу же за повозкой рядом с Хью. Каждый шаг, приближающий ее к городу, причиняет боль, но она не может придумать, как ей быть.

– Еще раз я этого не выдержу, – шепчет ей Хью.

Она поднимает на него глаза.

– Чего не выдержишь?

Хью озирается по сторонам, смотрит вдоль колонны, проверяя, не прислушивается ли кто к их разговору. Заметив что-то или кого-то, качает головой. Они идут в молчании, пока он вновь не останавливается. Здесь дорогу обступают деревья и густые кустарники. У канавы справляет нужду какой-то лучник.

– Прощай, Кит. – Хью протягивает ей руку. Она пожимает ее. Рука у него холодная, Кэтрин кажется, будто она держит рыбу.

– Уходишь? – спрашивает Кэтрин.

– Сил моих больше нет, – кивает он. Потом сходит с дороги на траву и в следующее мгновение пропадает из виду.

Кэтрин собирается позвать его, остановить, сказать, чтобы вернулся или ее подождал. Она и сама не знает, что у нее на уме.

– Вперед, не останавливайся, – подгоняет ее Дафидд, когда они с Томасом наталкиваются на нее сзади. Она возобновляет шаг. Впереди висят поникшие знамена. Солдаты кутаются в плащи.

С повозки соскакивает Уолтер. В руках у него четыре мешка со стрелами. Один он протягивает Томасу.

– Следи, чтобы не промокли, – говорит он. – Завтра они тебе понадобятся. – Он оглядывается. Спрашивает: – А где этот заморыш Хью?

Томас пожимает плечами. Уолтер обращает взгляд на Кэтрин. Она тоже пожимает плечами, но по-другому, и Уолтер сразу все понимает. Он сходит с дороги и смотрит вдоль колонны.

– Безмозглый слюнтяй, – фыркает он. – Надеюсь, скауты его не поймают. А то ведь повесят на первом же суку.

Они продолжают путь.

Хью сбежал, думает Кэтрин. Увидит ли она его когда-нибудь? Узнает ли, как сложилась его судьба?

Коровы в каком-то саду смотрят на колонну воинов.

– Надо бы прихватить с собой одну, – предлагает Дафидд. – А то, как знать, вдруг понадобится.

– Только тронь их – и граф Уорик велит утопить тебя прямо в луже.

– А лебедя можно?

– И лебедя нельзя.

– Да вы гляньте вокруг! – восклицает Дафидд. – Посмотрите, сколько здесь всего! В жизни ничего подобного не видел. Всюду сады. Груши, сливы, вишни. А это что? Каштан, черт меня побери! А дичи сколько! Куропатки, павлины, фазаны. А про овец я вообще молчу!

– Овцы! – мычит Оуэн.

– А люди где? Как будто здесь все само растет и жиреет.

В каждой деревне – упитанная домашняя птица, опрятные постоялые дворы, где в оловянных кружках подают пиво, сваренное из привозного хмеля, а также сырный пирог и горох в сливочном масле. Но Кэтрин каждый шаг лишь приближает к виселице.

И вдруг сзади они слышат рев труб и крики:

– Посторонись! Дорогу!

Это скачет граф Уорик со своей свитой рыцарей. Он полностью одет в броню, забрало на шлеме поднято. Из-под копыт коней летит грязь. Когда они проезжают, солдаты поднимают головы, вытягивают шеи, глядя им вслед, идут за ними. Кэтрин качает головой. Она не может взять в толк, почему никто не хочет понять, что он на самом деле за человек. Мгновением позже мимо едет на коне граф Марч – едет неторопливо, с меньшей помпой. За ним следуют другие – Солсбери и Фоконберг со

– На ужин торопятся, – усмехается Дафидд.

Вечером они располагаются лагерем на общинных землях за серебристо-серыми стенами Кентербери. В тишине ночи Кэтрин собирает свои вещи – нож, немногочисленную одежду, запасной капюшон, – кладет все в мешок и ждет.

Глава 16

На заре лагерь оглашают рев труб и крики людей.

– Подъем! Подъем! Поднимайтесь, ленивые псы. Встаем и приводим себя в боевую готовность.

Это кричит Уолтер у входа в палатку. На парусине мелькают тени: солдаты в отсветах костра снаряжаются, шаркая и чертыхаясь во мгле. Томас в одно движение вскакивает на ноги, надевает наручи, суёт все еще ободранные пальцы в затвердевшую от крови перчатку.

Кэтрин уже проснулась, лежит в темноте с открытыми глазами.

– Удачи, – произносит она. – Да пребудет с тобой Господь.

– И с тобой тоже, Кит. С тобой тоже.

Она откидывает одеяло и встает, источая аромат сонного тепла.

– Нет, Томас, – настаивает Кэтрин. – Это не пустые слова. Я говорю искренне.

Она стискивает его руку. Он улыбается. Ее странные выходки до сих пор приводят его в изумление.

– Я тоже, – отвечает он.

Она, не мигая, смотрит на него в темноте. Ему приходится высвободить из ее ладони свою руку. Покидая палатку, он чувствует на себе ее взгляд. Что-то с ней не так, но вот что?

Джеффри возле палатки пьет эль прямо из кувшина. Он без рубашки, его волосатый живот серебрится, как луна на рассвете. Мимо маршем идут двое юношей. Один несет знамя, второй бьет в барабан в ритме сердца – бу-бум, бу-бум. За ними выстраиваются солдаты. Лица у них в саже, закоптелые от дыма: они всю ночь сидели у костров, поддерживая огонь. В воздухе разносится резкий лошадиный запах.

– Лучники, на передовую позицию! – кричит какой-то всадник, хотя они все знают, чего от них ждут. – Лучники, вперед! По местам. Живо.

Томас находит свое место. Они стоят на травянистом лугу чуть в стороне от дороги. Земля под ногами мокрая. По краям – дубовые и вязовые рощи. Позади гремят доспехами латники и билльмены, выстраивающиеся в пять-шесть рядов. У некоторых билльменов вместо оружия сельскохозяйственный инвентарь: вилы или самодельные копья из ножей, насаженных на шесты. И они настроены подыскать себе более надежное оружие для следующих сражений. Доспехов на них нет. Этих людей спешно призвали на службу для пополнения войска.

Другие вооружены биллями, боевыми молотами, полэксами, мечами, пиками и копьями. Многие в шлемах, у некоторых есть латные перчатки. Доспехи у всех разномастные, большинство – трофейные, захваченные в сражениях.

Под знаменами собрались рыцари в броне и тяжеловооруженные конники, подданные тех баронов, у которых есть средства, чтобы платить им за воинскую службу. Люди графа Уорика заняли центральную позицию, взяв в обхват дорогу; люди Марча расположились на левом фланге, Фоконберга – на правом. Марча распознать легко, он самый высокий на поле; штандарт его длинный, с раздвоенным хвостом.

– Воины Фоконберга!

– Живей давайте!

День зачинается медленно. Постепенно светлеет, и то, что оставалось незримым в темноте, обретает очертания. Солдаты видят, что перед ними за рвом и широкой полосой заливных лугов высятся городские стены. Перед воротами города, по одну сторону дороги, находится небольшая деревушка. Дома теснятся вокруг квадратной колокольни еще одной церкви. Дальше – вал, оттуда на осле улепетывает какой-то человек с лопатой, не желающий оказаться в самом горниле сражения.

В караульном помещении городских ворот между бойницами снуют стражники, на стенах стоят солдаты. Томас воображает, как они смотрят на осаждающую армию и пытаются прикинуть ее численность, оценить расположение, по знаменам определить, кто против них выступает, ждут и недоумевают.

Мерным боем звонят колокола.

– Успокоились, парни, – наставляет лучников Джеффри. – Проверьте снаряжение. Убедитесь, что у вас есть все необходимое. Проверьте луки. Проверьте стрелы. Потом можно выпить.

Впереди в деревушке они видят людей в гербовом облачении, некоторые из них – верхом. Доносятся бряцанье доспехов и топот лошадиных копыт.

– Идут, – произносит Дафидд. Он наклоняется и осеняет крестным знамением землю у своих ног. Потом сует комок земли в рот и накладывает стрелу на тетиву. То же самое делают остальные лучники. Перед строем проходит священник – благословляет солдат, читая молитву. Они все преклоняют колени. У Томаса перехватывает горло.

– Как же я это ненавижу, – шипит рядом с ним Рыжий Джон. Даже во мгле Томас видит, как у того неестественно блестят глаза. Жаль, что у него нет с собой бурдюка с вином или хотя бы кружки эля. Когда выпьешь, легче драться.

– Ждите команды, – тихо говорит Уолтер. Он поднимает вверх обслюнявленный палец. Ни ветерка.

От их рядов отделяется группа всадников на боевых конях. Они едут по дороге в деревню.

– Кто это? – спрашивает Томас.

– Герольды, – отвечает один из лучников впереди. – Вон там – герольд Уорика.

Они вздыхают свободнее. Рыжий Джон вновь втыкает стрелу в землю. Всадники – их человек пять, все в табарах разных цветов – спешиваются и оставляют лошадей слуге.

– Переговоры, – догадывается Уолтер. – Посмотрим – может, и не придется сражаться.

Томас замечает, что его губы беззвучно повторяют молитву. Время идет. Теперь уже совсем рассвело. Кого-то тошнит. Солдаты смеются. Томас поднимает перед собой руку и видит, что ладонь дрожит. Когда начнется бой, руки трястись перестанут. Он жалеет, что ему не удалось поесть, и по-прежнему умирает от жажды, готов выпить что угодно.

И вдруг неожиданно страх как рукой сняло: ему стало скучно.

Он думает о Кэтрин. Она странно ведет себя с тех пор, как они вернулись в Англию. Наверное, сказывается близость Кентербери. Он смотрит на шпиль собора и представляет, как возвращается в монастырь. Смотрит на свои ладони: они теперь другие. Мозолистые, квадратные, жесткие. От прежней жизни на них осталась только вмятинка от пера на указательном пальце. А руки его, должно быть, стали вдвое толще.

Он пытается представить верховного приора, как тот сидит в комнате, очень похожей на альмонарий, сразу же за городской стеной, и пьет вино. Воображает, как верховный приор принимает Кэтрин, дозволяя ей вернуться в монастырь. А потом что? Картина расплывается. Он не может представить, как Кэтрин стоит перед приором – остриженная, в грязной куртке, в штанах, собирающихся в складки у щиколоток. Не может представить, как она склоняет голову перед каким-то стариком.

Наверное, он должен найти ей подходящее платье и головной убор. Это самое малое, что он может для нее сделать. И самое последнее. Ибо затем они попрощаются и расстанутся навсегда. Больше он ее

Он отхаркивает слюну и сплевывает на землю. Дафидд где-то раздобыл кусок мяса, по его пальцам течет жир. Он предлагает косточку Томасу, потом быстро бросает ее, заметив впереди какое-то движение. Снова хватается за лук.

– Начинается.

Из двух хижин в деревне выходят герольды. Они вскакивают на коней и мчатся к Уорику, ожидающему под флагом вместе со своими людьми. Они о чем-то переговариваются. В следующее мгновение Уорик на коне выезжает вперед, разворачивается к войску, привстает на стременах, откидывает забрало, чтобы все видели бледный квадрат его лица, и поднимает руку в победном жесте. Томас не разбирает его слов, но те, кто слышит, разражаются ликованием.

– Что там такое, черт возьми?

Сигналят трубы и рожки, радостно трезвонят соборные колокола.

– Наша взяла! – кричит кто-то. – Они открывают ворота!

– Уорик! Уорик! – начинают скандировать солдаты.

Из деревни выезжает еще одна группа всадников, тоже герольды. Городские ворота кто-то открывает изнутри. Кентербери и архиепископ перешли на сторону герцога Йоркского. Сражение не состоится. Во всяком случае, сегодня.

Томаса переполняют разноречивые эмоции. В первую очередь облегчение, конечно. С другой стороны, ему придется попрощаться с Кэтрин.

Вольным строем они возвращаются к своим палаткам, и Томас идет искать Кэтрин. На душе тяжело от того, что ему предстоит, от того, что он должен сказать, но этот разговор он проигрывал в уме много раз, и ему кажется, он знает, что и как ей скажет.

– Где Кит? – спрашивает Томас.

Ее никто не видел.

Он помогает Джеффри с обедом, одним глазом высматривая Кэтрин, но она не объявляется. Когда похлебка готова, они устраиваются на склоне земляного вала и, зевая от усталости, едят вареную баранину. Над головами на ветках боярышника сушатся на неярком солнце их куртки.

– Кита видел кто-нибудь? – осведомляется Джеффри. – Ричард его спрашивает.

Нет, Кэтрин никто не видел с тех пор, как их подняли по боевой тревоге.

– Поди, сидит где-нибудь в трактире, – предполагает Джон Брамптон, хотя в округе не видно ни одного питейного заведения.

– Томас, сходи поищи, ладно? Скажи, что Ричард его спрашивает.

Томас кивает.

Мешка Кэтрин в палатке нет. В лагере снова ревут трубы, бьют барабаны. Лошади гарцуют на лугах. В соборе поют благодарственную молитву «Тебя, Бога, хвалим». В лагерь возвращается Уолтер.

– Так, парни, снимаемся, – говорит он.

Они встают и в очередной раз начинают убирать палатки.

Кэтрин все нет.

По дороге к городским воротам уже катят повозки. И вдруг во всеобщем столпотворении появляется горстка верховых, кричащих, что они ищут отряд сэра Джона Фейкенгема. Кони под ними добрые. Это люди Уорика.

– Мы здесь! – кричит им Уолтер.

– Нашли вашего мальчишку, – докладывает двадцатник. – Шел из лагеря. Такой тощий доходяга, конечно, не стоит того, чтобы его удерживать, но граф желает преподать урок. Чтоб другие не вздумали бежать.

Он жестом показывает на группу солдат, которые пробираются через сворачивающийся лагерь. Между ними плетется Кэтрин со связанными руками. Она выглядит такой маленькой, щуплой и жалкой, что даже Томас принимает ее за мальчишку.

Уолтер стоит, подбоченившись.

– Вот черт, – досадует он. – И что, по-вашему, мы должны с ним сделать?

– Повесить.

Томас холодеет. Воздух стынет. Цвета становятся ярче, линии обретают неестественную резкость.

– Повесить?

– Так требует граф.

Кэтрин стоит, уткнувшись взглядом в землю. Под глазом у нее синяк.

– О чем ты думал, Девица? – изумляется Уолтер.

Кэтрин молчит.

– Да он же еще совсем мальчишка, – говорит Томас двадцатнику. – Вы не можете… Мы не можем его повесить.

– Ты кто такой, чтобы возражать? – надменно спрашивает тот, глядя на него с лошади.

Господи помилуй.

– Послушайте, он прав, – вмешивается Джеффри. – Кит, сколько тебе лет?

Кэтрин молчит.

– Ему четырнадцать, ради всего святого, – отвечает за нее Томас.

Двадцатник вскидывает руку.

– Да хоть два года, мне все равно, – говорит он. – Граф Уорик требует, чтобы его наказали в назидание другим.

Лучники переглядываются. Кто-то отводит глаза.

– О боже!

– Но тут, должно быть… не знаю… вышла какая-то ошибка, – не сдается Томас. – У Кита нет причины бежать.

– Да и некуда ему бежать, – поддерживает его кто-то из лучников.

– Кит, что вообще на тебя нашло?

Кэтрин не отвечает.

Двадцатник теряет терпение.

– Вы не понимаете, – говорит он. – У меня приказ. Либо вы вешаете, либо мы.

У одного из всадников в руках веревка, и он уже присматривает на боярышнике подходящий сук.

– Томас, – шепчет Уолтер, – иди найди сэра Джона. Только он сможет вызволить Кита.

– А где он?

– Посмотри возле бивачного костра. Он должен быть где-то рядом с Фоконбергом.

Прежде чем бежать за сэром Джоном, Томас пытается поймать взгляд Кэтрин, дабы заверить ее, что он что-нибудь придумает, но она не поднимает глаз от земли, никого не замечает. Он мчится в центр лагеря. Фоконберг, Марч и Уорик после службы в соборе вместе едут на север. Сэра Джона никто не видел.

В городе звонит колокол.

Время идет.

Томас начинает молиться, произнося латинские строки в ритме своих шагов. Потом перестает, не прочитав и половины молитвы. Его душит паника. Где он? Где сэр Джон?

Он думает о Кэтрин. На ее шее веревка. Она дрыгает ногами в воздухе. Висит на суке боярышника вместе с мокрым бельем.

О боже! Это невыносимо. Он бегает по лагерю туда-сюда, снова ищет там, где уже смотрел. Где же старик, где? Он ведь не может далеко уйти без помощи Джеффри?

– Томас! – слышит он чей-то оклик.

В лагере каждого второго солдата зовут Томасом, но он узнает голос Уильяма Гастингса. Тот сидит во главе стола с какими-то солдатами, с которыми Томас не знаком. Они пьют вино. На столе пирог и солонка.

– Томас Эверингем! Герой Ньюнгема! Присоединяйся, выпей с нами, – приглашает Гастингс.

– Не могу, сэр. Я ищу сэра Джона, – объясняет он.

– Надеюсь, не из-за лекаря? Я думал, сэр Джон уладил недоразумение.

– Не из-за этого. Кита поймали, когда он пытался сбежать.

Гастингс вскакивает на ноги.

– Но он же… черт. Вот беда-то. Нет, нет. Этого нельзя допустить. Веди меня к нему. Мое слово что-то да значит. Хотя бы отсрочит неизбежное.

Когда они снова находят Кэтрин, та стоит под деревом в рубашке, без капюшона. Выглядит она до боли тощей, кожа просвечивает под лучами солнца. Один из людей Уорика, стоя у нее за спиной, вяжет петлю на мокрой веревке. Уолтер все еще препирается с двадцатником. Кэтрин отказывается говорить. Словно она уже покинула их.

– Привязывай! Вон там! Да покрепче!

Завидев Гастингса, двадцатник костяшками пальцев касается своего шлема.

– Сэр, – приветствует он его.

– Вы что, и впрямь собираетесь повесить мальчишку?

– Приказ

– Это правда? – обращается к Кэтрин Гастингс.

Она молчит. Даже не смотрит на него.

– Кит, скажи что-нибудь в свое оправдание. Иначе…

– Давайте, вешайте уже! – глумливо кричит кто-то из толпы. Солдат накидывает веревку на сук над головой Кэтрин.

– Хорошо еще, что такой маленький, – говорит он, с сомнением глядя на ветки, одна тоньше другой.

– Никого вешать здесь не будут, – решительно заявляет Гастингс, поднимая руку.

– Вы берете на себя ответственность? – изумляется двадцатник.

– Да, беру, – кивает Гастингс, но ему неспокойно. Отменить приказ графа Уорика – дело нешуточное. – Вся ответственность на мне.

Томас чувствует, как у него снова начинает биться сердце.

Толпа разочарована.

– Пошли отсюда, – рычит Уолтер.

Двадцатник кивает своим людям. Солдат, собиравшийся вешать Кэтрин, сматывает веревку и убирает в мешок. По его лицу трудно определить, раздосадован он или обрадован. Остальные взбираются на коней.

– Думаю, на этом дело не кончится, – говорит Гастингс. – Однако следите за юнцом, не отпускайте его от себя.

– Спасибо, сэр, – кивает Уолтер.

– А я пойду найду старика Уорика, пока он сам меня не нашел. – Взгляд Гастингса задерживается на Кэтрин, но та по-прежнему молчит с неизменным выражением на лице. – Кит, ты красивый парень, разве что щупловат, но ведь так никогда и не окрепнешь, если будешь болтаться на дереве.

Кэтрин молчит. Гастингс кивает Томасу и Уолтеру и уходит туда, откуда пришел.

Уолтер облегченно выдыхает.

– Христос на кресте, Девица. Черт бы тебя побрал!

По щеке Кэтрин катится слезинка.

– Больше так не делай, слышишь? – рявкает на нее Уолтер. – А то по твоей милости нас всех повесят, а я не желаю болтаться на веревке из-за такого стручка, как ты. Ясно?

Кэтрин кивает.

– Томас, – говорит Уолтер. – Глаз с него не спускай. Выясни, какого черта он решил сбежать, и чтоб ни шагу в сторону. Ясно?

Они сидят вдвоем на склоне земляной насыпи под ветками боярышника, на которых еще сушится одежда.

– Почему? – спрашивает Томас. – После всего, что мы вместе пережили. И мы ведь уже почти в Кентербери?

– Я расскажу, – обещает Кэтрин, качая головой, – но сначала мне надо поспать. Я так устала, что голова на плечах не держится.

Это из-за того, что она больше недели глаз почти не смыкала, ухаживая за Ричардом, предполагает Томас, и от облегчения, что едва избежала петли, – это окончательно лишило ее сил. Кэтрин ложится прямо на склоне и мгновенно проваливается в сон, спит так крепко, что ее не тревожит даже возня солдат, снимающих с боярышника свои вещи. Томас накрывает Кэтрин одеялом, садится рядом и смотрит на нее. Глаза его наполняются слезами, когда он думает, что чуть не потерял ее.

Через некоторое время появляется сэр Джон. Мучимый болью, он тяжело опирается на руку Джеффри. Вид у него сердитый. В лице Джеффри тоже читается беспокойство. Они пришли из палатки Уорика и принесли не очень хорошие вести.

– Гастингс сделал что мог, – говорит он, – но раз наказание назначено, его дóлжно исполнить, иначе это не наказание. Он требует, чтобы Киту отрезали ухо.

Томас закрывает глаза.

– Ну вот, теперь посмотрим, на что он годен, – произносит Уолтер. – Том, разбуди его.

Уолтер никогда не называл Томаса Томом. Его никто так не называл, кроме отца и декана. Томас опускается на корточки рядом с Кэтрин. Она выглядит безмятежной, тихо посапывая под одеялом.

– Кит, – зовет он, беря ее за плечо. – Кит.

Она просыпается, смотрит на него.

– Мне снился сон. – Улыбаясь, она садится, потягивается, потом снова обращает на него взгляд.

Вокруг собираются лучники, все смотрят на нее.

– Что случилось? – спрашивает Кэтрин.

– Граф Уорик, – отвечает Томас.

Кэтрин замирает.

– Чего он хочет?

– Твое ухо.

– Мое ухо?

Она не выглядит очень уж напуганной.

– Требует, чтобы его отрезали, – добавляет Томас, подтверждая свои слова красноречивым жестом на тот случай, если она не поняла.

– А-а, – хмурится Кэтрин. – А как это делают?

– Ножницами.

Томас слышит, как она проглатывает комок в горле. Широко распахнув глаза, оглядывается вокруг, потом просит:

– Сделаешь?

– Я?

Она кивает. Томас смотрит на нее. Ему дурно от самой этой мысли. Глаза будто приковались к розовому кончику ее уха.

– Если хочешь, – отвечает он.

Она снова кивает.

– Возьми сюда тряпок побольше, ладно? И мазь продавца индульгенций.

Уолтер приступает к исполнению наказания.

– Держи. – Он протягивает Томасу железные ножницы, еще теплые после наточки. Рядом, бледный как полотно, стоит сэр Джон.

– Мне жаль, что до этого дошло, Кит, – говорит он. – Милорд Уорик непреклонен, и только благодаря заступничеству Уильяма Гастингса ты не болтаешься на дереве. Внукам, конечно, будет что рассказать, но, полагаю, красоты тебе это не прибавит.

Солдаты молча наблюдают.

– Кит, рубашку снимешь?

Она качает головой.

– Тогда усаживайся.

Они сажают ее на сундук сэра Джона, прежде убрав с него подушку. Появляется группа юных подручных конюха, которых призвали посмотреть на исполнение наказания. У одного с собой барабан, но только он собирается дать дробь, Уолтер грозит ему ножом.

Томас смотрит на ножницы в своей ладони, пару раз щелкает ими.

– Подержи немного над огнем, – советует Уолтер, передавая ему кусок ткани. – Чтоб раскалились. Рана быстрее закроется.

Кэтрин сидит на сундуке, а Томас вспоминает, как первый раз стриг ее на пристани в Бостоне. Потом он нагибается, кладет раскрытые лезвия на уголья и держит, пока сил хватает терпеть жжение. Руки у него дрожат. Джеффри встает за Кэтрин, чтобы вовремя ее подхватить, и кивает Томасу. Она склоняет голову набок, обнажая часть шеи и маленькое правое ухо. Томас берет ножницы, отводит в сторону ее волосы и быстрым движением отрезает верхнюю часть уха. Он чувствует, как лезвия погружаются во что-то вязкое, на мгновение встречают сопротивление, преодолевают его – чик, и готово. Он сделал свое дело. На его пальцах дымится горячая кровь.

Кэтрин напрягается, дергается, сучит ногами, но не кричит. Джеффри крепко ее держит. В нос Томасу бьет запах горелой плоти и опаленных волос. Он роняет ножницы и отворачивается. Уолтер наклоняется и швыряет кусок уха в огонь, затем пинком отбрасывает с глаз долой ножницы. Джеффри прижимает к себе Кэтрин, утешает ее, поглаживая по спине.

– Все хорошо, парень, – говорит он. – Все хорошо. Уже все кончено. Боль скоро пройдет. – Он подмигивает Томасу и одними губами произносит: – Молодец.

– Так, все. Представление окончено! – ревет Уолтер. – Посмотрели – и хватит. Вон отсюда. Все.

Солдаты и юнцы расходятся. Томас прижимает к ране сложенные в несколько слоев льняные ленты. Ухо

– Сегодня мы заночуем здесь, Джеффри, – говорит сэр Джон. – Пусть все немного придут в себя. Только давайте пораньше ляжем спать. И чтоб пивом не упивались, ясно?

Джеффри кивает. В отряде по-прежнему царит непривычно меланхоличное настроение.

– Мессу завтра в соборе послушаем, – говорит Джеффри. – Хвала Господу за маленькие милости.

Томас помогает Кэтрин дойти до палатки Ричарда. Тот спит теперь на добротной овечьей шкуре, купленной на деньги от продажи его коня. Кэтрин ложится рядом с ним на свой старый тюфяк. Томас приносит чашу с водой, лоскуты ткани и принимается мыть ее лицо.

– Эля принести? – спрашивает он. – Если выпить, тогда, может быть, боль притупится.

Она кивает только одними глазами. Потом произносит:

– Томас, знаешь… знаешь…

Она умолкает. Смотрит на Ричарда, забывшегося лихорадочным сном. Наверное, сейчас объяснит, почему сбежала, ожидает Томас.

– Что? – спрашивает он.

– Знаешь, я ведь теперь не могу вернуться в монастырь.

Томас отстраняется от нее. Боже милостивый! Как же он об этом не подумал?! Он окунает льняной лоскут в воду и вытирает кровь с ее шеи. Ему нужно время поразмыслить.

– Господи помилуй, Кэтрин. Мне очень жаль.

– Нет-нет, – улыбается она. – Это хорошо.

– Почему хорошо? – не сразу спрашивает Томас. – Ты не хочешь возвращаться в приорат?

Кэтрин кладет ладонь на повязку поверх уха.

Томас чувствует себя дураком. Конечно, она не хочет возвращаться в приорат.

– Но что ты будешь делать?

– Похоже, у меня нет выбора, – отвечает она. – Граф Уорик не даст мне уйти, даже если я захочу.

Она снова улыбается. И Томас тоже раздвигает губы в улыбке. Они оба молчат. Кэтрин закрывает глаза, пытаясь совладать с приступом боли. Расслабляется, когда боль затихает.

– Так ты останешься? – уточняет он.

Она размыкает веки.

– Да, если останешься ты.

У него словно гора с плеч свалилась.

– Колесо фортуны, – смеется он. – Только тебе кажется, что ты пал ниже некуда, как ты уже снова наверху.

Кэтрин смотрит на него долгим взглядом.

– Да, – соглашается она. – Правда, потом, стоит только вознестись наверх, как ты уже опять в самом низу.

Томас стискивает ее руку. Улыбнувшись, она поворачивается на бок, спиной к нему, и засыпает.

Тыльной стороной ладони он отирает текущие по лицу слезы.

– Эх, да что же это такое, Кит? – бормочет он. – Проклятье.

Глава 17

На следующее утро они сворачивают лагерь, перебираются через заливные луга и наконец входят в Кентербери через городские ворота. Трезвонят колокола, со всех сторон воинов приветствуют толпы людей, желают им удачи во имя святого Иакова. Томас идет рядом с Кэтрин. Она семенит маленькими шажками, ступает осторожно, то и дело опираясь на него. Она надела капюшон, чтобы спрятать лицо и порезанное ухо, и все время смотрит под ноги, а не на собор. В неожиданно тесных границах города они оказываются в окружении монахов самых разных орденов.

– Я хотела бы еще раз посетить мессу, – признается Кэтрин, вскидывая глаза к окнам собора. – С тех пор как мы покинули монастырь, я ни разу не была на исповеди.

– А нам с тобой есть в чем исповедаться, – соглашается Томас, опуская голову.

Кэтрин не отвечает. Какое-то время они идут молча.

– А ты покаешься в вероотступничестве? – спрашивает Томас.

– Я думала об этом, – говорит Кэтрин. – И знаешь, нет, не стану.

– Тогда ты умрешь, не получив отпущения грехов. И будешь навечно проклята.

Кэтрин качает головой.

– Я не считаю, что мой уход из монастыря – это грех. Приоресса лупила меня метлой из веток боярышника. Морила голодом. Приковывала цепью к бревну и растягивала на всю ночь. Одному богу известно, какие еще истязания она придумала бы для меня, если б я осталась. Ты когда-нибудь слышал про монахиню из местечка на севере под названием Уоттон?[71]

– Нет, – отвечает Томас, недоуменно глядя на нее.

Она затрудняется сказать, верит ли он ей, выражение глаз у него необычное: они полнятся нежностью. Он поднимает руку, будто хочет коснуться Кэтрин, но потом роняет ее и качает головой.

– Считай, что тебе повезло, – говорит ему Кэтрин. – И не только в этом.

То и дело кто-нибудь из толпы похлопывает солдат по спинам, по плечам. Вино льется рекой, женщины смеются. Томас останавливается, чтобы купить трости и чернила. Кэтрин замечает ему, что он переплатил, хотя, впрочем, разве они оба в этом разбираются? Потом они снова выходят через городские ворота и идут по старой прямой дороге, что тянется посреди полей на запад, где собираются грозовые тучи. По колонне разносится весть, что архиепископ Кентерберийский связал свою судьбу с графами Марчем и Уориком и будет сопровождать их в военном походе.

– Коппини утверждает, что это якобы он его убедил, – смеется сэр Джон, сидя в повозке. – Типичный французик.

Ричард уже не лежит, а сидит. Он бледен, сильно исхудал и по-прежнему говорит мало – просто смотрит на шпили собора и город, от которого они удаляются. Под глазами у Ричарда темные круги, кожа как у утопленника, но от него больше не пахнет гнилью или могилой, и Кэтрин уверена, что он идет на поправку. Ради него спустя несколько часов ей позволяют сесть в повозку, но она сознает, что остается в тени. Сэр Джон ее игнорирует, хотя порой она замечает, что он смотрит на нее с непонятным выражением на лице. С сожалением? С тревогой? Время от времени он подается вперед, пытаясь увидеть ее рану, но порезанное ухо надежно спрятано под капюшоном.

Повозка со скрипом катит по слякотному месиву, дребезжит, когда колеса наезжают на камни. Время от времени колея изгибается к обочине, и идущим сзади солдатам приходится выравнивать повозку или толкать, если колеса увязают в грязи. Дождь, собиравшийся на горизонте, снова льет. Кэтрин накрывает Ричарда дорожным плащом, надевает ему на голову соломенную шляпу, и через какое-то время, она уверена, он уже спит. Кэтрин находит глазами Томаса, бредущего за повозкой вместе с товарищами. Он на голову выше многих. Улыбается ей, закатывая глаза. Она тоже раздвигает губы в улыбке, чувствуя трепет во всем теле, какой, бывает, ощущаешь, вдыхая первые запахи весны.

Их колонну, движущуюся на запад, пополняют новые солдаты, и каждый вечер разведчики возвращаются с вестями, что жители того или иного населенного пункта присягнули на верность герцогу Йоркскому и графу Уорику, а не королю Генриху. Вскоре солдаты уже устают ликовать, приветствуя новые пополнения, ибо каждый город, каждая деревня,

С увеличением численности войска начинаются перебои с провиантом. Несмотря на богатство края, по которому они идут, эля не купить. Даже в самом Рочестере, где они встают лагерем под суровыми стенами замка перед тем, как переправиться через реку. К тому времени колонна растянулась уже больше чем на десять миль, и тем, кто плетется в хвосте, всего достается меньше – всего, кроме грязи и дерьма, лошадиного и человеческого.

Каждый вечер колонна останавливается и разбивает лагерь, окружая палаточный городок насыпями и кольями. В центре разводится большой бивачный костер, и каждый из лордов старается поставить свою палатку поближе к нему. Костер находится на перекрестье двух дорог, делящих лагерь на четыре квадрата, и эти дороги мгновенно становятся непроходимыми из-за грязи и снующих туда-сюда солдат. Утром лагерь сворачивается. Палатки складывают, колья собирают, костры тушат, все снаряжение кидают в повозки, и войско двигается дальше, оставляя после себя вал и рвы, черные от сажи костровища и характерные следы множества ног и колес на мокрой земле, превращенной в глинистое месиво.

И каждый день льет дождь.

В воскресенье они присутствуют на богослужении, которое проводится под открытым небом за стенами Грейвзенда. Священник призывает Господа послать им хорошую погоду. В тот день дождь льет с утра до ночи, но следующий выдается ясным, и они воспринимают это как знамение. К вечеру они петляют меж холмов над Саутуорком, и, когда начинает смеркаться, их взорам впервые предстает Лондон.

Над городом возвышается шпиль собора Святого Павла – тоньше, чем кинжальный наконечник боевой стрелы, и такой длинный, что Кэтрин кажется, будто это игра света. Зрелище столь диковинное, что солдаты, выстроившись на холме, на время замирают от изумления. Над городом, как обычно, висит дым от сжигаемого дерева и угля. Река заполнена самыми разнообразными судами. Какие-то шныряют туда-сюда по мутной ряби воды, другие пришвартованы у пристаней по обоим берегам. Ниже по течению на противоположном берегу высится Тауэр – массивное сооружение за неприступными стенами и крепостным рвом.

Но у Кэтрин беспокойство вызывают церкви. Небо утыкано шпилями и колокольнями. Церкви виднеются и за стенами города, в полях и селениях. Одна даже балансирует на мосту внизу. Кажется, вот-вот опрокинется.

– Там монахов и священников, наверное, пруд пруди, – говорит Кэтрин Томасу. – Чем скорее уберемся отсюда, тем лучше.

Томас пропускает ее слова мимо ушей.

– По словам Джеффри, основные силы королевской армии находятся на севере, – сообщает он. – Где-то возле Ковентри.

– Ковентри?

Томас кивает.

– Это куда поехал Райвен?

– Да, – подтверждает Томас. – Король полагает, что герцог Йоркский, когда прибудет из Ирландии, направится туда, поэтому там он и намерен его встретить.

– Но сейчас мы здесь, у него за спиной. Разве он не должен что-то предпринять?

– Наверное, должен, – соглашается Томас.

Кэтрин корчит гримасу: значит, опять в дорогу.

– Как думаешь, мы к ним двинем или они к нам? – спрашивает она.

У Томаса на это ответа нет.

– Может, встретимся на полпути? – рассуждает он. – Все будет зависеть от завтрашнего дня. Если олдермены[72] закроют перед нами ворота, мы пропали. Джеффри говорит, тогда Уорик и Марч не смогут занять денег у торговцев, чтобы купить нам провизию или заплатить своим вассалам, дабы они оставались в рядах армии.

На следующий день по лагерю разъезжают верховые из Лондона – привозят послания от лорд-мэра и олдерменов города, увозят письма от графов Уорика и Марча. К утру третьего дня что-то решается, и на рассвете графы выходят к солдатам в роскошных одеждах, готовые вести войско по мосту в Лондон.

Среди солдат царит радостное настроение.

– Горожане согласились оказать нам радушный прием, – объясняет сэр Джон, когда они спускаются с холма. – Но, черт возьми, исход решили всего несколько голосов.

– А как же люди короля? – недоумевает Кэтрин. – Они же, наверное, должны оказать сопротивление?

– Их в городе еще немало, но те, кто остался, скорее всего, сбегут, кроме разве что лорда Скейлса[73]. Тот заперся в Тауэре.

Проходя маршем по полям близ Саутуорка, они слышат вдалеке отчетливый грохот. Все вздрагивают. После захвата Сандвича солдаты боятся пушечных выстрелов, даже хвастливый Саймон. Струйка дыма вырывается из бойницы над донжоном Белой башни и плывет над рекой.

– Что это?

– Лорд Скейлс стреляет по городу, – отвечает сэр Джон. – Он всегда был безумцем.

Даже Уолтер ошеломлен.

– Как же так! – восклицает он. – Ему это с рук не сойдет.

Тех, кто идет в голове колонны, встречают ликующие толпы, когда они входят в Саутуорк. Мужчины, женщины, дети, даже свиньи и собаки высыпают на улицы, приветствуя едущих верхом графов вместе с архиепископом и легатом. Но уже через пару часов, когда Томас и Кэтрин идут по улочкам между трактирами и постоялыми дворами, шумиха стихает, и им попадаются только свиньи.

Томас покупает эль у женщины, живущей по соседству с постоялым двором под названием «Табар».

– Обычно мои покупатели – люд, идущий на восток, – говорит она. – Паломники и прочие.

Они следуют за повозкой к подъемному мосту, через будку караульных протискиваются на сам мост. Проем до того узкий, что приходится прижиматься друг к другу. Кто-то страдает в давке. Все глаза невольно приковываются к жутким головам на шестах вдоль стенок с бойницами.

– Поди, половину из них мы знали, – говорит Уолтер.

Птицы осаждают эти головы, выклевывая остатки плоти, оставшиеся под смолой, в которую их окунали. Дальше Уолтер показывает на обгорелые балки домов и каменную кладку, изрытую ямками от наконечников стрел.

– Привет от Джека Кэда[74], – бормочет Уолтер.

И Кэтрин замечает в толпе немало угрюмых лиц: не все рады тому, что через Лондон идет маршем армия из Кента. За мостом толпы опять густеют. И они такие необычные, эти лондонцы, отличаются не только от нее, но и друг от друга: буквально все, от изысканных торговцев в подбитых овчиной плащах, восседающих на красивых лошадях, до самых неотесанных работяг – золотарей, у которых ноги от нечистот не отмываются. А сколько же чужеземцев: ужасающие темнокожие мужчины в заморских одеждах – возможно, даже не христиане; светлокожие люди с близко посаженными глазами в темных одеждах и диковинных шляпах. Они провожают взглядами колонну, шагающую к собору Святого Павла.

А там выстроились группами монахи. По цветам их облачений – серому, черному, коричневому

– Успокойся, Кит, – говорит Томас. – Они обычные монахи. А ты солдат.

За спинами толпы все лавки наглухо закрыты, чтобы не дразнить солдат, и через каждые несколько шагов стоят суровые двадцатники в красном – люди Уорика. Вооруженные полэксами, боевыми молотами или мечами, они следят за тем, чтобы отряды не поддавались соблазнам.

Минуя колокольню собора Святого Павла, Кэтрин запрокидывает голову. Ей с трудом верится, что бывают столь высокие сооружения. Окно-роза на восточной стороне собора потрясает ее своей роскошной красотой. Томас смотрит во все глаза, раскрыв рот, из-за чего постоянно спотыкается. Но вскоре они сворачивают на улицу, где от камней поднимается зловоние гниющего мяса, а монахов сменяют мясники и крестьяне. Лучники опять стоят в очереди, чтобы пройти через Новые ворота, а потом снова оказываются за стенами города, среди приоратов, аббатств и небольших крестьянских хозяйств, следуя по дороге, что тянется вверх по холму мимо постоялых дворов. Здесь всюду пахнет коровами, под ногами навоз.

Вскоре они добираются до общипанного пастбища, раскинувшегося вокруг пруда, и там опять разбивают лагерь среди свиней, собак и громоздящихся куч мусора. У местного фермера Джеффри покупает дрова для костра, и лучники разводят огонь с помощью использованной соломы, которая горит без пламени, тепла не дает, а лишь чадит, посылая в сырой послеполуденный воздух столб густого дыма.

– Ну и дыра, – ворчит Дафидд.

Томас достает трость и бутыль с чернилами, затем извлекает из мешка книгу продавца индульгенций и принимается на полях рисовать по памяти окно-розу собора Святого Павла. Кэтрин сидит рядом и зачарованно наблюдает, как его трость выводит линии и тени.

К ним подходит Рыжий Джон.

– Что это? – испуганно спрашивает он, показывая на имена. Смотрит на них так, будто написанные слова обладают магической силой, будто это какое-то грозное заклинание.

– Имена английских солдат, стоявших гарнизоном в Руане в 1441 году, – объясняет Томас, водя пальцем по неумело начерканным буквам. – Смотрите. Тут упоминается герцог Йоркский со своей свитой.

– А я думал, это пересказ Библии, – изумляется Рыжий Джон.

– Нет, – отвечает Томас. – Это список солдат и их передвижений по Франции. Здесь говорится, что герцог лето 1441 года провел в местечке под названием Понтуаз.

– Где это?

– Не знаю.

Рыжий Джон показывает на другой столбец.

– А это что?

– Имена солдат, которые стояли в Руане в тот год.

– Прочитай.

– Уильям Хайд. Хью Смит. Джон Райджлин. Уильям Дарсет. Роберт Филип. Николас Блейбурн.

Список длинный. Кэтрин снова задается вопросом: кто эти люди? Томас сказал, что это давно почившие солдаты. Тогда почему отчет об их передвижениях был столь важен для продавца индульгенций?

– Ты и писать умеешь? – спрашивает Рыжий Джон.

Кивнув, Томас выводит два слова.

– Смотри, – говорит он, – это твое имя.

Он пишет имя Кэтрин, и она, улыбаясь, пытается запомнить букву «К», чтобы узнать ее, когда увидит в следующий раз. Рыжий Джон усаживается подле нее, и вдвоем они наблюдают, как Томас дорисовывает окно-розу и после кивает с выражением истинного удовлетворения на лице.

– Очень красиво, Томас, – хвалит его Рыжий Джон. – Очень красиво. Только мне все равно непонятно, зачем все эти имена записаны в книге.

– Мне тоже непонятно, – пожимает плечами Томас. – Мне книга досталась с этими именами. Наверное, она очень ценная, хотя в чем ее ценность, я не ведаю.

Рыжий Джон прищуривается, глядя на него как на слабоумного.

– А не потому… что?.. Может, она из золота сделана?

Томас показывает ему скромный старый переплет, грубый срез.

– Нет, не из золота, – отвечает он.

– Тогда, получается, ценность имеет то, что в ней написано?

– Наверное.

– И это просто перечисление того, кто, где и когда был? И больше ничего?

– Больше ничего.

Рыжий Джон задумывается.

– Тогда получается, что кто-то из тех, кто здесь записан, должен был находиться не там, а в другом месте. Или наоборот: не должен был находиться там, где был. Понимаете? Либо так, либо эдак.

– Да здесь тысячи имен, – смеется Томас.

– Что верно, то верно, – соглашается Рыжий Джон. – Тогда надобно найти того, для кого эта книга представляет ценность. Кому она нужна. Продай ее этому человеку, и тебе уже не придется таскаться за графом Уориком всю оставшуюся жизнь.

С этими словами он уходит. Они смотрят ему вслед с неким подобием благоговения на лицах.

– Томас, заверни ее как следует, – велит Кэтрин, наблюдая, как он убирает книгу.

В тот же день чуть позже в лагерь прибывает большой обоз телег, груженных горохом и сушеной рыбой. Также привозят эль, вино, хлеб и даже ветчину. А еще вязанки хвороста, растопку и дрова. Вечером, собравшись вокруг своего костра, лучники сытно ужинают, пьют эль, поют песни, наблюдая, как искры сверкают в темноте. Многие, Томас в их числе, до того упиваются пивом, что едва держатся на ногах. Кэтрин тоже выпила больше, чем обычно. По телу разливается тепло, она млеет от сытости, настроение у нее благодушное.

Томас садится рядом, и вдвоем они молча смотрят, как Дафидд с одним из Джонов отплясывают некий странный танец под аккомпанемент небольшого барабана, на котором музыкант задает ритм в темпе проливного дождя. Музыка умолкает, зрители аплодируют, все улыбаются, смеются. Кажется, веселье только начинается.

– Как ухо? – спрашивает Томас. Он смотрит на нее не так, как всегда, и Кэтрин это приводит в смятение, но не сердит. Она трогает капюшон, скрывающий отсутствие верхней части уха. Рана еще болит.

– С этим полегче, – отвечает она, приподнимая кружку эля.

Они смеются, пьют пиво. Им хорошо вдвоем, и кажется, будто кроме них нет никого, хотя вокруг веселящиеся толпы.

– Почему ты сбежала? – тихо спрашивает Томас.

Она бросает на него взгляд, читает в его лице страх: Томас переживает, что испортил ей настроение. Но потом она вздыхает и расслабляется. Смотрит на языки пламени в костре и наконец принимает решение.

– Томас, – начинает Кэтрин, – мне давно следовало тебе все рассказать, сразу же, как мы покинули монастырь. И я хотела рассказать, но… мне было стыдно, я боялась, что ты будешь плохо ко мне относиться, когда узнаешь.

– Что узнаю?

– В монастыре была одна монахиня. Сестра Джоан. Старше меня, любимица приорессы. Это она обычно помогала приорессе бичевать меня. Ей были доверены ключи и все такое.

Томас кивает. Он уже протрезвел.

– Когда я ушла… Перед тем, как ушла… мы находились в лазарете. С Элис. Помнишь ее? Так вот, я ее толкнула – Джоан. На тюфяк.

– И что? – озадаченно спрашивает Томас. – Насколько я могу судить, она это заслужила.

– Да.

– И она упала на него? – догадывается Томас.

Кэтрин кивает.

– Бутылка разбилась. Стекло. Осколки… Они вонзились ей в спину. В спину Джоан, понимаешь?

– Она порезалась?

Кэтрин кивает.

– Я бросилась на нее сверху, придавила к тюфяку. Про стекло не знала. Да, я хотела ее убить, но не думала, что смогу. А потом изо рта у нее пошла кровь.

– Изо рта? – уточняет Томас. – То есть осколок стекла пронзил ее?..

Он жестом показывает на свою спину. Кэтрин кивает. Немного дрожит.

– Ты ее спасла? – спрашивает он.

Она качает головой.

– Даже не попыталась. Да и не знала как, если бы и хотела.

Томас смотрит в огонь.

– Так вот почему… Вот почему монахи носились как угорелые, когда мы покидали Бостон? Они искали тебя?

– Да. Искали монахиню, которая убила сестру Джоан.

Молчание. Томас надолго прикладывается к кружке с элем.

– Господи помилуй, – произносит он, отирая губы тыльной стороной ладони. – Неудивительно, что ты не хотела обращаться к верховному приору. Неудивительно, что ты сбежала. Но… О боже!.. Жаль, что ты раньше мне не сказала.

Она снова кивает, глядя на свои руки.

– Я тоже об этом жалею. Просто боялась, что ты отвернешься от меня, бросишь на произвол судьбы. А я не могу… не могу одна… без твоей помощи. А когда попыталась, вон что произошло.

Она опять касается порезанного уха. Томас кивает, его лицо смягчается. Он скользит по ней взглядом, смотрит на ее разбитые башмаки, на мешковатые штаны, на куртку, что ей велика, на капюшон, края которого нависают над ее глазами, и Кэтрин видит, что его переполняет нежность, как тогда на берегу в Сангатте. На мгновение у нее возникает желание, чтобы он наклонился и обнял ее, как пытался это сделать в тот день.

Но вместо этого Томас спрашивает:

– Помнишь тот первый день? Когда за нами погнался великан и лодка чуть не утонула?

Она помнит, но не во всех подробностях. Из глаза выкатывается слезинка, и она отирает ее тыльной стороной ладони.

– «Двоим лучше, нежели одному… – цитирует он. – Ибо если упадет один…»

– «…то другой поднимет товарища своего», – заканчивает Кэтрин.

Она смаргивает слезы и берет его за руку. Томас в ответ стискивает ее ладонь. Они одновременно разнимают руки.

– Ну а если возвращаться ты не собираешься, то что намерена делать? – спрашивает Томас.

Кэтрин бросает взгляд вокруг. Рожок и барабан играют теперь новую мелодию, в более медленном темпе, и на лицах солдат появляется задумчивое выражение. Наверное, они вспоминают своих возлюбленных, сожалеют об упущенных возможностях или о чем-то еще, что было в прошлом.

– Не знаю, – отвечает Кэтрин. – Не представляю. Буду исполнять волю Господню. Делать то, что Он для меня предназначил.

Глава 18

Поздний вечер. Дождь тарабанит по лиственному навесу у них над головами. Томас, съежившись, сидит под деревом, слушая причитания Дафидда в темноте.

– Поверить не могу, – ноет тот. – Мы добрых две недели таскались по всей Англии, под проливным дождем, между прочим, будь он проклят, и только пришли сюда, как нас тут же отправили в караул.

– Дафидд, не зуди, – осаживает его Генри, их новый лучник. – У тебя рот не закрывается. Никогда еще не слышал, чтобы ты молчал.

Генри из Кента. Присоединился к ним в Лондоне, как раз когда бахвал Саймон тайком улизнул ночью. Генри широк в плечах, отлично стреляет из лука, но вечно недовольно кривит губы и насупленно взирает на мир из-под густых бровей.

Но сейчас он прав: с тех пор как они покинули Лондон, Дафидд беспрестанно ноет. Сначала они последовали за лордом Фоконбергом на север по Кембриджской дороге в поисках короля Генриха и его армии, которая, по слухам, направилась в болотистый край к острову Или[75]. Они провели в пути два дня, двигаясь не быстрее самой медленной повозки, и тут выяснилось, что слух был ложным. Фоконберг велел им остановиться в полях и ждать новых распоряжений. Потом они свернули лагерь и по ужасным дорогам потащились на запад к городу Данстэбл в графстве Бердфордшир. Здесь Джеффри нашел нового вола для их повозки, но армии короля они так и не увидели. После очередной остановки, когда они ждали возвращения гонцов с вестями, войско возобновило марш, двигаясь к Ковентри по древней дороге, построенной римлянами, но в пути они узнали, что король вышел им навстречу из Ковентри.

И вот теперь они стоят лагерем недалеко от дороги, на возвышенности, расположенной к югу от города Нортгемптона. К отрядам Фоконберга присоединились войска графов Уорика и Марча, которые те привели из Лондона и Кента. И они готовы наконец встретиться в сражении с армией короля Генриха.

– Разделаемся с ними раз и навсегда, – говорит Дафидд, – а потом ведь можно по домам, да?

– Дафидд, а зачем ты вообще здесь? – любопытствует Томас. – Ну да, я знаю, что ты хочешь обзавестись хорошими доспехами и все такое, но как ты оказался в отряде сэра Джона?

Дафидд объясняет, что он сражался на стороне лорда Корнфорда. У того были земельные владения близ его дома в Уэльсе, и, когда Корнфорд погиб на Ладфордском мосту, Дафидд предпочел не возвращаться домой, где его ждали неприятности, суть которых он уточнять не станет, а вступил в отряд сэра Джона Фейкенгема, вассала Корнфорда.

– Дело случая, понимаешь?

Томас хмыкает. Дело случая. Похоже, случай – та самая сила, что управляет ими всеми: им, Кэтрин, продавцом индульгенций, сэром Джоном, Дафиддом. Ими всеми, кроме графа Уорика: этот подчиняет силы судьбы собственной воле.

Время идет. Дождь как лил, так и льет. В лагере кто-то подбрасывает дров в костер, и искры взлетают выше остроконечных крыш палаток. Из темноты выступает Уолтер с фонарем, в котором горит новая свеча.

– Вставайте, лентяи! – сердито рявкает он. – Встали и пошли. Пора делать обход.

Солдаты поднимаются на ноги, подбирают с травы мокрые копья и следуют за Уолтером. В его руках покачивается фонарь. Дафидд замыкает строй, неся еще один фонарь. У Генри при ходьбе скрипят наголенники.

– Смазал бы ты их, что ли, – брюзжит Уолтер. – Уши режет.

Они бредут по земляному валу. Солдаты в лагере не спят: кучкуются группами у палаток, пьют вместе эль и травят байки у костров.

– А ведь завтра кого-то из них не будет в живых, – начинает Дафидд. – Забавно, да?

– Надеюсь, одним из них станешь ты, черт бы тебя побрал, – пресекает его болтовню Уолтер.

Днем разведчики принесли безрадостные вести, и Уолтер с тех пор

Именно эта последняя новость привела Уолтера в ярость.

Они идут к дороге, где Джеффри и остальные солдаты отряда ждут у шипящего костра. У всех от дыма слезятся глаза.

– Есть что-нибудь?

– Ничего.

– Только зря время тратим, – бурчит Уолтер. – Нам спать надо, а не караул нести. Они, поди, сейчас спокойненько храпят за своими стенами.

– Да, сегодня ночью ничего не произойдет, – соглашается Джеффри. Он вытягивает руку раскрытой ладонью вверх, ловя дождь, который снова припустил и теперь колотит по шлемам и заливает глаза. Мгновением позже свеча в фонаре гаснет.

– Проклятье. – Уолтер отшвыривает его к выступающим из земли корням дерева.

– Уолтер, может, нам и не придется идти в атаку, – говорит Джеффри.

– Ну да, они уже два дня окапываются за той треклятой стеной. По-твоему, они теперь оставят свои пушки за валом и бросятся на нас безоружными? Вверх по холму?

– Уорик все еще посылает к ним герольдов.

– А их отправляют обратно, не так ли? И пока герцог Бекингем в лагере короля, так и будет.

– С нами архиепископ. Если он вмешается, король прислушается.

– К чему? Это ты слушаешь, да не слышишь, Джеффри. Уорик говорит, что хочет встретиться с королем. Скажешь, разумно? Да. Только о чем он хочет с ним говорить? А я объясню. Он хочет заполучить назад свои земли и избавиться от уродов вроде Бекингема и Сомерсета, и всех остальных мерзавцев, что присосались к нему. Так с какой стати те твари, что окружают короля, захотят допустить к нему Уорика? Не захотят и не допустят. Уорик это знает. И Марч тоже. Потому мы здесь. Огромная армия, которая должна сражаться во Франции, выбивая дух из чертовых французов. А мы вместо этого стоим здесь, готовимся атаковать армию других англичан, а те только и ждут, чтобы запалить свои проклятые пушки и отправить нас прямиком в чистилище. Чепуха это все. Чушь.

Долгое время разговоров не слышно. Дождь заливает костер. Уолтер сплевывает, затем отходит в сторону и громко мочится в лужу.

Джеффри вскидывает брови и встречается взглядом с Томасом.

– Эх, – вздыхает он, пожимая плечами.

И вдруг Уолтер, не домочившись, прерывает струю. Все оборачиваются к нему, ждут, когда он продолжит. Настораживаются, затаив дыхание.

– Святые праведники, – бросает он, натягивая штаны. – А это еще кто?

Джеффри подкидывает хвороста в огонь.

– Всадник, – шепчет Уолтер. – Может, и не один. Так, парни, быстро от костра. Приготовьтесь стрелять. Джеффри, ты со мной. Генри, иди за капитаном караула. Приведи его сюда. И побыстрей.

Теперь все слышат стук копыт лошади, идущей шагом по дороге со стороны Нортгемптона. Всадник едет медленно, в темноте его не видно. Томас трогает пальцами клюв своего полэкса. Всадник кутается в темный дорожный плащ, конь у него серый. У кромки света, отбрасываемого костром, он останавливается. В отсветах огня тускло поблескивают его поножи и сабатоны. Значит, не обычный путник.

– Сэр, добро пожаловать к нашему костру! – кричит Джеффри в темноту. – Уж не знаю, что заставило вас пуститься в путь в столь ненастную ночь.

Всадник побуждает коня чуть продвинуться вперед. Но свет костра все еще не достигает его лица.

– Мне нужен Ричард Невилл, граф Уорик, – сообщает всадник. Голос у него твердый, выдает человека знатного происхождения, хотя плащ скрывает его внешность: невозможно определить, молодой он или старый, толстый или худой, крепкого или хилого телосложения.

Уолтер выступает на шаг вперед и всматривается в лицо незнакомца.

– Как вас представить? – спрашивает он.

– Мое имя ему ничего не скажет, – отвечает всадник, – но он захочет услышать то, что я намерен ему сообщить. Передайте ему это. Он поймет.

Незнакомец наклоняется в седле, вручая что-то Уолтеру. На руках перчатки. Лица по-прежнему не видно.

Уолтер принимает опознавательный знак и хмурится.

– Вы вооружены, сэр? – спрашивает он.

Незнакомец медлит, словно оскорблен его вопросом. Потом откидывает полу плаща, обнажая пустые ножны на поясе. На нем белый нарамник.

– Томас, – зовет Уолтер. – Беги, передай это герольду Уорика.

– Нет! – восклицает незнакомец. – Нет. Только лично в руки милорду графу.

Томас входит в круг света, чтобы взять опознавательный знак, теплый на ощупь. Затем поворачивается и уходит.

– Эй ты. Подожди.

Его окликает всадник. Томас останавливается.

Незнакомец перегибается в седле, сверху вниз глядя на Томаса. Его лицо спрятано в складках капюшона плаща. Время идет. Томас слышит, как всадник дышит, открывает и закрывает рот.

Наконец тот выпрямляется в седле и взмахивает рукой.

– Ступай.

Томас идет в лагерь. В тусклых отсветах костров рассмотреть рисунок на жетоне не представляется возможным, понятно только, что это небольшой серебряный значок, наподобие тех, что крепят на куртки сторонники и верноподданные того или иного лорда. Томас разглядывает его возле бивачного костра посреди лагеря и видит, что на нем изображен необструганный посох – эмблема самого Уорика. Навстречу спешит по тропинке капитан караула, за которым идет Генри.

– У меня послание для его светлости графа Уорика, – сообщает Томас.

– Давай сюда. – Капитан протягивает руку.

Томас качает головой.

– Велено передать графу лично в руки.

Капитан удивленно приподнимает брови.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. – Он показывает на самую большую палатку, которая изнутри освещена множеством свечей, так что Томас различает тень человека, сидящего в ванне. Другая тень льет воду из ведра, отчего в палатке поднимаются клубы пара. Над входом выступает большой навес, под которым стоят на страже два солдата.

Томас объясняет стражам цель своего прихода. Один не сводит глаз с Томаса, пока второй, просунув голову в палатку, приглушенным тоном докладывает о нем.

– Впусти, – доносится до Томаса отрывистый голос графа.

Стражник поворачивается к нему и большим пальцем показывает на вход.

Томас проскальзывает в палатку.

Граф Уорик сидит в ванне. Его коленки, словно два островка, торчат из воды, от которой поднимается пар. Слуга льет ему на спину из ведра. Благовоние трав перебивает еще более едкий запах свечей из жира.

Волосы Уорика липнут к голове.

– Это ты, – узнает Томаса Уорик, несмотря на слабое освещение. – Что, во имя всех святых, тебе нужно?

Томас удивлен, что Уорик вспомнил его, ведь он видел Томаса только раз и мельком после происшествия на охоте.

– На краю лагеря

Томас перешагивает через коврик и отдает значок. Уорик берет его, пару раз переворачивает в мокрой руке. На его лбу пролегает морщина.

– Что за человек? – спрашивает он Томаса.

– Он не назвался.

Уорик хмыкает.

– Подожди меня.

Он встает в ванне и протягивает руки. По его телу стекает горячая вода. Слуга спешит вытереть его большим куском полотна.

– Быстрее!

Вытершись, Уорик одевается. Он велел Томасу ждать в палатке, и тот вынужден наблюдать, как граф облачается в дорожный плащ и надевает сапоги для верховой езды. Никогда еще Томас не видел человека, который был бы столь полон жизненных сил, столь уверен в том, что делает. Каждое его движение – это сгусток скрытой свирепой мощи.

Одевшись, Уорик выходит в ночь, щелкает пальцами, жестом веля стражникам принести фонарь. Томас молча ведет графа через лагерь.

Наконец они подходят к частоколу. Всадник спешивается, но Томас по-прежнему не видит его лица. Уорик что-то говорит незнакомцу. Они обмениваются рукопожатием.

– Так, еще один обход, – командует Уолтер. – Вперед.

Они уходят в дозор, а к тому времени, когда возвращаются назад, незнакомца уже и след простыл, и не у кого узнать, что здесь произошло. На рассвете дождь утихает. Томас сидит на земляном валу рядом с Рыжим Джоном, они в молчании пьют эль. Птицы в кустах громким щебетом оглашают округу. На поляну выкатывается повозка, груженная бочонками эля. Одно колесо у нее вихляет. Повозку тянут четыре вола. За ней едет еще одна телега, следом – еще одна.

Значит, Уолтер прав, заключает Томас. Уорик с Маршем, направляя посланников королю Генриху и герцогу Бекингему, пытаясь вести с ними переговоры, заранее знали, что это ничего не даст и сражение состоится. И вот вам пожалуйста: солдат поят элем, который поможет им отрешиться от ужасов предстоящего дня.

Томас сходит с вала. Раз уж привезли эль, надо не опоздать к раздаче. Он берет у женщины полную кружку и возвращается на свое место. Появляется Ричард Фейкенгем. Впервые после несчастного случая на охоте Томас видит, что тот передвигается без посторонней помощи. Он ступает неуверенно, как его отец, словно не доверяет собственным ногам. Лицо скрывает черная борода, но видно, что он морщится от боли. Ричард хочет поговорить с Томасом.

– Томас, что за знак дал тебе посланник вчера вечером? – спрашивает он.

– Какой-то необструганный посох, кажется.

– Уорик узнал этот знак, когда ты передал его ему?

– Не думаю. Мне показалось, что он пришел в замешательство.

– И как он вел себя, когда встретился с посланником?

Вроде бы они обменялись рукопожатием, так ведь? Как будто Уорик узнал его, хотя незнакомец заявил, что его имя графу ничего не скажет. Загадка, что и говорить. Но сейчас ломать голову над ней некогда: взревели трубы. Все солдаты мгновенно насторожились. Начинается.

Томас допивает последние капли эля и убирает кружку в мешок. Потом провожает Ричарда до палатки. Кэтрин уже там, помогает загружать повозку. Она останется с Ричардом и сэром Джоном, заодно покараулит вещевой обоз.

– Удачи, – напутствует она.

– Тебе тоже. Я рад, что ты не идешь с нами, – добавляет Томас. – Уолтер говорит, это самоубийство.

Возникает затяжная пауза.

– Томас, на этот раз он там будет, – произносит Кэтрин. – Я уверена. Не знаю почему. Уверена, и все.

Томас покачивает полэксом за спиной.

– Я думал, это будет по-другому, – говорит он. – Думал, встречусь с ним где-нибудь один на один, в честном бою. А это что? – Он жестом показывает на войско вокруг: солдаты вострят мечи, пакуют стрелы, проверяют натяжение тетив, точат клинки. Воины рослые и не очень, толстые и худые, молодые и старые, ветераны и новички. Тысячи тысяч. Как отыскать в таком скопище Райвена? Как найти время и место, чтобы сразиться с ним?

– Пусть это будет не так, как представляли ты или я, – ответствует Кэтрин. – Но на все воля Божья, так ведь?

Томас снова кивает. Он знает, что Кэтрин испытывает его – наполовину в шутку, наполовину всерьез. Она больше не верит в Провидение Господне. Но сам Томас верит, и, если Господь пожелает, он найдет Райвена и его великана.

– И тогда все будет кончено, – молвит он.

Кэтрин неотрывно смотрит на него, и он невольно улыбается. Хрупкая, а сколько в ней неистовости. У Кэтрин на губах тоже появляется улыбка.

– Да, – соглашается она. – Все будет кончено.

Томас оборачивается, услышав крики: солдаты строятся в ряды; каждый отряд ищет штандарт, под которым ему предстоит сражаться.

– Мне пора.

– Да пребудет с тобой Господь. – Кэтрин стискивает его руку.

– И с тобой тоже, Кит.

Кэтрин отходит в сторону, а вперед выдвигается колонна лучников в железных шлемах.

Глава 19

– Лучники, вперед! Лучники, вперед! Туда встань, черт бы тебя побрал!

– Фоконберги! Где Фоконберги?

– Стаффорд! Джона Стаффорда ко мне!

– Где воины Уильяма Гастингса?

К середине утра Томас и остальные солдаты из отряда сэра Джона занимают свои места в строю, готовые ринуться в бой: у каждого по два мешка стрел, запасные тетивы, боевые молоты, щиты, шлемы. Колонну возглавляет лорд Фоконберг со своей личной дружиной и верховыми рыцарями в латах. Их знамена и штандарты отяжелели от дождя, болтаются на древках, словно тряпки. Фоконберг командует авангардом лучников и солдат из Кента; графы Уорик и Марч – двумя другими баталиями[76].

Cолдаты сэра Джона идут во главе колонны воинов, шагающих вольным строем. По обе стороны дороги – густые леса из боярышника и ольхи, ярко-зеленые после дождя. За передовым отрядом следует вся баталия Фоконберга группами по двести человек: лучники с луками на плечах и мешками со стрелами, которые затрудняют их шаг; латники, вооруженные боевыми молотами; кентские билльмены с биллями и глефами. Потом опять лучники, латники и билльмены, и так до самого конца. В хвосте плетутся, размахивая сельскохозяйственными орудиями, ополченцы – без доспехов, в одних рубашках и штанах. Замыкают колонну всадники на резвых конях – старые солдаты, которым поручено заворачивать тех, кто попытается бежать.

Раз или два они вынуждены сойти с дороги, пропуская гонцов на конях. Те проносятся мимо, спеша передать распоряжения от одного командира другому.

Барабаны и трубы не умолкают.

– Посторонись! Дорогу! Дорогу архиепископу!

– Значит, Уорик все еще пытается договориться? – громко спрашивает Томас.

– Ерунда это все, – отвечает Уолтер. Бледный, он кутается в плащ, словно в саван, и настроение у него отвратительное как никогда.

Томас, как всегда, занимает место в строю между Дафиддом и Рыжим Джоном.

Впереди, за холмистым лугом, виднеются в обрамлении деревьев шпили и сторожевые башни окруженного

– Это нормально? – спрашивает Томас.

– Конечно, нормально, – рычит Уолтер. – Они подожгли город. Так же, как и во Франции, черт бы ее побрал.

Когда они подходят к лугу, дождь припускает сильнее. Солдаты ежатся в мокрых куртках. Некоторые лучники из суеверия прячут тетивы под шлемы. Неподалеку находится аббатство, рядом высится вычурный каменный памятник, установленный в честь какого-то давно позабытого события. Вокруг него собрались маркитанты и местные жители, которые пришли посмотреть на сражение.

– Вперед, не останавливаться.

Бьют барабаны, гудят рожки. Солдаты сворачивают с дороги, спускаются в широкий ров, где вода доходит им до колен. Потом карабкаются вверх по склону. Здесь встречаются редкие деревья с голыми нижними ветками: всю листву ободрали коровы. Трава под ногами мягкая, земля кочковатая. Когда добираются до полей, которые покато тянутся к городу справа от них, солдаты начинают браниться.

И Томас, присмотревшись, понимает почему.

За полями, на расстоянии не более тысячи шагов, в излучине реки люди короля выкопали широкий ров; сейчас он заполнен дождевой водой. Из вырытой земли за рвом они воздвигли вал высотой в человеческий рост. Вал обнесен частоколом, в котором через равные промежутки видны бойницы, а из них торчат легко узнаваемые дула пушек.

– Самоубийство, – бормочет кто-то. – Вот что это такое. Самоубийство.

– Чертовы бургундцы, – ворчит Уолтер. – Как при Кастийоне[77]. Даже хуже.

– Сколько у них орудий? – спрашивает Джеффри, тоже сбледнувший с лица.

Уолтер считает.

– Двадцать бомбард, – отвечает он. – А маленьких еще больше. Целый арсенал. И только посмотри на них.

За бомбардами выстроились в ряды тысячи воинов. Впереди латники, призванные защищать насыпь; за ними лучники, которые будут пускать стрелы в атакующих поверх голов товарищей.

– Лучников не очень много, – отмечает Джеффри.

– А на кой черт им лучники, если у них есть пушки? – сердито бормочет Уолтер. – Они места мокрого от нас не оставят, пока мы будем туда бежать.

За неплотной шеренгой лучников раскинулся лагерь. Целый город. Сотня палаток, в том числе огромный шатер, над которым развевается королевский штандарт. Это палатка короля. Над войсками развернуты, должно быть, пятьдесят самых разных знамен, включая флаги с длинными раздвоенными на концах полотнищами, которые держат знаменосцы лордов. Промокшие под проливным дождем, флаги понуро висят, и на них ничего не разобрать ни вблизи, ни издали. Но Томас высматривает только один флаг – Райвена: белый, с клеточным узором по краю и воронами, расположенными в форме островерхого треугольника.

Он жалеет, что с ними нет Кэтрин. У нее зрение острее, чем у кого бы то ни было. Она, наверное, разглядела бы даже великана.

– Ты различаешь, чьи это знамена? – спрашивает Томас у Джеффри. Сквозь пелену дождя он видит на краю левого фланга светлое квадратное полотнище с какими-то черными символами.

– Королевский штандарт вроде бы вижу, – перечисляет Джеффри. – И знамя Бекингема. А вон там слева – Ратина[78]. Там вон знамя Бомонта[79] и Эгремонта[80] тоже, а то вон – графа Шрусбери[81]. Черт, сколько же их! На битву-то и солдат не осталось, все только флаги держат.

Он натужно смеется. Уолтер презрительно фыркает. По рядам королевского войска прокатывается рев, слышатся дерзкие язвительные выкрики. Томас смотрит на своих товарищей: они все безмолвствуют. Вокруг ни одного лица, в котором читалось бы что-то еще, кроме страха. Ни в ком он не замечает решимости, что видел в Сандвиче, или самообладания, какое они проявили на Ньюнгемском мосту.

Уолтер будто превратился в собственную тень, у Рыжего Джона дергается щека. Он сжимает-разжимает в руках лук, а в следующее мгновение поворачивается к Томасу и говорит:

– Томас, у меня плохое предчувствие. Если погибну, найди меня, ладно? Похорони по-человечески. Я не хочу, чтобы герольды бросили меня в реку вместе с остальными.

Он протягивает руку, и Томас ее пожимает.

– Все будет хорошо, – успокаивает он Рыжего Джона. – Фоконберг знает, что делает.

Слова звучат глухо. Он удивлен, как у него вообще хватило мужества их произнести. Перед строем едет на коне Фоконберг. Капли дождя отскакивают от его доспехов и поднятого забрала на шлеме. Он опускает бувигер, закрывающий горло, и поворачивается лицом к войску.

– Солдаты Англии! – кричит Фоконберг. – Это бесславный день. Сегодня, не по своему хотению, мы будем вынуждены вступить в бой с нашими земляками-англичанами. Те из вас, кто сражался вместе со мной во Франции, знают, что я предпочитаю убивать французов, и посему в бой я иду с тяжелым сердцем. С тяжелым сердцем, потому что мы должны выступить против армии короля. Но говорю вам: наше дело правое. Господь даровал нам свое благословение. И пусть мы выступаем против штандарта короля, мы не идем против короля лично. Посему именем Господа я призываю вас быть милостивыми к тем, кого можно пощадить.

– Да пощадит нас Господь, – бормочет Уолтер.

– Прежде всего пощадите короля. Ни один из вас под страхом смерти не должен и пальцем его тронуть. Если возможно, проявите милость к простому солдату, ибо его обманом заставили воевать с вами и он более достоин жалости, нежели презрения. Сохраните ему жизнь, дабы в будущем он посвятил ее более славным делам.

Пока Фоконберг выступает с речью, ливень усиливается. Фоконберг ежится, будто глубже прячась в своих доспехах.

– Убивайте только знатных господ! – повышает он голос, перекрикивая шум дождя. – Убивайте только тех, кто в доспехах и сражается под своим знаменем. Герцогов, графов и лордов не щадите, и за смерть каждого вы будете щедро вознаграждены. Убейте их всех, всех убейте, но пощадите тех, кто сражается под знаменем сэра Эдмунда Грея из Ратина. Не причиняйте вреда ни ему, ни его людям. Солдаты Ратина сражаются в красных куртках, их опознавательный знак – эмблема с изображением необструганного посоха. Такой же символ, как у милорда Уорика. Только у него посох белый, а у Ратина – серый. Пощадите этих солдат, если будет возможно.

– Можно подумать, у нас будет время разбираться, кого пощадить, а кого убить, – бурчит Уолтер.

Так вот зачем приезжал ночью всадник. Он передал опознавательный знак не Уорика, а Ратина. И что это значит? Томас надеется получить объяснения у Уолтера, поворачивается к нему, но тот рыгает, извергая вместе с выпитым элем желчь. Один из двадцатников подбрасывает в воздух пучок травы и смотрит, в какую сторону его отнесет. Но ветра нет, дождь льет как из ведра, и пучок камнем падает на землю.

– Давайте уже скорее начнем, – говорит Уолтер, вытирая рот; глаза у него воспалены. – И закончим.

Но команды к

– У нас есть время помолиться, – добавляет Фоконберг.

Он спешивается, отдает поводья пажу и опускается на колени прямо в грязь. Появляется священник. Все остальные солдаты преклоняют колена и начинают читать «Отче наш». Когда молитва окончена, из баталии Уорика раздается сигнал трубы. Фоконберг под дождем поворачивается лицом к врагу и высоко поднимает руку, в которой держит боевой молот. Воины напоследок крестятся и опускают забрала.

Снова сигнал трубы.

Фоконберг резко опускает руку.

Войско приходит в движение. Поле оглашают лязг и скрежет доспехов и оружия. Один солдат поскальзывается на траве, следом – еще один. Строй рассыпается, колышется как волна, а ведь они преодолели не больше десяти шагов. Еще один солдат поскальзывается, падает. Потом еще один. Ряды воинов смешиваются. Они роняют оружие, подбирают, снова бегут. Томас пятками вгрызается в мягкую землю. Черный Джон, спускаясь по холму вслед за ним, хватается за его плечо, чтобы не упасть.

Уолтер, позабыв про свои обязанности двадцатника, бормочет молитвы.

– Держим строй! – кричит вместо него Джеффри. – Ровнее, парни. Ровнее. Забудьте про пушки. Забудьте про них.

Они уже у подножия холма, под ногами хлюпает болотистая почва поймы реки. Башмаки увязают в глине. Вышедшая из берегов река местами затопила низину, отдельные участки полностью залиты бурой водой. Томас слышит только гул и топот бегущих вокруг солдат.

А потом видит флаг.

На этот раз сомнений у него нет.

Флаг развевается, будто подает сигнал. Ненадолго взмывает вверх на краю стены с левой стороны. Это флаг Райвена.

Томас спотыкается, оступается, едва не падает. Но ему кажется, будто он плывет, поддерживаемый некой непонятной силой. Он чувствует себя неуязвимым. Почва под ногами твердеет, и он устремляется вперед.

– В атаку! – ревет он. – За мной!

Шлепая по грязи, он локтями прокладывает себе дорогу в первый ряд лучников и бросается влево, ведя за собой солдат.

– Томас! – кричит Джеффри. – Сбавь ход! Пусть билльмены примут удар на себя!

До вражеских позиций шестьсот шагов. Шестьсот шагов отделяет его от орудий, но Томас мчится на них, не отрывая глаз от флага. Солдаты неприятеля разражаются ревом. Их рев адресован ему, но он не останавливается.

Пятьсот шагов.

Строй растягивается влево, образуя в середине брешь. Томас, по пояс в грязи, по-прежнему впереди, ведет солдат к правому флангу королевских войск. Какую бы тактику ни избрал Фоконберг, планы его спутаны. Все мчатся за Томасом.

И тут стреляет пушка: из бойницы вырывается клуб серого дыма и следом раздается громовой раскат. В воздухе свистит ядро, падающее где-то за спиной у Томаса, туда, где только что были лучники. Оно влетает в ряды латников, занявших их место. Грохот невообразимый. Томас бросает взгляд через плечо и видит: какого-то солдата, уже обезглавленного, подбросило вверх ногами.

В рядах образуется просека, вымощенная телами мертвых и раненых – опытных воинов, всю жизнь оттачивавших свое умение владеть копьем, мечом и боевым молотом в боях и на ристалищах; умелых наездников, способных повелевать конями с помощью колен и пяток. Теперь все они валяются на земле, словно ненужные отходы из скотобоен.

Снова орудийный выстрел. Потом еще один. Грохот сотрясает небо и землю. С каждым выстрелом в рядах воинов возникает новая брешь. Клубы дыма плывут над лугом. Томас ощущает наполнивший воздух едкий запах селитры, перебивающий запахи его собственного пота, крови и сырой земли под ногами.

Он падает. Роняет лук и мешок со стрелами. Кто-то наступает на него, и он ничего не может поделать. Вдавлен в грязь. Мимо, громко топая, бегут солдаты. Изловчившись, Томас встает на колени, но его снова толкают на землю. Кто-то бранится ему в ухо. Он хватает лук и затем, собравшись с силами, встает во весь рост и снова бросается к позициям неприятеля. Теперь он уже далеко не в первых рядах, но солдаты вокруг него дрогнули.

Это из-за каменных ядер. Не для того они собрались под знаменем Уорика, чтобы быть разорванными камнями, которыми стреляют со стены французские наемники, думает Томас.

На земле корчится и зовет маму лучник из какого-то другого отряда. Из дымящейся дыры в его куртке хлещет кровь.

Лучники вокруг замедляют бег. Они достигли своей позиции и теперь возятся с луками. Томас выдергивает стрелу из-за пояса и заряжает свой лук. Выстрелив, кидается вперед. Снова стреляет, посылая стрелу через луг в бомбардира, гоголем расхаживающего по стене. Стрела достигает цели, и тот валится с ног. Четвертое орудие выпускает каменное ядро, которое, пролетев через болото, сносит голову какому-то солдату, причем так быстро, что его тело еще какое-то мгновение остается в вертикальном положении. Ядро зарывается в мокрую землю у ног билльменов. Те разворачиваются и бегут назад, вверх по холму.

Внезапно рядом появляется Уолтер. Он уже полностью владеет собой и начинает отдавать команды.

– Бей и уходи! – кричит он. – Бей и меняй позицию!

Томас заряжает и выпускает очередную стрелу, по-прежнему целясь в левую сторону.

Билльмены нагнали лучников, напирают сзади, бегут вперед своими отрядами.

Стреляет пятое орудие, но вместо ожидаемого грохота раздается глухое «паф». Уолтер останавливается и опускает лук.

– Осечка! – кричит он.

Следующее орудие издает еще более тихое «паф». Над рядами противника вздымается дым. И опять глухое шипение.

Уолтер разражается диким хохотом, показывая на небеса.

– Это из-за дождя! – кричит он. – Из-за дождя, будь он проклят! Бог на нашей стороне! Они не могут запалить свои чертовы пушки!

На их глазах бургундцы, вскидывая вверх руки, оставляют свои орудия и бросаются бежать. Один из людей короля, полностью закованный в броню, пытаясь остановить бегство, с размаху рубит солдата мечом. Поднимает меч на еще одного, но третий бургундец что-то швыряет в него, сбивая с ног. Позиции противника пустеют.

– Вперед! – ревет Уолтер. – Живей! Живей! Они у нас в руках!

Он жестом подгоняет капитана билльменов – долговязого парня в ржавом шлеме и ножных латах, которые тот, вероятно, позаимствовал у своего отца. До стены все еще двести шагов, и солдаты теперь находятся в зоне досягаемости стрел вражеских лучников. И только латники и билльмены бросаются в атаку, как небо темнеет от тучи стрел.

– Берегись! – кричит кто-то.

Внезапно Томаса оглушает цепенящий шум. Кажется, что стучат сотни молотков, что-то вбивая один за другим. Солдаты вокруг падают, древки стрел пляшут между ними, треща и расщепляясь. Латники, пригнув головы, продвигаются вперед,

И все это время Томас неустанно заряжает лук, натягивает тетиву, стреляет. Через каждые три-четыре шага. Заряжает, натягивает, стреляет. Заряжает, натягивает, стреляет. Пока не кончаются стрелы.

Перед ним корчится на земле парень в наголенниках отца. Лежит в луже собственной крови, хватая ртом воздух, пытается вытащить из груди стрелу. Еще одна стрела пронзила ему бедро. Он безнадежен. Один из двадцатников опускает свой лук и всаживает стрелу ему в горло.

– Чтоб не мучился, – оправдывается он, будто кто-то его в чем-то обвиняет. В следующее мгновение он уже несется вперед, пуская стрелы одну за другой.

Они стремительно продвигаются по лугу, по затоптанной, залитой кровью траве. Под ногами хлюпает грязь, а то и кое-что похуже. Вокруг лежат тела, пригвожденные к земле, везде торчат оперения стрел – лес оперений. Томас переступает через солдата, который как будто уснул в траве. Рядом еще один, со стрелой в животе, орет как резаный.

Сто шагов.

От пота щиплет в глазах. Томас выдергивает из земли стрелы, в одно мгновение накладывает их на тетиву и стреляет. Целится в лица солдат по другую сторону рва. От латников он теперь отстает всего на несколько ярдов, упорно продвигаясь к реке, туда, где развевается знамя Райвена.

Пятьдесят шагов.

Крики в рядах противника сливаются в плотную стену приглушенного гула, когда латники Фоконберга взбираются на вал. Томас ждет, что сейчас раздастся лязг оружия, но схватки не происходит. Вместо рукопашного боя – какая-то сумятица.

В замешательстве Томас поднимает голову.

Солдаты ликуют.

На валу стоят воины в красных куртках с серыми эмблемами. Они не сражаются. Рушат собственные заграждения. Высыпав на вершину вала, сбрасывают бревна и колья, чтобы проложить мостки через ров. Солдаты Фоконберга в сине-белых куртках лезут по ним наверх и через бреши в ограждениях врываются в лагерь. Солдаты в красном помогают им, протягивая руки. Один из них, стоя у заграждения, взмахами руки зазывает их в лагерь. На груди у него эмблема – серый необструганный посох.

– Они перешли на нашу сторону! – радостно вопит Уолтер. – Люди Ратина за нас. Вперед, парни! Покончим с врагами раз и навсегда!

Они карабкаются по только что проложенным неровным мосткам. Один из солдат Ратина протягивает Томасу руку, помогая подняться на вал. И вот все они в лагере противника. Под ногами вонючее месиво – грязь, речная вода, кровь, мусор. Грудой свалены трупы, утыканные сломанными стрелами. Один из лучников Фоконберга уже ищет среди них пригодные для стрельбы. Томас пытается протолкнуться через толпу солдат, вернуться к реке, туда, где реет флаг Райвена.

Но битва еще не закончена. Лагерь оглашает рев труб и бой барабанов, крики командиров, отдающих приказы. Разъяренные недавним предательством, люди короля превращаются в неудержимую свирепую силу. Они врезаются в отряды Ратина, крушат солдат, которых еще несколько мгновений назад считали своими товарищами по оружию, и начинают теснить их назад.

Кажется, что солдаты короля вот-вот порубят людей Ратина или сбросят их в заполненный водой ров, но на помощь последним приходят латники Фоконберга, и чаша весов склоняется не в пользу первых. Королевское войско полагалось не на лучников, а на свои орудия, на мощь воздвигнутой стены, а не на численность солдат. Но орудия их подвели, стена разрушена. Нападающие превосходят их в численности, окружают с флангов. Выбор у них небольшой: спасаться бегством и быть убитыми или сражаться и умереть.

Они предпочитают сражаться.

На пути Томаса встает рыцарь в черно-красном табарде, с плюмажем из экзотических перьев, который раскачивается в такт его рубящим движениям. Он расчищает вокруг себя пространство, размахивая боевым молотом на длинном древке, словно косит траву. Вокруг него образуются горы тел в униформе разных цветов. Вскочив на мертвого солдата, он выбивает глефу из рук одного билльмена, затем, сделав шаг вперед, косым ударом отправляет его на тот свет, вонзив клюв молота ему в зубы. В забрызганных кровью доспехах он похож на некое несокрушимое чудище. Поворачиваясь вокруг себя, он наносит удар за ударом. Ничто не может его уязвить.

На этом побоище не место человеку без защитного снаряжения. Люди Фоконберга напирают толпой. Томаса, стиснутого со всех сторон так, что он не может пошевелить прижатыми к бокам руками, несет на рыцаря. Но тот бьется не один. Его личное войско стоит стеной, сдерживая сине-белую волну.

Томас пихается и толкается, пытается выскользнуть из толпы. Тщетно. Его снова затягивает в самую гущу. Звон металла, ударяющегося о металл, громче, чем в кузнице: железо скрежещет о железо. Томасу никак не выбраться. Он оказывается лицом к лицу с одним из солдат Фоконберга. Тот злобно скалится на него, но сам тоже зажат. Томас поворачивается и видит перед собой рыцаря, закованного в латы. Он бросает лук и взмахивает полэксом. Рыцарь атакует. Томас отскакивает назад. Толпа за ним чуть отступает. Рыцарь спотыкается о мертвого, и Томас обухом полэкса выбивает оружие из его руки. Рыцарь не сдается, на мгновение теряет равновесие, и солдат, лежащий на земле, сжимает свой билль обеими окровавленными руками и подсекает рыцаря под колено. Тот шатается, пытается удержаться на ногах, но он недостаточно расторопен.

Один из латников Фоконберга всаживает ему в плечо алебарду. Рыцарь сгибается, вновь выпрямляется, но его доспех покорежен. Он не может двинуть рукой. Еще один билльмен, маленький, юркий как хорек, делает резкий выпад и наносит ему удар по забралу. Оно поднимается, и третий билльмен вонзает длинный шип рыцарю в рот. Солдаты из свиты рыцаря не успевают среагировать, а теперь и вовсе поворачиваются и спасаются бегством – или пытаются спастись. Но спереди им путь отрезан, а сзади на пятки наступают люди Фоконберга, секут их направо и налево. Пара минут – и от них места мокрого не остается.

Наконец-то препятствий перед Томасом нет. Он пробирается к реке, протискиваясь между двумя повозками. Какие-то лучники наткнулись на бочку с королевским элем и стараются напиться до одури. Всюду на мокрой земле валяются трупы. Раненые моргают, глядя на Томаса. Он ныряет влево, в проход между рядами палаток из дешевой парусины для простых солдат и более прочных и нарядных – для знатных воинов. Башмаки скользят по грязи.

На поле сражения вздымается волна победных криков, сопровождаемых лязгом, звоном и скрежетом оружия. Это в бой вступили

Томас продолжает путь по тропе и выходит на поляну. Там уже Дафидд, Оуэн и Генри. Бледные, они возятся возле убитого в белом нарамнике. Дафидд пытается снять с его пальца перстень. Мимо них проносятся безоружные солдаты. Генри заряжает лук и гонится за одним из них, будто охотник за дичью. Спускает тетиву, и стрела пронзает грудь несчастного. Тот летит кувырком, а Генри хохочет.

Дафидд поднимает глаза и, увидев, куда направляется Томас, кричит ему:

– Эй, куда тебя несет?! Для нас там сейчас жарковато. Иди лучше сюда, выпей.

Оуэн поднимает в руке бутыль. Томас на ходу качает головой.

– Чертова преисподня! – рычит Дафидд. Бросив руку мертвеца, он надевает на плечо лук и тащит за собой Оуэна. Генри идет следом. Стрел у него все равно не осталось.

Дальше по тропе они видят шатер короля: на парусине – герб, на обоих шестах висят поникшие флаги. На поляне перед шатром, где чернеет пепелище от бивачного костра, который жгли минувшей ночью, гурьба билльменов Фоконберга собралась вокруг пяти или шести рыцарей в латах, нападает на них, нанося рубящие и колющие удары, изматывает, как собаки травят медведя.

Эти рыцари – лорды, герцоги и графы. Слишком известные личности, они не удосужились надеть гербовые накидки, и отличить их можно лишь по украшениям, венчающим шлемы. Свита их покинула, а может, никого из их отрядов уже не осталось в живых. Люди Фоконберга безжалостно расправляются с их билльменами в красно-черных куртках. За ними стоят, наблюдая за побоищем, королевские герольды в четырехцветных табарах. Своими бледными лицами они напоминают Томасу монахов в приорате.

А вот и Райвен.

Легко узнаваем даже в своих богато украшенных доспехах. Двумя руками держа длинный черный меч, он ловко отбивается от билльменов – крутится, делает ложные выпады, подныривает под удары и сам атакует. Томас на мгновение словно прирастает к земле, наблюдая за ним. Райвен делает шаг в сторону, уклоняясь от билля, который все равно задевает его по ноге, потом выхватывает оружие у билльмена, а его самого рывком притягивает на острие своего меча, протыкает и швыряет на землю. У того из горла, пенясь, хлещет кровь. Не удостоив беднягу взглядом, Райвен со всей силы бросает билль в другого солдата Фоконберга. Тот на мгновение отвлекается, и этого вполне достаточно, чтобы еще один рыцарь подскочил к нему и булавой размозжил голову.

– Иисус на кресте, – бормочет Дафидд. – Я в этом не участвую.

Но Томас встает перед Райвеном. Смотрит в темные щели его шлема, ожидая хоть какой-то реакции. И тот реагирует: нападает на него. Кончик меча, плоский и круглый, как язык, свистит у его глаз. Томас отклоняется назад, падает, откатывается в сторону, быстро вскакивает на ноги и сам атакует: нагнувшись, бьет с плеча полэксом по правому боку Райвена.

Тот отпрыгивает в сторону, уклоняясь от удара, но шип полэкса царапает заклепки кирасы и разрывает кожаный шнурок внизу. Кираса на Райвене тут же перекашивается. Почувствовав это, он хлопает по ней рукой в кольчужной перчатке, но сделать ничего не может.

Райвен ждет. Пепел вздымается у его ног. Дафидд встает плечом к плечу с Томасом, Генри занимает позицию слева от него, подобрав билль убитого солдата. Томас делает ложный выпад. Райвен бросается на него. Дафидд заслоняет Томаса, принимая мощный удар на свой щит, и, пошатнувшись, кидается с мечом на Райвена, но его клинок лишь со звоном отскакивает от наруча рыцаря. Вскрикнув, Дафидд отпрыгивает в сторону, зажимая руку. Райвен гардой меча бьет его по голове. Удар приходится на шлем. Дафидд отшатывается, кровь заливает ему глаза. Райвен молниеносно поворачивается и делает выпад в сторону Генри, метя клинком в ноги.

Генри спасают его скрипучие наголенники. Коротким ударом билля он хочет подсечь Райвена, но тот успевает отпрыгнуть и затем локтем бьет Генри в лицо. Тот оседает, две струи крови текут с его губ. Райвен подступает к нему и заносит над его головой меч. Но тут вмешивается Томас: с размаху вонзает острие полэкса в Райвена. Звенит кираса. Еще один кожаный шнурок на ней разрублен. Райвен невольно пятится.

Позабыв про Генри, он нападает на Томаса. Тот подныривает под его меч и отбегает на пять шагов, но потом поворачивается и возвращается. Наносит рубящий удар. Райвен парирует его и идет в контратаку. Томас отступает. Если столь мощный удар мечом достигнет своей цели, все будет кончено. Томас снова нападает, и опять Райвен вынуждает его отступить. Его клинок так быстр, что за ним не уследить.

Рыцарь рядом с Райвеном спотыкается. Его испачканные сажей доспехи обагряет кровь – вероятно, из ранее полученной раны. Ему трудно передвигаться. Другие билльмены вонзают в него шипы своего оружия. Пошатнувшись, он падает. Жить ему осталось недолго. Райвен тоже измотан. Томас опять наносит удар: лезвие его топора едва не срубает со шлема забрало, оставляя на нем рубец. Райвен отскакивает в сторону. Его клинок сверкает в воздухе и вонзается в плечо Томаса. Тот охает: его как будто обожгли раскаленным железом.

Генри приходит в себя, но на ногах стоит нетвердо; его подбородок и грудь в крови. Он атакует Райвена с другой стороны. Райвен и еще двое рыцарей, которые пока на ногах, становятся спинами друг к другу, образуя треугольник. На пепелище костра у их ног лежат в золе убитые билльмены. Еще больше там раненых, которые сражаться уже не могут.

Мгновением позже третий рыцарь падает под градом ударов других билльменов. Только они собираются его добить, как второй рыцарь топором отрубает кисть одному из них. Хлещет кровь, и раненый выходит из боя.

Томас снова сосредоточивает внимание на Райвене, и следующую минуту они обмениваются ударами, которые оба парируют, а бывает, едва не пропускают. Райвен старается держать на расстоянии Томаса и Генри, неожиданно перекладывая меч из одной руки в другую. Но после того как Генри разрывает последнюю завязку на его кирасе, он теряет маневренность. Между пластинами доспехов появляются зазоры – уязвимые точки для оружия противника.

Томас опять нападает. Пот, кровь и дождь заливают ему глаза; каждый мускул в теле вибрирует от напряжения. Однако Райвен теперь двигается неуклюже, как будто перед ними совсем другой человек. Каждый новый удар Томаса он отражает менее твердо, меч опускается на один-два дюйма ниже, чем нужно.

Второй рыцарь убил последнего билльмена, стоит над ним, руками упираясь в колени, пытается отдышаться. Потом выпрямляется и с трудом двигается к Генри, но, прежде чем пойти в атаку, останавливается и поднимает забрало. Пот струится по его лицу, побагровевшему от нещадных ратных трудов, даже глаза у него красные.

– Во имя Господа, дайте передохнуть! – хрипит он, выставляя вперед ладонь.

Генри уже на ногах, в руках у него откуда-то взялся топор. Он подступает к рыцарю и рубит его по лицу, толкая назад. Тот опрокидывается, обеими руками зажимая окровавленное лицо; в небеса возносится душераздирающий вопль. Генри подходит к рыцарю и вонзает в него топор, как дровосек в бревно.

Топор застревает в теле. Чтобы вытащить его, Генри нужна точка опоры. Он ногой наступает на шею рыцаря.

Пока Генри пытается выдернуть свое оружие, Райвен поворачивается, готовясь нанести ему смертельный удар, но на него бросается Томас. Райвен отбивается, старается зацепить его навершием меча, а потом в его руке появляется длинный тонкий кинжал. Томас едва успевает уклониться от клинка, который проходит у самого его уха.

Очевидно, что это последний отчаянный шаг Райвена. Томас делает выпад вправо, затем разворачивается и с размаху втыкает верхний шип в брешь между пластинами кирасы Райвена. Раздается вопль.

Райвен шатается, роняет кинжал. Медленно опускает руки. Время как будто останавливается, шум стихает.

Томас вытаскивает шип из Райвена. Тот мгновение стоит, его руки бессильно свисают по бокам. Он делает пару шагов и падает на колени.

Томас разжимает пальцы, бросая полэкс, и тоже валится на колени. Стоит лицом к Райвену. Куртка его пропиталась кровью, льющейся из раны в плече. Его бьет дрожь, глаза застит туман. Он тянется к забралу Райвена, хочет его поднять.

Хочет увидеть Райвена перед тем, как тот умрет.

Хочет, чтобы тот тоже его увидел.

Хочет посмотреть ему в глаза.

Но забрало покорежено. Томас со скрежетом открывает его, смотрит в лицо рыцаря.

Это не Райвен.

Нутро Томаса восстает, и из него извергаются рвотные массы – на руки и запястья, на стальной нагрудник, на всего рыцаря.

Он падает, переворачивается на спину. Дождь, восхитительно холодный, льет ему в глаза, смешиваясь с кровью и потом.

Он смотрит на серые облака, наблюдает, как они сгущаются и рассеиваются, собираются в клубы и затем уплывают, будто пушечный дым. А дождь все моросит, и Томас слышит, что сражение подходит к концу: лязг оружия постепенно стихает, крики и вопли захлебываются в крови.

Он видит Генри. У того в руках все тот же топор, и он кому-то угрожает у палатки короля.

– Во имя всех святых, кто ты такой? – спрашивает Генри.

Томас слышит ответ, и затем появляется высокий человек. Не поднимая глаз от земли, он качает головой и что-то говорит, но Томас не понимает ни слова. У него безвольное меланхоличное лицо, напоминающее Томасу одного монаха в приорате, который, как объяснил декан, умер от избытка благочестия.

А потом Томас уже ничего не видит. Все вокруг вместе со звуками блекнет, тускнеет, и его обволакивает белое безмолвие.

Позже, очнувшись, он осознает, что полулежит у стенки какой-то крепкой палатки. На языке привкус крови и пепла. В руки ему пихают кружку с элем, но он не в силах ее удержать. Кто-то берет кружку и прижимает к его губам. Эль течет по подбородку. В поле зрения появляется чье-то лицо.

– Ты как, Томас, живой? – кричит Дафидд. Он весь в крови, но цел и невредим. Широко улыбается. У Томаса звенит в голове, голос Дафидда доносится будто издалека. Он тычет его в плечо, показывая на что-то, но Томас видит только спины людей, слоняющихся по поляне между палатками.

– Новый Генри захватил его, – хохочет Дафидд. – Заточил в его же собственной палатке. Представляешь?! Обычный лучник из Кента взял в плен короля Англии Генриха Шестого, будь я проклят! Поймал в его же собственной палатке! Простой лучник, черт побери!

Томас пытается приподняться, хочет увидеть, что происходит, но все тело сковывает нестерпимая боль.

– Мы победили! – вопит Дафидд. – Победили! Убили всех важных рыцарей и взяли в плен короля нашей чертовой Англии!

Томасу удается сесть. Оуэн заставляет его выпить еще эля.

– Что теперь? – спрашивает Томас.

– Пьем эль!

Оуэн продолжает вливать в Томаса эль, который теперь течет по его щекам, оставляя на закопченном лице розовые борозды.

– Смотри, граф Марч преклоняет колено перед королем, – говорит Дафидд. – Но мы-то знаем, кто теперь главный. Вон он – граф Уорик. Видишь его?

Томас ощущает резь в глазах, водя взглядом по поляне. В рядах воинов появляется просвет, и он видит графа Марча. Огромный, в рыцарских доспехах, он преклоняет колено перед королем, тем самым человеком с рыхлым безвольным лицом, которого заметил Томас перед тем, как потерял сознание. Король выглядит растерянным, подавленным. Не знает, как ему быть, что сказать этому забрызганному кровью гиганту, который стоит перед ним. У Томаса губы дрогнули в улыбке. Он жалеет, что рядом нет Кэтрин. Она бы рассмеялась, пробормотала что-нибудь остроумное. За королем и коленопреклоненным Марчем стоит в стороне от остальных рыцарей в броне граф Уорик.

По нему не скажешь, что он очень уж исстарался на ратном поле. Улыбаясь, Уорик скользит взглядом по толпе, и вдруг его улыбка становится шире, радостнее. Он поднимает руку в перчатке, и какой-то знатный воин на сером коне вплывает в поле зрения Томаса, заслоняя все остальное, так что он видит только его набедренник, поножи и сабатоны. А потом этот человек спешивается, его коня уводят, и Томас, впервые увидев его всего целиком, узнает в нем ночного визитера, приезжавшего на встречу с Уориком.

Это человек Ратина, тот самый, который устроил сделку. Продолжая улыбаться, Уорик подходит к нему, приветствует. Все вокруг ликуют, солдаты Уорика, Марча и Фоконберга празднуют славную победу на поле у стен Нортгемптона, а Томаса сотрясает новый спазм, и весь выпитый эль извергается из него горячим жгучим потоком. Он узнает этого человека.

Райвен.

Джайлз Райвен обменивается крепким рукопожатием с графом Уориком, а на некотором удалении стоит, держа на поводу серую кобылу, великан, и его босые ноги – последнее, что видит Томас перед тем, как все его члены наливаются болью и он опять проваливается в гулкую белую пустоту.

Часть IV

Мартон-Холл, графство Линкольн

сентябрь 1460 г.

Глава 20

Лето близится к концу. Воздух наполнен ароматами зрелых фруктов и вспаханной земли. У амбара стоят небольшие копны овса. Старик с сыном на своем поле погоняют двух волов, бороня почерневшую от дождя почву. Кэтрин, чтобы не сидеть без дела, помогает пожилой женщине обирать кусты ежевики. Когда корзина почти наполнена, они вдруг слышат размеренный цокот копыт. Из селения едет всадник – вероятно, какой-нибудь визитер везет новости. Увидев, что это всего лишь Томас, пожилая женщина вновь принимается за свое занятие.

– Ты прямо прирожденный наездник, – замечает Кэтрин, когда он останавливает коня возле нее. На нем дорожный плащ и бархатная шляпа, и верхом на коне он кажется выше ростом и шире в плечах. Если б она не знала его, то поспешила бы спрятаться. Перенеся ногу через седло, Томас легко соскакивает на землю, словно всю жизнь ездил верхом. Рана, нанесенная два месяца назад, уже меньше его беспокоит, но лицо все еще осунувшееся, под глазами синие круги. Томас снимает шляпу и, улыбаясь, проводит рукой по рыжеватым волосам.

– Хочешь сделать кружок? – спрашивает он, предлагая ей взять поводья.

– Да я на пони-то с трудом сижу, – качает головой Кэтрин, – а уж на такой громадине…

Они оба отступают на пару шагов и любуются конем. Лошадь красивая, верховая. Некогда она принадлежала графу Шрусбери. Ее нашли на привязи за палатками в Нортгемптоне. Должно быть, конюх погиб или сбежал. На коня графа Шрусбери претендовали менее знатные лорды, но граф Марч, немного подумав, отдал его в награду – вместе с побитыми латами Шрусбери – человеку, который его убил: Томасу Эверингему, безвестному лучнику из графства Линкольн, служащему в отряде сэра Джона Фейкенгема.

– Почему ты не в замке? – спрашивает он.

– Сегодня приезжает Фурнье, будет делать сэру Джону кровопускание.

– И тебя отослали? – смеется Томас.

– Нет, – начинает Кэтрин. – Ну, в общем, да. Он в письме уведомил о своем приезде, сказал, что положение небесных тел как раз благоприятствует кровопусканию и все такое. Но, скорее, у него просто кончились деньги на вино.

– Как сэр Джон? – интересуется Томас.

– Подавлен.

Томас хмыкает. Они смотрят на стаю скворцов за пашней. Где-то на дереве воркует вяхирь.

– А ты как? – любопытствует Кэтрин.

В ответ он лишь молча поднимает руку над головой, показывая, что оправился от ранения.

– Да я не про рану, – говорит Кэтрин. – Меня больше беспокоит… это.

Она жестом показывает на сырые поля, на хижины, притулившиеся под церковной башней, и за ними Мартон-Холл, манор сэра Джона Фейкенгема.

– Не знаю, – молвит Томас. – Я благодарен сэру Джону за все, что он сделал для нас, и за такую жизнь, но… – Он пожимает плечами.

Кэтрин знает, как ему тяжело. Она слышала, как по ночам он скрипит зубами. Из-за душевных мук он медленнее идет на поправку, думает она. Давно бы уже исцелился, если б не верил, что Господь покинул его на поле боя в Нортгемптоне и принял сторону Райвена.

– У тебя еще будет возможность посчитаться, – уверяет она его. – Я в том убеждена. На это будет воля Божья.

– Нет, – возражает Томас. – В Англии больше не будет сражений. В стране теперь мир. Во всяком случае, так говорит Ричард. Герцог Йоркский вернется из Ирландии и займет свое законное место в совете, и на том все будет кончено.

– Кончено? А как же королева? По-твоему, она успокоится? А сыновья тех, кто погиб при Нортгемптоне? А те, кому удалось сбежать в тот день? Думаешь, они не захотят взять реванш?

– Где королева, никто не знает. Но она женщина. Властью не обладает. Не имеет права голоса.

Кэтрин изумленно смотрит на Томаса. Он что, придуривается? Да вроде бы нет.

– Но ведь у нее есть сын, так? – настаивает на своем Кэтрин. – Наверняка она надеется в один прекрасный день увидеть его на троне?

– И увидит, – говорит Томас таким тоном, будто объясняет ей, глупой, очевидные вещи. – Когда наш нынешний король Генрих умрет. К тому же ты упускаешь главное. Райвен теперь на нашей стороне. Если сэр Джон снова пойдет на войну, значит, и он тоже, и я буду воевать с ним плечом к плечу.

– Можно подумать, это имеет значение, – возражает Кэтрин. – Ты слышал, что сталось с рыцарем Уильямом Люси? Ричард о нем рассказывал. Он спешил на поле боя близ Нортгемптона, чтобы помочь королю, и был убит одним из людей короля, потому что тот возжелал его жену.

Томас задумывается о прошедшем сражении. Сколько было подобных случаев в тот день? Битву он помнит фрагментами – лишь обрывки каких-то картин, увиденных мельком и издалека. После сражения лучники помогли убрать трупы. Какие-то тела сбросили в реку – вдобавок к тем, кто уже утонул; другие отволокли в яму, вырытую каким-то крестьянином вместе с сыновьями, и похоронили там. Погибших лордов вернули их герольдам, правда в несколько облегченном виде: постарались чьи-то вороватые ручонки. В расположенном рядом аббатстве отслужили мессу, ибо требовалось изобразить хотя бы видимость скорби, ведь среди погибших со стороны противника были родственники победителей: кузены, дядья, свояки, племянники.

– Так и бывает, – заметил тогда сэр Джон. – Война жестока и беспощадна.

Они отыскали Рыжего Джона. Он лежал на спине, в его глазницах собралась дождевая вода; шлем упал с головы, рыжие волосы распластались на земле волнами. Алебастровая кожа была холодной на ощупь, веснушки утратили яркость, и, перевернув его, они увидели, что в него вонзились шипы ловушки, какие разбрасывали на поле боя, чтобы калечить лошадей. Как они ни старались, вытащить из его спины шипы не удалось. Так и похоронили его вместе с кальтропом[82] в отдельной глубокой могиле, которую вырыли рядом с аббатством, где молились король Генрих и графы Марч и Уорик. Томас со слезами на глазах наблюдал за церемонией погребения с задка повозки.

После войско двинулось к Лондону. Вместе с королем Генрихом, которому были оказаны все надлежащие почести. Он ехал верхом во главе колонны в сопровождении Уорика и Марча, архиепископа, легата и даже Генри, лучника из Кента, у которого с губ всю дорогу не сходила улыбка.

Именно там, по пути на юг, когда они встали лагерем у перекошенного креста, где сходятся две старые дороги, Уорик принял решение в пользу Райвена. Он пожаловал ему право владения замком Корнфорд и всеми прилегающими к нему землями, а также назначил опекуном дочери лорда Корнфорда до ее совершеннолетия. Сэр Джон пытался оспорить это решение, указав, что девушка помолвлена с его сыном Ричардом, которого Уорик чуть не убил во время охоты, что Корнфорд был его кузеном и замок

– Это потому, что Райвен сыграл не последнюю роль в предательстве Ратина, – объяснил Джеффри. – Ну и потому, что в его распоряжении сотня конных лучников.

Власть продемонстрировала свое могущество, преподав обидный урок.

Дорога до Мартона заняла четыре дня, и за все время пути сэр Джон не проронил ни слова. Сидел в повозке на своей подушке, положенной на сундук, глядел на ноги и лишь со свистом втягивал воздух, когда колеса наезжали на рытвину. Он не вдохновился даже при виде Ричарда на коне, хотя тот уже настолько окреп, что свободно держался в седле, и, когда они остановились перед Мартон-Холлом, сэр Джон только и мог, что смотреть на усадьбу со слезами на глазах. Не таким отец и сын представляли свое возвращение домой.

В отсутствие сэра Джона Мартон-Холл пришел в упадок по причине варварского обращения. Окна выбили. Одна стена развалилась, так что балки, составлявшее напольное перекрытие верхнего этажа, торчали в разные стороны, словно растопыренные пальцы. Крыша просела. Двор был усыпан черепками расколотой плитки; воду в колодце отравили, сбросив туда мертвого барана. С кровли надворного строения содрали свинец, а возле уборной высилась куча человеческих экскрементов, которая лежала там, должно быть, полгода, а то и дольше.

– Вот выродок, – только и пробормотал сэр Джон, когда увидел, что его кровать в комнате на верхнем этаже украли. – Нелюдь.

За последующие недели Ричард привел старый дом в порядок, и теперь, два месяца спустя, в большом зале пылал огонь, а у сэра Джона появилась новая кровать, где он мог лежать в тепле под шерстяными одеялами, защищенный от сквозняков плотным пологом из синего дамаста.

Его лучники из сотни[83], разбогатев на несколько месяцев, возвращаются по домам. Те, кому некуда возвращаться, остаются в Мартоне, помогая ремонтировать усадьбу и обрабатывать поля. Благодаря целебной мази продавца индульгенций и заботам Кэтрин, плечо Томаса постепенно заживает. Стрелять из лука он еще не может, но зато успешно учится ездить на своей новой лошади.

Кэтрин живет в тепле и сухости, она уже и забыла, что бывало иначе. Не помнит, когда последний раз обходилась без пищи больше одного дня. Мартон-Холл стал для нее родным домом; она постепенно избавляется от монастырских привычек, въевшихся в нее, как грязь в кожные поры.

А вот Томаса снедает беспокойство.

– Ежели Господь не предопределил мне найти Райвена, – говорит он Кэтрин, – тогда мне надобно обратиться к верховному приору и вернуться в орден. Я ведь принял обет.

Вид у него смятенный, даже несчастный.

– Не могу я так жить, – сетует он. – Вот, смотри. – Томас показывает ей свои руки: на ладонях маленькие ранки от ногтей. – Это происходит по ночам. Само собой получается.

Они идут прогулочным шагом. Кэтрин понимает Томаса, понимает его чувства. Он ведь как думает: если Бог избрал его орудием мести, значит, так тому и быть – он отыщет и убьет Райвена. Но если на то нет воли Божьей, свою месть он не осуществит, и с каждым новым днем, что Томас проводит в Мартоне, он все больше укрепляется во мнении, что ему не суждено встретиться с Райвеном в бою.

Кэтрин хочет сказать Томасу, что, раз он жаждет отыскать Райвена, нужно просто его найти. Незачем полагаться на случайность, поединок не обязательно должен происходить на поле боя. Он, Томас, должен действовать сам, а не ждать милостей от Бога.

И она уже открывает рот, чтобы растолковать ему это, но осторожность возобладала. Она усваивает уроки, думает Кэтрин, сколь бы болезненными они ни были. И говорит другое:

– Томас, посмотри вокруг себя. Посмотри на это место. Черпай силы здесь. Поверь, тебе непременно выпадет шанс поквитаться.

Они приближаются к деревне, проходят мимо загона для свиней. Кэтрин поднимает с земли палку и, перегнувшись через ограждение, чешет свинью по красновато-коричневой щетине между ушами.

– А ты что думаешь делать? – спрашивает он. – Мы в одном дне пути от приората.

Кэтрин молчит, наблюдая за свиньей, млеющей от удовольствия. Томас понуждает ее не в монастырь вернуться, а выяснить, кто отдал ее в монахини. Этот вопрос не дает ей покоя с того самого дня на берегу у форта Сангатт, когда он объяснил ей, что за ее проживание в монастыре кто-то наверняка платит.

– А как это сделать? – недоумевает она. – В моем нынешнем облике явиться я туда не могу: юношу в монастырь не пустят. А если приду туда собственной персоной… Меня, если ты не забыл, разыскивают за убийство.

В последние месяцы она постоянно грезит о том, как приходит в монастырь – грезит с некой упорной настойчивостью. Представляет, как рассматривает слова на бумаге, водит по ним пальцами. В нижней части листа – нечто вроде печати. Она слышит глухое звяканье монет в промасленном кожаном мешочке. Чувствует, как ноет запястье от его тяжести.

– А если ты вернешься туда просто как женщина? – предлагает Томас. – Не монахиня, а обычная женщина, как Лиз, например?

Лиз – дочь Джеффри. Наверное, она одного возраста с Кэтрин, помогает отцу и матери в Мартон-Холле. Оставшиеся лучники засматриваются на нее. Кэтрин и сама невольно наблюдает за Лиз с пристальным вниманием, смотрит, как она двигается, одевается, с какой непринужденностью общается со всеми. Лиз не раз ловила на себе ее взгляд, и Кэтрин тотчас же отводила глаза, чувствуя, как щеки покрываются румянцем. Лиз понимающе улыбалась. Кэтрин пытается представить себя такой, как Лиз, и не может, хотя эта мысль все время жужжит в голове, будто натянутая нить.

– Должен быть какой-то другой способ, – качает она головой.

Они отходят от загона, где свинья роет рылом землю, и идут к церкви, высматривая церковного сторожа. У того всегда дел невпроворот, и со дня их возвращения ему нечего сказать сэру Джону. Всюду бродят куры, посреди дороги спит собака, а неподалеку женщина запечатывает хлебную печку. Кэтрин и Томаса в деревне уже знают, и женщина вскидывает руку, приветствуя их. Равно как и свинопас, за которым сейчас не бредут свиньи. Он поворачивается и показывает на дорогу, ведущую в Линкольн.

Там появляются три всадника. Томас мгновенно настораживается.

– Это Фурнье, – успокаивает его Кэтрин, кладя руку ему на плечо.

Они наблюдают за приближением верховых.

– Доброго вам дня, господин Фурнье, – приветствует его Томас.

– Бог вам в помощь, сэр, – отзывается Фурнье, снимая шляпу. – И тебе, юноша. Вижу, ты сегодня

Кэтрин качает головой. Фурнье может быть подкупающе обаятельным, признает она.

– Вас послали сопроводить меня в Мартон-Холл? – спрашивает лекарь.

Такого поручения им не давали, но это не важно. На Фурнье новый плащ цвета гасконского вина и облегающая шапочка, подбитая мехом. Он заметно преуспел в делах с тех пор, как Кэтрин видела его последний раз, и у него появился новый помощник – тоже долговязый юнец с тощими ногами, но зато с целыми ушами. Кэтрин глубже убирает под шапочку свое ополовиненное ухо.

Третий всадник – угрюмый телохранитель. Сутулясь в седле, он закатывает глаза, когда они возвращаются по дороге к дому сэра Джона. Фурнье продолжает свою речь, которую он, вероятно, начал еще в Линкольне.

– Больной стремится излечиться, верно? И ради этого он согласится на что угодно. Однако стоит ему поправить здоровье, он уже и не думает про свои немощи и забывает про обязательство заплатить за исцеление. А у лекаря, разумеется, другая цель – получить деньги. Посему он должен требовать, чтобы за его услуги заплатили вперед. Он не должен довольствоваться обещаниями или посулами пациента, что тот отблагодарит его после того, как лечение возымеет свое действие. Понимаете, да?

Они минуют поле, где по-прежнему трудятся землепашец с сыном, плугом переворачивая пласты блестящей черной земли. Чайки прогнали скворцов и теперь кружат над полем, вопя, как души грешников в преисподней. Впереди по дороге идет пожилая женщина, которой помогала Кэтрин. Она уже набрала ежевики и с полной корзиной возвращается домой.

– Это всё земли сэра Джона Фейкенгема? – любопытствует Фурнье.

– Насколько видит взор, – кивает Томас.

Значит, Фурнье за свои услуги запросит в пять раз больше, заключает Кэтрин, снова изумляясь наивности Томаса.

Во дворе замка Уолтер сидит на ступеньке, точит нож. Он поднимает на них глаза и опять принимается за работу, не сказав ни слова.

– И вам доброго дня, – приветствует его Фурнье.

В дверях их встречает жена Джеффри – тетушка Попэм, и Фурнье просит ее согреть вина.

– Для питья или для промывки инструментов? – уточняет Кэтрин.

Фурнье не удостаивает ее ответом, и она ведет его наверх, в покои сэра Джона. Тот лежит на кровати, пьет вино из оловянной чаши. Рядом развалились две белые гончие – довольно безобразные твари, – и все трое обращают на Фурнье испуганные воспаленные глаза.

– Доброго вам дня, господин доктор, – тихо произносит сэр Джон, едва шевеля бескровными губами. – Уже время пришло?

Бледный как полотно, он больше похож на мертвого, чем на живого. Сэр Джон предпринимает попытку сесть в постели и отставить в сторону чашу, но нестерпимая боль вынуждает его снова лечь.

– Пришло, сэр Джон. – Фурнье присаживается на кровать и забирает у больного чашу. – Как ваша фистула?

Сэр Джонс зажмуривается. Из глаза выкатывается слеза.

– Ходить не могу, – жалуется он. – Справлять нужду тоже. Кашлять и то больно.

– Как я и думал, – кивает Фурнье. – Нарушен баланс гуморов.

Кэтрин тяжело вздыхает. Фурнье поворачивается к ней.

– Ты что-то новенькое хочешь сказать?

– Нет, – отвечает она. – Только то, что немощь сэра Джона вызвана не нарушением баланса гуморов, а язвой в заднем месте.

Фурнье встает.

– Опять за свое?

Он трогает рукоятку ножа у себя на поясе. Ишь какой храбрый сегодня, думает она, вспоминая, как в прошлый раз он испугался полэкса. Сэр Джон обессиленно поднимает руку и снова роняет ее на постель.

– Оставь нас, Кит, – бормочет он. – Пусть лекарь делает свое дело.

Напоследок взглянув на Фурнье, Кэтрин покидает комнату и спускается во двор, где ее ждет Томас.

– Кровопускание – это сущее варварство, – возмущается она. – Такая же дикость, как вера в исцеляющую силу старых костей, коими торговал продавец индульгенций.

– Я все думаю о нем, – признается Томас. – И о его книге. По-твоему, его родные знают, почему он так ею дорожил? Он упоминал, что у него был сын. Тот умер, но, может быть, жива жена?

Из верхнего окна до них доносится сдавленный вскрик. Оба поднимают головы.

– Долго он здесь пробудет? – спрашивает Томас.

– Неделю? – предполагает Кэтрин. – Должен ведь убедиться, что его пациент выжил, хотя бы для того, чтобы получить плату за свои труды.

– Тогда, может, давай пока посетим Линкольн, чтоб меньше его видеть?

Кэтрин смеется. Томас ужасно трогателен в своем нехитром лукавстве.

– Надеешься встретить Райвена на рыночной площади? Или на церковном дворе? А может, в харчевне?

Он бросает на нее взгляд исподлобья. Потом тоже улыбается. Они весело смотрят друг на друга и тут же оба отводят глаза. На следующее утро, едва небо окрашивает розовая заря, они пускаются в дорогу – Томас на своем коне, Кэтрин на маленьком гнедом пони. Она от природы не наездница, чувствует себя неловко, сидя в седле с раздвинутыми ногами, и знает, что рядом с Томасом больше похожа на его слугу. Но у пони кроткий нрав, он часто предвосхищает ее команды, и Кэтрин относится к нему с любовью.

К тому времени, когда встает солнце, впереди уже виднеется Линкольн. Шпиль собора на фоне болотистой равнины кажется еще выше. Все утро, что они в пути, солнце светит им в лица. Пока они едут под стенами замка, сложенного из светлого камня, и въезжают в старую арку, соборный колокол призывает на службу шестого часа[84].

Они останавливаются, глядя на собор. Невероятно огромный, будто неземной, он не поддается их разумению; есть в нем даже что-то пугающее. В конце концов, устав от созерцания такой махины, они отворачиваются от собора и привязывают лошадей, поручив их заботам мальчишки: дают ему монету, чтобы он напоил животных. Потом останавливаются на тенистой улочке близ собора, чтобы выпить пенистого эля с привкусом боярышника и ежевики и подкрепиться горячим блюдом из стручкового гороха в сливочном масле. В вязком, как мед, воздухе жужжат мухи. Неподалеку книготорговец разложил на прилавке свой товар. Томас не в силах удержаться от соблазна.

Убеленный сединами бородатый торговец одет в соответствии с законами о роскоши[85]; ленты его койфа[86] свисают на грудь. Он начинает показывать Томасу более дешевый товар. Протягивает ему то одну книгу, то другую, на все лады восхваляя достоинства миниатюр. Рука Томаса сама собой тянется к кожаному переплету одного из более дорогих манускриптов. Он открывает его, и книготорговец одобрительно цокает языком.

–Problemata Aristotelis[87], – кивает он. – На французском языке. Вижу, вы, молодой человек, понимаете толк в книгах.

Последнюю фразу книготорговец произносит как вопрос, глядя на грубые башмаки Томаса и его одежду из домотканого сукна.

– Вы знаете, кто изготовитель? – любопытствует Томас.

– Увы, нет, – признается книготорговец. – Мне лишь

– Вы бывали в Брюгге?

– Много раз. Очень красивый город. Правда, для моих старых костей там сыровато.

– Брюгге славится своими мастерами, – говорит Томас Кэтрин, вертя в руках книгу. – Когда-нибудь мне хотелось бы там побывать. Правда, придется опять плыть морем.

Томас, когда взволнован, похож на мальчишку. Он рассматривает другие книги, ощупывает кожу, поглаживает бумагу. Книготорговец даже позволяет ему подушечкой пальца потрогать выпуклую золоченую заглавную букву Л.

– Чудесная работа, – хвалит Томас.

Сдержанно улыбаясь, книготорговец переводит взгляд с Томаса на Кэтрин и обратно, и ее охватывает знакомое чувство тревоги. Она прекрасно помнит, как продавец индульгенций говорил, что в дороге встречаются разные люди и всегда нужно быть настороже. Кэтрин глубже прячет под капюшон отрезанное ухо. Зря они отправились в Линкольн. И она переводит разговор на другую тему, спросив про продавца индульгенций.

– Старик Дод? – переспрашивает книготорговец, немного смягчившись. – Да, я его знаю. Хороший человек и серьезный коллекционер. Он уже несколько месяцев в отъезде. Куда-то за море подался, я слышал, хотя священнослужители до сих пор поминают его в молитвах и звонят в колокол, желая ему благополучного возвращения. Он живет на Крутом холме, рядом с Еврейским домом.

И тут Томасу приходит в голову одна мысль.

– Вам доводилось видеть что-нибудь подобное? – спрашивает он, доставая из мешка учетную книгу. Книготорговец берет ее, открывает, внимательно рассматривает.

– Пожалуй, – отвечает он, – хотя второй раз я бы на такую не взглянул. Это официальный документ: список солдат и их передвижений по Франции? Ну да. Разве что в переработку сгодится. Ага. А вот это мне нравится.

Он показывает на рисунок Томаса: круглое окно собора Святого Павла в Лондоне. Томас расцветил его красной, синей и желтой красками, и рисунок теперь сияет. Книготорговец предлагает за него деньги, но Томас качает головой. Старик возвращает ему книгу, и они расстаются с ним, как раз когда церковные колокола начинают отбивать середину часа.

Дом Роберта Дода стоит в нижней части улицы по правой стороне. С закрытыми ставнями он кажется заброшенным, безлюдным, но на стук Томаса дверь отворяет девушка в длинном платье и полотняном чепце. Смотрит на них без всякого выражения на лице.

– Госпожа Дод дома? – спрашивает Кэтрин. Девушка молча распахивает перед ними дверь. Переглянувшись, они входят в дом. Она ведет их через застеленный соломой холл в комнату, обшитую деревянными панелями, где сквозь закрытые ставни сочится скудный свет. Стены увешаны гобеленами с изображением сцен, которые Кэтрин не узнает. У одной стены – длинный стол, на скамейках у окон – подушки, на полу – шелковые ковры. Но внимание привлекают книги, разложенные по всей комнате, – из-за пыли, что скопилась на них. Вообще, светлая пыль толстым слоем лежит здесь всюду. Такое впечатление, что в эту комнату не входили несколько недель, может быть, многие месяцы, а то и годы.

– Она всегда говорила, что вы когда-нибудь придете, – произносит служанка.

– Кто?

– Госпожа Дод.

– Но ведь вы не знаете, кто мы такие.

Кивнув, девушка удаляется.

– Странно, – молвит Томас, глазами пожирая книги.

Кэтрин задумывается, а потом ее осеняет.

– Она не знает, что его нет в живых.

Ни он, ни она сама об этом не подумали. Томас переступает с ноги на ногу, оттягивает ворот рубашки. Дверь открывается, и входит высокая худая женщина в платье цвета пожухлых листьев шалфея с широкими рукавами, свисающими до самого пола. Лоб у нее высокий, словно ей повыдергивали волосы, а кожа бледная, как слоновая кость. Войдя, она замирает, стоит в неестественно неподвижной позе. Лишь один раз локоть ее шевельнулся, когда она велела служанке предложить гостям вина, и та принесла его на серебряном подносе.

– Доброго вам дня, госпожа Дод, – начинает Кэтрин. Ее голос звучит непривычно громко даже для нее самой.

– Доброго вам дня, – шепчет в ответ госпожа Дод, пристально глядя на Кэтрин. Глаза у нее желтые, почти такие же светлые, как лицо. Кэтрин на мгновение теряется. Госпожа Дод стоит не шелохнувшись, пока служанка подает каждому по серебряной чаше. – Он умер, да? – наконец спрашивает она.

Помедлив, Кэтрин кивает. Госпожа Дод закрывает глаза, а когда снова поднимает веки, взгляд у нее еще более потухший, безжизненный.

– Этого я и боялась, – роняет она. – Господь немилостив ко мне.

Господь и к продавцу индульгенций не был милостив, думает Кэтрин.

– Он помолился перед смертью, – лжет она, – и священник отпустил ему его грехи.

Госпожа Дод кивает.

– Спасибо, что взяли на себя труд принести эту весть, – молвит она. – Как я могу вас отблагодарить?..

Кэтрин чувствует, как кровь бросается ей в лицо.

– Нет-нет, – быстро говорит она. – Мы пришли не за вознаграждением. Просто исполнили свой христианский долг. Но… он оставил только это.

Она подает знак Томасу. Тот торопливо достает из мешка учетную книгу и протягивает жене продавца индульгенций. Госпожа Дод и не думает ее брать.

– Книга, – вздыхает она.

– По-видимому, он считал, что она имеет большую ценность, – объясняет Кэтрин.

Госпожа Дод показывает на манускрипты, лежащие стопками на столах.

– Для него все книги имели большую ценность.

Надолго воцаряется молчание. За окном громыхает телега: слышатся крик возчика и цокот лошадиных копыт.

– В этой книге записаны имена, – добавляет Кэтрин. – Обычный список. Больше ничего.

– Тогда оставьте ее себе, – говорит госпожа Дод. – Мне она ни к чему. Мастер Дод не научил меня читать.

Снова затяжная пауза.

– Вам эта книга не знакома? – спрашивает Томас.

Она пожимает плечами.

– Он сказал, что отправляется во Францию, дабы продать что-то очень ценное тамошнему королю. Так он мне сказал. Но он всегда стремился продать что-нибудь ценное. У него было три арбалета, принадлежавших ведьме Иоанне.

И снова молчание.

– Но эти книги… – начинает Томас, жестом показывая на них.

– Для меня они ничто. Лишь служат напоминанием о моем почившем муже. И все.

– Можно на них взглянуть? – спрашивает Томас.

– Как вам угодно, – отвечает госпожа Дод. – Скоро их здесь не будет. Мне придется снова выйти замуж, а мой будущий супруг не почитатель книг. Мария вас проводит.

С этими словами она покидает комнату. Мария выходит следом. Кэтрин смотрит на Томаса. Тот ставит на поднос пустую чашу, наливает еще вина, выпивает и затем принимается стирать пыль с книжных переплетов. Кэтрин молчит, осознавая, сколь холодно в этой комнате, даже в теплый день.

– Томас, – наконец окликает она его. – Пойдем.

– Чего у него здесь только нет, – восхищенно произносит он. – Вот, смотри. – Томас берет со стола какую-то книгу. – Псалтирь.

– Такая же красивая, как твоя?

– Это копия Утрехтской псалтири[88]. Мастер, что

Он открывает манускрипт в деревянном окладе, украшенном золотом, втягивает носом воздух, вдыхая смешанные запахи кожи, дерева, пергамента и клея. Переворачивает страницу.

– Смотри. – Томас показывает на нарядную букву О, в петле которой мужчины в красно-коричневых одеяниях золотыми ножами срезают гроздья винограда.

– Да, красивее, чем наша книга учета, – соглашается Кэтрин.

– Лучше бы госпожа Дод подарила нам этот манускрипт, – сетует Томас. – Восхитительные миниатюры. Даже не верится, что это творения рук человеческих.

Он бережно кладет книгу на место и начинает перебирать стопки. Вздыхает, разглядывая фолианты. Чтобы не мешать ему, Кэтрин выходит в холл, где служанка молча смотрит на паутину, опутывающую светильники. Свечи такие старые, что уже почти оранжевого цвета. Госпожа Дод исчезла. Кэтрин хочет заговорить со служанкой, но при виде столь пустого выражения на ее лице не находит что сказать. Хватит уже Томасу рыться в книгах, им пора, решает она.

Служанка закрывает за ними дверь. Они стоят на крыльце и хмурятся, глядя друг на друга.

– Странный дом, странные люди, – замечает Томас.

Он прав, однако чем вызваны эти странности? Они сходят с крыльца на теплую булыжную мостовую. Улицу заливает солнце, в воздухе витает запах свежего лошадиного навоза, жужжат мухи и пчелы. Кэтрин поднимает глаза к окнам выступающего верхнего этажа. В одном из окон видна миссис Дод, она смотрит на них через толстое стекло. В следующее мгновение вдова отступает во мглу, ее лицо рябит за стеклом и исчезает.

Они еще какое-то время стоят на дороге. Взгляд Томаса устремлен на юг, туда, где за городскими стенами, колышущимися в летнем мареве, простираются равнинные земли.

– До приората отсюда день пути, – прикидывает он.

– Равно как и до замка Корнфорд, – замечает Кэтрин.

Томас ответить не успевает. Они слышат топот копыт несущейся на них лошади. Всадник стоит в стременах, стегая коня по крупу. Они отступают в сторону, пропуская верхового. Бока его лошади в мыле.

– Спешит куда-то, – говорит Томас.

Поднявшись на вершину холма, они видят, что у ворот собора собралась толпа. Кто-то что-то кричит. Начинает звонить колокол.

– Что случилось?

Книготорговец, убирающий свой товар, поворачивается к ним.

– А вы разве еще не слышали? – удивляется он. – Ричард Йоркский вернулся из Ирландии. На минувшей неделе высадился в Честере и теперь направляется в Лондон. Гонец говорит, перед ним несут его меч, причем острием вверх.

– И что это значит? – спрашивает Кэтрин.

– Меч острием вверх несут только перед королем.

– И что же?

– Герцог намерен занять королевский трон.

Кэтрин и Томас переглядываются.

– Видишь, – произносит она, – я же говорила, что с битвами еще не покончено.

Глава 21

На следующее утро, когда сэр Джон приходит в себя после тяжелого забытья, вызванного обилием выпитого вина, ему сообщают о прибытии в Англию Ричарда, герцога Йоркского.

– Я должен встать, – подхватывается он. – Мы должны ехать в Лондон. Должны встретиться с ним. Он отменит решение Уорика по поводу замка Корнфорд. Я точно знаю.

Томас видит, как Кэтрин закрывает глаза, словно одно упоминание о замке Корнфорд приводит ее в уныние или раздражает. Однако у Фурнье глаза загораются, когда он слышит, что у сэра Джона есть столь высокие покровители.

– И как вы намерены добиться встречи с ним? – любопытствует он.

– Через сына герцога, графа Марча, – отвечает сэр Джон. – Он нам обязан. Кит, подойди, помоги мне. Ричард, мальчик мой, возьми Уолтера с Томасом и соберите людей. Посмотрите, может, удастся пополнить наши ряды. Тетушка Попэм, нам нужно больше красной ткани на куртки. Я не хочу, чтобы мой отряд явился в Лондон в рванье.

– Какой он, герцог Йоркский? – спрашивает Томас Ричарда, когда они седлают лошадей.

– Не знаю, – вздыхает тот. – Но много слышал о нем. Говорят, он умом тронулся с тех пор, как уехал в Ирландию.

– Умом тронулся? Почему?

– Предполагалось, что герцог Йоркский должен стать первым лордом страны после короля, тем более что он был регентом во время его болезни, но потом королева вместо Ричарда избрала своими советниками своекорыстных хапуг вроде герцогов Бекингема и Сомерсета. Для него это стало ударом, но в Ирландии, где некому было его предостеречь, говорят, он вел себя как король Англии, заменяя собой короля Генриха, будто того вовсе не существует.

Первым делом Томаса посылают найти Джона Брамптона. Тот живет с матерью и тремя козами в хижине без окон с соломенной крышей на перепутье двух дорог. Джон Брамптон в восторге, что его снова призвали на службу в отряд сэра Джона: за лето он подустал от землепашества. На радостях он угощает Томаса элем, что варит его мать.

– Почему ты не прорубишь окна? – спрашивает Томас, кашляя от дыма, заполняющего все пространство хижины.

– Окна? А на кой?

– Чтобы смотреть.

– От окон толку немного. Днем я дома не бываю, а если и бываю, на это чертово поле глазеть совсем не хочется. Я и так там всю жизнь провожу – копаю, сею, убираю урожай.

На следующее утро они отправляются на север искать Малютку Джона Уиллингема.

– Ни в жисть не догадаетесь, кого я видел на днях, – говорит Малютка Джон, когда они с луками на плечах трогаются в путь, возвращаясь в Мартон. – Эдмунда Райвена. Того парня с подбитым глазом. – Он показывает на свой правый глаз. – Сына того гада, что отнял замок у сэра Джона. То есть не я сам его видел, а матушка моя. Сказала, что он был с десятком своих людей. Направлялись на север. Остановились, чтобы купить эля, а заодно спросили, всех ли в сотне она знает. Она ответила, что по виду знает всех, и тогда они спросили, не встречала ли она в округе чужаков, в частности какую-то девчонку. Она сказала, что не встречала, и тогда они спросили, кто владеет этой землей. Она велела им убираться. А то они не знают, чья эта земля, ежели живут на ней весь последний год.

– И они двинули на север?

– К Гейнсборо. И с ними еще была повозка. Одно удержало матушку, чтобы не захлопнуть дверь у них перед носом: хотела продать им свой тухлый старый эль. Гадость несусветная.

Томас намерен напомнить Малютке Джону, чтобы тот уведомил Ричарда и сэра Джона о том, что видела его мать. Но когда они прибывают в Мартон-Холл, во дворе стоит повозка, запряженная двумя волами, а Джеффри, Ричард и Джон Брамптон несут на матрасе вниз по лестнице сэра Джона. Томас и Кэтрин бросаются на подмогу, и общими усилиями они размещают

– Долго вас не будет? – спрашивает она. Ричард пожимает плечами. О том никто не ведает. Они прощаются, возчик щелкает кнутом, и волы трогаются с места.

– Слава тебе господи, – говорит Уолтер, усаживаясь в седло. – Как же я устал торчать здесь без дела.

Кэтрин знает, что Томас разделяет чувства Уолтера.

– Может, зря Фурнье позволили остаться в замке? – спрашивает она. – Он ведь все вино и весь эль выпьет до последней капли.

Она сидит в повозке рядом с Джеффри. Остальные следуют за ними: Уолтер – на пони, Томас и Ричард – на своих конях, держа в руках ненатянутые поводья. Они въезжают в Линкольн, минуют то место, где стоял прилавок книготорговца (теперь его там нет), и спускаются по холму мимо старого дома продавца индульгенций. Томас поднимает глаза к окнам, и ему кажется, будто в одном он замечает движение: наверное, там стоит вдова и молча наблюдает за ними, думает он.

По пути на юг они слышат все новые и новые вести о продвижении Ричарда Йоркского по Англии. Поговаривают, что его супруга, герцогиня Йоркская, выехала из Лондона ему навстречу в паланкине, убранном синим бархатом, и это кресло везут четыре пары белых лошадей. На следующий день лошадей уже пять пар, а кресло убрано золотой парчой. Но сколь бы ни разнились подробности, судя по всему, книготорговец дал Кэтрин и Томасу верное объяснение: Ричард, герцог Йоркский, едет на юг с королевскими почестями.

Сэр Джон встревожен.

– Это все меняет, – говорит он. – До сего дня мы воевали, чтобы избавиться от пиявок, присосавшихся ко двору, от людей, из-за которых мы потерпели поражение в войне с Францией. От таких, как Бекингем и Сомерсет; от таких, как проклятый Джайлз Райвен. От воров, убийц, мошенников и прочих. Мы пытались привести к власти хорошее правительство, восстановить торжество закона. Дабы путники на дорогах не боялись быть ограбленными. Дабы человек, обратившись с жалобой в суд, не боялся быть избитым своими обидчиками. Дабы тот, кто покинул свой дом и отправился за море сражаться за родную страну, не боялся по возвращении обнаружить, что кто-то занял его земли.

– И мы поступили правильно, – заявляет Ричард. – Все видели, что страна находится в плачевном состоянии и что война с Францией завершилась для нас позорным поражением.

– Да, да, – соглашается сэр Джон, похлопывая рукой. – Но теперь все изменилось. Как ты не понимаешь? Если то, что мы слышали о Йорке, правда, тогда выходит, что мы воевали ради того, чтобы избавиться от нынешнего короля. Низложить его. Заменить на герцога Йоркского. Не для того я откликнулся на призыв старины Фоконберга, и многие другие, я уверен, тоже. – Он качает головой. – Самое ужасное, что лорды с севера воспримут это как клич к сплочению и возобновлению борьбы. У нас ведь было мирное лето, верно? Крышу починили, урожай посадили, девиц обрюхатили, так сказать. Но лишь потому, что молодой Уорик знает: он не вправе вмешиваться в то, что происходит на севере. И не пытался. И вообще, он был в Кале, во имя всего святого! И это вполне устраивало всех негодяев-северян… Ты уж прости меня, Томас. Им плевать на то, что Уорик делает в Кенте или в Лондоне, пока он их не трогает. Но теперь прибывает Йорк, претендует на корону. Они возьмутся за оружие.

Ричард задумывается. Какое-то время они едут в молчании.

– Как по-твоему, – наконец спрашивает он, – Райвен слышал новости?

– О Йорке? Конечно.

– Интересно, как он себя поведет?

Теперь задумывается сэр Джон.

– Прикинет, с кем ему выгоднее, – не сразу отвечает он, – к тем и примкнет.

– Мы ведь тоже должны так поступить? – предполагает Ричард.

Сэр Джон смотрит на сына долгим взглядом, затем отгоняет от лица муху и отворачивается.

Дорога запружена телегами, везущими продукты и товары на лондонские рынки. От путника к путнику передаются новости о продвижении герцога Йоркского, рассказы обрастают новыми подробностями.

На четвертый день пути вечером, незадолго до комендантского часа, они входят в Лондон через Епископские ворота, не зная, что увидят в городе – пожары или ликование и реки вина.

Но Лондон по-прежнему пребывает в смятении. Все напряжены, ждут, сами не зная чего. На зеленых участках вдоль дорог стоят деревянные рамы для сушки изготовленных тканей. Солдаты сэра Джона минуют их и находят местечко для повозки и лошадей на постоялом дворе «Бык», где от конюха, толстяка в грязном кожаном фартуке, узнают, что герцог Йоркский находится в Абингдоне, в двух днях пути от Вестминстера, и что всюду о его приближении возвещает рев труб и фанфар.

– Подумать только, сколько усилий было предпринято после Нортгемптона! – тяжело вздыхает сэр Джон, когда Томас передает ему слова конюха. – Мы из кожи вон лезли, дабы убедить всех, что король по-прежнему король. Шеи гнули, снова присягнули ему на верность. И вот теперь такое!

Но худшее еще впереди. Постоялый двор никуда не годится: пиво кислое, солома кишит блохами. После мучительного ночлега утром от владельца харчевни они узнают – тот новости почерпнул от лодочника, недавно приплывшего из Вестминстера, – что все только и говорят о том, что герцог Йоркский шествует в Лондон в сопровождении восьмисот всадников под знаменем с гербом Англии без белой полосы, отличающей его штандарт от королевского.

– Вот-вот, – сетует харчевник. – Как только эти мерзавцы с севера узнают, что он хочет стать королем, то еще до Дня святого Мартина явятся сюда и, подобно голодным мышам, станут тащить все, что под руку попадется.

Они возвращаются на постоялый двор.

– Зря мы сюда отправились. Напрасное предприятие, – признает сэр Джон. – Герцог не найдет времени, чтобы принять нас, тем более выслушать.

Они заказывают пиво и пьют, сидя за столом у очага.

– Однако, – продолжает он, – раз уж мы преодолели столь долгий путь, давайте наймем баржу до дворца в Вестминстере и посмотрим на все, что можно там посмотреть. Хоть будет что обсудить по дороге домой. Джеффри, проследи, чтобы парни привели себя в порядок, ладно? Надели новые куртки. Доспехи, что у нас есть, распредели между всеми, дабы в целом мы имели надлежащий вид.

После сражения при Нортгемптоне граф Марч отдал в награду Томасу латы графа Шрусбери, а тот продал их Ричарду и в качестве оплаты, помимо прочего, получил часть его старых доспехов: набедренник, наголенники и сабатоны. Теперь Томас прилаживает их на себя, закрывая ноги от ступней до бедер, и невольно улыбается при виде своих закованных в железо

Они посещают богослужение в церкви Святого Ботольфа[89], что напротив приората Святой Троицы, а после Джеффри нанимает носилки для сэра Джона, и того несут к мосту. Пять лучников идут впереди, пять – сзади. Кэтрин бежит рядом, низко надвинув на лицо капюшон, чтобы спрятать отрезанное ухо. Они находят баржу, которая готова доставить их в Вестминстер, взбираются на борт и устраиваются на палубе, представляющей собой настил из широких досок; оружие приставляют к планширю[90]. Полуголые гребцы, староватые для такой работы, берутся за весла; шкипер поднимает залатанный коричневато-желтый парус и направляет баржу на середину реки.

Дует легкий ветерок. Выходит солнце. Зеленая вода блестит. Томас и Кэтрин сидят вместе на последней банке в кормовой части судна и сквозь арки моста, под которым с ревом бурлит вода, смотрят на Тауэр. Зубцы стен почти растворяются в угольном дыме.

Благодаря гребцам баржа идет против течения. Они проплывают мимо пристаней. За каждой непременно высится либо церковь, либо монастырь, и Томасу невольно вспоминаются слова продавца индульгенций. Да, церковь воистину богата, убеждается он. Баржа везет их мимо громады сурового неприветливого замка Бейнардс[91]; его укрепленные ворота со стороны реки наглухо закрыты на засовы.

Они плывут вдоль городских стен, вместе с рекой делают петлю в Чаринге, и перед ними вырастают королевский дворец и часовня Святого Стефана в Вестминстере.

– Черт, не протолкнуться, – бурчит шкипер.

Гребцы везут их вверх по реке, и они ждут своей очереди, чтобы пристать к берегу. От причала отходит одна баржа, за ней еще одна. Обе направляются вниз по течению в Лондон. Томасу кажется, что он узнает седовласого старика, с помпой сошедшего с первой баржи в сопровождении небольшой свиты в красных куртках. Неужели это граф Солсбери? Отец Уорика?

Наконец они швартуются: канаты брошены на пристань, крепко привязаны. Ричард беседует со стражниками, заверяя их, что они прибыли с честными намерениями. Томас и Джеффри выносят сэра Джона на берег. У того в глазах слезы.

– Проклятый Фурнье, – бурчит он. – Взял с меня целых две марки, а сделал только хуже, Господь не даст соврать. Я слаб как котенок. Томас, иди сюда, помоги, пожалуйста.

Томас и Джеффри берут его под руки.

– Не очень достойно, но… Боже милостивый…

Ричард ведет их через ворота на территорию дворца.

Дворцовый комплекс представляет собой замысловатый лабиринт из зданий и двориков, над которыми господствует каменная часовня. У каждых ворот стоят люди Йорка, грязные с дороги, с пиками, алебардами и мечами, словно находятся на поле боя, а не в королевском дворце.

Они подозрительно косятся на красные куртки лучников сэра Джона. Но тех всего десять человек, посему им в конце концов дозволяют пройти во двор Нового дворца, где у входа в большой зал тоже толпятся люди. На ступеньках препираются королевские герольды в четырехцветных куртках; назревает конфликт.

При виде людей сэра Джона от толпы отделяется Уильям Гастингс в украшенной разрезами синей куртке с испачканным рукавом. Он бледен от усталости, но рад встрече с ними.

– Доброго вам дня, сэр, – приветствует Гастингса сэр Джон. – Я пожал бы вам руку, но, как видите, сам на ногах не стою. Может быть, вы согласитесь пожать руку моему солдату – Томасу?

– Такую руку пожму с радостью. – Сняв шляпу, Гастингс пожимает руку Томасу и затем здоровается с остальными из сопровождения сэра Джона. – Прискорбно видеть вас в страданиях, сэр Джон, но я рад, что вы здесь. Холодные головы нам нужны.

– Герцог давно прибыл?

– Да нет, не очень. И вон, взгляните на его герольдов. Когда-нибудь видели такое? – смеется Гастингс.

Герольды – короля Генриха с одной стороны и герцога Йоркского с другой – пихают и толкают друг друга. По одежде их не отличить, разве что у герольдов Йорка куртки новее и потому ярче. Томасу вдруг подумалось, что эти люди – отражение того, что происходит в стране. Если б можно было каким-то образом противостояние властей предержащих свести к потасовкам между их слугами, удалось бы существенно сократить число будущих кровопролитий. Он отмахивается от этой мысли.

– Значит, это правда? – спрашивает сэр Джон. – До нас дошли слухи, но мы надеялись, что они беспочвенны.

– Увы, правда. Милорд герцог Йоркский прибыл вот с этими дураками, которые так громко дудели в свои рожки, что, наверное, мертвых подняли из могил. Потом он прошествовал в зал. Его люди несли перед ним меч и королевский герб. Он возложил руку на трон как на свое законное место и повернулся к лордам, ожидая, что его встретят ликованием, но… Какое там. Они же всего несколько месяцев назад снова присягнули на верность королю Генриху. Да и потом… – Гастингс морщит нос.

– Господи боже мой, – вздыхает сэр Джон. – Он слишком долго прожил в Ирландии. Должно быть, подхватил там какую-то местную хворь. Другого объяснения нет.

– Как бы то ни было, – смеется Гастингс, – он пошел к королю Генриху. Хотелось бы мне послушать, что они скажут друг другу.

– А что граф Уорик? – спрашивает сэр Джон. – Что он говорит по этому поводу?

– Пока ничего, – отвечает Гастингс, вскидывая брови. – Он должен прибыть сегодня вечером.

День постепенно угасает. Многие группами отчаливают из Вестминстера – заворачиваются в плащи и спешат к своим баржам, чтобы вернуться в город или покинуть его через Новые ворота. В тускнеющем свете люди герцога Йоркского выглядят неприкаянными и унылыми, как будто они здесь лишние. Трудно сказать, чего им было велено ожидать, но явно, думает Томас, не этого странного затишья.

– Мы должны пойти к нему, – заявляет Ричард. – И воззвать к его правосудию против Райвена.

– К кому пойти? – спрашивает сэр Джон.

– К герцогу Йоркскому.

– Ты умом тронулся, мой мальчик?

– Вовсе нет. Если мы сейчас обратимся к нему за помощью, он решит, что мы признаем его королем. Он будет польщен и решит дело в нашу пользу.

Сэр Джон растерян. Мгновение замешательства. Гастингс кивает. Смысл в этом есть.

– Что ж, пожалуй, можно попробовать, – соглашается сэр Джон.

– Вполне, – добавляет Гастингс. – Хуже, чем есть, уже не будет. С вашего позволения, я хотел бы пойти с вами. У нас с герцогом общая прабабка.

Они смотрят на Гастингса так, будто впервые его увидели.

– Филиппа Кларенс, – поясняет тот таким тоном, будто сообщает им нечто забавное, – дочь Лайонела, сына короля Эдуарда Третьего. Правда, потом наши пути расходятся. Нам сюда.

Лучники из их отряда остаются в этом

– Долго придется ждать, – заключает Гастингс.

Больше часа они стоят на каменных ступеньках витой лестницы, не в состоянии двинуться ни вверх, ни вниз: впереди очередь, за ними уже выстроился большой хвост, напирает. Сэр Джон совсем ослабел, еле держится на ногах. Томас подает ему мех с вином. Зажигают свечи. Доносятся запахи кухни.

Наконец они поднимаются на верхнюю площадку. Здесь висят гобелены с изображением Судного дня и сценами из жития Соломона и Навуходоносора. Пять стражников преграждают вход в пустой коридор, за которым находится зала, и в ней Томас видит людей, освещенных пламенем камина. Слуги в обычной – не гербовой – полотняной одежде проносят мимо очереди подносы с ароматными пирогами и кувшинами вина.

У Томаса текут слюнки. Ни у кого из них с утра крошки во рту не было, и пирог с голубятиной и кружка эля даровали бы ему райское блаженство. Он жалеет, что заковал ноги в латы.

У них за спинами возникает какой-то переполох. Сзади напирают. С лестницы несутся крики. Шум потасовки. Их отпихивают на пятерых стражников. Томас сталкивается нос к носу с капитаном пешего войска в нагруднике и шлеме.

– Да посторонись же ты, ради всего святого, – говорит ему Томас. – Он ранен, не видишь, что ли?

Стражник смотрит на сэра Джона.

– Ладно, пропустите его. Но в покои не входить. Стойте у стены.

Стражники пропускают их. Они несут сэра Джона по короткому сумрачному коридору и заносят в залу. Там полно народу, но взгляд Томаса мгновенно притягивает фигура Эдуарда Марча. Тот стоит у огня с чашей вина в одной руке, а длинными пальцами другой почесывает щеку, слушая какого-то мужчину в синем одеянии, хотя видно, что мысли его заняты чем-то другим. Как раз в это мгновение переполох на лестнице перемещается ко входу в коридор у них за спинами. Марч поворачивается на шум и замечает Гастингса.

– Уильям! – окликает он, жестом подзывая его. – Иди, иди сюда! Я весь к твоим услугам! Но, ради всего святого, что привело тебя сюда?

Они целуются. Марч выше Гастингса, но ненамного. Томас приглядывается к обоим. Есть ли в их лицах схожие черты, которые они унаследовали от общей прародительницы? Таковых он не находит.

На Марче пышный бархатный жакет зеленого цвета с широкими плечами, зауженный в талии, короткий, едва доходит до бедер, не прикрывая обтянутые штанами ягодицы и все его мужеское достоинство спереди. На ногах – кожаные сапоги с непомерно длинными острыми носами.

– Я сопровождаю сэра Джона Фейкенгема, – отвечает Гастингс Марчу. – Ждем в надежде, что ваш добрый батюшка соблаговолит принять и выслушать нас.

Взгляд Марча останавливается на сэре Джоне и затем перемещается на Томаса.

– Господи помилуй! Опять ты, Томас! Спаситель Ньюнгема и победитель милорда графа Шрусбери!

– Милорд. – Томас склоняет голову.

– Наши пути то и дело пересекаются, и каждый раз, когда ты рядом, случается что-то полезное для меня. Надеюсь, и сегодня вечером ты принесешь удачу, ибо она нам, будьте уверены, понадобится. Кажется, сюда идет мой кузен?

Они поворачиваются и понимают, что волнения на лестнице были вызваны прибытием графа Уорика.

– О, святые на небесах, – бормочет себе под нос Марч. – Вы когда-нибудь видели более разгневанного человека?

Все разговоры мгновенно обрываются. Кажется, вся комната затаила дыхание. Уорик, насупленный, грозным стремительным шагом проходит в залу и останавливается. Он кого-то высматривает, и все знают кого. Толпа расступается, оставляя для него проход к герцогу Йоркскому. Тот с чашей вина в руке стоит, прислонившись к буфету, и, делая вид, словно не замечает Уорика, что-то оживленно говорит юноше с длинными белокурыми волосами, струящимися из-под темной шапочки.

Герцог Йоркский – с жидкой седой бородкой, телом тщедушный, будто усохший, на голову ниже своего сына, графа Марча, годами старше, нежели думал Томас, лет пятидесяти. Его нарочитая беспечность никого не вводит в заблуждение, тем более Уорика. Тот направляется к нему широким шагом, будто хочет ударить.

– По какому праву ты претендуешь на корону Англии? – громко вопрошает Уорик, выказывая свою ярость.

Герцог Йоркский поворачивается, соблаговолив заметить его.

– Милорд Уорик! – восклицает он, словно искренне рад встрече. Облизывает красные влажные губы, но не дерзает поприветствовать Уорика поцелуем, как сделал бы это при любых других обстоятельствах.

– Я требую ответа, – не унимается Уорик. – По какому праву ты претендуешь на английский престол?

Герцог Йоркский немного колеблется, бросает взгляд на белокурого юношу и наконец обретает дар речи.

– Я Ричард, герцог Йоркский, – заявляет он. – Сын Анны, дочери Роджера Мортимера, графа Марча, сына и наследника Филиппы, а та, в свою очередь, была дочерью и наследницей Лайонела, третьего, но второго из выживших сына короля Эдуарда Третьего.

С каждым словом его отрепетированная речь становится все более уверенной и плавной.

– Мое происхождение позволяет мне претендовать на права, титул, королевские владения в Англии и Франции, в Маноре Ирландии[92], ибо по справедливости, в силу закона и обычного права, я имею преимущество перед потомками Джона Гонта, четвертого сына того же короля Эдуарда.

Уорик недоуменно взирает на него.

– Сие мне известно, – говорит он. – Сие известно всем. Мне неясно другое: почему ты заявляешь свои притязания именно теперь?

– Это мое преимущественное право, – упорствует Йорк. – И если я до сей поры не осуществлял его, сие не значит, что оно превратилось в тлен. Оно остается в силе.

– Разве тебе не ведомо, что мы все любим нашего короля Генриха? – Уорик снова повышает голос, чтобы все слышали. – И что никто из лордов и подданных королевства не желает ему зла?

Выпученные глаза герцога блестят, будто начищенное стекло. Белокурый юноша делает шаг вперед.

– Дорогой кузен, – обращается он к Уорику, неподобающе небрежным жестом отмахиваясь от его слов, – не сердись. Ты же знаешь, у нас есть все права претендовать на корону. Она принадлежит моему отцу, и он получит ее, кто бы что ни говорил.

Уорик смотрит на юношу. Томасу кажется, что он вот-вот его ударит.

– О боже, – охает Марч. – Мой брат Ратленд. – Широким шагом он торопливо идет вперед – свежая солома скрипит под его ногами – и встает между Уориком и Ратлендом. – Брат, – говорит он, кладя руку на плечо юноши. – Молчи. Больше ни слова.

Вздрогнув, Ратленд поднимает глаза на брата и краснеет. Совсем еще

Марч обнимает Уорика за плечи и ведет прочь, к выходу. Лицо Уорика покрыто гневными пятнами, он идет как деревянный, а Марч успокаивает его тихим голосом, возможно, предлагает какой-то план, ведя графа сквозь толпу в коридор.

Герцог Йоркский продолжает свою беседу с Ратлендом как ни в чем не бывало, но даже Томас видит, что руки у него дрожат, а губы раздвигаются в нервной улыбке, обнажая два кривых зуба. Спустя мгновение герцог и Ратленд покидают комнату, и, как только они выходят, гомон голосов возобновляется.

– Что ж, – произносит Гастингс через какое-то время, – все прошло как нельзя лучше. – Указательным пальцем он стучит по передним зубам, и трудно понять, шутит он или говорит серьезно.

Ту первую неделю в Лондоне они живут на постоялом дворе «Бык». По утрам посещают богослужение, всегда в новой часовне. Потом нанимают баржу и плывут в Вестминстер, пытаясь добиться аудиенции у герцога Йоркского. И каждый вечер возвращаются ни с чем. На третий день Томас уже не берет на себя труд заковывать ноги в латы, на пятый его товарищи тоже отказываются надевать доспехи.

Сэр Джон и Ричард живо обсуждают происходящее, но не в их власти повлиять на ход событий. Посему они тоже обречены бездействовать и ждать. Уильям Гастингс на глаза им больше не попадается, хотя другие лорды долгими часами заседают в Вестминстер-холле. Каждый из них прибывает с отрядом своих людей в гербовых одеждах, и, пока господа совещаются, те играют в кости, прохаживаются по двору и пьют эль.

– Сейчас решается вопрос, можно ли наследовать престол по женской линии, – объясняет сэр Джон. – Если можно, тогда у герцога больше прав на корону, нежели у короля, невзирая на то, что прежде трон занимал отец короля, а до него – отец его отца.

– Конечно, корона не должна передаваться наследнику по бабской линии, – заявляет Уолтер.

– Это почему же? – возражает сэр Джон рассудительным тоном, полемизируя с ним.

– Почему? Да потому что женщины – это женщины.

– Ну хорошо, возьмем графа Уорика. Как он стал графом Уориком? Женился на Анне Бошан, графине Уорик. Титул и владения ему достались благодаря жене. Почему корона не может быть передана так же?

– Потому что это – корона, – отвечает Уолтер.

– Вот-вот, – замечает сэр Джон. – Очевидно, и лорды не могут придумать более убедительных резонов. – Он жестом показывает на Вестминстер-холл. – Однако это беда, – продолжает он, – потому как из-за сего спора будут гибнуть люди.

– Уже немало погибло. И еще будут гибнуть.

– Конечно, здесь ты прав, – вздыхает сэр Джон. – Только сей конфликт посеет раздор в семьях. Брат пойдет на брата, отец – на сына. Вот что страшно. Хотелось бы надеяться, что до этого не дойдет, но вопрос о том, вправе ли кто-то величать себя королем Англии, пробуждает опасные страсти, что может привести лишь к новому кровопролитию.

Обсуждение продолжается все утро, и Кэтрин наконец не выдерживает.

– Пожалуй, пойду прогуляюсь, – говорит она.

Томас решает составить ей компанию, а их товарищи остаются во дворе Вестминстера, где сэр Джон снова и снова излагает свои доводы.

– Кажется, сэру Джону получше, – замечает Томас.

– Только потому, что он сейчас вне досягаемости Фурнье, – фыркает Кэтрин.

За стенами аббатства они видят прилавок книготорговца с весьма скудным выбором книг. Некоторые из них не имеют переплета, и Томасу они малоинтересны, но у Кэтрин вызывают живое любопытство.

– Как будто их автор вот-вот вернется, снова возьмется за перо и продолжит свой рассказ, – говорит она.

Не все книги – религиозные трактаты.

– Вон там, что это? – Кэтрин показывает на свернутые в рулон листы, грубо обрезанные по краям и перевязанные ленточками цвета подошв башмаков. Под надзором книготорговца Томас развязывает ленточки и разворачивает рулон. От рукописи исходит затхлый запах. – Святые, – признает Кэтрин.

На самой первой странице изображен мужчина в широком одеянии, засунувший палец в заднепроходное отверстие другого человека. Пугающая картина.

– Трактат о фистуле, – вслух читает Томас. – Некоего Джона Ардерна. Здесь сказано, что он брадобрей-хирург из Лондона.

Они рассматривают изображение. Кроме этого, есть и другие рисунки, все как один столь же необычные и отвратительные. Томас краснеет.

– Значит, фистулу можно излечить? – предполагает Кэтрин.

– Думаю, да, – отвечает Томас, читая текст. – Правда, я не хотел бы видеть, как это делается.

Кэтрин забирает у него пергамент. Через ее плечо он видит на листе множество рисунков, включая изображение совы. У него возникают сомнения. Художник, нарисовавший эту птицу, явно никогда не видел ее живьем: изобразил утку с когтями и остроконечным клювом. Другие рисунки представляют собой изображения растений, которые можно использовать для лечения, а также зодиакального человека[93] с обозначением времени, благоприятного для хирургического вмешательства на той или иной части тела. Есть и рисунок раненого, на котором показаны всевозможные повреждения, какие случается получить в бою.

– Интересно, Фурнье это видел? – задается вопросом Кэтрин. – Когда был написан трактат?

– Здесь сказано, в 1376 году от Рождества Христова.

– Почти сто лет назад. Даже у Фурнье было время, чтобы о нем услышать. Нужно его купить. Сколько вы за это просите?

Книготорговец называет цену, и Томас без колебаний достает кошелек. Кэтрин сбивает цену вдвое. Томас расплачивается, и старик, вручая Кэтрин свиток, с улыбкой замечает:

– Ты торгуешься как иудей. Или как женщина.

Не отвечая, она забирает трактат и отворачивается.

– Спасибо, Томас, – благодарит она, когда они идут через двор аббатства.

Томаса осеняет блестящая мысль.

– Может, начну учить тебя читать по этой книге? – предлагает он.

– Читать?

– Да. Почему бы нет?

– Ну да, наверное, это помогло бы скоротать время.

Они садятся у стены бок о бок, и Томас принимается наставлять ее в искусстве чтения.

– «Трактат магистра Джона Ардерна о фистуле в анусе, – вслух читает он, водя пальцем по строчке, – и о фистуле в других частях тела, и о гнойниках, образующих фистулы, и о геморроях и тенезмах[94], и о клистирах: о некоторых мазях, порошках и маслах».

Они переглядываются.

– Текст непростой, – признает Томас, – но ничего другого у нас нет, так что…

К исходу второй недели Кэтрин начинает читать, ставя палец под каждую букву каждого слова, но при этом она приобретает знания не только о проведении операции по удалению или излечению фистулы, разработанной Джоном Ардерном, но и о различных целебных снадобьях и мазях на основе таких растений, как болиголов и белена, а также знакомится с его идеями о необходимости соблюдать чистоту при хирургическом вмешательстве.

А сэр Джон терпеливо и тщетно ждет аудиенции у герцога. Но к тому времени, когда Кэтрин заканчивает по второму разу читать труд Ардерна,

На протяжении нескольких недель судьи, сержанты права[95] и королевские юристы муссировали этот вопрос, передавая его на рассмотрение друг другу. Каждый из этих серьезных людей в подбитых мехом черных мантиях стремился снять с себя ответственность. Решение должны принять лорды, в конце концов заявили они, и в отсутствие четкого ответа те вынесли компромиссное решение, которое отчасти устраивало всех, но в полной мере – никого. Король остается королем, постановили они, но его наследником станет герцог Йоркский.

– Только ведь герцог на десять лет старше короля, – рассуждает сэр Джон. – Он наверняка умрет раньше. Зачем бы ему соглашаться на это?

– И зачем королю соглашаться на то, чтобы лишить наследства собственного сына? – недоумевает Ричард.

– Если это и вправду его сын, – замечает сэр Джон.

При королевском дворе ходили упорные слухи, что сын королевы – не сын короля, что мальчик был зачат в ту пору, когда король болел. Сплетня, пущенная один раз, второй, третий, закрепляется как установленный факт. Сын королевыне являетсясыном короля. Некоторые даже называют его настоящим отцом герцога Сомерсета. Только у Кэтрин хватает ума поинтересоваться, как может отреагировать королева на то, что ее сына лишили права наследовать трон и назвали незаконнорожденным.

– Вряд ли она обрадуется, – признает сэр Джон.

– Значит, принятое решение ничего не решает? – уточняет Кэтрин.

– Нет, – отвечает сэр Джон после долгих раздумий.

– То есть королева снова двинет свою армию на юг? – допытывается она.

Ответом ей снова затяжная пауза.

Наконец:

– Возможно.

Глава 22

На следующее утро Томас и Кэтрин следуют за сэром Джоном и Ричардом через Епископские ворота, и на дороге они не одни. Вести о вердикте лордов быстро распространяются. Такое впечатление, будто вся страна оценивает ситуацию и готовится к чему-то, что непременно должно произойти. Отряды вооруженных людей возвращаются в свои владения, во всех направлениях спешат монахи и гонцы.

Сэр Джон, несколько оживившийся в Лондоне, теперь снова ослабел. Он больше не может сидеть на сундуке и лежит на сене в задке повозки. Дорога ведет их в Стэмфорд. Близ Анкастера они минуют поворот к замку Корнфорд. Все смотрят на живую изгородь, за которой стоит крепость.

– Интересно, что у него на уме, – молвит Ричард. – Я ждал, что он появится в Вестминстере.

Малютка Джон Уиллингем сообщает, что Эдмунд Райвен наведывался к его матери, дабы купить эля и заодно расспросить про какую-то девушку, а потом в сопровождении десяти копейщиков поскакал на север. Сэр Джон наконец-то уснул, но Ричард внимательно слушает.

– Может означать что угодно, – произносит он наконец. – Или вообще ничего.

Они прибывают в Мартон-Холл. Фурнье все еще в замке, сидит за столом, хотя его помощник и телохранитель, по-видимому, какое-то время назад оседлали своих лошадей и были таковы. По словам тетушки Попэм, Фурнье каждый день к одиннадцати утра уже бывал пьян и к полудню засыпал прямо за обедом. Сэр Джон при виде лекаря бледнеет.

– Ба, мастер Фурнье. Что ж, доброго вам дня.

– И вам доброго дня, сэр Джон. Вижу, вы отнюдь не поздоровели со дня нашей последней встречи. Хорошо, что я не уехал раньше. Завтра опять сделаем вам кровопускание и восстановим баланс гуморов.

Ричард и Джеффри помогают сэру Джону подняться в его комнату. Томас и Кэтрин вместе с остальными усаживаются внизу ужинать.

– Мастер Фурнье, – обращается Кэтрин к лекарю с другого конца стола, – вам знакомо имя Джона Ардерна?

Рука лекаря, поднимающая чашу с вином, замирает в воздухе.

– Джона Ардерна? Конечно. Это хирург. Из прошлого столетия. Большой талант, ловко обращался с ножом, но при этом был носителем опасных нечестивых теорий относительно образования доброкачественного гноя.

– Разве он не был мастером в излечении фистулы? – не унимается Кэтрин.

Фурнье отпивает большой глоток вина и смотрит на нее поверх края чаши. Потом ставит чашу на стол и вытирает губы.

– У него случались маленькие удачи, – признает Фурнье, – но вмешательство… Н-да. Это очень опасно. Я бы не советовал. И тебе известно, что Ардерн игнорировал необходимость прижигания и слабительных? Он советовал прижимать к ране чистую губку, дабы остановить истечение крови, а после только накладывать повязки, которые надо менять лишь по мере их загрязнения, и саму рану держать в сухости. Безумие.

– Так, выходит, вам известен его метод лечения фистулы?

– Конечно. За кого ты меня принимаешь?

– Я принимаю вас за цирюльника. За брадобрея. – «За пьяницу», – хочет еще добавить Кэтрин, но воздерживается. Разговоры за столом стихают.

– Ты сомневаешься, что я смогу выполнить такую операцию?

– В умении вашем я не сомневаюсь, – отвечает Кэтрин, осторожно подбирая слова. – Но боюсь, что у вас не хватит смелости.

Фурнье ставит чашу на стол. Сосредоточенно думает.

– Фистула не такая уж серьезная, – говорит он, словно размышляя вслух. – И всего лишь одна. У меня с собой есть все инструменты, необходимые для такого вмешательства.

Кэтрин на мгновение кажется, что Фурнье согласится провести операцию.

– Однако нет, – возражает он сам себе, – у меня нет с собой нужных записей, а я недостаточно полно помню все детали процедуры.

Вздохнув с облегчением, он снова прикладывается к чаше с вином.

– У нас здесь есть его наставления. – Кэтрин кивает Томасу, и тот выуживает манускрипт из мешка продавца индульгенций. Намеревается передать его лекарю через сидящих за столом, но потом видит жирные пальцы и, опасаясь, как бы рукопись не запачкали, сам относит ее лекарю. Фурнье читает текст, сначала просто пробегает его глазами, но потом на лбу его пролегает глубокая морщина.

– Теперь у вас нет причин для отказа, – напирает Кэтрин.

Фурнье не поднимает глаз. Вертит в руках пергамент, аккуратно сворачивает его. Спустя какое-то время завязывает ленточками. Его взгляд мечется по залу, будто специально стараясь ни на чем долго не задерживаться, и в конце концов останавливается на двери.

– Жаль, – говорит он. – Я бы сделал операцию прямо завтра утром, но Луна находится в знаке Весов, а все астрологи сходятся во мнении, что нельзя проводить операцию, если Луна пребывает в знаке, управляющем той частью тела, которая должна быть подвергнута вмешательству хирурга. Звезды – могущественные силы, которые вершат наши судьбы…

– Так вы же собирались завтра утром пустить ему кровь, – перебивает его Кэтрин. Темные глаза лекаря словно западают в глазницы.

– Что ж, ладно, – уступает он. – Завтра утром я сделаю операцию.

Он осушает чашу и со стуком ставит ее на стол, намекая, чтобы ему налили еще

На следующее утро он исчезает.

– Ладно хоть денег не взял за кровопускание, – говорит Джеффри. Но потом они обнаруживают, что Фурнье прихватил с собой серебряный кубок.

– Ночью мне приснился сон, – позже рассказывает Кэтрин Томасу. – Мне снилось, что я сделала операцию сэру Джону. Вырезала его фистулу, а он в награду подарил мне свою подушку. И я почему-то была довольна.

Томас прищуривается.

– Ты же не собираешься делать это сама? Фурнье сказал, операция опасная.

– Не опаснее, чем любая другая, – качает головой Кэтрин. – Не опаснее, чем извлечение стрелы из Ричарда. И я бы сделала, будь у меня инструменты. Мне кажется, я наизусть помню, что и как нужно делать.

– Надо найти тебе для чтения что-нибудь другое, – вздыхает Томас.

Кэтрин смеется и уже собирается уйти, как видит, что из покоев сэра Джона спускается по лестнице тетушка Попэм. В руке у нее кожаная сумка.

– Лекарь ушел и оставил свои инструменты, – сообщает она.

Томас поворачивается к Кэтрин. Встревоженно смотрит на нее.

– Выходит, на то воля Божья, – совсем тихо говорит он, но она видит, что он ничуть не обрадован.

Тетушка Попэм вручает Кэтрин сумку лекаря, будто его инструменты принадлежат ей по праву. Кэтрин чувствует, как у нее распирает грудь и все тело трепещет.

Может, и впрямь воля Божья?

– Да еще, поди, сэр Джон не позволит, чтобы я его лечила, – говорит она.

– Ты и вправду хочешь сделать эту операцию? – спрашивает Томас.

– Я хочу, чтобы он снова был здоров. Я хочу, чтобы он мог ходить.

– Но резать… – протяжно выдыхает Томас.

– Когда я извлекала стрелу из Ричарда, ощущение у меня было такое, будто я наделена могуществом, – объясняет ему Кэтрин. – Словно я знала, что делать. Сейчас я чувствую то же самое.

Томас кивает, веря ей на слово. Вместе они взбираются по лестнице и заглядывают за занавеси, скрывающие большое ложе сэра Джона. Ричард бодрствует, но отец его спит. Рядом лежат собаки с грязными лапами.

– Он за всю ночь ни разу не шелохнулся, – сообщает Ричард. – А теперь, я слышал, еще и Фурнье удрал.

– Ричард, – обращается к нему Кэтрин. – Вы мне доверяете?

– Ты про что?

Она протягивает ему манускрипт. Ричард берет его и вздрагивает.

– Господи помилуй, – выдыхает он. – Ты что, намерен вырезать эту гадость?

Кэтрин кивает. Ричард смотрит на отца. Как раз в это мгновение старик дергается, будто от боли, и его лицо искажает гримаса. Ричард возвращает манускрипт.

– Ты уверен, что справишься? Это ведь тебе не стрелу извлечь. Не рану перевязать, как у Томаса. Ты хоть это понимаешь?

– Уверен. Сам не знаю почему.

– Я должен подумать, – говорит он. – Скоро дам ответ.

После завтрака Кэтрин идет с остальными на стрельбище за церковью. Манускрипт берет с собой. Лучники упражняются, посылая стрелы в земляную насыпь на дальнем конце пустыря. Заряжают, стреляют. Заряжают, стреляют. Проходит час, два. К концу тренировки Томас потирает плечо. Все обливаются потом.

– Давайте еще, – предлагает Брамптон.

– Какой бес в тебя вселился?

– Да как подумаю, что на нас прут двести тысяч уродов с севера… А у меня, между прочим, теперь жена есть.

– Жена? Я думал, то была твоя тетушка, – шутит Дафидд, и в кои-то веки подтрунивание не выливается в потасовку.

Позже на стрельбище приходит Ричард. Он зовет всех в церковь. Они оставляют луки у входа и собираются перед алтарем.

– Я заплатил священнику, чтобы отслужил мессу.

– По поводу? – спрашивает Уолтер.

– Кит намерен вскрыть фистулу отца.

Дафидд открывает рот, хочет выругаться, но вовремя вспоминает, что находится в храме Божьем. В неровном свете, струящемся через витраж, лица мужчин кажутся обесцвеченными. Кэтрин чувствует, как они от нее отдаляются, будто в их глазах она стала неким неведомым существом, которого надо бояться. Самое странное, что все смотрят на Томаса, ждут, что он скажет. Словно ему известно о Ките нечто особенное, потому что он его друг.

– Он справится, – пожимает плечами Томас.

Священник торопливо служит мессу, он куда-то спешит. Но они молятся, взывая к небесам, со всей страстью и пылкостью. После молча идут через деревню к замку. Атмосфера тягостная: каждый жест, каждое движение полны смысла, будто все готовятся к суровому наказанию.

– Томас, – говорит Кэтрин, – мне понадобится конский волос. Выдерни из хвоста своей лошади штук двадцать, ладно? И постарайся выбрать покрепче, чтобы не рвались, хорошо?

Тетушку Попэм она просит принести горячего вина.

– Нам понадобится много вина, в медной миске. А также льняное полотно, свечи и бутыль розового масла. И белки пяти самых свежих яиц.

Она поднимается в покои сэра Джона. Тот не спит, но сознание его затуманено. Веки тяжелые, язык заплетается. Положив рядом медицинский трактат, Кэтрин перебирает инструменты Фурнье, откладывая те, что ей понадобятся.

Она находитspongia somnifera– снотворную губку, пропитанную обезболивающим снадобьем, которое Фурнье использовал для одурманивания своих пациентов. В бутыли зелья оставалось на дне, но много ли это? Или не очень? Что ж, придется самой выяснять, сколь сильнодействующее это средство.

Через некоторое время тетушка Попэм приносит большую медную миску с дымящимся красным вином. Следом за ней плетется Томас, несет конский волос. За ним идут Дафидд и Оуэн, потом – Черный Джон, за ним – все остальные. Только Уолтер остается внизу.

– Миску поставьте на пол, – говорит Кэтрин тетушке Попэм. – И принесите, пожалуйста, теплой воды в большом кувшине. И соль. И все свечи, сколько есть. Джеффри, будьте добры, уберите отсюда этих чертовых собак.

Пока Джеффри прогоняет собак, Кэтрин кладет в вино конские волосы и сверху придавливает их медицинскими инструментами. Потом макает губку в снадобье. Она понятия не имеет, из чего оно изготовлено, но запах резкий, почти перебивает сладковатую вонь, которой разит от постельного белья, стоит сэру Джону шевельнуться. Кэтрин сует губку ему под нос. Сэр Джон смотрит на нее. Глаза его выпучены, блестят, как бусинки.

– Мужайся, – шепчет сэр Джон, кладя влажную ладонь на ее запястье. – Смелее, Кит. Это воля Господа, и Он будет рядом с тобой, будет направлять длань твою.

Она кивает. Зрачки его расширяются по мере того, как начинают действовать пары снадобья. Потом веки опускаются, дыхание выравнивается, он начинает храпеть.

Все расслабляются.

– Помогите его перевернуть.

Ричард и Джеффри бережно переворачивают старика, так что он лежит лицом вниз на краю кровати, его ноги свешиваются, и колени утопают в соломе, коей выстлан деревянный пол. Кэтрин поражается его тучности.

– Дайте сюда подушку, пожалуйста, – говорит Кэтрин. – Ту, что не очень ценная. А также тряпки и теплую воду.

Дафидд кидается выполнять ее поручение и вскоре возвращается с перечисленными вещами и

– Раздвиньте ему ноги, – велит Кэтрин.

Джеффри, только что закончивший зажигать свечи в фонарях, смотрит на Ричарда. Тот проглатывает комок в горле.

– Ладно.

Вдвоем они наклоняются и раздвигают увесистые ноги сэра Джона. Мужчины за спиной Кэтрин хором охают. Между ног сэра Джона, сразу же над мошонкой, темнеет рана размером с ноготь большого пальца, из которой истекает розоватая вонючая вязкая жидкость. На ягодице под рыхлой кожей Кэтрин различает сморщенный слегка комковатый рубец.

Должно быть, это и есть фистула.

Сэр Джон стонет.

– Томас, – велит Кэтрин, – держи губку наготове. Как зашевелится, сразу дай ему вдохнуть.

Обрадовавшись, что ему не придется наблюдать за ходом операции, Томас живо забирается на кровать с другой стороны.

– Ардерн рекомендует начинать с клистира, – говорит Кэтрин, главным образом, самой себе. Из миски с вином она берет медную воронку, держит ее на весу. К воронке крепится изогнутая трубка толщиной с большой палец, с маленькими отверстиями на конце. Кэтрин промывает воронку вином, затем поливает кончик трубки тонкой струйкой розового масла и аккуратно, обеими руками, вставляет его в прямую кишку сэра Джона.

Он напрягается.

Томас окунает губку в сосуд с обезболивающим зельем.

– Погоди, – останавливает его Кэтрин. – Не спеши. Пока не надо. Ему это повредит.

Томас кивает.

– Дафидд, лей воду. Ровной струей.

Дафидд подходит к ней и льет в воронку воду из кувшина. Вода булькает в трубке.

– Хорошо, – говорит Кэтрин. – Еще.

Он льет еще. Вода струится на пол, покрытый соломой. Кэтрин наблюдает, как темная головка фистулы вздувается, словно червь, пытающийся вылезти из-под кожи, а потом из раны начинает сочиться бледная жидкость, следом выпадают маленькие комочки гноя, и затем по ногам сэра Джона текут неровные ручейки красноватой от крови воды. Когда струя замедляется, Кэтрин убирает медную трубку, и из ануса старика стремительным потоком выливается вода.

После Кэтрин берет зонд – трубку длиной около восьми дюймов с закругленными утолщениями на концах, изготовленную из чистого ковкого серебра, – стряхивает с него капли вина и, пробормотав молитву, медленно вводит один конец во входное отверстие фистулы.

Сэр Джон вздрагивает, и Кэтрин кивает Томасу. Тот сует старику под нос снотворную губку.

Кэтрин направляет зонд вдоль канала фистулы, проталкивает его сквозь нездоровую плоть, чувствуя, как поддается гниющая ткань, пока зонд не натыкается на ткань иного рода – губчатую, упругую.

Зонд продвинулся по каналу, наверное, дюйма на три, и Кэтрин полагает, что уперся он в стенку прямой кишки. Теперь наступает этап, которого Кэтрин боится больше всего: ей предстоит сунуть пальцы в анус. Она окунает руку в вино и затем просит Ричарда капнуть ей на пальцы несколько капель розового масла. После ведет их вдоль межъягодичной складки к анусу в обрамлении спутанных завитков волос.

Отверстие пугающе горячее, обжигающе горячее. Кэтрин хочется отдернуть руку, но она сдерживает порыв и вводит два пальца на две трети в анус, пока не чувствует давление зонда через складку в стенке прямой кишки. Должно быть, это и есть начало фистулы. Почти черная кровь сочится меж ее пальцев, обвивает запястье. Она кладет кончики пальцев на конец зонда и давит с другой стороны. Зонд проталкивается через что-то и упирается в кончики ее пальцев. Кэтрин выдыхает.

Потом она берет зонд рукой, опускает его, сгибает, ведя по пальцам, так что он проталкивается и выходит через задний проход сэра Джона вместе со сгустком крови и гноем.

Сэр Джон стонет во сне. Томас торопится сунуть ему под нос губку, но Кэтрин качает головой. Она садится и смотрит на плод трудов своих. Содрогается, желая одного: бросить все, уйти куда глаза глядят. Но раз уж начала…

Несколько конских волос она скручивает в петлю, которую надевает на округленное утолщение на конце зонда, торчащего из фистулы. После зажимает конец зонда, выглядывающего из ануса, и осторожно тянет за него, пропуская через канал свища конский волос, словно делает стежок на ягодице.

Слышит, как лучники один за другим выходят из комнаты. В лице Ричарда ни кровинки, Джеффри позеленел.

– Ни один человек не должен видеть родного отца в таком состоянии, – молвит Ричард.

Взору Кэтрин, стоящей на коленях позади сэра Джона, предстает куда более кошмарное зрелище.

– Такое лучше вообще никому не видеть, – отзывается она.

Кэтрин бьет в нос удушающее зловоние гнили, вызывающее у нее рвотные спазмы. Тряпкой она вытирает кровь с ягодиц сэра Джона. Лысая мошонка на вид тяжелая, напоминает грушу; кожа сморщенная.

– Томас, что дальше?

Кэтрин прочитала трактат Ардерна три или четыре раза, но помнит не все.

– Связать два конца нити, потом затянуть с помощью расширителя, чтобы образовалась прямая линия между входным отверстием фистулы и анусом. – На последнем слове Томас закашливается.

Кэтрин крепит конский волос на медный крючок расширителя, цепляет на другой конец, натягивает как струну. Волос врезается в воспаленную, покрытую струпьями кожу вокруг входного отверстия фистулы.

Она просит Джеффри подойти и держать расширитель неподвижно, а сама ищет желобковый зонд длиной с фут. Вводит этот зонд в отверстие, направляя вдоль конского волоса. На ее башмаки льется кровь и что-то еще.

– Ладно, – произносит она. – Это сделано. Томас, приготовься. Ричард, принесите, пожалуйста, ту губку. Джеффри, держите свечу неподвижно.

Все трое кивают. Ричард сжимает красную от вина губку, смоченную также в смеси розового масла и яичного желтка.

– Когда я сделаю разрез, – говорит Кэтрин, – мы должны первым делом промокнуть кровь. Нужно очистить канал, насколько это возможно. Потом мы сэра Джона посадим, чтобы он всей массой тела прижимал рану, затем разбудим его, дадим поесть мяса и выпить вина.

Сэр Джон все так же храпит, пуская слюни на простыню.

Кэтрин находит в миске с вином скальпель – красивое изделие с костяной рукояткой. Более острого режущего инструмента она еще не видела. Она вставляет его тупой стороной в канавку на желобковом зонде, кивает Томасу и приступает.

Он напоминает, чтобы она вставила ложку.

Кэтрин останавливается.

Ложка. Ну конечно. Она нащупывает в миске с вином маленькую ложку из слоновой кости и осторожно вставляет в анус сэра Джона. Поворачивает ее и затем желобковым зондом постукивает по углублению ложки – во всяком случае, она надеется, что это именно оно. Ложка не

После она снова берется за скальпель и, двигая его толчками, рассекает плоть. Спустя мгновение кожа лопается. Разрез заполняет кровь. Кэтрин направляет скальпель вдоль канала фистулы, раздвигая кожу и слой светлого воскообразного жира. Ее ладонь заливает кровь. Она не видит, что режет.

– Губку! Промокните кровь.

Ричард убирает кровь, рана на какое-то время становится чистой. Кэтрин заканчивает разрез, чувствуя, как скальпель упирается в «ложку». Натяжение расширителя ослабевает.

– Губку.

Ричард прикладывает губку, но только размазывает кровь. Кэтрин бросает зонд и скальпель в миску с вином.

– Дайте мне.

Она забирает у него губку, прижимает ее к ране; убирая ошметки черной некротической ткани, очищает рубец фистулы. Выбрасывает грязную губку, берет чистую и снова прижимает к ране.

Сэр Джон ворочается на кровати.

– Быстро. Посадите его, – велит Кэтрин.

Она прижимает губку к ране, а трое мужчин переворачивают сэра Джона и сажают. Голова его болтается, как у пьяного. Томас держит старика. Лицо сэра Джона покрывает мертвенная бледность, Кэтрин чувствует его дыхание на своей окровавленной влажной руке. Он дышит с присвистом, но все еще жив – пока.

– Принесите его сундук, – командует Кэтрин. – Поставьте на кровать и прислоните сэра Джона к нему.

Ричард с Уильямом поднимают на кровать старый сундук и ставят за спиной у сэра Джона.

– Ну как все прошло? – спрашивает Джеффри.

– Разрезать было нетрудно. Самое сложное начинается теперь. Нужно, чтобы кровотечение остановилось и рана не загнила. Поэтому я положила все инструменты в горячее вино.

– И что это дает?

Хороший вопрос.

– Не знаю, – отвечает Кэтрин.

Джеффри кряхтит.

Они укутывают сэра Джона в одеяло, надевают ему на голову шапку, чтобы не простудился. Веки у него голубые, одутловатые щеки – землистого цвета, щетина переливается в пламени свечи.

– Бедняга, – вздыхает Джеффри.

Время идет. Тени сгущаются. В комнату приходят собаки, их прогоняют. Дыхание у сэра Джона неровное. Кэтрин кусает губу. Она слышит стук его сердца, и, едва оно сбивается с ритма, ее захлестывает волна страха.

– Ладно, – наконец произносит она. – Переверните его.

Они осторожно кладут его на спину и затем переворачивают. Как ей ни хочется, Кэтрин не смеет заглянуть под повязку. Смотрит на нее. Ткань блестит, но через нее ничто не сочится. Кровотечение остановилось, заключает Кэтрин.

– Так, теперь давайте устроим его поудобнее, – говорит она.

Они кладут его на живот, голову поворачивают набок, до самых ушей накрывают сэра Джона простынями, а сверху – двумя одеялами. Кэтрин вытирает руки о кусок полотна.

Приходит тетушка Попэм, ставит на буфет новые свечи, вино и мясо. Джеффри собирает в кучу окровавленную солому. От Кэтрин все отводят глаза.

– Нельзя оставлять его без присмотра. Кто-то постоянно должен быть с ним, – говорит она. – И снотворную губку держать под рукой. Боль будет сильная.

– Он крепкий орешек, умеет терпеть боль, – отвечает Ричард, глядя на отца. В руках у него ворох грязных льняных бинтов.

Кэтрин кивает.

– Кит, спасибо тебе, – благодарит он. – Ты прирожденный врачеватель. Мог бы целое состояние сколотить, а ты тут с нами возишься.

– Поживем-увидим, – отзывается она. – Если в следующие несколько дней рана не загниет, тогда… Посмотрим.

– Тебе нужно вымыться. – Ричард кивает на ее ноги. Штаны на ней мокрые, обвисли на коленках, отяжелели от воды и крови. Она отлепляет шерстяную ткань от ноги и, чуть не вскрикнув, тотчас же отдергивает руку.

– Что случилось? – спрашивает Ричард.

– Ничего, – отвечает она. – Ничего.

Кэтрин чувствует, как лицо ее пылает. Не вся кровь, что на ней, принадлежит сэру Джону. Частично это ее собственная кровь. Она вступила в пору зрелости.

Глава 23

Дни тянутся медленно. Приближенные по очереди дежурят у постели сэра Джона, давая ему вдохнуть пары усыпляющей губки, как только он начинает метаться во сне. По очереди поднимают на нем простыни и принюхиваются к ране, проверяя, нет ли запаха гнили. На четвертый день снотворное заканчивается, а может, перестает на него действовать, и сэр Джон начинает приходить в себя. Что-то бубнит, невнятно бормочет, дергается во сне, будто ему снится кошмар.

Тетушка Попэм приносит настой из семян мака, болиголова, белены, латука и корня мандрагоры в смеси со свиной желчью и вином, притупляющим горечь напитка. Это старинный рецепт ее матери, объясняет она, который той достался от ее матери. Этим снадобьем они поят сэра Джона через ту же воронку с трубкой, которую Кэтрин использовала как клистир, после чего он спит как убитый.

Кэтрин не отходит от старика, спит и ест рядом. Покидает его покои только тогда, когда ей нужно отойти по нужде. И каждый раз, стоит ей выйти из комнаты, Ричарда охватывает паника. Он требует, чтобы она справляла нужду в горшок прямо в комнате. И каждый раз она шутливо отвечает, что съела или выпила какую-то дрянь, от которой у нее бурлит в животе.

Неделей позже они чувствуют приближение зимы. День святого Мартина наступил и прошел, озимую пшеницу посеяли, свиней закололи и опалили, и теперь холодный ветер срывает с деревьев последние листья. Падает снег. Стаи диких гусей улетают в южные края. Кого бы Томас ни встретил в деревне, лица у всех хмурые, в глазах затаился страх: селяне боятся зимы.

Но проходит еще месяц, и лишь перед самым Рождеством странствующий монах приносит им худые вести.

Супруга короля Генриха, которую продавец индульгенций однажды назвал французской волчицей, собирает армию в Шотландии, как и предсказывал им харчевник в Лондоне, а герцог Сомерсет, ее самый могущественный союзник, которого изгнали из его замка Гин, вернулся в Англию. После Нортгемптонского сражения он пообещал графу Уорику больше не брать в руки оружие, однако теперь снова собирает войско по другую сторону реки, в Гулле. Монах-доминиканец, который все никак не мог напиться, говорит, будто слышал, что к герцогу присоединились графы Девон и Нортумберленд, а также лорды Клиффорд и Дакр, и у них достаточно солдат, чтобы двинуться на Лондон.

– Они налетят на вас, как полчища саранчи на поля Египта, – пугает их монах, поглощая эль. – Заберут все, что можно, и уничтожат все, что нельзя унести. На вашем месте я бежал бы отсюда.

Его взгляд то и дело задерживается на тетушке Попэм и Лиз, и Джеффри в конце концов выпроваживает его из замка, отправляя в дальнейший путь. С тех пор Томас и остальные с утра до ночи в любую непогоду – идет ли дождь, град или снег – упражняются на стрельбище, выпуская стрелы в свинцовые небеса.

– Нам их не остановить, – говорит Малютка

– Мимо не пройдут, – возражает Ричард. – Мы в пяти милях от дороги, что ведет из Гулля в Лондон. Спасти нас может лишь одно: если Уорик отправит армию на север.

– В любом случае до весны ничего не произойдет, – убеждает их Джеффри. – Зимой никто не выступит с армией в поход. Провизии и так мало, где уж там накормить десять тысяч лучников.

Они возвращаются в Мартон-Холл. Снова идет мокрый снег.

– Хуже погоды еще не бывало, – говорит кто-то. – Словно Господь вознамерился нас утопить.

Им навстречу едет гонец на тощей кляче с провисшей спиной. Он докладывает, что уже был в замке, привез сообщение от лорда Фоконберга. Сэру Джону велено явиться в замок Сандал близ Уэйкфилда с отрядом из пятнадцати лучников и десяти билльменов. Там он найдет герцога Йоркского и графа Солсбери, и в составе их войска они отправятся на север, чтобы воспрепятствовать наступлению армии королевы и ее влиятельных сторонников.

– Так ведь через неделю Рождество, – замечает Дафидд. – А в рождественские праздники никто не воюет, даже проклятые шотландцы.

Когда они добираются до Мартон-Холла, Томас выпивает кружку эля и идет к Кэтрин, дежурящей у постели сэра Джона. Тот не спит – сидит на краю кровати, свесив на пол ослабевшие ноги. Он похудел, кожа на старых костях висит складками. Кэтрин выглядит изнуренной, но счастливой – даже довольной собой.

– Томас! – восклицает сэр Джон. – Ты как раз вовремя. Ну-ка, помоги старику сделать первые шаги за бог знает сколько дней.

Опираясь на Кэтрин и Томаса, сэр Джон четыре или пять раз проходит свою спальню из конца в конец. Он быстро устает, но впервые за много лет не испытывает боли при ходьбе. Отдохнув немного на кровати, он просит, чтобы они помогли ему одеться и сойти вниз.

– Тошнит уже от этой спальни, – жалуется он. – От кровати тошнит. Глаза бы здесь ни на что не смотрели. И на собак тоже, говоря по чести, черт бы их побрал. Посадите меня перед очагом, дайте выпить горячего вина, поесть пирога с бараниной, и если не я, то Господь уж точно вас вознаградит.

Они приводят его в зал, помогают устроиться за столом перед очагом.

– Я словно заново на свет народился, – говорит сэр Джон. – Кажется, горы могу свернуть. Недели не пройдет, как я буду снова сидеть в седле, помяните мое слово. Мы вместе отправимся в Сандал.

– Итак, – начинает Ричард. Поставив чашу на стол, он перекидывает ногу через скамью. – Нас призывают. Фоконберг требует, чтобы мы явились на службу. А мы теперь должны решить, как поступим.

Сэр Джон огорчен. Не так желал он отпраздновать свое возвращение в зал.

– Как поступим? – переспрашивает он.

– Да, как нам быть, пока Райвен остается в чести у Уорика?

– Не понимаю тебя, мой мальчик.

– Пока Райвен находится на стороне Уорика, как и мы, у нас нет ни малейшего шанса отстоять свои права на Корнфорд, так ведь?

– Похоже на то, – соглашается сэр Джон, печально качая головой. Он бросает взгляд на стоящих рядом Томаса и Кэтрин, и у Томаса мелькает мысль, что им бы надо извиниться и удалиться, но оба так много времени провели с сэром Джоном и Ричардом в покоях на верхнем этаже, пока старик поправлялся после операции, что, кажется, уходить нет смысла. Сэр Джон жестом предлагает Томасу налить вина себе и Кэтрин и сесть за стол.

– У нас два пути, – говорит Ричард. – Первый – попытаться внести раздор между Райвеном и графом Уориком.

– Каким образом?

– Дело непростое. Нам мало ведомо об интересах Райвена и о том, соприкасаются ли они где-то с интересами Уорика. Вряд ли их владения расположены по соседству.

Сэр Джон задумывается, сосредоточенно морща лоб, и в конце концов качает головой.

– Нет, ничего не приходит в голову. Уорик показал, что он простит любого, если ему это выгодно.

– Второй путь – вытащить стрелу из сумки Райвена.

– Как ты себе это представляешь? – хмурится сэр Джон. – Явиться туда и захватить замок? С пятнадцатью лучниками и мальчишкой с отрезанным ухом?

– Нет, – отвечает Ричард. – Мы перейдем в другой лагерь. Поедем не в Сандал, а найдем герцога Сомерсета. Примкнем к нему.

На мгновение за столом возникает тишина. Сэр Джон ошеломлен – настолько поразительное предложение высказал Ричард.

– И будем воевать за него против Уорика и герцога Йорка? И старины Фоконберга?

– Да, – подтверждает Ричард. – Поддерживая Уорика, мы поддерживаем притязания Райвена на Корнфорд.

Сэр Джон краснеет от гнева.

– Я поклялся служить милорду Фоконбергу, – заявляет он. – А значит, и графу Уорику или герцогу Йоркскому – любому, на кого укажет Фоконберг. Черт возьми, Ричард! Ты не заставишь меня переметнуться в другой лагерь!

– Многие не столь щепетильны, – парирует Ричард, повышая голос. – Ратин, например, да и сам Райвен тоже. Утром он выступал за Бекингема, а к полудню уже поклялся в верности Уорику.

Сэр Джон стукнул кулаком по столу. Месяц назад от его удара посуда бы подпрыгнула, а сейчас это просто тихий шлепок, будто пыль смахнул. Однако разъярен он не на шутку.

– Не сравнивай меня с Райвеном! – рявкает сэр Джон. – Не смей говорить, что я такой же, как он.

– Отец, я просто излагаю свои соображения, – говорит Ричард, снова усаживаясь за стол. – И ни в коем случае не обвиняю тебя в измене.

– Вот и хорошо, – отвечает сэр Джон. – Считай, что этот путь для нас закрыт, слышишь? Давай подумаем, что еще можно сделать, но так, чтобы не запятнать имя Фоконберга.

Опять надолго воцаряется молчание. В очаге переламывается полено, вздымая сноп искр.

– А как же дочь? – спрашивает Кэтрин.

Все поворачиваются к ней. Она так часто доказывала свою благоразумность, что к ней прислушиваются как к равной.

– Какая еще дочь? – недоумевает Ричард.

– Лорда Корнфорда.

– Она помолвлена с выродком Райвена, с тем, у которого глаз гнилой.

– Как же мне ее жаль, – молвит Ричард. – Фурнье говорит, из раны постоянно сочится гной и вонь такая, что овечье молоко может скиснуть.

Томас, не сдержавшись, улыбается. Кэтрин избегает его взгляда. Какое-то время все молчат.

– Но ведь они еще не женаты? – уточняет Кэтрин.

– Нет. – Прищурившись, сэр Джон бросает взгляд вокруг, словно ищет подтверждения своему ответу. – Слух наверняка дошел бы до нас.

– Однако почему он не женился? – вопрошает Ричард.

– Признаюсь, – хмурится сэр Джон, – я с самого лета стараюсь не думать об этом, но вопрос резонный.

– Не потому ли, что он не может ее заполучить? – рассуждает Ричард.

– С чего вдруг? Он ведь ее опекун.

– Право опеки над ней он получил после Нортгемптона. Всего

Сэр Джон кивает.

– А помните ту историю, что поведал нам Джон Уиллингем? – осмеливается подать голос Томас. – О том, что его мать видела сына Райвена, когда он направлялся на север? Он кого-то искал. Может, как раз ту девушку?

Этой подробности никто не помнит.

– Ну да, ты вроде говорил, что Райвен держал путь на север, – произносит Ричард. – Может, они и впрямь искали Маргарет? Нет. Нет. Это наши домыслы.

– И тем не менее… – начинает сэр Джон.

– Сколько ей лет? – перебивает его Кэтрин.

Снова молчание. Ричард смотрит на отца. Сэр Джон подается вперед за столом, опираясь на локти.

– Если память мне не изменяет, родилась она на Крещение, – отвечает он, поглаживая бороду. – Помнится, я послал старине Корнфорду бочонок вина, в шутку выражая сочувствие, что Бог дал ему дочь, а не сына. А потом услышал, что мать так и не оправилась после родов. В общем, шутка не удалась.

– Когда это было? – уточняет Ричард.

– В тот же год, когда умерла твоя мать, – взмахивает рукой сэр Джон. – В 1446 году от Рождества Христова.

Они снова надолго погружаются в молчание. Сумерки сгущаются. В желтом сиянии свечи сэр Джон похож на персонажа из Библии. Одна из собак вздрагивает во сне.

– То есть скоро ей исполнится пятнадцать, – заключает Ричард. – Меньше чем через месяц. До того времени она считается воспитанницей Райвена. Однако как ловко он подгадал, вы не находите? Ежели намерен поженить их против ее воли?

– Может, это будет и не против ее воли, – замечает сэр Джон. – Может, она влюбилась в парня.

– Когда бы она успела влюбиться, если Райвен даже не знает, где ее искать?

– Мы не можем утверждать наверняка.

– Но другого объяснения нет.

Очередная затяжная пауза. Через окно они слышат, как смеется во дворе Лиз Попэм: Джон Уиллингем развлекает ее, жонглируя яблоками. Лиз нашивает заплатки на украшенную зеленой строчкой красную куртку Джеффри.

– Пусть Райвену неведомо, где она, но кто-то же должен знать? – спрашивает Кэтрин.

Сэр Джон и Ричард переглядываются, словно что-то сообразив.

– Не знаю, – наконец отвечает сэр Джон. – До того как Корнфорда убили, она жила в его уэльских владениях, а вот потом… – Он пожимает плечами.

– Но ведь я был с ней обручен! – восклицает Ричард. – Ты ведь не мог не знать, где моя невеста?

– Ричард, тыбылс ней обручен, – подчеркивает сэр Джон. Щеки его покрываются красными пятнами. – И пока ты считался ее женихом, я знал, где она. Но как только меня объявили изменником, выгнали из собственного дома, с собственных земель, из родной страны, черт побери, на уме у меня были совсем другие заботы – твое благополучие, благополучие моих родных, благополучие моих людей. Это хоть тебе ясно?

Ричард вскидывает руку. Непонятно, что он этим подразумевает (извинения?), но сэр Джон успокаивается.

– Райвену известно про владения Корнфорда в Уэльсе? – спрашивает Кэтрин.

– Возможно. Земля досталась Корнфорду через жену – засоренное валунами пастбище на холмах, не более того, как говорил он, в краю, населенном неистовыми валлийцами, которые крадут друг у друга овец и жен, путая одних с другими. – Он тихо смеется над собственной шуткой.

– Почему она оставалась там? – допытывается Кэтрин. – Почему он не привез ее жить в Корнфорд?

– Она была болезненным созданием, – отвечает сэр Джон. – Какая-то грудная хворь ее мучила, и Корнфорд был бы для нее слишком холодным домом. В том замке везде гуляют сквозняки, а восточный ветер дует прямо с моря.

Ричард тихо цокает языком, выражая неодобрение, но сэр Джон продолжает:

– Корнфорд до конца своих дней скорбел о жене и в дочке души не чаял. Такой вот он был. Тем мне и нравился. Только он один и понимал, почему я не отослал тебя из дома, мой мальчик. Так что, прежде чем начнешь осуждать, подумай об этом.

Ричард вскидывает брови, но опускает взгляд на свои руки, лежащие на столе.

– Я видел ее только один раз, – продолжает сэр Джон. – Тогда ей было лет пять или шесть. Выговор у нее был необычный, более странной речи я не слыхал. Как у Дафидда и его брата… Оуэна, кажется? Конечно, теперь, вероятно, из нее уже выбили этот акцент.

Тетушка Попэм приносит охапку дров, бросает их на очаг и уходит.

– Значит, не исключено, что она все еще в Уэльсе? – не унимается Кэтрин.

Томаса восхищает ее настойчивость, умение докапываться до сути дела.

– Пожалуй, – соглашается сэр Джон. – Тогда понятно, почему Райвен ее не нашел.

– А воспитанницей Райвена она будет оставаться только до Крещения? – уточняет Ричард. – И после может жить как ей вздумается?

– Если я правильно понимаю закон, – кивает сэр Джон. В глазах его появляется блеск.

– Значит, будем молиться, чтобы он ее не нашел раньше времени? – спрашивает Кэтрин. – Или каким-то образом сами позаботимся, чтобы у него ничего не вышло?

Сэр Джон потирает щеку. Ричард пристально смотрит на Кэтрин.

– При обычных обстоятельствах я бы положился на Господа, – отвечает сэр Джон, – и надеялся на лучшее, но с такими людьми, как Райвен, наверное, нежелательно пускать дела на самотек.

– Но как мы ее отыщем? – недоумевает Ричард.

На Томаса нисходит озарение.

– Дафидд, – говорит он. – Дафидд ведь служил у лорда Корнфорда? Он рассказывал, что был на Ладфордском мосту, когда Райвен убил Корнфорда, и, чтобы не пропадать без дела, присоединился к соседнему отряду, который оказался вашим.

На мгновение в разговоре возникает пауза.

– Точно, – с улыбкой произносит Ричард. – Припоминаю. Поначалу ни слова не понимал из того, что говорили он и его брат. Если честно, и теперь толком не понимаю. Но с луками они оба обращаться умеют.

– Томас, сходи за ним.

Томас находит Дафидда в амбаре, где тот играет в кости с Оуэном и двумя Джонами. Дафидду везет, он не хочет отвлекаться, но, когда ему напоминают о доме, настроение у него поднимается.

– Там красота, – говорит он, когда ему наливают эля и он садится за стол. – Тепло всегда, как будто море кто-то подогревает.

Сэр Джон смотрит на него недоверчиво.

– Ты служил в доме лорда Корнфорда?

– Не, куда там. – Дафидд чешет голову. Косматый, в джеркине без рукавов, он похож на дикаря. Кто ж такого в знатный дом позовет?

– А дочку лорда Корнфорда помнишь?

– Маргарет? Никогда не видел. А слышать – слышал. Она все время болела. Гвен работала в замке, кипятила для нее воду и все такое.

– Гвен?

– Это моя сестра.

– У Корнфорда имелся замок в Уэльсе? – спрашивает Ричард.

– Не-е-е, – отвечает ему Дафидд, словно разговаривает с дурачком. –

Сэр Джон в недоумении.

– Кто такие Дунны? – спрашивает он.

– Дунны? Вы не знаете Дуннов? Дунны живут в Пеналте. Ну, это их дом. Старый Джон Дунн – констебль[97] замка. Настоящего замка. Кидвелли. С башнями, подъемным мостом и все такое.

– И там сейчас живет Маргарет Корнфорд?

– Про то мне неведомо. Когда я уезжал, она жила там.

Все смотрят на Дафидда. Томас едва сдерживает смех. Вот они и выяснили местонахождение Маргарет Корнфорд. Оказывается, все просто.

– Что? – в растерянности спрашивает Дафидд.

Сэр Джон предлагает ему еще эля.

– Далеко ли отсюда это место – Кидвелли? – спрашивает Ричард.

Дафидд утыкается взглядом в кружку, потом поднимает глаза на собеседников.

– Не знаю, – отвечает он.

– Ну, вообще, где это?

– На море. Близ Кармартена.

Все тупо таращатся на него. Ни один из них слыхом не слыхивал про Кармартен.

– И где это?

Дафидд собирается что-то сказать, сосредоточенно думает с открытым ртом, закрывает его. Вид у него потрясенный.

– Боже мой, – бормочет он. – Не знаю. Я не знаю, где это. Даже не знаю, как добраться отсюда домой.

– Не переживай, Дафидд, – успокаивает его Ричард. – Кто-нибудь да знает. Может, монах какой-нибудь. Спросим на постоялом дворе.

Дафидд оцепенело кивает и поднимается из-за стола.

– Пойду поищу Оуэна, – говорит он и ковыляет из зала, забыв затворить за собой дверь. Томас закрывает ее и снова садится.

– Нельзя же этих двоих за ней посылать, правда? – вопрошает сэр Джон.

– Этих двоих? – хохочет Ричард. – Да они ее ни в жизнь не найдут, а если и найдут, сюда не сумеют вернуться, чтобы сообщить нам об этом.

– Можно с ним послать Томаса и Кита, – предлагает сэр Джон. – И Уолтера. И, пожалуй, пару лучников.

– А как же Сандал? Нам ведь велено прибыть туда, – напоминает Ричард, желая, чтобы его убедили в обратном.

– До следующего года сражений не будет, – уверяет их сэр Джон. – До Пасхи уж точно. Так что до того времени нет смысла ехать в Сандал. Только будем без толку сидеть в этой дьявольской крепости. Если от холода не околеем, так помрем с голоду, пока будем ждать весны.

– Да еще в компании Солсбери и Йорка, – соглашается Ричард.

Сэр Джон содрогается.

– Ты отправишься в этот Кидвелли? – обращается он к Кэтрин.

Она встревожена.

– Конечно, если вы считаете, что это поможет, – отвечает она. – Но что нам делать, если мы ее найдем?

Хороший вопрос.

– Будете действовать по обстоятельствам, – говорит сэр Джон. – Если она в безопасности с этими пресловутыми Дафиддовскими Дуннами, тогда пусть там и живет. Но если сочтете, что есть опасность… сам не знаю какая… Что ее найдут люди Райвена, наверное. В общем, если такая опасность будет или она согласится принять нашу помощь, тогда везите ее сюда. Пятерых вас будет достаточно. Если тронетесь в путь после Дня избиения младенцев[98], к Сретению[99] как раз обернетесь. От праздника до праздника.

На том и порешили.

Следующие несколько дней они готовятся в дорогу. В День Адама и Евы[100] Ричард с Уолтером покупают лошадей, а Томас, Кэтрин и остальные лучники отправляются в Линкольн, чтобы прикупить одежды, мешок стрел и новую кожу на обувь. Пока чинят их башмаки, Малютка Джон Уиллингем ведет товарищей в таверну отмечать начало рождественских праздников.

– Мы их больше не увидим, – предполагает Томас, когда они расстаются с остальными.

– Хоть бы лишнего не болтали, – говорит Кэтрин. – Представляешь, если Райвен узнает, куда мы направляемся?

– Да нет, не узнает.

Кэтрин хмурится. Они идут по улице. Возле собора играют представление о рае. Они останавливаются посмотреть и заодно спросить дорогу до Кармартена. Про Кармартен никто не слыхал. Где это? Никто не знает. В Уэльсе? Про Уэльс слышали все. Это там. В западной стороне. В конце концов они находят торговца шерстью, который знает местность вокруг Глостера, где, по его словам, можно найти самую лучшую шерсть. Глостер лежит в той стороне. Уэльс он знает, по крайней мере его южные земли.

– Самый прямой путь – по Фосс-Уэй[101], – объясняет он им в обмен на кувшин эля. – Отсюда держите путь по дороге на Сайренсестер, пока не увидите тропу гуртовщиков, которая приведет вас в Глостер. Либо же в нескольких лигах[102] от Высокого креста[103] дорога упирается в реку. Эйвон называется. Там переправа, где можно нанять судно и на нем добраться до порта в Бристоле.

Томас благодарит торговца шерстью, и они идут искать Дафидда и остальных. К тому времени, когда их находят, уже почти смеркается. На обратном пути в Мартон они часто останавливаются, поскольку то одному, то другому не терпится облегчиться. Малютка Джон Уиллингем засыпает на ходу, и Томасу приходится нести его на себе, поскольку из всех лишь он один более или менее трезвый.

Во дворе Мартон-Холла они видят лошадь, ожидающую, чтобы ее расседлали, а в большом зале обнаруживают Фурнье. Тот объясняет, что вернулся за своей сумкой с медицинскими инструментами, которую он якобы по беспечности забыл, когда уезжал отсюда по срочному вызову во время последнего визита.

– И за вознаграждением, конечно, – бурчит Кэтрин.

Фурнье удивлен, что они пускаются в дорогу в это время года, но рад, что успел застать их до отъезда.

– Ведь я стал свидетелем маленького чуда, – вещает он со своего обычного места во главе стола, держа в руке чашу с горячим вином. У него за спиной стоит новый юный помощник. – К моему несказанному изумлению, сэр Джон исцелился.

Глаголет он громко – для вящего эффекта. Томас замечает, как напрягается Кэтрин, сидя в дальнем – темном – конце зала.

– Никакое это не чудо, – возражает она, выдвигаясь на свет.

– Нет? Необученный мальчишка без всякого хирургического опыта успешно провел сложную операцию, которая обычно заканчивается смертельным исходом. Разве это не чудо? Должно быть, что-то направляло твою руку. И что же? Святой дух?

Фурнье застывает на месте. Его помощник дырявит взглядом затылок своего господина. В зале воцаряется тишина. Все сидящие за столом подаются вперед, сознавая, что сейчас было произнесено нечто очень важное. Ричард бросает на стол кусок хлеба.

– Это вы о чем, мастер Фурнье? – спрашивает он.

– Я только хочу сказать, – отвечает Фурнье, – что обычный мальчишка не сумел бы сделать то, что сделал этот, без помощи неких высших сил. Вопрос лишь в том, что это за силы:

Часть V

Замок Кидвелли, Уэльс

январь 1461 г.

Глава 24

На следующее утро после Дня избиения младенцев они покидают Мартон-Холл. Брезжит рассвет. Небо затянуто облаками, сулящими снегопад. Замерзшая земля отзывается гулким звоном на удары лошадиных копыт.

Сэр Джон провожает их взглядом.

– Мы будем скучать по вас! – кричит он вдогонку. – Ждем вас к Сретению.

К тому времени, когда они выезжают из леса и поднимаются к Линкольну, Кэтрин уже не чувствует пальцев ни на ногах, ни на руках. Рядом едет верхом Дафидд. Он укутан в дорожный плащ, голова утопает в мешковатой шапке из кошачьей шерсти, и лишь пар дыхания выдает в нем живое существо.

– Хоть снег не идет. – И только он это произносит, вокруг них начинают кружить первые жирные снежинки.

Они продолжают путь, едут через серый каменный город под звон колоколов собора, призывающих к службе шестого часа. Их маленькую группу возглавляет Уолтер на коне Ричарда. Следом едет Томас на своей верховой. За ним – остальные трое на пони, которые к зиме отрастили густую шерсть. У каждого с собой дорожный мешок и лук. Уолтер вооружен мечом, Томас – полэксом. У Дафидда и Оуэна по копью пятнадцати дюймов длиной. У Кэтрин – кинжал в ножнах; ей нравится его носить. Сэр Джон предложил ей взять с собой арбалет, оснащенный взводным механизмом «козья нога»[104], но она отказалась.

– Может статься, вам он окажется нужнее, чем мне.

– Мое дело предложить, – рассмеялся сэр Джон и оставил арбалет у входной двери.

Они почти не переговариваются, не перекидываются и парой слов, даже когда находят поворот на Фосс-Уэй и едут по этой дороге. Далеко на севере и на западе высятся запорошенные снегом хребты, но сама дорога прямая и ровная. Она ведет их в Ньюарк, куда они добираются перед самым закрытием городских ворот на ночь. Капитан караульной стражи пропускает их в город и направляет на постоялый двор «Замок», где греющихся у очага путников потчуют кроличьим пирогом и элем.

– Чем богаты, тем и рады, – говорит трактирщик. – Люди герцога Йоркского все забрали и хоть бы что заплатили за удовольствие, дерьмо ему в зубы.

– Они уже здесь прошли? – удивляется Уолтер.

– Целая армия. Тысяч пять. На север двинули. Здесь, конечно, останавливались не все, но до них у нас побывал граф Девон со своими людьми. В это время года христианину в поле ночевать негоже.

Следующим утром на завтрак им подают кровяную колбасу и не самые лакомые куски свинины, долго томившейся в рассоле. Пока Уолтер расплачивается с трактирщиком, они еще блаженствуют в тепле, ну а потом все выходят на холод. Солдаты у Мельничных ворот молча выпускают их из города, наблюдая, как они растворяются в густом тумане, придающем мягкость суровому ландшафту.

– Ни черта не видать, – ворчит Дафидд. – Не заметим, как въедем в море.

– Интересно, чем они сейчас занимаются в Мартон-Холле? – задается вопросом Томас.

– Да наверняка сидят у очага на толстых задницах и уплетают очередной пирог с окороком, – предполагает Уолтер. – Эх, жаль, что я здесь, а не там. От езды верхом меня тошнит. Укачивает, как в море. А ты как, Кит? Не шибко мерзнешь?

Любопытно наблюдать, как резко Уолтер изменил свое отношение к ней. Обращается чуть ли не благоговейным тоном. Трудно сказать, что на него повлияло: то ли успешно проведенная операция по иссечению фистулы у сэра Джона, то ли намек Фурнье на то, что она в сговоре с дьяволом, и ее реакция на его нападки.

Кэтрин что-то бормочет в ответ и плотнее укутывается в плащ.

В тот вечер, когда Фурнье обвинил ее в колдовстве, произошло нечто странное и удивительное. Кровь бросилась ей в лицо, и в первое мгновение она не нашлась что сказать, но лекарь продолжал наседать, и она невольно схватилась за нож, столкнула Фурнье со скамьи, внезапно осознав, что ждала чего-то подобного с тех пор, как сделала операцию, потому что сама задумывалась о том же.

Томас вовремя оттащил ее от Фурнье, она не успела его поранить. И Кэтрин, конечно же, была тому рада: она не хотела бы убить человека, даже такого, как Фурнье. Но она уверена, что поступила правильно, набросившись на него. Она действовала, повинуясь инстинкту, а это вполне человеческая реакция. Ведьма бы не спешила, выждала удобного случая. А горячему юнцу сам бог велел вспылить. За это все лучники только еще больше стали ей симпатизировать.

К ночи они добираются до Лестера и на постоялом дворе ужинают вареной бараниной. А вот от соломенных тюфяков воняет так, будто на них неделю, а то и дольше лежали мертвецы. К утру этот мерзкий запах пропитывает всю одежду.

– Вы уж не обессудьте, – извиняется трактирщик, но объяснений никаких не дает.

Они снова пускаются в дорогу, держа путь на юго-запад. В боярышнике верещат галки; на безлюдном перепутье стоит пустая виселица. Оуэн чуть поотстал, вертится в седле.

– Что с ним? – спрашивает Уолтер.

– Думает, что нас кто-то преследует, – заявляет Дафидд.

– Правда, что ли?

– Обычно чутье его не подводит.

– Поспеешь за нами, если поскачем? – обращается Уолтер к Кэтрин.

Она кивает.

Они пускают лошадей легким галопом, перескакивают через канаву и прячутся в деревьях у обочины. Сучья над головами трещат и клацают, на плечи капает талая вода. От лошадей поднимается пар. Ежась, всадники наклоняются вперед в седлах и ждут, прислушиваются.

Ничего.

– Оуэн, ты уверен?

Тот неистово кивает.

– Не обычные путники?

Он так же уверенно мотает головой.

Они ждут и ждут под сенью деревьев, пока лошади не начинают дрожать от холода. По-прежнему ничего. Спустя какое-то время Уолтер, раздраженно фыркнув, посылает своего коня через канаву и снова выбирается на дорогу. Остальные следуют за ним, спускаясь по склону. Оуэн не перестает ерзать в седле.

– Не отстали. Так и преследуют, – сообщает Дафидд.

– Кит, – просит Уолтер, – давай-ка назад, ладно? Посмотри, есть кто там? А то что-то болван-валлиец страху на меня нагнал.

Кэтрин придерживает пони, но беспокойство Оуэна заразительно, и она теперь тоже напугана, не хочет сильно отставать от своих спутников. Плетется в хвосте, держа руку на рукояти кинжала. Они переходят вброд одну реку, затем еще одну и двигаются по дальнему берегу. Копыта лошадей скрежещут по камням. Мгновением позже ее слух улавливает что-то, и они с Оуэном оба поворачиваются в седлах.

– Там кто-то есть! – кричит она.

– Проклятье, – бранится Уолтер.

Опять они привстают в стременах, посылая лошадей галопом. Пони Кэтрин, взмыленный, замерзший и

– Туда! – кричит Уолтер, показывая на лес. Они на быстром скаку преодолевают еще несколько сот пейсов, минуя приорат, затем спрыгивают с седел и тащат лошадей под навес из раскидистых ветвей.

– Не останавливайтесь, – велит Уолтер. Они пробираются вглубь леса, петляя между стволами деревьев, от которых исходит душистый аромат. Когда удаляются от дороги и их поглощает мгла, они привязывают лошадей и спешат назад. Кэтрин прислоняется к стволу, покрытому грубой корой, и ждет.

Пытается понять, кто может их преследовать, и на ум приходит только одно имя.

За приоратом убегает вдаль прямая пустынная дорога. В кронах свистит ветер. Одна из лошадей всхрапывает, и до них доносится шум, будто кто-то идет по лесу. Кэтрин вглядывается в чащу, но ничего не видит во мгле.

– Что-то с лошадьми? – беспокоится она.

– Тсс! – шикает на нее Уолтер.

Она снова пристально смотрит на дорогу. От напряжения перед глазами начинают проступать причудливые, ни на что не похожие силуэты, и спустя какое-то время она щиплет себя за переносицу и встряхивает головой. Ее спутники с побледневшими от напряжения лицами тоже жмутся к деревьям. Заряженные луки держат наготове. Время идет.

Ничего и никого. И все же… Они ждут. По-прежнему нет никаких признаков, что их преследуют. В конце концов они собираются вместе и возвращаются к лошадям.

Пони Кэтрин лежит на боку. Видно, что он не дышит. Непроизвольно вскрикнув, она кидается к нему, но сделать уже ничего нельзя. Черные губы пони покрывает зеленоватая пена, глаза его открыты, но безжизненны. Кэтрин опускается на колени и трясет головой, не в силах сдержать слезы.

– Это ведь кладбищенские деревья, да? – уточняет Дафидд, глядя на тисовые ветви. – Отрава для скота.

Они смотрят на оставшихся лошадей, щиплющих пожухлую траву у кустарников на краю леса, потом переводят взгляды на пони Кэтрин, лежащего под тисами.

Она ведь даже имени ему не дала.

– Кит, это всего лишь лошадь, – успокаивает ее Уолтер. – Ну будет, будет тебе убиваться. – Он помогает ей снять с пони ее поклажу, выдергивая кожаные ремни из-под мертвого животного. – Поедешь с Томасом? – спрашивает он. Кэтрин кивает, и Уолтер принимается привязывать ее мешок к своему седлу, чтобы коню Томаса было не так тяжело. Потом оставшихся четырех лошадей они выводят из тисовых зарослей и перебираются через канаву на дорогу.

– И как же нам быть? – спрашивает Дафидд. – Всю дорогу впятером на четырех лошадях мы не осилим. Хоть Кит и тощий.

– Поступим, как советовал торговец шерстью, – предлагает Томас. – Наймем судно и поплывем по реке.

– По какой реке?

Они смотрят вокруг.

– Спросим в монастыре.

Но приор отказывается открыть ворота для нищих. Один из братьев-монахов кричит из-за стены, что через три лиги будет переправа и потом, если двигаться по дальнему берегу вниз по течению, они увидят порт.

«Почему никто мне не сказал про ядовитые деревья?» – недоумевает Кэтрин.

Они переваливают через холм, и на спуске, у самого подножия, ее слух опять улавливает некие подозрительные звуки. Оуэн останавливается и поворачивается в седле.

На этот раз Уолтер тоже слышит шум.

Переглянувшись, они пускают лошадей вскачь. Темнеет, мороз крепчает. Лужи покрываются паутиной льда. Кэтрин сидит позади Томаса, обхватив его за пояс руками, и, когда никто не смотрит, головой прислоняется к его спине. Закрывает глаза и пытается заснуть, но, стоит ей смежить веки, в воображении сразу возникает мертвый пони.

Наконец они находят реку, по берегам которой растут ивы. У самой переправы раскинулась небольшая деревушка. К залитому грязной жижей деревянному причалу с обеих сторон привязаны три плоскодонки, подобные тем, что курсируют по протекающей за Мартон-Холлом реке Трент, перевозя бог знает что бог знает куда.

Из одной хижины к ним выходит мужчина с ржавым секачом. За ним идет унылый юноша с длинной палкой.

– Чего надо? – спрашивает мужчина надтреснутым голосом. Его темные глаза округлились от страха.

– Нас прислал приор, – лжет Уолтер, спешиваясь с лошади. – Мы прибыли не с худыми помыслами. Просто хотим нанять твое судно, если оно на плаву.

– На плаву-то оно на плаву, – говорит мужчина, испустив вздох облегчения. – Но нанять, может, и не получится. Зависит от того, куда вы путь держите.

Уолтер вопросительно смотрит на остальных. Никто не торопится с ответом.

– В Кидвелли, – наконец говорит Дафидд. – Знаешь, где это? В Уэльсе.

– В Уэльсе? Туда вас моя посудина не доставит.

Они в растерянности переглядываются.

– Почему? – спрашивает Уолтер.

– Я довезу вас до Стратфорда, – говорит лодочник, откладывая в сторону секач, но не очень далеко от себя, чтобы в случае опасности успеть схватить. Выговор у него как у Джеффри. – Там сядете на баржу и доплывете до Бристоля. Или до Глостера. Это последний мост на Северне. Или первый – смотря откуда считать.

– Можно здесь заночевать? – спрашивает Кэтрин. – Или поблизости есть постоялый двор?

Лодочник оглядывает их. Только разве у него есть выбор? Он угощает их элем, которого у самого немного; они делятся похлебкой с ним и его сыном. Потом сидят в тесноте у очага на земляном полу хижины, смотрят на дым, поднимающийся от мокрых поленьев, пока огонь не затухает. Сзади за ними наблюдают козел и пес лодочника. В глазах животных слабо отражается тусклое пламя.

– Думаете, нас правда кто-то преследует? – спрашивает Томас в темноте.

– Нет, – отвечает Уолтер, пожимая плечами. – Вряд ли. Кому мы нужны?

Точного ответа никто не знает, но слова Уолтера никого не убеждают, и ночью они спят урывками. Утром завтракают кислой жидкой кашей, в которую для вкуса брошена барсучья кость. На судах коричневато-желтые паруса, скатанные в обвислые рулоны, лежат на рангоутном дереве; на дне каждой лодки по щиколотку скопилось слякотное месиво из листьев и речной воды.

– Я туда не пойду, – упирается Дафидд. – Посудина хлипкая, сразу потонет вместе с нами.

Тем не менее они по сходням заводят лошадей на судно. Те бьют копытами по обледенелому тонкому дощатому днищу. Лодочник дает каждому по шесту, чтобы отталкиваться от берега или от речного дна, а сам ставит паруса. Его сын отвязывает от причала веревку на корме и сматывает ее в кольцо.

Кэтрин перехватывает взгляд Томаса, догадываясь, о чем он думает.

– Мне все кажется, что вот-вот появится тот великан, – признается она.

– На этот раз мы готовы, – улыбается Томас, кивая на Оуэна. Тот сидит, держа наготове заряженный лук; на поясе у него висит мешок со стрелами.

Течение несет их на запад. Через какое-то время Кэтрин садится на носу судна

После того как Томас ее успокоил и забрал нож, она ушла из зала во двор и села рядом с Лиз Попэм. Та пыталась решить, кого ей выбрать в мужья: Малютку Джона Уиллингема или Джона Брамптона. Кэтрин от советов воздерживалась. Она считала – да и по-прежнему так думает, – что разницы никакой: эти два Джона были во всем очень схожи. Ту ночь она провела в тревоге: никак не могла заснуть, со страхом гадая, как отомстит ей Фурнье.

На следующее утро Фурнье поднялся ни свет ни заря, взял свои инструменты, сел на лошадь и поехал куда-то на юг. В воротах обернулся к ней, будто собираясь что-то сказать, да Уолтер помешал.

– Скатертью дорога, – напутствовал он лекаря.

И все же, что хотел сказать Фурнье и куда он отправился? Забравшись в седло и поворотив лошадь на юг, он бросил на Кэтрин многозначительный взгляд.

Сейчас окружающую их тишину нарушает лишь плеск воды от весла юноши и бурление реки.

– Оуэн уверен, что нас кто-то преследует! – кричит Дафидд. – На лодке.

– Что-о? – ревет Уолтер. – Проклятье!

Они собираются на корме и всматриваются в убегающую назад ленту реки. Ничего и никого.

– Кит?

Она тоже ничего не различает на реке, но чутью Оуэна доверяет. Они все берутся за шесты, рывком посылая судно вперед. Лошади от неожиданности чуть не падают.

Через какое-то время на горизонте проступают очертания могучего замка с отвесными стенами. На каждом выступе реет флаг. Из труб вьется дым.

– Замок Уорик, – сообщает им лодочник. Они перестают отталкиваться шестами и, задрав головы, таращатся на замок, под стенами которого проплывают. Сверху за ними наблюдают солдаты в шлемах.

Томас открывает рот от изумления, и даже Уолтер потрясен. Но Оуэн по-прежнему прочесывает взглядом речные берега.

– Заметил что-нибудь? – спрашивает Кэтрин. Оуэн качает головой.

В Стратфорде лодочник их высаживает, отказываясь плыть дальше. Они расплачиваются с ним и на следующее утро находят баржу побольше, с командой из трех человек. Те соглашаются покинуть свои места у очага в зале прибрежной таверны только за солидное вознаграждение, тем самым вызывая у Уолтера одновременно ненависть и восхищение.

– Куда так торопитесь-то? – спрашивает один из них.

– Вы лучше дело свое делайте! – рявкает Уолтер.

Они грузятся на баржу вместе с лошадьми и отчаливают. Здесь на реке более оживленное движение. Во все стороны снуют самые разные суда – с поднятыми парусами, с гребцами на веслах, – перевозящие бочки, мешки, лошадей. И опять Оуэн сидит на корме, держа на коленях лук. На него никто не обращал бы внимания, если бы Дафидд постоянно не поглядывал на брата.

– Что у него? Некое волшебное чутье или что? – спрашивает Уолтер.

– Пока еще ни разу не ошибался, – сообщает им Дафидд.

– Да за нами вон сколько лодок! – раздраженно восклицает Уолтер. – Вон, смотрите. Вон та, например, с залатанным парусом. С коровами на борту. Неужели они нас преследуют? С коровами! Подумать только!

На ночь они останавливаются в Тьюксбери, где находят постоялый двор, названный в честь колоколов, которые призывают на вечернее богослужение с квадратной башни близлежащего аббатства. Пока остальные занимаются лошадьми, Кэтрин и Томас задерживаются у пристани – наблюдают, стоя под сенью ив. Ничего необычного они не замечают.

– Пойду пройдусь вверх по течению, – говорит Томас.

Его нет так долго, что Кэтрин начинает опасаться, не случилось ли чего. Возвращается он затемно, объяснив, что заблудился в лесу.

– Мне здесь нравится, – признается Томас.

На следующее утро они встают на рассвете и снова грузятся на баржу под тихие звуки грегорианского распева, доносящиеся из аббатства. Оуэн, встревоженный, снова занимает пост у ограждения на корме.

– Во имя всего святого! – восклицает Уолтер. – Да никто за нами не гонится.

– Откуда такая уверенность? – спрашивает Кэтрин.

Уолтер уже готов нагрубить в ответ, но закрывает рот и отводит глаза.

– Это все валлиец-недоносок, – бурчит он. – Лучше б сел на носу этой чертовой посудины. Так мы смогли бы хоть чуть-чуть отдохнуть.

Но сам Уолтер все утро нет-нет да и поглядывает на ленту реки за кормой. В какой-то момент он хмурится.

– Вон тот парусник, – показывает он на зеленый квадратик вдалеке. – Видели его раньше?

– Оуэн говорит, он следует за нами от самого Стратфорда, – отвечает Кэтрин. Остальные молчат.

К полудню они прибывают в Глостер.

– Теперь прямиком до Бристоля, – говорит им капитан.

Судно с зеленым парусом по-прежнему идет за ними, постоянно держась на расстоянии пяти-шестикратной дальности полета стрелы[105] – не ближе, не дальше.

Кэтрин одолевают сомнения.

– Мастер, – наконец обращается она к капитану, – вы ведь знаете почти все корабли на реке? Что скажете вон про тот?

Он устремляет взгляд за корму. Щетина на его подбородке искрится в лучах зимнего солнца, как снег.

– Видал его раньше, – ворчливым тоном отвечает капитан. – Из Стратфорда. Правда, ума не приложу, чего его сюда понесло. Разве что везет кого-то, кто куда-то торопится? – Капитан смотрит прямо в лицо Кэтрин, и она отворачивается.

В Бристоле река расширяется, и они, придерживаясь ее восточного берега, плывут навстречу закату до устья другой реки, а там на волне прилива проходят между двумя высокими красными скалами. Спустя некоторое время они проплывают под зубчатыми стенами еще одного укрепленного замка и достигают пристани, где швартуется множество судов, больше, чем в Бостоне и даже в Кале. Некоторые суда до того огромные, что на них, кажется, может уместиться церковь. От домов вокруг разит богатством, какое приобретается лишь от торговли шерстью.

– Давайте-ка поживее, – торопит их капитан, когда они начинают высаживаться на берег вместе с лошадьми. – Я хочу убраться отсюда до того, как начнется отлив.

Уолтер расплачивается с лоцманом, а остальные наблюдают за судном с зеленым парусом. Остановившись посреди канала, оно спускает парус и не сразу, как будто на нем велись жаркие споры, отходит к дальнему берегу. Со спущенным парусом оно быстро теряется среди леса мачт.

– Видишь его? – спрашивает Уолтер.

Кэтрин качает головой.

– Раз уж мы добрались до канала, придется его пересечь, – говорит Уолтер. – Нужно найти корабль, который доставит нас в это проклятое место. Черт, надеюсь, оно стоит всех наших мытарств.

– Вот подождите, увидите Кидвелли и не захотите оттуда уезжать, – заверяет их Дафидд.

Они расспрашивают работников таможни, и один из помощников начальника порта помогает им найти когг – одномачтовое судно. Его капитан по-английски говорит с таким жутким акцентом, что они едва его понимают.

– Он ганзеец. В общем, откуда-то с востока, – объясняет им Уолтер.

Ганзеец направляется в Ирландию, везет гасконское вино в Уэксфорд, и он

– Куда вам надо?

И они снова ему объясняют.

– Кид Велли?

– Это на море, – все повторяет Дафидд.

– Когда ты смотришь на море, солнце светит тебе прямо в лицо, в бок или сзади?

– Да оно почти не светит, – бурчит Дафидд.

– В лицо! – кричит Оуэн. – В лицо.

Капитан когга, заморгав, начинает отодвигаться от них, словно боится заразиться слабоумием.

– Ясно, – говорит он. – Вам нужен южный берег.

– Дафидд, ты ведь узнаешь место, когда его увидишь?

В лице валлийца отражаются сомнения.

Они отдают ганзейцу часть затребованной платы. Уолтер недовольно качает головой, отсчитывая монеты из кошелька, что дал ему сэр Джон.

– Прилив мы пропустили, – заявляет капитан когга, показывая на обнаженное илистое дно у него за спиной. – Отчаливаем завтра. На рассвете.

Они продают лошадей в конюшню, где стоит запах речного ила. Торговец при виде коня Томаса не верит своему счастью. Посылает мальчишку-помощника занять еще денег, чтобы заплатить хотя бы половину настоящей цены жеребца. Потом, вместо того чтобы запастись провизией на время путешествия, они нанимают лодочника, и тот переправляет их на другой берег, где они до наступления ночи высматривают судно с зеленым парусом. Их усилия тщетны.

На следующее утро они встречаются на берегу с капитаном когга и его командой. Те закупили большое количество припасов и провизии для путешествия. Часть продуктов моряки готовы продать Уолтеру – за немалые деньги.

– Жить ведь как-то надо, – пожимает плечами капитан. Он продает им глиняный горшок вареных бобов, деревянный бочонок эля и ковригу хлеба размером с туловище человека и вдвое тверже. Они поднимаются на борт корабля, и каждый находит себе угол у бочек с вином. Экипаж отдает швартовы, и две маленькие гребные лодки отбуксировывают судно в залив с быстрым течением, где вода за ночь поднялась, накрыв илистую прибрежную полосу. Вскоре они на середине Бристольского канала[106]. Уолтер с Томасом присоединяются к стоящей на корме Кэтрин, и втроем они смотрят на ворота гавани, которые образуют две скалы из красного известняка, заслоняющие шпили церквей и башни замка.

Между этими скалами появляется судно с поднятым зеленым парусом.

Глава 25

На второй день плавания птицы внезапно куда-то исчезают. По словам ганзейца, это верный признак того, что надвигается шторм.

– Видать, лютый будет, – добавляет он.

Между моряками возникает спор. Насколько понимает Томас, помощник капитана предлагает зайти в порт, но сам капитан рассчитывает переждать шторм в открытом море. В конечном итоге капитан настаивает на своем, и когг устремляется на просторы западного моря. На горизонте клубятся иссиня-черные облака.

Темнеет. После полудня заряжает дождь – жгуче-холодный и колючий, как булавки. Ветер рвет парус, свистит в переплетениях выбеленок и крепчает, крепчает, вздымая с палубы канаты, так что они вытягиваются и струятся вдоль нее. Корабль то ныряет носом, то встает на корму. Моряки сворачивают парус и запихивают его под палубу. Помощник капитана привязывает себя к мачте и кричит, чтобы остальные сделали то же самое.

Потом небо чернеет, а море вокруг вздыбливается. Томас внезапно осознает, что их корабль вовсе не такой уж большой – игрушка в объятиях стихии. Судно бросает из стороны в сторону, поднимает на огромных зеленых волнах и со всей силы швыряет в пенящиеся ямы. Палубу захлестывают потоки воды. Томас цепляется за мачту, моля Господа о спасении. Капитан когга старается удержаться на ногах. Бочки с вином катаются по палубе. На голову помощника капитана что-то падает со стеньги. Привязанный к мачте, тот повисает на веревках: его руки и голова безвольно болтаются. Он то ли потерял сознание, то ли убит. Его продолжает мотать взад-вперед. Если он сразу не умер, то теперь уж скончался наверняка.

Капитан орет, чтобы вычерпывали воду, и они, отцепившись кто от чего, ковыляют по палубе, хватают любые емкости, какие удается найти: ведра, кувшины, миски, старую шляпу. Один из матросов с помощью молота и рычага пытается вернуть бочки на место.

Ветер усиливается, завывает; море мнет и плющит когг, словно желает разломать его в щепки. Волны с грохотом обрушиваются на палубу через планширь, раскидывая людей в стороны; пенящаяся вода доходит им до колен. Когг отяжелел, утратил устойчивость.

Томас уже думает, что им пришел конец, что они пойдут ко дну у берегов Уэльса вместе с какими-то ганзейцами. Ветер ревет в ушах, Томас захлебывается соленой водой. Надо перестать сопротивляться, думает он, отшвырнуть ведро, помолиться и посмотреть правде в глаза. Кажется, чего проще. И только глядя на Кэтрин, он не сдается. Насквозь мокрая, хрупкая, она неутомимо вычерпывает с палубы воду деревянной чашей.

Шторм беснуется до самого вечера. Наконец ветер чуть слабеет, дождь постепенно стихает. Томас смотрит на море. Ему это только кажется или очередная волна не столь высокая, не столь мощная, бросается на палубу не столь алчно, не столь упорно стремится перевернуть корабль? Убедившись, что не ошибся, Томас преисполняется надежды. И снова принимается орудовать ведром, окуная его в бурлящую пену на палубе. Вскоре им удается выливать за борт воды больше, чем ее прибывает.

Моряки издают тихие радостные возгласы. Они тоже уверены, что маленький когг выстоял. Все вместе – команда и пассажиры – они откачивают воду до самой ночи: зачерпывают, поднимают, выливают. К тому времени, когда на палубе более или менее сухо, у Томаса кружится голова, а пальцы кровоточат. Однако когг по-прежнему на плаву, а они все живы.

Ночью они отсыпаются, а утро встречает их ясной погодой, на небе цвета голубиной грудки – лишь один лиловый клочок облака. Дует устойчивый юго-западный ветер. О шторме напоминают лишь деревянные обломки в море; в стороне на волнах покачивается лицом вниз мертвец в светлой куртке и синих шоссах.

– Кому-то повезло меньше, – заключает капитан когга. – Смотрите по сторонам. Может, увидите в море кого живого.

Но, кроме них, живых вокруг нет – только обломки, бочка, на которой сидит перепуганная крыса, да обрывок паруса. Зеленый? Кэтрин морщит лоб, напрягая зрение, смотрит, как он плывет мимо, но ничего не говорит.

На горизонте маячит суша. Помощник капитана – на лбу у него багровая шишка размером с утиное яйцо – велит матросам развернуть и поставить парус. Капитан, отдавая команды усталым голосом, налегает на румпель. Парус хлопает на ветру, затем надувается, и когг, обретая маневренность, поворачивается на зеленой ряби. Они плывут на север, к берегу.

– Как по-вашему, далеко нас отнесло? – спрашивает Томас у капитана.

– Может, на день пути, – отвечает тот, пожимая плечами. – Или на

Моряки все еще откачивают воду, но над ними снова кружат чайки.

– Это добрый знак, – замечает капитан.

Кэтрин стоит на носу судна, шаря глазами по морским просторам. Свой мокрый шерстяной плащ она отказалась снять, и ветер сушит его прямо у нее на плечах.

– Где-нибудь видишь его? – спрашивает Томас, вставая рядом с ней. Она медлит с ответом, но потом качает головой. Кэтрин бледна. В лучах раннего утреннего солнца кожа ее кажется почти прозрачной. На одежде грязные разводы, волосы слиплись от соли. Порезанное ухо покраснело, натертое влажной шерстью капюшона. Томаса так и подмывает прикоснуться к нему, но он не осмеливается. С трудом сдерживает смех, пытаясь представить, что она скажет, если он дотронется до ее уха.

На следующий день появляется берег – зазубренные зеленые холмы, окаймленные серыми скалами и полосой желтовато-коричневого песка. Собираются тучи, снова начинается дождь.

– Думаю, нам туда, – говорит капитан, и когг кренится на запад. Они идут мимо намывной песчаной косы, затем опять поворачивают на север и пересекают бухту, держа курс к очередному мысу. – Этот выступ называют Головой Морской Змеи, – сообщает им капитан, кивая на самую низкую часть мыса, когда они проплывают мимо. – Он населен призраками.

– Призраками?

– Душами утонувших моряков.

Дафидд и Оуэн стоят бок о бок у планширя и, хватаясь друг за друга, показывают на бухту, что открывается перед ними.

– Здесь? – уточняет капитан.

– Мы дома! – кричит Дафидд. – Смотрите! Вон наш дом!

Он тычет куда-то пальцем. А смотреть-то особо не на что: широкая полоса обнаженного дна, песчаный берег, низкие холмы, река, несущая свои воды в залив с северо-запада. Томас не видит ни одной хижины. Кэтрин хмурится, пристально вглядываясь во что-то на песке, но по-прежнему не произносит ни слова.

– Следующая бухта – Кидвелли! – восклицает Дафидд. – Сразу за поворотом.

Капитан отдает команду ослабить парус, они обходят мыс и видят еще одно речное устье.

– Сроду не видел столько глины, будь она проклята, – брюзжит Уолтер. – Как будто здесь два моря: одно водное, где мы только что были, и теперь вот это. Вы только гляньте, какое огромное.

Глинистое море Уолтера простирается до самого горизонта по обе стороны от когга и вперед – до зеленых холмов с покатыми вершинами. На фоне серых облаков в вышине выделяются белые чайки. Они носятся в поднебесье, кричат, переговариваясь друг с другом, резвятся на ветру.

– Незавидное местечко, – замечает Томас.

– Чертова дыра, – соглашается Уолтер.

– Вы еще города не видели, – говорит Дафидд, но его слова звучат двусмысленно. Они идут к берегу. Матрос на носу когга отдает указания капитану, перекладывающему румпель. Дафидд показывает на серое каменное здание с низкой крышей, стоящее в окружении кустарниковых зарослей на холмах.

– Пеналт, – сообщает он. – Там живут Дунны.

– Чертовы Дунны, – бурчит Уолтер. Томас невольно улыбается, и Уолтер, глядя на него, тоже раздвигает губы в улыбке.

Капитан когга высаживает их на пустынном причале, представляющем собой засыпанный мусором настил из гниющего дерева.

– Удачной охоты, – напутствует их капитан, забирая остаток условленной платы, и отдает команду отчаливать.

После четырех дней плавания они стоят на непонятной земле и смотрят вслед удаляющемуся коггу.

– Чтоб я еще раз сел на корабль!.. – восклицает Уолтер. – Отныне я хожу только по земле. Куда бы ни пришлось держать путь, с земли я ни шагу. Ничто не заставит меня снова залезть на какую-нибудь чертову посудину.

Тем не менее они договорились с капитаном когга, что на обратном пути из Вексфорда тот пройдет мимо этого причала и подберет их, если к тому времени они будут готовы вернуться в Бристоль. Но Томас сомневается, что они когда-либо еще раз увидят его.

– Обратный путь обойдется вдвое дороже, – заявил капитан, увидев, где он высадил своих пассажиров. – Жить ведь как-то надо.

Дождь, хоть и мелкий, беспрерывно моросит, но погода относительно теплая – во всяком случае, не промозглая.

– Я же говорил! – восклицает Дафидд. – Я же говорил, что здесь тепло.

– Да, удивительно, – соглашается Томас.

– Давай, Дафидд, веди, – командует Уолтер. – Показывай свой сказочный замок.

Взяв из своей просоленной поклажи то, что можно унести, они идут истоптанной тропой вдоль реки, огибают невысокий отвесный берег и выходят к церкви, над которой на высоком уступе восседает замок – небольшой, но поразительно совершенный в том, как его светлые стены венчают возвышенность, господствуя над долиной.

– Видите? – с гордостью произносит Дафидд.

– Почему он заколочен досками? – недоумевает Уолтер, показывая на стены замка.

– Не знаю. – В лице Дафидда отражается беспокойство.

Они вброд переходят реку и поднимаются к деревне, притулившейся под стенами замка. Все домики низкие, сложены из камня и крыты соломой, которая местами поросла мхом и тронута гнилью. Всюду огромные лужи воды. Усеянная ошметками соломы дорога ведет мимо церкви к замку. На пути им встречается босой мальчишка с тремя козами. Дафидд здоровается с ним на языке, не понятном Томасу. Мальчишка отвечает на его приветствие так, будто они виделись накануне.

– Это Дафидд, – сообщает им валлиец, когда они расстаются с мальчишкой и тот уходит по дороге в другую сторону. – Сынишка свинопаса. Подрос малость, да?

Оуэн мычит, соглашаясь с братом.

Однако в деревне творится нечто странное. Они все это чувствуют. В воздухе не ощущается запаха дыма, не слышно шума повседневного бытия. Вокруг не видно ни кур, ни свиней. Дафидд останавливается и ныряет под низкую притолоку одной из хижин. Внутри темно, огонь в очаге не горит, дым не разъедает глаза. Соломенного тюфяка тоже нет. Он щупает над дверью, где обычно на колышках висят лук и мешок со стрелами. Пусто. Нет даже горшков. Стоит лишь одно ведро со сломанной ручкой, до половины наполненное чем-то вязким и тягучим.

– Дафидд, где же люди?

Тот пожимает плечами. Томас неосознанно хватается за полэкс. Уолтер выуживает из мешка стрелу и натягивает тетиву. Дальше по дороге босая дочь пивовара споласкивает дождевой водой ведро. Заметив путников, она замирает и ждет, раскрыв рот. На лицо девушка ужасно безобразна. Дафидда и Оуэна она узнает и вступает с ними в разговор.

Дафидд, слушая ее, невольно ахает.

– Что она сказала? – спрашивает Томас.

– Поверить не могу! Муваноэ говорит, что Джаспер Тюдор поднял свое знамя в Пембруке.

– Кто?

– Джаспер Тюдор. Граф Пембрук, будь он проклят, – объясняет Дафидд. – Поднял свое знамя и набирает людей, чтобы маршем идти на Лондон. Она говорит, что он ждет армию ирландцев и французов. Они должны приплыть из Ирландии. Галлогласы[107], керны[108] и те гады с пушками.

– На что они ему? – спрашивает Уолтер.

– Чтобы сражаться за короля Генриха.

Уолтер бранится.

– А с

Дафидд снова обращается к девушке, и они о чем-то бурно переговариваются.

– Она говорит, Дунны удерживают замок для герцога Йоркского. Поэтому его укрепили досками.

Они торопливо идут через обезлюдевшую деревню к воротам замка. Подъемный мост обращен к ним своей глухой стороной. В башне и на обшитой деревом парапетной стенке с бойницами двигаются головы. Мгновением позже один из ставней со стуком открывается, и в проеме появляется мужское лицо.

– Кто такие? – кричит мужчина.

– Проклятье, – бормочет Дафидд. – Это старый Граффидд Дунн.

Он отступает за спину Томаса, словно боится, что его увидят.

– Мы люди сэра Джона Фейкенгема, прибыли из Линкольна! – кричит в ответ Уолтер. – Он прислал нас с письмами к Джону Дунну в надежде на его помощь в решении имущественного вопроса.

Уолтер, когда пытается соблюдать церемонии, становится косноязычным, будто только-только научился говорить. Мужчина в окне склоняет голову набок. Потом начинает что-то тараторить по-валлийски и завершает свою речь на вопросительной ноте. Спустя мгновение Дафидд ему отвечает. Он покраснел, словно его уличили в чем-то непотребном. Мужчина в окне разражается хохотом, ставень вновь закрывается. На парапетной стенке голов прибавляется – маленькие, без шлемов, с любопытными лицами: сверху на путников взирают мальчишки, девчонки, женщины. Дафидд машет им, что-то кричит.

Деревянный подъемный мост опускается, гремя цепями, которые протянуты через отверстия в каменных блоках, и с грохотом падает на каменный выступ. Их сразу окутывают запахи лошадей, сырости, грязи и гнили.

Они ступают на покрытый мхом мост и ждут, когда незримые руки откроют подбитые железом ворота. Дальше – темный туннель, перегороженный железной решеткой с зубьями, которая поднимается под дребезжание цепей. Ворота на другом конце туннеля распахнуты, и через прутья еще одной решетки в него попадает свет. Пока решетка медленно ползет к потолку, Томас задирает голову и видит лица, глядящие на них из дыр-убийц[109] в своде.

– Мощная крепость, – признает Уолтер. – Сотня бомбард потребуется, чтобы пробить брешь в такой стене.

У ворот появляется какой-то человек.

– Про то, что у Тюдора есть бомбарды, нам не ведомо, – говорит он. Голос его перекатывается, то взмывая вверх, то резко понижаясь. – Мы слышали только про армию ирландцев. Эти – дьявольское отродье, их надо сразу же убивать, как волков. Что до французов, они, как обычно, будут больше суетиться, чем геройствовать.

Мужчина представляется Граффиддом Дунном, констеблем замка на службе у Ричарда, герцога Йоркского. На нем старомодный плащ с капюшоном – такой носил продавец индульгенций. Только сам Дунн – бывалый, закаленный солдат с ломанным-переломанным носом, словно по нему прошлись молотком.

Граффидд Дунн выводит их из-под привратницкой во внешний двор, где стоят примитивные палатки и навесы, а в воздухе висит хмарь от дыма костров. За ограждением, сплетенным из ивовых прутьев, разместился весь деревенский домашний скот. Вонь ужасающая.

– Так вот где все, – молвит Уолтер.

Весть о прибытии гостей быстро распространяется, и из серой пелены дыма на них таращится сотня грязных, закопченных лиц, некоторые – в обрамлении рыжих волос. Пятнистая собака на веревке заходится лаем.

– Многолюдно, – соглашается старик с Уолтером, хотя тот от замечаний воздерживается. – Но за этими стенами нас не достать. Сокрушить их способна только огромная армия. Люди Тюдора пройдут мимо в надежде на более легкую добычу в Англии.

Какая-то женщина в платье из грубой домотканой материи и грязном чепце с пронзительным криком проталкивается сквозь толпу к Дафидду и Оуэну, жестикулируя усеянными веснушками крепкими руками. Она приветствует Дафидда легким шлепком и затем исчезает в медвежьих объятиях обоих братьев.

– Это Гвен? – тихо уточняет Уолтер, почти не разжимая губ. – Такая убьет – недорого возьмет.

Кэтрин спрашивает у Дунна, можно ли откуда-нибудь в замке увидеть море.

– Море хорошо видно вон оттуда. – Искоса глянув на нее, Дунн показывает на низкий проем в торце привратницкой. Томас следует за Кэтрин по винтовой лестнице. Они минуют вход в зал, увешанный гобеленами, и поднимаются выше.

– Думаешь, они сумели доплыть за нами сюда? – спрашивает Томас. – В такой шторм? Это было бы чудо.

– Не знаю, – отвечает Кэтрин. – Просто хочу убедиться.

Пройдя еще несколько витков, они выходят на мощенный плитами парапет, где ведет наблюдение за морем босоногий мальчишка в килте и кожаной куртке; ветер ерошит его волосы. На самом краю широкой бухты виднеется маленький когг, огибающий мыс и исчезающий в тумане, что застит горизонт в западной стороне.

Томас провожает его взглядом, и у него тоскливо щемит сердце. Знает ли капитан когга, что Тюдор вместе с армией ирландцев направляется сюда из-за моря? Может, и знает. Может, вино, что он вез, как раз и предназначено для Тюдора.

Того парусника, который высматривает Кэтрин, полагая, что он преследует их, нигде не видно. На морской шири – ни суденышка, лишь пенятся иссиня-серые бурные волны да вдалеке висят рыхлые плоскодонные дождевые облака.

– Заметил в море какие-нибудь корабли? – спрашивает Томас у мальчишки.

Тот лопочет что-то на своем языке.

– Без Дафидда не обойтись, – говорит Кэтрин.

Томас смотрит сверху во двор. Дафидд стоит в окружении нескольких женщин в грубых домотканых платьях, отражая их вопросы, шлепки и щипки. На зов Томаса головы задирают сразу пятеро юнцов. Даже собака отвечает лаем.

Ожидая, когда Дафидд поднимется к ним, они осматривают округу с высоты. Холмы иссечены ручьями, покрыты папоротником и пучками ярко-зеленой травы. Кое-где стоят погнутые ветром деревья боярышника, пасутся черно-белые овцы. На всем лежит налет копоти, все поросло мхом.

На парапетную стенку поднимается запыхавшийся Дафидд. Тяжело отдуваясь, он засыпает мальчишку вопросами. Тот подтверждает, что не видел ни одного судна, кроме когга ганзейцев.

– Говорит, был шторм. – Дафидд вскидывает брови, глядя на них.

– Дафидд, а девушка вообще здесь? – спрашивает Томас.

– Здесь, здесь, где ж ей быть, – отвечает валлиец.

– Это ты к чему? – вопрошает Кэтрин.

– Да так, ни к чему. Пойдем. Надо ее найти.

Уолтера они находят двумя этажами ниже, в зале с гобеленами, где тот, греясь у сланцевого очага, пьет эль вместе с Дунном и бородатым мужчиной, который не говорит по-английски. Дафидд, увидев их, продолжает спускаться по лестнице, а Кэтрин с Томасом заходят в зал. Потолочные балки почернели от копоти, а гобелены, сотканные из грубой шерсти, приобрели цвет торфяной воды. На круглом оловянном подносе стоит скрепленный обручем деревянный кувшин с элем. Прислуживающий мальчишка тотчас же наливает вошедшим по чаше. Уолтер отламывает кусок хлеба.

– Ваш человек сейчас рассказывает мне о том, как вы оказались в компании Дафидда Овцекрада, – начинает Дунн. – Я, конечно, слышал, что Корнфорд погиб, но думал, смерть настигла его на поле боя. Не знал, что он

– Один из многих грехов этого убийцы, – говорит Томас. – И, да будет на то воля Божья, один из последних.

– Аминь, – соглашается Дунн, поднимая чашу. – Я любил старика Корнфорда. Пожалуй, он был не такой, как мы, обо всем имел свои понятия, но мы здесь ценили его общество. Сейчас у нас в замке его дочь. В прошлом году, отправляясь служить герцогу Йоркскому, он, как обычно, доверил ее моим заботам, хотя, насколько я понимаю, ее опекун теперь сэр Джон Фейкенгем. Должен сказать, я ждал, что он раньше даст о себе знать. Со дня смерти Корнфорда миновало больше года.

– Он был немного занят, – бормочет Уолтер.

– Что ж, в любом случае я рад, что вы здесь, – говорит Дунн. – Вы ведь девушку заберете с собой? – с надеждой в голосе спрашивает он.

Такого плана у них не было. А какой у них был план? Томас не знает.

– С ней много хлопот? – интересуется Кэтрин.

Ее вопрос застает Дунна врасплох.

– Да нет, хлопот с ней не много, – отвечает он, чуть помедлив. – Смотреть на нее одно удовольствие… красавица, тут уж никто не поспорит, но… – Он внезапно умолкает.

– Что с ней не так? – допытывается Кэтрин.

Дунн смущен.

– Дыхание, – быстро отвечает он, но Томас догадывается, что это отговорка: настоящей причины Дунн не называет. – Ну да. Ей трудно дышать. И… в общем… она… Странный у нее характер. Сами увидите. Она будет вне себя от радости, когда увидит вас.

Томас в недоумении: интересно почему?

– Что ж, – говорит Дунн. – Пойдемте к ней. Сами все увидите.

Они отставляют свои чаши и один за другим спускаются по каменной лестнице во двор.

– Мы ведь не намерены брать ее с собой? – спрашивает Томас у Уолтера.

– Не знаю, – отвечает тот. – Я думал, ты знаешь?

Они оба смотрят на Кэтрин.

– Она не в ваших покоях отдыхает? – уточняет Кэтрин у Дунна. Она немало этому удивлена.

– Нет, – признает констебль. – Она живет у священника. Ее раздражает дым костров, да и сами селяне. Она не старается завоевать их любовь.

Они ступают под сень башен, образующих внутреннюю крепость. Перед ними снова вырастают ворота и портикуллис, которые могут перекрыть вход в любой момент, однако во внутреннем дворе нет ни палаток, ни костров. На траве сидит священник в сутане, лущит сухие бобы. Ему помогают беременная женщина и маленький мальчик – по всей видимости, его сын. Не обращая на них внимания, Дунн заводит Уолтера, Томаса и Кэтрин в дверь с низкой притолокой, и они опять поднимаются по витой каменной лестнице.

Маргарет Корнфорд стоит в дальнем конце длинной нетопленой комнаты. На ней платье непонятного цвета, подвязанное в узкой талии, и облегающий головной убор с зубчатой окаемкой. Увидев их, она даже не шевельнулась. Стоит и ждет. В полосах серого света, что падают в комнату из окон, не кружат пылинки, и Томас вдруг понимает, что она, должно быть, стоит неподвижно очень, очень давно.

– Маргарет, – объявляет ей Дунн, – это гости из Англии. Они приехали из Линкольна. К тебе.

Лицо у Маргарет призрачно-бледное, в глазах пустота, но сама она поразительно красива. Томас задерживает дыхание. Ему даже больно смотреть на девушку, и он усилием воли отрывает от нее взгляд из страха, что может выдать себя. Уолтер хочет что-то сказать, но потом закрывает пересохший рот. Даже он снимает шляпу. Маргарет неотрывно смотрит на них, и Томас осмеливается еще раз взглянуть на нее. Боже, до чего она прекрасна! Маргарет напоминает Томасу образ святой Марии Магдалины на перегородке одной из часовен в приорате. У нее тонкие изогнутые брови, высокие скулы и изумительно гладкая кремовая кожа, а губы пухлые, будто сулят нечто такое, чему он не может подобрать определение.

– Наконец-то, – произносит девушка.

Глава 26

– Мне все здесь опостылело! – говорит она. – И люди здешние тоже.

Маргарет Корнфорд жестом обводит каменные стены и узкие окна с опускающимися ставнями, низкую кровать на колесиках в углу с льняными простынями и грубыми ткаными одеялами, глиняные горшки, сундук, стол, гобелены. И словно ждет, что гости – сами голодные, изнемогающие от усталости, в мокрой, просоленной, окровавленной одежде – с ней согласятся, поймут, как нелегко ей здесь живется.

Граффидд Дунн чуть приподнимает брови. Видно, что он привык к таким проявлениям неблагодарности.

– Маргарет, а у тебя хватит сил для дальнего путешествия? – спрашивает он. – Ведь сейчас зима, холодно.

В его голосе слышится одновременно сомнение и надежда.

– Конечно, хватит, – уверенно заявляет она.

Но тут же закашливается и, начав, уже не может остановиться. Кашель сухой, и вскоре щеки ее горят, она сгибается в три погибели, хватая ртом воздух. Кэтрин делает шаг к ней, но Дунн качает головой.

Из двери, которой и не видно в темной глубине комнаты, появляется немолодая невысокая женщина – видимо, сиделка. Она быстро подходит к Маргарет и ведет ее к кровати.

– Пойдемте. – Дунн показывает на дверь, через которую они пришли. – Сейчас лучше оставить ее в покое. Эти приступы случаются у нее безо всякой причины, но они проходят. Тетушка Мелчин поит ее конской мочой – и кровью летучих мышей, если удается ее собрать, – в смеси с какими-то травами.

Томас ждет, что Кэтрин вот-вот съязвит, скажет, что такое лечение вреднее самой болезни, но та в кои-то веки прикусила язык. Правда, вид у нее встревоженный.

Ночь они проводят в помещении над привратницкой. Сначала ужинают, устроившись на скамьях вокруг обеденного стола, что стоит перед очагом. Дафидда и Оуэна на вечернюю трапезу не пригласили, ибо слава у них здесь дурная, и они остались со своими женщинами во дворе замка. Томаса, Кэтрин и Уолтера угощают пирогом с начинкой из мяса какой-то морской птицы с рыбным вкусом. А еще они едят жареный сыр, много сыра, пьют сладкий густой эль, пока глаза не начинают слипаться. И тогда Дунн велит слугам принести соломы для постелей.

Томас, как всегда, ложится под одним одеялом с Кэтрин, согревая ее своим теплом, а Уолтер делит ложе с не знающим английского бородачом по другую сторону от накрытого очага. Дунн уходит спать в свои личные покои на верхнем этаже.

Томас обычно предлагает Кэтрин лечь поближе к очагу, но на сей раз она отказывается, и они меняются местами.

– Кит? – шепчет он.

Она поддевает его коленом, давая понять, что слушает.

– Ты как – нормально?

Он чувствует, как солома трепыхнулась: это Кэтрин кивнула. Она поворачивается к нему спиной, и через минуту он слышит ее ровное дыхание. Сам он еще

Ночью он чувствует, как Кэтрин вдруг напрягается. Томас мгновенно просыпается, но лежит не шевелясь. Она отползает к краю постели, встает, шурша соломой. До ветру собралась? Кэтрин на цыпочках идет к окну, отодвигает засов на ставнях. Комнату рассекает надвое лента лунного света. Вдали лает собака.

Что она там делает? Кэтрин забирается на скамью, прижимается лицом к оконной прорези и надолго замирает. Потом спускается со скамьи и закрывает ставни.

– Что там? – шепотом спрашивает Томас, когда она снова залезает под одеяло.

– Просто… Нет. Ничего, – отвечает она, но он чувствует, что ей не по себе. Вскоре он опять засыпает.

Утром Кэтрин нигде нет. Он ищет ее и находит на парапетной стенке башни. У самого выхода на парапет спит тот же мальчишка, скрючившись в немыслимой позе. На Кэтрин все еще сырой дорожный плащ и натянутая на уши шляпа, из-под которой выбиваются длинные пряди волос, хлещущие ее по лицу.

Поверх ее плеча он видит море. Позеленевшее от дождя, оно теперь полностью накрывает обнажающееся во время отлива глинистое дно в бухте. Слышно, как волны разбиваются о берег. Русло реки прямо под стеной замка тоже доверху заполнено водой.

Кэтрин смотрит на запад, прикрывая рукой глаза от дождя. Услышав Томаса, она оглядывается на него, потом снова отворачивается и куда-то показывает рукой. Томас всматривается вдаль. В западной стороне, за мысом, как будто что-то виднеется – длинная полоса в небе.

– Что это? – спрашивает он.

– Дым, наверное.

– Ты сказала Дунну?

– Он на богослужении.

Томас будит мальчишку, энергично его встряхнув. Тот спросонья что-то бормочет. Томас берет его за плечо и показывает на дым. Мальчишка снова что-то бормочет, но уже взволнованно, и исчезает за дверью. Они слышат, как он сбегает по винтовой лестнице. Мгновением позже мальчишка уже несется по двору, что-то крича на бегу. Томас узнает слово «Тюдор». Из укрытий выбираются женщины и дети, смотрят вверх на башню, где стоят Томас и Кэтрин.

– Это и есть тот самый Джаспер Тюдор?[110] – вопрошает он. – Его армия высадилась в Уэльсе?

– Должно быть, – предполагает она.

Томасу становится дурно. К замку направляется целая армия. Он вряд ли выдержит еще одну такую битву, как под Нортгемптоном. Вскоре они слышат шаги. На башню поднимаются Дунн и Уолтер.

– Точно, это они, – подтверждает Дунн. – Корабли Тюдора. С армией французских и ирландских наемников, чтоб им пусто было. Проклятье! Надо подготовиться к встрече.

Они торопливо спускаются с башни.

– Не понимаю, – говорит Уолтер. – Почему они высадились именно сейчас? Посреди зимы, черт возьми. Чем они будут питаться? Где будут ночевать? Ерунда какая-то.

– Тюдор всегда был немного с придурью, – соглашается Дунн. – Знаете, его дед считал, что натура у него хрупкая. Каково, а! А ведь он был королем Франции.

– И из-за этого его сын привел сюда свою армию, чтобы свергнуть герцога Йоркского? – спрашивает Кэтрин.

– Похоже, что так, – пожимает плечами Дунн. – После того, что случилось с его братом, герцога Йоркского он не жалует. И вряд ли в восторге от Акта согласия[111], верно? Ведь его собственного племянника лишили права наследовать трон.

– Да он, наверное, и в глаза-то никогда не видел своего племянника, – качает головой Томас. – Что же заставило его пойти на такое – вторгнуться в родную страну с армией наемников?

Дунн недоуменно смотрит на Томаса, словно удивляясь его наивности.

– Ежели его племянник станет королем, он получит всяческие почести и привилегии, так ведь? Титулы, земли, должности и все такое. Сможет женить сына на самой богатой женщине в стране. А ежели его племянник королем не станет, что он получит? Пинка под зад – и полетит с лестницы кувырком. Потому он и привел сюда войско.

Теперь все стало понятно.

Во дворе женщины уже трудятся вовсю – под дождем колотушками выбивают грязь из белья, мерными ударами словно отсчитывая ход времени.

– И что теперь? – спрашивает Кэтрин Дунна.

– Мой Джон сообщит о высадке войска графу Марчу. Граф наверняка не захочет, чтобы Тюдор воссоединился с армией Сомерсета. Ведь если они соединятся… Матерь божья… не хотел бы я сейчас жить в Лондоне. Полчища шотландцев, ирландцев, французов и северян! Да они разграбят все, над чем не смогут надругаться, а остальное сожгут. – Дунн хмуро смотрит на них. – А вам надо в путь трогать, если хотите вернуться в Англию до середины лета.

– Прямо сегодня? – спрашивает Уолтер.

– Сегодня же, – подтверждает Дунн. – Солдаты Тюдора вот-вот начнут рыскать по селам в поисках добычи. Мы можем продать вам лошадей и провиант.

– То есть мы поедем верхом?

– Хотите – пешком идите или ждите на пристани корабля, но я бы на это не рассчитывал.

Томас и Кэтрин переглядываются.

– Да, надо ехать, – говорит Уолтер.

Кэтрин кивает, соглашаясь.

– Я уведомлю Маргарет, – говорит Дунн.

– Зачем? – останавливает его Уолтер.

– Она должна подготовиться к дороге. Вещи собрать.

– Вы хотите, чтобы мы взяли ее с собой?

– Конечно, – быстро отвечает Дунн, не давая им возможности передумать. – Насколько я понял, вы за тем и приехали. К тому же так будет лучше. Она поедет без служанки, если не возражаете. Я не могу отпустить тетушку Мелчин в Англию, тем более что теперь здесь всюду солдаты Тюдора. И вам так быстрее будет.

Кэтрин вздыхает, Томас с Уолтером неохотно кивают в знак согласия. К Маргарет посылают мальчишку, дабы предупредить ее о скором отъезде, а они втроем возвращаются в комнату над привратницкой и вновь собирают свои вещи.

– А мы хоть знаем, как добраться домой? – спрашивает Томас Уолтера.

– Возьмем провожатого, – отвечает Уолтер. – Одного из местных парней.

– А где Дафидд и Оуэн? – осведомляется Кэтрин.

– Где-то здесь, – бурчит Уолтер. – Прощаются, наверное, со своими.

Дунн продает им трех лошадей, странноватых на вид, с большими глазами и маленькими головами. Это лучшие из тех, что есть, убеждает он их.

– А как же Оуэн и Дафидд?

– Своих возьмут.

Они осматривают лошадей во внешнем дворе замка. Из конюшни приводят пони для Маргарет, с дамским седлом, в котором, должно быть, никто ни разу не ездил.

– Она любит верховую езду, – говорит Дунн, – но у нее проблемы с дыханием. Ей тяжело находиться рядом с лошадьми.

– А если у нее опять начнется кашель? – спрашивает Кэтрин.

– Это возможно, – пожимает

Появляется Маргарет – в синем дорожном плаще на подкладке из стеганой шерсти и шляпке того же цвета. У Томаса аж глаза режет от ее ослепительной красоты. Рот и нос она зажимает салфеткой. За ней следует тетушка Мелчин, несет три тяжелых кожаных сумки и кожаную бутыль с какой-то жидкостью. Должно быть, это конская моча или кровь летучих мышей, предполагает Томас.

Они благодарят Дунна и собираются прощаться.

– А где же все-таки Дафидд и Оуэн? – недоумевает Томас.

Братьев нигде нет. Поискав в замке, они выясняют, что Гвен тоже исчезла.

– Видать, с родными не хотят расставаться, – пожимает плечами Дунн. – Едва ли можно их за это осуждать, ведь скоро здесь будет Тюдор со своими ирландцами и прочей нечистью.

– Но… не могли же они просто так взять и уйти, – растерянно произносит Кэтрин. Она не может в это поверить. Ведь братья с ними даже не попрощались.

– Нет, – соглашается Уолтер. – Конечно, не могли, черт возьми. Они же на службе у сэра Джона Фейкенгема.

Дунн снова пожимает плечами.

– Скорей всего, в горы ушли, – говорит он. – Теперь их не найдешь.

«Но как же они будут жить в горах зимой?» – изумляется про себя Томас. Дунн в глаза им не смотрит. Сразу видно, что юлит.

– Где их дом? – спрашивает Томас. Уйти они могли только туда.

– В нескольких лигах отсюда. – Дунн жестом показывает в неопределенном направлении.

– Если не найдем Дафидда и Оуэна, Маргарет мы с собой не возьмем, – заявляет Томас. – Придется оставить ее здесь.

Уолтер одобрительно кивает, поддерживая Томаса. Дунн в замешательстве. Конечно, ему нужны здоровые мужчины – чем больше, тем лучше. А вот нужна ли ему здесь Маргарет? Девушка буравит его сердитым взглядом.

– Ладно, – наконец произносит Дунн. – Я позову Малыша Дафидда, он вас отведет.

Это другой Дафидд, еще один свинопас, верхом на косматом пони без седла. Малыш Дафидд так похож на Дунна, что Уолтер разражается хохотом.

– А еще чем-нибудь вы здесь занимаетесь? – насмешливо фыркает он.

– По-английски говоришь? – обращается Томас к Малышу Дафидду.

Мальчишка в ответ лишь энергично кивает.

– По крайней мере, понимает, – замечает Кэтрин.

– Как найдете Дафидда, двигайте на восток, – объясняет Дунн, – в сторону Монмута. Малыш Дафидд знает здесь все дороги и тропинки, знает, что нужно спросить, когда доберетесь до границы нашего края. Если поспешите, управитесь за три дня, а спешить надо, ежели не хотите наткнуться на войско Тюдора. Дафидд оставит вас на дороге в Монмут, а из Монмута вы найдете дорогу к реке в районе Глостера. Всем, кого будете встречать, сообщайте о высадке Тюдора, а там пусть сами решают, хорошо это или плохо.

Они вскакивают на коней. Тетушка Мелчин и Дунн помогают Маргарет сесть в седло. Та сначала расправляет юбки, затем полы плаща. Чихает, отхаркивает мокроту, и Томас замечает, как тетушка Мелчин и Дунн быстро переглядываются.

– Что ж, прощай, Мег, – говорит Дунн. – Немало прожили мы вместе, да? Хочешь с кем-нибудь попрощаться?

– Нет, – отвечает девушка, не отнимая салфетки ото рта. – Скорей бы уже уехать отсюда.

– Что ж, ладно. – Дунн отступает от ее пони и, вскидывая руку, едва заметно улыбается. – Тогда бывайте. Счастливого пути.

Они едут по тропе перегонщиков скота, петляющей меж холмов. С моря надвигаются свинцовые дождевые тучи; на краю обрыва сидит нахохлившаяся пустельга. Впереди уверенно едет Малыш Дафидд на своем пони, за ним – Уолтер, следом – Томас, потом – Маргарет. Их маленькую колонну замыкает Кэтрин.

Она не сводит глаз со спины девушки, наблюдает, как та держится в седле, как плащ окутывает ее тело, смотрит на ее туфли – чистые, из красной кожи, с заостренными носами, – выглядывающие из-под длинных юбок. Туфли того же цвета, что и перчатки.

А Маргарет то и дело оглядывается на Кэтрин, словно догадывается, что у нее есть тайна, что она не такая, как ее товарищи. Краснея, Кэтрин отводит глаза, но вскоре ее взгляд снова возвращается к Маргарет.

Они делают привал, чтобы перекусить тремя холодными пирогами с голубятиной. А после Томас, пропустив Маргарет вперед, равняется с Кэтрин и спрашивает:

– Что разбудило тебя ночью?

– Мне приснился Фурнье, – отвечает она. – Я часто думаю о нем с тех пор, как мы покинули Мартон-Холл.

– Потому что он обвинил тебя в сговоре с дьяволом? – фыркает Томас. – Не бери в голову. Мы все видели, как ты вскрыла фистулу сэра Джона. В том не было никакого колдовства – только острый нож, верная рука и море крови.

– Дело не в этом. – Кэтрин пытается описать, как посмотрел на нее Фурнье, когда на следующее утро они покидали Мартон-Холл, и почему ее это тревожит.

– Думаешь, он о чем-то догадался? Что ты женщина? Что ты вероотступница? Что ты убила женщину? Ежели б это было так, он немедля изобличил бы тебя перед сэром Джоном.

– Нет, – отмахивается Кэтрин. – Взгляд у него был такой, будто он узнал некую новость и только недавно осознал ее ценность.

– Какую, например? – спрашивает Томас.

– Я подумала, возможно, он прознал, что мы отправляемся сюда на поиски Маргарет.

– Но… – начинает Томас и умолкает, смекнув, что она имеет в виду. – Господи Иисусе! Ежели ему это ведомо, во всем королевстве есть только один человек, которого интересует местонахождение Маргарет.

Кэтрин кивает.

– Святые угодники, – выдыхает Томас, глядя на Маргарет. – И в то утро, когда мы пустились в путь, он отправился к Райвену.

Кэтрин снова кивает. Томас останавливает лошадь и вертится в седле, осматривая местность вокруг, хотя Кэтрин не совсем понимает, что он ожидает увидеть. С правой стороны вдали снова появляется море – серое пятно за мшистыми склонами холмов. Впереди – еще один узкий залив, еще одна река, песчаные дюны и низкий илистый берег. Та самая бухта, где, по словам капитана когга, обитают души утонувших моряков. А вон и длинный каменный выступ, который он назвал Головой Морской Змеи. На камнях, о которые бьются волны, видны следы морской пены.

– Почему Райвен раньше не увез ее? – недоумевает Томас. – Ежели знал, где она?

– Я тоже об этом думала, – отзывается Кэтрин. – И сдается мне, ему неведомо, где она. Но он знает, что нам это известно.

Томас осмысливает ее слова.

– Выходит, это он следовал за нами? Надеялся, что мы приведем его к Маргарет.

– Резон в этом есть, – кивает Кэтрин. – Они следовали за нами, пока

– А может, они вовсе сгинули?

– Будем молиться об этом.

Но Кэтрин никак не может отделаться от мысли, что видела какой-то парусник, севший на мель в той бухте, в которой Дафидд признал родные места. Конечно, это могло быть что угодно – тот самый парусник или какой-то другой, а может, и вовсе не парусник. Но вот Малыш Дафидд, возглавляющий их маленькую колонну, останавливается на гребне холма и указывает на что-то вдали. В той стороне небо потемнело от черного дыма.

Томас и Кэтрин, обогнав Маргарет, поднимаются к вершине холма. Уолтер и их юный проводник уже спешились и, будто охотники, припадают к земле, обозревая раскинувшуюся внизу долину. Малыш Дафидд показывает на хижину, наполовину скрытую тополиной рощей. От ее обгоревшей, почерневшей соломенной крыши вверх тянутся струйки дыма. В саду возле дома лежит ничком, раскинув руки, какой-то человек. Где-то лает собака.

– Вот черт, – бормочет Уолтер.

Некоторое время они молча наблюдают. Больше никого не видно.

Собака все лает.

– Солдаты Тюдора? – предполагает Томас.

Малыш Дафидд, услышав слово «Тюдор», энергично кивает. Но Кэтрин сомневается. Войско Тюдора высадилось на берег далеко к западу от этих мест, причем только сегодня утром. Разве могли они так быстро добраться сюда?

Хижина стоит неподалеку от брода, где реку пересекает тропа перегонщиков скота. Оттуда река течет к морю, но, прежде чем достигнуть устья, теряется на изрытых кочками заболоченных участках. Кэтрин, прищурившись, внимательно осматривает береговую полосу и вдруг вздрагивает. Она различает вдалеке останки севшего на мель корабля, а рядом что-то еще – вероятно, труп лошади, облепленный птицами.

Она толкает Томаса в бок и показывает туда, где на обнаженном заиленном дне лежит что-то еще, привлекающее внимание птиц, правда, в меньшем количестве. Что это такое, издалека не разглядеть. Вокруг, утопая в глине, валяются обломки корабля, большие и маленькие.

– Это может быть то судно с зелеными парусами? – уточняет Томас.

Кэтрин кивает.

– Нужно попробовать обойти стороной, – говорит Уолтер. – Это не наша война. Обходной путь есть? – громко спрашивает он мальчишку и, показывая на север, пальцами изображает ходьбу.

Мальчишка мотает головой и тычет в сторону горящей хижины. Что-то лопочет на своем языке, повторяя одно и то же. Снова и снова.

– Что он говорит?

Кэтрин внезапно холодеет.

– Это Дафидд и Оуэн, – говорит она. – Это их дом.

Глава 27

Они возвращаются к лошадям. Уолтер с Томасом заряжают луки. Кэтрин достает свой кинжал.

– Проклятье! – вдруг бранится Уолтер. – Чертова преисподняя! Какой-то выродок спер стрелы! Смотрите! Осталось всего три!

Он поднимает в руке три стрелы.

Томаса тоже ограбили, оставили ему всего две стрелы.

– Чертова преисподняя, – повторяет Уолтер. – Пять. Всего пять стрел, черт возьми, а нам тащиться через половину дьявольского Уэльса и почти через всю треклятую Англию.

Он сует стрелы за пояс и обращается к Маргарет:

– Ждите здесь. Если не вернемся, возвращайтесь в Кидвелли.

Она смотрит на него с нескрываемым отвращением. Не обращая на нее внимания, Уолтер снова садится на лошадь.

– Двигаем, – говорит он Томасу с Кэтрин.

Они залезают в седла и следуют за ним через холм, переходят вброд реку. Добравшись до сада, спешиваются. Мертвец в заношенной дешевой красно-коричневой куртке лежит ничком. В спине у него дыра, из которой выглядывает черный железный наконечник стрелы.

– Боевой, – констатирует Уолтер, одним концом лука постукивая по наконечнику. Ногой переворачивает мертвеца. Человек как человек, ничего в нем необычного, разве что теперь мертвый. Сбоку на лице маленький шрам, частично скрытый рыжими бакенбардами. Из живота торчит кончик сломанной стрелы. Трудно определить, кто он такой; о роде его занятий можно судить лишь по могучим плечам да по характерным мозолям на правой ладони.

Собака по-прежнему тявкает.

– Ты давай туда, – говорит Уолтер Томасу. – Кит, оставайся здесь.

Уолтер идет направо, Томас – налево, обходя хижину. Из крыши вяло вьется вверх тонкая струйка светлого дыма. Кэтрин наблюдает за Томасом. Держа наготове лук, он лавирует между чахлыми яблонями и останавливается у ивового плетня, огораживающего птичник. Потом внезапно отступает, будто нашел что-то у своих ног, и поднимает лицо к небу.

Уолтер уже у входа в хижину. Открывает дверь и отшатывается: из хижины на него вырывается дым. Когда серое облако рассеивается, он берется за косяк и трясет раму, проверяя, не обвалится ли крыша ему на голову. Кэтрин чувствует запах жарящегося мяса.

Мгновением позже Уолтер появляется из хижины. Вид у него мрачный.

– Гвен. – Он дергает головой, показывая себе за спину.

Кэтрин заходит в дом. Гвен лежит на земляном полу с задранными юбками. Во мгле белеют ее измазанные в крови полные бедра. Часть руки обуглилась в еще теплящемся огне очага. Кэтрин сотрясает рвотный спазм.

Зажав ладонью рот, она ковыляет на улицу, и ее тошнит. После первого приступа наступает второй, ее рвет желчью. Возвращается Томас. Руки у него болтаются по бокам, как плети, он беззвучно открывает-закрывает рот. Кэтрин забывает про свою тошноту.

– Что такое?

Он показывает назад, обессилено взмахивая рукой.

Уолтер идет к плетню. Кэтрин следует за ним, еле волоча ноги. Не хочет видеть того, что предстанет ее взору.

В птичнике среди помета и перьев лежит на спине Оуэн, обеими руками сжимая впившуюся в горло стрелу. Мелкий дождь размыл кровь на его теле, но она собралась в лужу на выстланном торфом полу птичника, на котором Кэтрин замечает отпечатки огромных босых ног.

– О боже, – выдыхает она.

Кэтрин не верит своим глазам. Цепенеет. Оуэн. У нее вырывается отчаянный всхлип. Уолтер обнимает ее за плечи.

– Ничего, Девица. Ничего.

Но разве это ничего? Голос у него тоже срывается. Томас стоит рядом с Оуэном. В руках у него сломанная стрела, пронзившая мертвеца в саду, и он рассматривает ее оперение.

– Наша, – заключает Томас, показывая стрелу Уолтеру.

– Хоть одного из них положили, – отзывается Уолтер.

Появляется Маргарет. Ей надоело ждать, и она спустилась с холма, но, заметив труп, остановилась, не доезжая до сада.

Собачий лай не умолкает.

– Где эта чертова псина? – ворчит Уолтер.

– А где Дафидд? – задается вопросом Кэтрин.

Они переглядываются и затем идут на лай, раздающийся из-под навеса на задворках хижины, где аккуратно сложены дрова: нарубленные поленья, хворост, растопка. Они видят еще одного лежащего ничком мертвеца в кожаной куртке, потом еще одного. Этот лежит на спине, глаза открыты, руки закинуты за голову, в груди – стрела. От обоих разит кровью и дерьмом.

Уолтер переступает через них.

– Смотрите, – говорит Томас, останавливаясь.

Стрела, которой пронзен

Ворон.

– Он здесь, – протяжно вздыхает Томас, и Кэтрин видит, как плечи его опускаются.

Она кивает, чувствуя, как холодеет от страха.

Собака скулит.

Ушедший чуть вперед Уолтер чертыхается.

Пес, молодой фокстерьер, привязан к шесту. Веревка лишь чуть-чуть не дотягивает до того места за навесом, где в тени боярышника, на ветках которого в солнечный день можно сушить белье, лежит Дафидд. Они узнают его сапоги с соляными разводами и с дыркой в подошве. Узнают его штаны с зашитой прорехой на колене, которая появилась во время сражения в Кенте. Дафидд лежит на спине в навозе и древесных опилках.

Глаза его закрыты, веки запали в пустые глазницы.

– Это он, – говорит Томас. – Тот великан. Он здесь.

Кэтрин только кивает в ответ. Она поворачивается и устремляет взгляд в сторону моря. Песчаный берег лишь едва проглядывает за извилистой полосой скал на краю долины. Райвен, его великан и иже с ними наверняка сразу поднялись сюда, как только пристали к берегу, рассуждает Кэтрин. Сколько людей Райвена пережили шторм? Пять человек? Десять? Двадцать? А сами они оставили следы? Наверняка. Кэтрин подумывает о том, чтобы спуститься к берегу и проверить.

– Хоронить их времени нет, – бормочет Уолтер. – Берем все, что может пригодиться, и уходим.

– Мы не можем их так оставить, – возражает Кэтрин, широким жестом обводя округу.

Уолтер обращает на нее взгляд.

– Если эти недоноски следовали за нами из Линкольна, к вечеру они будут здесь. Далеко, по-твоему, мы уйдем с девчонкой? – Большим пальцем он показывает в ту сторону, где должна находиться Маргарет.

– Маргарет, – охает Кэтрин, срываясь с места. В мгновение ока она у хижины. Слышит за спиной топот Томаса, потом – Уолтера.

– Маргарет! – зовет она.

– Да? – Девушка высокомерно взирает на них с лужайки перед садом.

– Слава богу.

Они останавливаются и растерянно переглядываются.

– Кит, присматривай за ней, – велит Уолтер.

Кэтрин кивает.

– Надо хотя бы положить их вместе, – говорит она. – Они бы этого хотели.

Уолтер раздраженно крякает, но Томас уже идет за телами. Они перетаскивают мертвых товарищей под яблоню, потом приносят их сестру. Томаса мутит от запаха жареной человечины. Они кладут Гвен рядом с Оуэном и накрывают ее соломенным тюфяком – ничего другого найти не смогли. После они опускаются на колени и произносят над мертвыми молитву, хотя от Гвен исходит ужасающее зловоние.

Затем все садятся на лошадей и едут в молчании по тропе, которая поднимается на холмы. Кэтрин то и дело оборачивается, высматривая великана. Томас тоже вертится в седле. Они с Кэтрин встречаются взглядами, и оба кивают, понимая друг друга без слов.

Через некоторое время снова припускает дождь. Они двигаются вглубь суши, следуя по горной долине, где с каменистых возвышенностей обрушиваются пенящиеся водопады. Впереди – холмы с голыми склонами, взмывающими под самые облака. Пони уже храпят от усталости. В какой-то момент мальчишка оборачивается и смотрит на небо. Вечереет, температура падает.

Мальчишка что-то тараторит.

– Что он сказал?

– Снег, – переводит Маргарет. – Он говорит, ночью на возвышенностях выпадет снег.

– Только этого нам не хватало для полного счастья, – бурчит Уолтер.

Кэтрин удивлена, что Маргарет понимает по-валлийски. Разве Дунн не говорил, что она не очень стремилась выучить местный язык?

– Нужно найти кров, – произносит Томас. Они только и делают, что ищут укрытия, прячась от чего-то или от кого-то, думает Кэтрин.

– Давайте-ка поднажмем, – говорит Уолтер. – Надо подальше уйти от тех ублюдков.

Вскоре они выезжают на дорогу с высокой травой между продольными углублениями от колес. Впереди они видят дым. Находят мост через реку с быстрым течением и наконец приезжают в большое селение, где имеется постоялый двор. Поместив лошадей в конюшню, они собираются у очага; их потчуют жидкой похлебкой из кролика и запеченным сыром. Соломенные тюфяки тонкие, но Кэтрин в любом случае не смогла бы заснуть. Она лежит, прислушиваясь, не едут ли люди Райвена, но тишину нарушает лишь кашель Маргарет.

Ночью, как и предсказывал юный Дафидд, идет снег, и наутро холмы венчают белые шапки, а вода в колодце покрыта корочкой льда. Позавтракав сыром, они снова укутываются в дорожные плащи – все, кроме их провожатого, у которого нет даже обуви.

– Смотреть на него и то холодно, – признается Уолтер.

Через некоторое время Томас не выдерживает, они останавливаются и открывают багаж Маргарет, дабы найти что-нибудь потеплее для мальчишки. Там несколько платьев, сорочки, чепец, какие-то документы, синий кожаный кошелек с золотыми монетами, четки, пара дубовых паттенов с кожаными острыми носами, шоссы из тонкой шерсти, льняное нижнее белье, шерстяная куртка и – в самом низу – часослов, который, наверное, стоит дороже всех остальных вещей вместе взятых. Они отдают шерстяную куртку Малышу Дафидду. Маргарет лишь пожимает плечами, никак не реагируя на слова благодарности мальчишки.

Они долго едут верхом и после полудня добираются до городка, над которым возвышается замок. Мальчишка что-то лопочет, Маргарет переводит:

– Говорит, это Кастел-Недд[112]. Говорит, что лучше заночевать здесь, а утром двинуться на север.

На постоялом дворе есть свой пруд, и на ужин они едят рыбную похлебку с хлебом и подрумяненным сыром. Пиво им подают солоноватое, противное на вкус. За столом они все больше молчат. Хозяин постоялого двора знает только про высадку войска Тюдора, а про отряд Райвена ничего не слышал. Кэтрин сидит у очага, наблюдая, как пар поднимается от ее высыхающей одежды. Ей не хватает Оуэна, который одним своим присутствием внушал спокойствие; не хватает неумолчной болтовни Дафидда.

В эту ночь Маргарет спит на спине, дышит с присвистом, кашляет во сне, не давая заснуть Кэтрин. В конце концов Томас одной рукой обнимает ее за плечи, чтобы она успокоилась, и утром, когда они просыпаются в предрассветный час, его рука по-прежнему лежит у нее на плечах.

– Еще снегу подвалило, будь он проклят, – бурчит Уолтер.

Снег на дороге затвердел от мороза. Они трогаются в путь, а какая-то женщина кричит что-то им вдогонку от двери своего дома.

– Говорит, нам не надо ехать по этой дороге, – переводит Маргарет, тяжело дыша. – Говорит, в той стороне погода плохая.

Но другого пути у них нет. Они покидают постоялый двор, минуют запертую церковь с молчащим колоколом на колокольне, выезжают из ворот и видят обледенелый деревянный мост, перекинутый через бурлящую реку.

Все утро они следуют на север вдоль реки; снег летит им в спины. Дорога ползет вверх по холмам, становится все более каверзной. Прямо посередине растут кусты, а отдельные участки как будто обвалились в протекающую внизу реку.

– Маргарет, далеко еще? – спрашивает Кэтрин.

– Почему ты решил, что я должна это знать?

– Спроси у мальчишки.

Она спрашивает и затем переводит его ответ:

– Он говорит, к вечеру мы должны добраться до местечка под названием Мертир. Говорит, что он ходил этим путем только однажды, с моим отцом, когда тот отправился в Ладлоу, в тот последний раз.

Дальше они едут молча и спустя некоторое время встречают на пути деревню, где делают остановку, чтобы запастись хлебом; покупают теплый сыр у одной селянки, с которым та соглашается расстаться только за две монеты.

– Грабеж средь бела дня, – ворчит Уолтер, но отдает деньги, потому что без еды они ослабеют. Они кормят лошадей и продолжают путь. Задерживаться никак нельзя: слишком холодно.

Они покидают деревню, предвкушая скорый ночлег, до которого остается всего несколько лиг. Кэтрин оборачивается. Ее взгляд скользит по деревне, где на соломенных крышах толстым слоем лежит снег, затем по склону долины, устремляясь к темной нити дороги, по которой они ехали раньше.

И вдалеке она видит всадников. Они и не пытаются скрываться. Скачут во весь опор, мелькая между деревьями. Гонятся за ними.

– Смотрите! – вскрикивает Кэтрин. – Томас!

Он резко оборачивается в седле. Уолтер тоже.

– Видишь его? Он там? – спрашивает Томас.

Всадники по-прежнему еще очень далеко, не различить, кто из них кто.

– Не знаю.

– Сколько их?

– Пять? Десять?

Полэкс уже в руках Томаса.

– Не здесь, – говорит Уолтер. – Там повыше будет лучше.

Он показывает вперед, на две хижины у дороги. За ними виднеется нечто похожее на тропу, вырубленную среди деревьев. Они поворачиваются и пускают лошадей вскачь. Даже Маргарет пришпоривает свою лошадь, и та переходит на рысь. Они добираются до хижин и кратчайшим путем мчатся к просеке. Это еще одна тропа погонщиков скота, но мощенная большими каменными плитами, – возможно, одна из старых римских дорог. Их юный проводник что-то говорит, захлебываясь словами.

– Эта тропа ведет к местечку, которое он называет Сарн-Хелен, – переводит Маргарет. – Говорит, что она тянется в Брекон, но пролегает через горы, а туда он боится идти из-за погоды.

– О погоде мы будем беспокоиться позже. Брекон нам по пути?

Переговорив с мальчишкой, Маргарет сообщает им, что Брекон лежит на пути в Англию.

– Тогда вперед! – командует Уолтер, посылая своего коня через речной брод. Следом за ним остальные перебираются через реку и въезжают в лес. Вокруг высятся деревья с серебристой корой. Землю устилает мокрая пожухлая листва. Сквозь голые сучья сыплется снег. Тропа прорезает склон и делает петлю.

– Здесь, – говорит Уолтер, спешиваясь на повороте. Место здесь узкое, огражденное с обеих сторон высокими земляными валами. Уолтер отступает в сторону, давая другим проехать.

Томас тоже спрыгивает с коня.

– Давай свои стрелы, Уолтер, – говорит он.

Тот поворачивается к нему. Лицо его на удивление спокойно.

– Нет, лучше ты давай свои, – отвечает он столь же решительным тоном. – Я останусь здесь, а вы двое уезжайте. Увозите девушку. Это ясно? Они ведь ее смерти желают, так? Видели, что сталось с сестрой Дафидда? Можешь представить, что они сделают с Маргарет? Что бы ни случилось, она должна жить. Ясно? Иначе все это зря… – Он взмахивает рукой, неопределенным жестом обводя все вокруг.

– Нет, Уолтер, – возражает Томас. – Как ты сам всегда говоришь, это не твоя война.

– А ваша, что ли? Прислуги из Линкольна?

– Мы никогда не были прислугой, – вдруг заявляет Кэтрин. Она спешивается и идет к Уолтеру с Томасом. Остановившись чуть ниже того места, где они стоят, Кэтрин остро ощущает, сколь она невелика по сравнению с мужчинами, но понимает, что время пришло. Они оба смотрят на нее. Уолтер хмурится, кривя губы.

– Тогда кем вы были? – спрашивает он.

– Служителями церкви, – отвечает Кэтрин. – Томас – каноник ордена святого Гильберта.

Уолтер бросает на него недоверчивый взгляд. Томас смущен. Кажется, вот-вот опровергнет ее слова.

– А я, – продолжает Кэтрин, – монахиня того же ордена.

Она не думала, что придется открывать Уолтеру правду о себе и о Томасе так, как теперь – стоя на заснеженном склоне холма, спасаясь бегством от людей Райвена, которые сейчас мчатся за ними по пятам через лежащую внизу долину, – но она рада, что призналась. В такой важный момент лгать нельзя. Уолтер смотрит на нее.

– Ты была монахиней? – уточняет он. – Сестрой?

Он не верит своим ушам. Томас зажмуривается.

– Да, – подтверждает Кэтрин.

Уолтер окидывает взглядом ее фигуру.

– Прости, – извиняется Кэтрин. – Так было… проще.

Уолтер отходит на несколько шагов, потом возвращается. Сдвигает назад шляпу и скручивает в кулаке падающую на лоб прядь волос.

– Поверить не могу, черт возьми, – произносит он. – Все это время… Девица! Девица? Ха!

– Прости, Уолтер. Я не хотела тебе лгать, но… так получилось…

Уолтер кивает, пытаясь осмыслить услышанное. К нему возвращается самообладание.

– Ладно, – говорит он. – Хорошо. Значит, ты девчонка. Монахиня. Тогда как ты оказалась на том чертовом судне вместе с кучей трупов, да еще одетая как парень?

– Это долгая история, – отвечает Томас, давая понять, что сейчас не готов ничего объяснять. Но Уолтер заслуживает большего, и Кэтрин рассказывает ему, почему ей пришлось бежать из монастыря.

Уолтер хмыкает.

– Я чувствовал, что ты что-то скрываешь. Вы оба. Но, черт бы меня побрал. Девчонка. Все это время. Матерь божья!

– Прости, – произносит Томас. – Я останусь, если хочешь. Если это что-то меняет.

Уолтер смотрит на него невыразительно, упорно о чем-то размышляя. Потом треплет Томаса по плечу. В глазах его стоят слезы.

– Нет. Нет. Это ничего не меняет. Точнее, да, меняет. Это все меняет. Это значит, что останусь я. А вы уезжайте. – Он поворачивается к Кэтрин. Опускает глаза. Говорит: – Прости. Ну, знаешь… За мой язык. За то, что я постоянно…

– Уолтер, тебе не за что извиняться, – с трудом выдавливает Кэтрин, до того у нее сжало горло. – Это я… Я должна извиняться. Прости. Ты столько для нас сделал…

Уолтер резко поднимает голову.

– Для вас? – уточняет он. – То есть вы?..

Ни Томас, ни Кэтрин ответить ему не успевают. Сверху им что-то кричит мальчишка-проводник.

– Приближаются, – переводит Маргарет. – Они пока еще на дороге, но обнаружили наши следы.

Уолтер снова спрыгивает на тропу.

– Все, уходите, – командует он. – Быстро на лошадей и прочь отсюда.

– Нет, – упирается Томас. – Это не твоя война.

Уолтер качает головой.

– А чья же, как не моя? – возражает он. – Ты же видел, что они сделали с Дафиддом? Я останусь здесь, буду удерживать их сколько смогу, а ты

– А если не убьешь всех? – спрашивает Кэтрин.

– Ты когда-нибудь видела, чтобы я не убил всех?

Кэтрин знает, что он бравирует. Уолтер есть Уолтер. Бывалый солдат.

Она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.

– Уолтер. – Кэтрин делает шаг в его сторону.

– Стой где стоишь! – Уолтер пятится. – Уезжайте. Быстро. Монах и монахиня. Боже всемогущий!

Мальчишка снова им что-то кричит.

– Они заметили наши следы, – нараспев произносит Маргарет.

– Все, – кладет конец разговору Уолтер. – Скачите как можно быстрее. Найдите где-нибудь ночлег, а я вас догоню. Подам сигнал. Крик совы. Подойдет? Пару раз ухну, и вы сразу поймете, что это я.

Они все знают, что сигнала его не услышат.

Томас кивает. В его глазах тоже слезы.

– Уезжайте. Живо. Прочь, – велит Уолтер.

– Подожди, – говорит Томас. – Вот, держи.

Он протягивает Уолтеру свой полэкс.

Уолтер смотрит на топор.

– Ты уверен?

– Я же тебе его не дарю. Просто одалживаю на время.

– А что, может, и пригодится, – смеется Уолтер. – Все, теперь живо отсюда. Удачи!

Оглянувшись, они видят, что Уолтер стоит на коленях, крестным знамением осеняет перед собой землю, затем наклоняется и целует ее.

Глава 28

Малыш Дафидд ведет их вперед по тропе – по длинной просеке, проложенной через лес, более широкой, чем тропа погонщиков скота, но с обеих сторон огражденной кустами терновника и кленами. Томас скачет во весь опор – это его долг перед Уолтером, – но коренастая верховая нервничает, чувствуя опасность, и едва не падает, когда он бросает взгляд через плечо. Снизу доносятся скрежет и лязг оружия. И, кажется, вскрик. Но, может быть, это просто каркнула ворона.

Томас опускает голову, и они продолжают путь.

Позже, там, где тропа вздымается вверх, он отводит своего коня в сторону, пропуская вперед Кэтрин и Маргарет. У дочери Корнфорда лицо перекошено: ее раздирает очередной приступ кашля. А дыхание ее похоже на визг пилы, вгрызающейся в ствол дуба. Кэтрин на Томаса не смотрит. Еще одну лигу они поднимаются в гору. Едут молча, не переговариваясь. Томас ругает себя: он должен был остаться и сразиться с великаном.

Через какое-то время Маргарет их останавливает: ей нужно выпить снадобье. Ее бьет дрожь.

– Что это? – спрашивает Томас, глядя на Кэтрин. – Что с ней?

– Не знаю, – отвечает она, – но чем бы она ни болела, лошадиная моча не облегчит ее страдания.

Они едут дальше. Тропа выравнивается, ныряет во впадину, где заметны следы каких-то работ – возможно, здесь добывали камень. Рядом высятся ели. Надо бы сделать привал, думает Томас. Можно даже рискнуть и разжечь костер. Чтобы Маргарет согрелась. За впадиной тропа тянется вверх. Кэтрин задерживается у елей, возможно, думая о том же. Но привал делать рано. Они отъехали недостаточно далеко.

– Нам туда? – спрашивает Томас у проводника, показывая на вершину холма.

Малыш Дафидд встревожен, то и дело поглядывает на Маргарет, а у той кашель не утихает, за одним приступом следует другой. Кэтрин тоже смотрит на нее, потом переводит взгляд на холм.

– Что скажешь? – спрашивает Томас.

– Останавливаться нельзя, – отвечает она. – Мы еще не так далеко ушли.

Томас кивает, поворачивает лошадь и врезается пятками в ее бока, направляя вверх по склону. Остальные тащатся следом. Ветер усиливается, снег жжет глаза, собирается и затвердевает в складках плащей. Пригибаясь, они едут и едут, пока не опускается ночная тьма и они окончательно не выбиваются из сил.

– Мы не можем ехать дальше! – кричит Кэтрин, перекрывая шум ветра. – Слишком темно.

– Но здесь мы тоже не можем остановиться! Тут негде укрыться. Если перевалим через холм, что-нибудь найдем на той стороне.

И они едут дальше, пряча лица от ветра. А дорога тянется вверх.

– Томас! – снова кричит Кэтрин. – Томас! Что там?

Она показывает вперед и влево, где сквозь снег проступает что-то темное и огромное. Томас тянется за полэксом, но вспоминает, что топора нет. Малыш Дафидд что-то говорит и тычет пальцем. Темный силуэт неподвижен, и они поворачивают к нему коней. По мере приближения он вырастает на глазах.

– Камень, – наконец сообщает Томас.

– За ним можно укрыться? – кричит ему Кэтрин.

Маргарет уже совсем плоха. Ее дыхание походит на вой, сливается со свистом ветра.

– Ничего другого не остается, – отзывается Томас.

Он спешивается и ведет коня к камню. Это толстая серая плита вдвое выше человеческого роста и такая же в ширину. Какие силы поставили ее здесь на ребро, одному богу известно.

Лошади тут же прячутся за глыбой от ветра.

– Нужно перенести Маргарет! – кричит Кэтрин. – Туда, где меньше дует.

Томас снимает Маргарет с лошади. Окоченевшая, она почти невесома в его объятиях. Как натянутая тетива, думает он. Но на ощупь она горячая и дышит судорожно, хрипит, отчего Томасу самому хочется кашлять. Он несет ее к камню, где Малыш Дафидд соскребает снег босой ступней. Томас усаживает девушку спиной к шершавой глыбе. Она запрокидывает голову, хватая ртом воздух.

– Дафидд. – Томас жестом показывает Малышу Дафидду на местечко рядом с Маргарет. Мальчик осторожно садится, и она неосознанно приваливается к нему: уже настолько не в себе, что не вспоминает ни про свой высокий статус, ни про приличия. На какое-то время кашель прекращается, и кажется, что ей здесь будет удобно. Но потом приступ повторяется.

– Нужен огонь, – говорит Кэтрин.

Томаса снедают сомнения.

– А не рискованно ли? Что, если?..

Оба отказываются думать о том, что могло произойти внизу. Лучше сосредоточиться на том, как бы унести ноги.

Томас, порывшись в своем мешке, вынимает кремень и кресало, а также маленький мешочек с просушенными льняными волокнами для растопки. Смотрит по сторонам, ища что-нибудь, что может гореть. Ничего такого нет. Ветер достает его даже за камнем, рвет на нем плащ. Кэтрин из своего мешка вытаскивает запасную одежду и накрывает ею Маргарет и Малыша Дафидда. Мальчик смотрит поверх ее плеча на Томаса. Глаза у него округлились от страха, и Томас вдруг засомневался, что они все переживут эту ночь.

Без костра не обойтись.

У него есть книга продавца индульгенций. Он открывает мешок и уже собирается вырвать страницы со списками имен, дат и выплаченных денег и предать их огню. Это будет большая потеря? Кэтрин наклоняется вперед, берет его за запястье и качает головой.

– Не надо, не тронь, – говорит она. – Может, лучше ту книгу, что в мешке у Маргарет?

Томас облегченно вздыхает. Он убирает книгу продавца индульгенций

– Поддерживай огонь, – велит он Кэтрин, отдавая ей часослов.

Съежившись, они наклоняются вперед и греют руки над робким пламенем. Томас приносит паттены Маргарет, потом свой лук, от которого толку теперь немного, ведь у него нет стрел. Потом вырывает кустики вереска с толстым корневищем, колотит их о землю, сбивая снег. Мечом срубает маленькое искривленное деревце – какие-никакие, а дрова. На всю ночь не хватит, но это лучше, чем ничего.

Прижимаясь друг к другу под навесом, который сооружен из одежды, они один за другим проваливаются в сон. Томас засыпает последним. Он сидит, привалившись спиной к камню, ноги протянув к огню. Кэтрин спиной прислонилась к его груди, положив голову ему на плечо. Он зарывается носом в ее капюшон, вдыхая смешанные запахи дыма, шерсти, несвежести и едва уловимого характерного аромата ее тела.

Он чуть сдвигается, чтобы ей было удобнее опираться на него, обхватывает ее одной рукой, и спустя мгновение она прижимает его руку к себе. Он чувствует, как она дышит, осознает, что кончиками пальцев касается внутренней стороны ее бедра. Не устояв перед соблазном, медленно поглаживает шерсть ее заношенных штанов. Без всяких дурных намерений – просто чтобы острее ощущать ее близость. А может, не отдавая себе отчета, хочет проверить, насколько далеко он способен зайти. Это то, что ему сейчас нужно, после того как он бросил Уолтера на погибель, убеждает себя Томас.

Он не сразу замечает, что ритм ее дыхания сбился. Потом Кэтрин что-то бормочет, возможно во сне, и смещает ноги, сбрасывая с себя его ладонь, но головы от его груди не отнимает. Проходит еще немного времени, и его сердцебиение замедляется, а вскоре он тоже забывается сном.

Ночью он пробуждается. Их окутывает тишина. Костер догорел, ветер стих, небо усеяно звездами. Шума воды не слышно. Должно быть, река замерзла, догадывается Томас.

И уже почти на рассвете он понимает, что Маргарет перестала кашлять.

Поначалу он обрадовался, что ей полегчало. Но когда с первыми проблесками наступающего дня они принимаются ее будить, она не шевелится: тело ее окоченело, лицо синее. Ресницы обледенели: видимо, снежинки на них сперва растаяли, а потом снова замерзли.

Кэтрин склоняется над согбенным телом девушки, затем поднимает глаза на Томаса. По ее чумазым щекам текут слезы. Томасу стыдно до дурноты. Ночью он думал только о себе и о Кэтрин, о себе и о Кэтрин. Не следил за костром. Не проверил, в каком состоянии Маргарет. Слышал, что она умолкла, и устроился поудобнее, так, чтобы ему было тепло, и палец о палец не ударил…

– Беда-то какая, – произносит он. – Это я виноват. Нужно было… даже не знаю.

– Нет, – возражает Кэтрин. – Виновата я. Ты сказал, что нам лучше остаться в долине, внизу. А я настояла, чтобы мы ехали дальше. О боже, прости меня.

Она принимается собирать одежду, которой они укрывались, стряхивает с вещей снег. Томас слышит, как она всхлипывает. Малыш Дафидд смотрит на них без всякого выражения на лице.

– Там внизу есть яма. – Томас кивает в сторону реки. – В ней ее и похороним.

Он отходит, предоставив Кэтрин раздеть Маргарет. Она оставляет девушку в одной лишь льняной сорочке, и они несут ее к одной из горных выработок. Малыш Дафидд очищает яму от снега. Теперь, когда тело Маргарет не сотрясает кашель, видно, что природа наделила ее одухотворенной красотой. Они кладут девушку в яму, и спустя мгновение тело ее как будто расслабляется, обмякает. Кажется, что на нее снизошел покой. Пока Кэтрин и Малыш Дафидд собирают папоротник, вереск, пучки травы, все, что удается выдернуть из земли, Томас вырывает первую страницу из книги продавца индульгенций, достает чернила и мастерит писчую трость из мерзлого стебля камыша, который он срезает на берегу реки. А потом пишет: «Здесь покоятся бренные останки леди Маргарет Корнфорд, единственной дочери покойного лорда Корнфорда, по справедливости любимой Господом и всеми, кто ее знал. Она скончалась сегодня. Царствие ей Небесное».

Потом он придавливает листок камнем, сверху кладет еще один, чтобы пометить могилу. Они старательно укрывают тело, затем преклоняют колени, и Томас произносит молитву – просит Господа быть милостивым к рабе Его Маргарет, простить ей грехи, какие, возможно, она совершила, а святых и мучеников умоляет принять ее на небесах и направить в Иерусалим. На щеках Кэтрин блестят слезы, рукавом куртки она вытирает нос. Ее бьет дрожь. Томас помогает ей подняться с колен и отойти от могилы.

После Кэтрин предлагает Малышу Дафидду плащ Маргарет, но тот ни в какую не соглашается его взять. В молчании они грузят поклажу на лошадей и возвращаются на тропу. Ветра почти нет, небо очень светлое. Снег замел их следы, дорога впереди поднимается к двум горным пикам.

Когда они доходят до тропы, Малыш Дафидд что-то им говорит.

– Наверное, хочет покинуть нас здесь, – догадывается Кэтрин.

– Вряд ли его можно за это осуждать, – соглашается Томас.

Они пытаются всучить ему лошадь Маргарет, но мальчик отказывается: в дамское седло он не сядет. И тогда Кэтрин отдает ему своего пони, тем более что как раз эту лошадь он и хотел заполучить. Потом они прощаются с Дафиддом и смотрят, как он, вернувшись на тропу, торопливо удаляется от большого камня тем же путем, каким они сюда добирались, скачет по заснеженным полям в направлении городка, который он называл Кастел-Недд.

– Что он скажет Дунну? – задается вопросом Томас.

Они остаются вдвоем вместе со своими голодными лошадьми. У них нет ни лука, ни спутников, и они понятия не имеют, как им теперь быть, разве что и дальше следовать по дороге, которая ведет через горы в Англию.

Они поворачивают и идут на север, поднимаясь на вершину холма, где гуляет ветер. Склон с обратной стороны круто спускается в долину. Тропа тянется по нему, изгибаясь, как ручки ножниц, но потом выпрямляется и бежит вдоль темной полосы в снегу. Должно быть, это река.

– Туда, – говорит Томас. Они бредут по снегу, лошади тащатся за ними. И вот они у реки, местами замерзшей, местами бурлящей. Целый день они следуют вдоль ее русла на восток. Кэтрин едет на лошади Маргарет.

– Это седло прямо как будто для тебя, – замечает Томас. – Разве что платья женского не хватает.

Кэтрин молчит. Она с утра слова не сказала. Вокруг пустынно. Хоть бы одна овца где-то мелькнула. Наконец, когда темнеет, они различают вдалеке две хижины, над которыми вьется дым. Потом видят еще дома, а за ними небольшой городок. Они останавливаются у первой хижины, и живущий там старик соглашается продать им хлеба. Томас допускает ошибку, позволив ему увидеть тяжелый кошелек Маргарет. Глаза старика округляются. Он приглашает их погреться у очага. Грязными руками они ломают хлеб, пока жена старика наливает им эль.

Вскоре к ним подсаживается еще один человек, потом еще один. Ни тот ни другой в разговор с ними не вступают. Просто смотрят. Атмосфера накаляется. Томас хорошо представляет, чем все это закончится.

– Кит, надо проверить лошадей. – Он резко встает, рывком поднимает ее на ноги. Мужчины опомниться не успевают, как они уже выбегают на улицу. Только они вскакивают на лошадей, как из хижины появляются те двое.

Томас и Кэтрин мчатся по тропе, что тянется вдоль реки, которая вот-вот выйдет из берегов, и вскоре выбираются на настоящую дорогу. Она пролегает через поля c приблизительно обозначенными границами, мимо загонов с каменными ограждениями, за которыми блеют овцы. Сгущаются сумерки. Их лошади устали и не могут долго нестись вскачь. Там, где дорога упирается в речной брод, Томас осаживает своего пони.

– Вот черт! – восклицает он.

Они смотрят на черные бурлящие воды. За рекой звонят колокола, призывая к вечернему богослужению. Томас оборачивается. Их преследуют пятеро валлийцев.

– Будь у меня мой лук, – досадует Томас, – пусть даже с пятью стрелами, я бы их остановил.

К пятерым присоединяется шестой. В руках у него заряженный лук. Он натягивает тетиву. Томас на мгновение теряется. Стрела летит мимо, жужжа плохо приделанным оперением, и с громким «чпок» исчезает в воде.

– Скорей! – Томас натягивает поводья и посылает пони по булыжникам в глубокую реку. Вода студеная, течение быстрое. Он чувствует, как дно уходит из-под копыт лошади, и та начинает плыть.

– Давай за мной! – кричит он Кэтрин. Она впивается пятками в бока своего пони, заставляя его сойти с берега в ледяную стремнину.

Томас переправляется быстро. Его сапоги полны воды, штаны промокли насквозь. Лошадь фыркает, содрогаясь. Он оглядывается на Кэтрин. Ее пони борется с течением, но все же переплывает реку, правда спотыкается, пытаясь выбраться на берег.

– Кэтрин!

Она падает с лошади и уходит под воду. Томас думает, что ее поразила стрела. Но нет, она обеими руками держится за поводья, и пони, скользя копытами по камням, выкарабкивается на берег и вытягивает ее за собой. С Кэтрин льется вода, шляпу она потеряла. Томас спрыгивает с лошади, спешит к ней на помощь. По другому берегу приближаются валлийцы.

– Скорей, – выдыхает Томас. Он помогает Кэтрин подняться на ноги. Они поворачиваются и бегут к городу, подныривая под ветки деревьев. Лошадей ведут за собой. Сзади в землю вонзается стрела – прощальный привет от валлийцев.

Вскоре они уже петляют между плетнями и загонами, из которых на них шипят невидимые в темноте гуси. Только бы найти в городе постоялый двор, тогда они спасены.

И они находят один трактир у подножия вала, окружающего замок. Там есть конюх – хозяин заведения будит его пинком. И, наверное, есть эль и похлебка из свинины с бобами, а также подрумяненный сыр. Трактирщик говорит по-английски, и они рассказывают ему, что на них напали.

– Сейчас везде неспокойно, – равнодушно замечает тот. – Каждый старается поживиться под шумок.

– Под какой шумок? – спрашивает Кэтрин почему-то заплетающимся языком.

– Так ведь Тюдор идет, вы разве не знали? Движется в эту сторону с армией французов и ирландцев, ну и, конечно, с людьми из Пембрука. Они вооружены до зубов. Вроде как должны соединиться с войском королевы где-то на севере. Ха! Как пить дать, загонят в море старину Уорика вместе с Марчем и теми, кто у них еще остался. На этот раз уж с концами.

Он собирается сказать что-то еще, но замечает, что Кэтрин дрожит.

– Эй, да ты трясешься как борзая. Переодеться тебе надо, парень.

Кэтрин сидит на сумке Маргарет, держа ладони над медленно разгорающимся огнем в очаге посреди зала. Трактирщик заходит за ширму и что-то кричит на родном наречии. Томас тем временем роется в мешке Кэтрин: грязная белая сорочка, пара брэ, кусок ткани, два старомодных шерстяных капюшона, кожаный ремень. Погода холодная, Кэтрин надела на себя всю верхнюю одежду, какая у нее есть, и теперь все это мокрое, липнет к телу.

Взгляд Томаса падает на сумку Маргарет. В ней синий плащ, платья, льняное белье, облегающие шоссы отменной выделки. И тут его озаряет.

– Кит. – Он по привычке называет ее мужским именем, хотя они сейчас одни. – Тебе придется снова стать девицей.

Она смотрит на него, и он видит, что глаза ее лихорадочно блестят.

Господи помилуй, думает Томас. Неужели она тоже умрет? Только не Кэтрин. Только не она.

– Идем. – Он берет ее за руку, ведет в темный угол, куда свет еще только разгорающегося огня в очаге не достает, и начинает раздевать. Кэтрин сопротивляется, вырывается, но Томас – очень сильный мужчина, а она совсем ослабела.

– Давай, Кит, давай, – тихо приговаривает он. – Успокойся. Это всего лишь я. Томас. Я помогаю тебе. Нужно снять мокрую одежду. Переодеться в сухое. Ну, давай же.

Уговорами, увещеванием он заставляет ее снять мокрую стеганку, шерстяную тунику, четки – свои и Элис, – льняную рубашку. Груди у нее не больше коленных чашечек, и сама она до того худа, что на ее ребрах можно играть как на струнах, но… Господи всемогущий! Что это?

Вся ее спина от плеч до талии исчерчена маленькими шрамами. Томас в ужасе смотрит на них, потом куском сухой ткани осторожно протирает рубцы, пытаясь вдохнуть жизнь в мертвенно-бледную плоть, бесцветную, как гусиный жир. Покопавшись в сумке Маргарет, он находит сорочку из плотного льна, расправляет ее и надевает на Кэтрин через голову. Сорочка ей до колен. Потом он наклоняется и сдергивает с нее штаны и брэ, которые ворохом оседают у ее мокрых башмаков. Он приподнимает одну ее тощую ногу и вытаскивает из-под Кэтрин спущенную одежду, а заодно снимает хлюпающий башмак, от которого разит речной водой. То же самое он проделывает со второй ногой.

Кэтрин безмолвствует, с трудом понимая, что происходит, и лишь выполняет указания Томаса. В сумке Маргарет он находит брэ и

Потом потирает подбородок. Что дальше? Томас снова копается в сумке Маргарет, огрубелыми пальцами перебирая мягкую шерсть. Койф. Он надевает его на голову Кэтрин, поправляет, чтобы чепец сидел так, как он видел на других женщинах. Находит нижнее платье из тяжелого тускло-коричневого полотна, натягивает на Кэтрин через голову, зашнуровывает спереди, завязывает тесемки над самой грудью и отступает на пару шагов. Эффект поразительный, но чего-то не хватает. Кэтрин выглядит полураздетой. Что еще? Ну да, верхнее платье. Томас находит голубое платье, которое было на Маргарет в тот день, когда они впервые ее увидели, надевает его на Кэтрин через голову, опускает подол донизу и затем запихивает ее руки в узкие рукава.

И все это время увещевает, приободряет ее тихим голосом. Она покачивается, если он не поддерживает ее, но спокойно подчиняется. Возможно, из-за того, что простужена. Он не помнит, чтобы Кэтрин когда-нибудь была столь покладистой.

В сумке Маргарет Томас находит длинный кожаный ремешок и дважды опоясывает им талию Кэтрин. Затем находит капюшон с длинным хвостом, надевает Кэтрин на голову, а хвост заправляет за ремешок. Остаются шоссы и туфли, в которых на улицу никогда не выходили, тем более не шлепали по грязи. Томас нагибается и натягивает шоссы на одну ногу Кэтрин. Они доходят ей до середины бедра, но болтаются на ноге, и ничто не мешает им снова спуститься до лодыжки. Сойдет. То же самое он проделывает со второй штаниной, а потом сует худые ступни Кэтрин в кожаные туфли и застегивает пряжки. Только он успевает одеть Кэтрин, как возвращается трактирщик.

Тот, с кувшином эля в руке, застывает на месте как вкопанный.

– Уф. Да чтоб меня… Госпожа, я принял вас за юношу.

Кэтрин поразительна, иначе не скажешь.

Но она по-прежнему молчит. Оглядывает себя, поправляет головной убор, пальцами поглаживает платье, ощупывая шнуровку, которую, как теперь видит Томас, он затянул плохо, а потом обеими ладонями проводит по бедрам. Томас чувствует, что краснеет, не знает, куда девать глаза. На мгновение вспоминает то, что чувствовал предыдущей ночью, перед тем, как скончалась Маргарет.

– Как непривычно, – наконец роняет Кэтрин. – Непривычно.

Трактирщик наливает им эль и оставляет похлебку на полке у очага. Томас наблюдает, как Кэтрин садится и пьет теплый эль, а еду отодвигает. Теперь, в девичьем обличье, она и пьет более деликатно. Кит старался бы жадно прикладываться к кружке, отирая рот рукавом, а нынешняя Кэтрин пьет маленькими глотками, как и подобает женщине. Ему вдруг становится неловко в ее обществе, словно перед ним незнакомка, и он не знает, что делать, когда она отставляет чашу и локтями упирается в стол, поддерживая голову.

– Мы здесь единственные постояльцы? – спрашивает Томас трактирщика, когда тот приносит солому, чтобы приготовить для них постель.

– В это время года обычно никого не бывает. Тем более сейчас армия Тюдора надвигается… Госпожа, вам нехорошо?

Глаза у Кэтрин стеклянные, она покачивается, сидя за столом.

– Тюдор идет сюда? – переспрашивает она.

– Так говорят. Из Пембрука, это за холмами. С ним шесть тысяч солдат. Скоро граф Уорик только пятками сверкать будет, да?

Ни Томас, ни Кэтрин не произносят ни слова в ответ. Трактирщик убирает со стола их миски и ставит на пол, чтобы покормить коротконогую собаку.

– А вы откуда будете? – интересуется он, обращаясь к Томасу. – Говор у вас нездешний.

– Мы из Линкольна, – с запинкой отвечает Томас. Не опасно ли признаваться, что они из Линкольна? Он понятия не имеет. Лицо трактирщика озаряется.

– Значит, у вас есть свежие новости о сражении? – радостно вопрошает он.

– О сражении? – удивляется Томас.

– Один монах принес вчера эту весть, – объясняет трактирщик. – Возле замка Сандал – это где-то там, на севере, возле Йорка, знаете, да? – случилась великая битва. В канун Нового года. Ричард Йорк убит! И граф Солсбери тоже! Разве не слышали? Армия герцога разгромлена, посечена до последнего солдата, и теперь север страны под властью королевы, а скоро, как говорят, и вся Англия будет ей принадлежать.

Глава 29

Она просыпается от топота копыт лошадей, скачущих мимо по дороге. По-прежнему темно, и, хотя она узнает знакомые звуки – лязг и скрип доспехов, – сама того не желая, снова проваливается в забытье. Когда опять пробуждается, чувствует, что тело отяжелело. Сквозь щелочки чуть поднятых век она видит Томаса в льняной рубашке, подбрасывающего дрова в огонь.

Он оглядывается на нее, замечает, что она очнулась, и принимается что-то говорить, но она его не понимает. И снова погружается в сон. А сны у нее странные – круговерть грез, одновременно ярких и удручающе расплывчатых, и в них постоянно мелькают тени мертвых: Уолтер, Дафидд, Оуэн и особенно Маргарет. Маргарет в ее снах – частый гость. Порой бесплотная, как клочок тумана над рекой, а временами обретает четкие очертания и становится как живая.

– Занемогла? – слышит Кэтрин, как трактирщик справляется у Томаса.

– Жар, – отвечает он. – Просто жар. Намерзлась в горах.

Трактирщик бурчит что-то про то, что ей бы лучше лечиться в монастыре, а не в его зале, а Кэтрин тем временем устремляет взгляд мимо Томаса к потолку, смотрит на почерневшие от копоти балки. Она силится оставаться в сознании, но забывается сном, в котором ее опять обступают тени мертвых.

Она не может определить, долго ли пребывает в этом полубредовом состоянии. Стоит ей очнуться – перед глазами все сдвигается, перемещается. Она видит Томаса, его лицо плывет к ней. Порой оно безобразно большое, порой прямо-таки крохотное. И она слышит его голос, который то громко звучит в ее ушах, то вдруг превращается в отдаленное дребезжание. Она знает, что он задает вопрос или предлагает помощь, но ничего из того, что она слышит и видит, отношения к ней не имеет. Словно это и не она вовсе, а кто-то другой лежит здесь, барахтаясь между жизнью и смертью.

В один из дней – а она знает, что час дневной, потому что ставни открыты и ветер лохматит древесный дым, – Кэтрин видит, как Томас что-то ест. Время от времени появляется служанка – угрюмая, коренастая, медлительная девушка, которая долго не протянула бы в приорате гильбертинцев. Она подходит к постели больной, разглядывает ее саму и ее вещи. Томас, что-то пишущий за столом, тотчас же поднимает голову. Багаж Маргарет он поместил так, чтобы сумка всегда была у него на виду.

Позже Кэтрин замечает, что на ней не затхлая шерстяная

В следующий раз она просыпается от голода. На улице светло. Томас сидит за столом, что-то помечает в книге продавца индульгенций. Вид у него измученный и скорбный. Она вспоминает, как в первый раз увидела его: он бежал по снегу за стенами приората. Потом в воображении встает его освещенное солнцем лицо, когда они были в Кале. А теперь вот он такой. Ее глаза обжигают слезы. Томас – такая добрая душа, думает Кэтрин, столько выстрадал ради других. Он поворачивается, смотрит на нее, и его истерзанное тревогами лицо озаряет улыбка. Словно весна наступила или солнце прорвалось сквозь облака.

– Кэтрин? – произносит он надтреснутым голосом. – Ты очнулась. Хвала Господу!

Томас махом переносит ноги через скамью и идет к ней. Она молчит. Во рту противно, голова болит почти так же сильно, как пустой желудок. Томас помогает ей сесть, и она пьет эль из липкой кожаной чаши.

– Долго я так провалялась? – хрипло спрашивает Кэтрин.

– Несколько дней, – отвечает Томас. – А то и неделю. – Он тоже потерял счет времени.

Мгновением позже появляется трактирщик с охапкой дров для очага.

– Благодать Божья! – восклицает он. – Жива!

За спиной у трактирщика возникает неуклюжая служанка. На лице у нее написано разочарование. Когда они удаляются, Кэтрин снова обращается к Томасу:

– Мне приснилось, что Ричард Йорк погиб?

– Нет, – качает головой Томас. – И тому есть новое подтверждение.

Он рассказывает, как слышал, что Ричард Йорк выступил со своей армией из замка Сандал и попал в окружение более крупного войска фаворита королевы герцога Сомерсета и Эндрю Троллопа, того самого командира отряда наемников из Кале, который переметнулся на сторону Ланкастеров годом раньше. Томас описывает, как хохотал трактирщик, сообщая ему, что битва продлилась не больше часа и что герцогу Йоркскому снесли с плеч голову, которую потом насадили на пику, отнесли в Йорк и поместили на городских воротах. «Чтоб Йорк обозревал Йорк!» – сказал он. Ему даже надели на голову бумажную корону, раз уж он притязал на трон, добавил трактирщик. Графа Солсбери казнили на следующий день, а младшего сына герцога Йоркского, графа Ратленда, который летом спорил с графом Уориком в Вестминстере, убили после сражения, и теперь все три головы, насаженные на пики, выставлены на всеобщее обозрение. Герольды дали битве название в честь близлежащего города Уэйкфилда.

Кэтрин спрашивает про сэра Джона Фейкенгема и остальных – про Ричарда, Джеффри и других Джонов. Ведь они должны были присоединиться к войску герцога Йоркского.

– Ты знаешь, возможно, их там вовсе не было, – говорит Томас. – Они вполне могли остаться в Мартон-Холле. Помнишь, что сказал сэр Джон? Что они отправятся весной. Что раньше весны воевать не начнут.

Кэтрин кивает. Слабая надежда.

– А что с… Уолтер не давал о себе знать?

– Нет, – качает головой Томас. – Равно как и сын Райвена и великан.

– Думаешь, Уолтер?.. – Она не в силах закончить фразу.

– Надеюсь. Он из тех людей, кто постарался бы подороже продать свою жизнь.

Потом Томас, поглядывая на ширму, что отделяет зал от кладовой, где периодически скрываются трактирщик и его помощники, понижает голос и шепчет:

– Тут объявлялись тюдоровские разведчики. Его армия надвигается из-за холмов, которые мы перешли, с запада. Трактирщик думает, они будут здесь в ближайшие два дня.

– Тогда нам надо уходить, – говорит Кэтрин, пытаясь сесть.

Томас кивает.

– Трактирщик говорит, дорога на Англию отсюда идет на северо-восток, в город Леминстер. Предупредил, чтобы мы, как доберемся туда, не шибко языками чесали, ибо, по его предположениям, в том районе, который он называет Марч[113], полно предателей.

Кэтрин с трудом приподнимается на локтях и оглядывает себя. Когда видит свой наряд, обмякает от облегчения, словно соглашается с принятым за нее решением.

– Почему я так одета? – недоумевает она, откидывая одеяла.

– Ничего не помнишь? Это одежда Маргарет. Только она была сухой. Твою одежду я отдал прачкам, но они не прикасаются к ней, боятся, что расползется на нитки прямо у них в руках. – Несколько мгновений он пристально смотрит на нее, потом спрашивает: – У тебя хватит сил для дальнего путешествия?

Они смотрят друг на друга. Оба уже слышали подобный вопрос: кто-то задал его Маргарет Корнфорд, когда они покидали Кидвелли.У тебя хватит сил для дальнего путешествия?Маргарет ответила то, что они надеялись услышать, хотя это не соответствовало действительности.

– Хватит, если не придется лазать по горам.

– Этого я обещать не могу, – хмурится Томас.

Кэтрин устремляет взгляд на улицу сквозь зарешеченное окно в зале. Томас не может пообещать и того, что ее не засыплет снегом: утреннее небо затянуто тучами. Пока сын конюха седлает их лошадей, сами они доедают пирог с бараниной, а толстая служанка наливает эль в кожаную бутыль Маргарет. Затем Кэтрин укутывается в красивый синий плащ Маргарет, надевает поверх чепца нарядный синий головной убор и впервые за неделю с лишним покидает зал постоялого двора.

Во дворе лежит плотным настом снег, край водостока оброс толстым слоем льда. Кэтрин чувствует, что в нее с каждым вдохом просачивается холод. Она забирается в дамское седло, садится так, как сидела Маргарет, и ждет. Томас дает монету сыну конюха за то, что тот смазал маслом копыта лошадей.

В следующее мгновение краем глаза Кэтрин замечает, что Томас смотрит на нее. Она поворачивается к нему, а он тут же в смущении отводит глаза.

– Ты чего? – спрашивает она.

– Ты какая-то совсем другая стала, – отвечает он.

– Так я ведь в женском платье.

– Ну да. Только… только я не сразу увидел, как… не сразу увидел, как оно тебе идет. Вот что я хотел сказать.

Последние слова он выпаливает, и Кэтрин не может сдержать улыбку.

Через городские ворота они выезжают на дорогу, что ведет на север. Земля вокруг укрыта снегом, тишину нарушает лишь журчание реки, которая стелется сбоку от них черной шелковой лентой. Почти сразу дорога начинает ползти в гору. Поднявшийся ветер рвет края их одежды, ерошит лошадиные гривы. Они едут в молчании. Томас сидит в седле сгорбившись. Иногда он оборачивается, проверяя, как она справляется.

А Кэтрин пытается представить, что они обнаружат по возвращении в Мартон-Холл.

– А если они уже в руках у Сомерсета? – кричит она. Томас придерживает лошадь, дожидаясь, пока Кэтрин поравняется с ним.

– Трудно сказать, – отвечает он. – Но сэр Джон наверняка

– И с Маргарет, – добавляет Кэтрин.

– Да, – кивает Томас. – И с Маргарет.

И они продолжают путь. Каждый погружен в раздумья. В мыслях Кэтрин одна только Маргарет. Даже перчатки, что сейчас на ней, напоминают о дочери Корнфорда. Она едет на лошади Маргарет в одежде Маргарет, и порой ей кажется, что Маргарет обращается к ней, что-то объясняет.

Спустя некоторое время они минуют башню, стоящую на холме чуть в стороне от дороги. За следующей возвышенностью маячит убогая маленькая хижина, но никого не видно – ни в самом доме, ни в полях. Они спешиваются. В очаге под золой тлеют угли.

Томас кличет хозяев, но никто не отзывается.

– Тебе не кажется, что за нами наблюдают? – спрашивает он.

У нее тоже такое чувство. Она озирается по сторонам, но никого не замечает. Слышен только шум ветра в деревьях. Они подкрепляются хлебом, что взяли с собой, и выливают эль, который на вкус как лошадиная моча. Потом снова садятся в седла и едут к деревянному мосту. Здесь Томас останавливается, слезает с лошади. Наклоняется и водит пальцем по застывшей на морозе глине.

– Лошади, – заключает он. – С десяток. Хорошо подкованы. Эти следы я вижу на дороге от самого Брекона.

Кэтрин молчит. Как же тут не быть отпечаткам лошадиных подков, думает она. Это же мост. Потом она понимает, что имеет в виду Томас. Следов лошадиных копыт много, все отъехали одновременно и в одном и том же направлении – на северо-восток.

– Разведчики Тюдора? – предполагает Кэтрин.

– Возможно. – В голосе Томаса слышится сомнение.

– Или?..

Томас вскакивает в седло, поворачивается к ней, но ни слова не говорит.

– Неужели Райвен и его великан? Нет, не может быть, – размышляет вслух Кэтрин, зная, что такое вполне вероятно.

– Должно быть, им известно, что мы перешли через горы, – наконец молвит Томас. – Наверняка они догадываются, что мы пытаемся вернуться в Мартон-Холл.

– Тогда, может, сойдем с дороги? – нерешительно предлагает Кэтрин. Она оглядывает гряду холмов, кольцом окружающую их. Серые заснеженные возвышенности венчают облака. Они оба знают, что Кэтрин недостаточно окрепла после болезни, чтобы ночевать под открытым небом.

– Нет, – отвечает Томас. – Трактирщик говорил, что по дороге есть постоялый двор, где останавливаются погонщики скота. Переночуем там.

Они продолжают путь, двигаясь по следам конного отряда до наступления вечерних сумерек, а потом, преодолев еще лигу, видят постоялый двор – желтый огонек во мгле, сулящий самые разнообразные радости. Это крытый соломой холл, построенный на склоне холма в стороне от дороги, среди полей, где бродят блеющие овцы. Кэтрин с Томасом даже не успевают спешиться, а до них уже доносится аромат мясной похлебки, и теперь у Кэтрин все мысли только о еде. Но, приблизившись к трактиру, они слышат голоса мужчин, перебравших эля.

– Здесь останавливаться нельзя, – шепчет Томас.

Кэтрин захлестывает разочарование, липнет, как мокрая одежда. Нет, даже хуже. Причиняет боль. Она окончательно выбилась из сил, ее бросает то в холодный пот, то в жар, бьет озноб. Ей по-прежнему нездоровится. А они едут и едут.

– В какой одежде теплее? В мужской или женской? – спрашивает Томас.

– Одинаково холодно, – отвечает она.

Томас смеется.

От реки, что течет вдоль дороги, поднимается туман, сырой промозглой пеленой застилая долину. Они вздыхают с облегчением, когда дорога уходит в сторону и ползет вверх по склону пологого холма. Перевалив через его вершину, они находят то, что искали, – одинокую хижину, из которой вьется дым. Из мглы выступает какой-то человек. В одной руке у него топор, в другой – дохлая рыба. Увидев Томаса, он отбрасывает рыбу и берет топор в обе руки. Но потом замечает Кэтрин и, успокоенный присутствием женщины, опускает свое оружие.

Мужчина соглашается пустить их к своему очагу. Он ничего не слышал ни о Тюдоре, ни о Райвене, ни о сражении, о котором им сообщил трактирщик в Бреконе. Он даже знать не знает ни про какие войны и может сказать им лишь одно: они на верном пути в Леминстер, и всю дорогу им будет сопутствовать студеная погода. Рыбу он разделывает прямо на полу, потроха бросает в огонь. Потом варит похлебку в черном от копоти горшке, подвешенном на железном пруте над огнем. Его не интересует, откуда они держат путь, куда направляются. Насытившись, он засыпает прямо у очага на утрамбованном земляном полу и всю ночь смачно храпит.

Томас неуклюже укрывает себя и Кэтрин своим одеялом. Предлагает ей подложить под голову книгу продавца индульгенций, но она отказывается. Утром, когда они просыпаются, плотник уже на улице – обтесывает бревно топором. Вокруг него громоздятся кучи щепы. Небо как молоко, холод еще более лютый, а от тела плотника поднимается пар.

Кэтрин почти сразу начинает дрожать в своем плаще, ветер обжигает ее лицо. Лошади спотыкаются на обледенелых колдобинах. Они пересекают низкое плато и, спустившись с него, находят еще одну деревушку, тоже безлюдную.

– Наверное, прослышали, что сюда идет армия Тюдора, – предполагает Томас.

Безлюдьем их встречает и следующая деревня. И следующая.

– Ежели в скором времени не найдем ничего поесть, умрем с голоду, – говорит Томас.

– Это только нам так везет? – недоумевает Кэтрин. – Или все путники не знают, что их ждет?

– Может, вернемся к плотнику? Купим у него немного рыбы.

Они достигают вершины очередного невысокого холма, и Кэтрин оглядывается назад.

– Томас!

Он поворачивается в седле, привстает на стременах, устремляя взгляд поверх ее головы. По дороге за ними, на удалении не более трех лиг, выстроилась вереница всадников.

– Боже всемогущий! – восклицает он. – Быстро они скачут. Должно быть, передовой отряд.

Они пришпоривают лошадей и переваливают через холм, но животные устали, замерзли, голодны и быстрее, чем рысью, идти не способны.

– Нельзя останавливаться, пока не доберемся до Леминстера, – говорит Томас. – Город закроет ворота перед войском Тюдора, и армия пройдет мимо. Так сказал трактирщик.

– Тогда будем молиться, что успеем, – отзывается Кэтрин. – До города далеко еще?

– Он сказал, что не более двух дней пути. Один мы уже проехали, так что…

– Сумеем оторваться?

– Не знаю.

Они едут все утро. Дорога пролегает через пойменные луга, подернутые корочкой серого льда, и купы голых деревьев. Кэтрин еще плохо освоила езду в дамском седле, и с непривычки от напряжения у нее болят все мышцы. Ее лихорадит, бросает то в жар, то в холод. Но останавливаться никак нельзя. Вот одна лига позади, еще одна, но отряд Тюдора неумолимо нагоняет их. Разведчики вырываются вперед, потом вроде как чуть отстают и снова выдвигаются.

– Томас! – взвизгивает Кэтрин.

Он вздрагивает от ее крика, поворачивается и, прищурившись, смотрит вдаль, куда она показывает рукой.

– Не может быть, – бурчит он. – Это просто еще один верзила.

– Нужно сойти с дороги, – говорит Кэтрин. – Вон там поворот. Видишь?

Впереди на пересечении дорог жмутся друг к другу несколько хижин, до них где-то пол-лиги. Судя по тому, что дым над ними не вьется, они брошены своими хозяевами, как и во всех селениях в этом краю. Если им удастся доскакать до тех лачуг, они съедут с дороги, спрячутся в горах и там переждут, пока армия Тюдора не пройдет мимо. Кэтрин надеется, что она обозналась, что среди их преследователей Райвена и великана нет.

Они врезаются пятками в бока лошадей, а те, хоть и изнуренные, животные выносливые и ускоряют бег. Они доезжают до перепутья между хижинами и резко поворачивают влево, на север. Дорогу эту даже тропой трудно назвать, но ехать по ней можно, и она ведет их через сад низкорослых хилых яблонь, мимо водопада, у подножия которого в поблескивающем ручье крутится со скрипом и буханьем мельничное колесо.

Кэтрин окоченела от холода, ее мутит от голода и усталости; полумертвый пони под ней еле идет. Она едва не падает из седла, но они не останавливаются. Их путь пролегает по берегу реки, потом по заливным лугам. По обе стороны от них вздымаются холмы. Впереди – лес.

– Что будем делать, если они последуют сюда за нами? – спрашивает Кэтрин.

– Я пытаюсь думать как Уолтер. Как бы он поступил? – отвечает Томас.

Наверное, остановится и скажет, чтобы она ехала дальше, а он попытается задержать преследователей, предполагает Кэтрин. Это в его характере. Именно так Томас повел себя по другую сторону гор, в Уэльсе. Внезапно эта мысль повергает ее в ужас. Без Томаса у нее не останется ничего и никого.

Тропа ведет их через небольшой лесок, где в темных озерцах отражается небо. Она подныривает под низкие сучья деревьев. Потом дорога огибает парочку ив. Томас вдруг издает стон. Кэтрин смотрит в ту сторону, куда он показывает рукой.

На этот раз обознаться невозможно.

По тропе, что тянется через густой лес на холмах, на огромной лошади скачет великан. Должно быть, их преследователи видели, как они свернули, и решили поехать им наперерез. За великаном следует с десяток верховых с длинными копьями наперевес.

– Господи помилуй, – выдыхает Кэтрин. – Как они узнали?

– Еще можно попробовать оторваться, – говорит Томас. – Или найти место получше, чтобы дать бой. – Он оглядывается вокруг, но более выгодной позиции не видит. – Нет, – вздыхает Томас. – Будем драться здесь. Я устал бегать.

Кэтрин кивает. Оба разом обнажают клинки: он – меч, она – кинжал. Кэтрин откидывает за спину полы плаща и тыльной стороной ладони вытирает нос. Койф сполз с ее коротких волос, висит, как капюшон. Порезанное ухо болит на морозе. Вместе они наблюдают, как на поляну выезжают всадники: мужчина с завязанным глазом и великан.

– Смотри, – говорит Томас. – Это не сам Райвен. Его сын. Может, попробуешь еще раз выбить его из седла?

Великан замечает Томаса с Кэтрин под деревом и показывает на них. Скачущий рядом с ним Эдмунд Райвен хохочет. Потом великан, подстегнув своего коня, мчится к ним через камыши. Кэтрин слышит, как Эдмунд Райвен обнажает меч.

Великан тем временем похваляется своим оружием, потрясая им в воздухе. И хохочет.

Он вернул себе свой полэкс.

Кэтрин закрывает глаза. Значит, Уолтер погиб. Осознание этого причиняет физическую боль. Будто ее ударили по почкам или она упала с дерева.

– Если удастся нанести хотя бы один удар… это все, о чем я прошу, – произносит Томас.

Всадники на лугу выстраиваются в шеренгу плечом к плечу за великаном и Эдмундом Райвеном. Двое из них ранены. Даже у великана левая рука безвольно лежит на колене, словно он ее бережет. Это Уолтер постарался, надеется Кэтрин.

На широкую долину опускается ночь, вершины холмов на противоположном краю луга, за спинами верховых, теряют четкие очертания, превращаясь в расплывчатые темные силуэты; небо чернеет. От лошадей поднимается пар.

– Что ж, – молвит Томас. – Час настал. Значит, на то воля Божья.

– Значит, – соглашается Кэтрин дрогнувшим сиплым голосом. Сердце заходится в груди. Надо попытаться быть мужественной, настраивает она себя. Не упасть с криком. Она должна умереть достойно.

– Кит, – обращается к ней Томас. – Кэтрин.

На его ресницах блестят слезы, губы дрожат.

Она протягивает ему руку. Он берет ее.

– Томас, – говорит Кэтрин, опережая его. – Ты знаешь, что я не верю в волю Божию, но если Он желает, чтобы мы погибли сейчас – а все к тому и идет, – я благодарна Ему хотя бы за то, что в последние мгновения жизни мы будем вместе. Я рада хотя бы этому.

Томас молчит. Словно она лишила его дара речи.

Потом, держа меч на коленях, протяжно вздыхает, выпуская изо рта длинную струю пара.

– Я жалею… – начинает он. – Я жалею, что нам не отпущено больше времени. Больше времени на то, чтобы просто жить. Как другие. Без вот этого. – Он жестом показывает на ее обнаженный клинок и приближающихся всадников. – Я жалею, что нам не отпущено больше времени на… на все, – добавляет он.

– Знаю, – отвечает она. – Знаю.

Кэтрин заставляет лошадь подойти ближе к Томасу и тянется к нему. Он наклоняется, и их губы соприкасаются. Она закрывает глаза от сладостного ощущения, желая, чтобы оно продлилось.

Потом они отстраняются друг от друга.

– Да пребудет с тобой Господь, Томас, – молвит она.

– И с тобой тоже, Кэтрин. И с тобой тоже.

Глава 30

Он еще ощущает вкус губ Кэтрин, но знает, что должен убить ее.

Так поступил бы Уолтер.

Сделал бы это быстро – так быстро, что она не успела бы понять, что происходит. Он полоснет мечом по ее горлу, думает Томас, и она будет мертва до того, как свалится с седла. Это не составит никакого труда, зато великан до нее уже никогда не доберется.

Томас чувствует нервное покалывание в пальцах и кипение крови в правой руке. Он крепче сжимает рукоять меча, отводит назад руку. Замахивается.

Эдмунд Райвен, скачущий к ним по

В этот самый момент Томас краем глаза замечает некое движение в деревьях на краю болота, где ничто не может двигаться. Колыхание воздуха, которое обычный человек способен заметить уже после того, как оно улеглось, но лучник сразу сообразит, что это на самом деле. Стрела.

Стрела разрезает воздух и с глухим звуком вонзается в коня Райвена. Лошадь спотыкается, боком уходит влево на четыре-пять шагов и ныряет мордой. Голова ее опускается, передние ноги заплетаются на бегу. Лошадь валится на землю. Раздается треск, будто выстрелило сосновое полено в костре. Эдмунд Райвен вылетает из седла, проносится в воздухе и исчезает. Его конь несколько раз переворачивается в камышах.

Великан натягивает поводья. Остальные всадники, что скачут за ним, тоже останавливаются. Вторая стрела летит с жужжанием через болото и вышибает из седла одного из верховых. Тот грохается на землю. В воздухе свистит третья стрела. Томас сползает с седла, стаскивает Кэтрин с лошади на землю и накрывает ее своим телом, вдавливая в черную грязь.

– Кто это? – вскрикивает она.

– Не знаю. Не знаю.

Люди Райвена растеряны не меньше. Кричат, задавая друг другу тот же вопрос. Раненая лошадь пронзительно визжит. Остальные всадники пытаются поворотить своих коней, пытаются вернуться в лес. Томас высовывает голову из травы. На дальнем краю луга в зарослях осоки светлеют луки. Еще одна стрела скользит сквозь камыши и впивается в кого-то. Раздается вскрик.

Люди Райвена отступают, оглашая луг хаотичным топотом копыт. Добравшись до деревьев, они начинают подниматься на холм, чтобы вернуться к армии Тюдора.

Но где же великан? Где Райвен?

Томас снова приподнимает голову. Над ним свистит стрела, не задевая лошадей. Он припадает к земле.

– Пойдем. – Томас берет Кэтрин за руку и тащит ее за ивы. Под их ветвями пахнет коровами. Он выглядывает из-за ствола, покрытого шершавой корой, и видит выдвигающихся на луг лучников. Три или четыре лошади без седоков щиплют траву, неподалеку от них на земле лежит человек, всхлипывает в агонии. Макушки камышей качаются, и над головами Томаса и Кэтрин во мгле с жужжанием пролетает стрела со сломанным оперением.

Кто эти люди? Откуда они взялись?

На долгое мгновение луг окутывает тишина. Потом вдалеке раздается мужской голос: кто-то отдает приказ своим людям. Всадники, выехавшие с дальнего края болота, теперь начинают осторожно окружать заросли высокой травы. Разведчики? Но чьи? Томас почти различает цвета их курток, но не верит своим глазам. Синий и темно-красный? Разве это не цвета Марча? Или Гастингса?

– Какие у них эмблемы?

Кэтрин выглядывает из-за ив.

Над их головами в ствол дерева с треском врезается стрела. Кэтрин вскрикивает, и Томас снова заставляет ее пригнуться к земле.

Потом вдруг топот копыт, душераздирающий вопль, еще один крик. Треск. Завывание. И снова тишина. Над их головами пролетают три утки, хлопая крыльями. Кто-то зычно орет. Скрежет металла, всплеск, крики. На дороге появляется лучник. Идет, качая головой, держится деревьев. Вздрагивает, когда видит Томаса и Кэтрин, мгновенно поднимает лук, готовясь выпустить стрелу.

Томас отбрасывает в сторону меч и выставляет перед собой ладони. Лучник сбавляет натяжение тетивы.

– Вы кто такие, черт возьми? – рявкает он, прямо как Уолтер.

Томас онемело таращится на него. На табаре лучника эмблема в виде бычьей головы. Бычья голова. Эмблема Гастингса. Это один из людей Гастингса. Значит, это его лучники.

Томас делает шаг ему навстречу, и лучник тотчас же натягивает тетиву, но потом его взгляд падает на Кэтрин, на ее красивый плащ знатной дамы. Однако волосы у нее короткие, голова непокрыта. Она не похожа ни на одну знатную даму из тех, кого ему доводилось видеть.

– Меня зовут Томас Эверингем, – начинает Томас. – Я добрый друг Уильяма Гастингса.

Сзади с болота снова доносится крик. Все трое вздрагивают. Они слышат, как впереди кто-то неуклюже бежит, продираясь к тропе через камыши. Этот человек останавливается, смотрит на них, затем поворачивается и убегает. Его настигает стрела, и он, споткнувшись, падает. Кто-то хохочет.

– Что ж, Томас Эверингем, – говорит лучник, – если хочешь остаться добрым другом Уильяма Гастингса, побереги свою чертову голову, не высовывайся. И вы тоже… э… госпожа.

Он салютует им, тронув рукой шлем, и идет дальше. Держа лук наготове, заходит в камыши. Лучники начинают перекликаться. Они продвигаются по болоту, как охотники, выгоняющие на открытое место дичь.

– Думаешь, их убили? – спрашивает Кэтрин. – Хоть бы убили. Бога молю.

С дальнего края луга к ним приближается всадник. Он молод, но держится с преувеличенно важным видом, изображая бывалого солдата.

– Кто такие, дьявол вас возьми? – рявкает он, замечая Томаса с Кэтрин. В руке у него длинный меч, на груди тоже бычья голова. Длинным носом и широким ртом он кого-то им напоминает.

– Ты человек Уильяма Гастингса? – спрашивает Томас.

– Да. Джон Грайль из Кирби-Макслоу в Лестере. А ты кто будешь?

– Томас Эверингем из Мартон-Холла в Линкольне. Служу в отряде Джона Фейкенгема. Добрый друг Уильяма Гастингса.

– Даже так, – кивает Грайль. – А вы, госпожа?

Томас поворачивается к Кэтрин. Господи помилуй, как ее представить? Они об этом не подумали.

Только он собирается что-то сказать, как Кэтрин его опережает.

– Я леди Маргарет Корнфорд, – отвечает она звонким голосом. – Из Корнфорда. Это тоже в Линкольншире.

Томас открывает и закрывает рот. Зачем она выдала себя за Маргарет?

– Миледи. – Грайль прикладывает руку к шлему. – Но как вы здесь оказались, и?.. – Он окидывает взглядом ее грязное платье. – И кто те люди на дороге? Мы думали, что это разведчики Тюдора, но…

– Они гнались за нами от самого Уэльса, – объясняет ему Кэтрин. – Мы идем оттуда. Из Уэльса. Это люди Джайлза Райвена.

Грайль вздрагивает.

– Джайлза Райвена-перебежчика? Ха. Но как вы добрались сюда из Уэльса? У вас есть вести о Тюдоре и его армии?

– Его передовой отряд движется по дороге к югу отсюда, – показывает Томас. – Направляется к Леминстеру.

– Ха! – хохочет Грайль. – Прежде ему придется договориться с людьми Марча.

– Кто они такие? – спрашивает Томас. – Кто они – люди Марча?

Грайль смотрит на него как на дурачка.

– Так вы в Марче. – Широким жестом он обводит холмы вокруг. – Все это владения графа Марча, и те, кто живет здесь, не встречают с распростертыми объятиями всех и каждого, кому вздумается пройти по этой земле, и уж тем более такое отребье, как ирландцы и французы – сброд под предводительством предателя-валлийца, которого надо бы вздернуть на виселице, как самого презренного преступника, коим он и является на самом деле.

– Но ведь ты

– Ну да, – отвечает Грайль таким тоном, словно это само собой разумеется. – Мы стоим лагерем в Уигморе, это не дальше двух миль отсюда вверх по дороге. Прибыли сюда из Глостера, когда получили известие о высадке Тюдора.

Солдаты на болотах за ними теперь расслабились, перешучиваются, бахвалятся друг перед другом.

– Ладно, давайте посмотрим, что тут у нас. – Грайль трогает коня с места, посылая его мимо них в камыши. Томас и Кэтрин следуют за ним. Томас держит в руке обнаженный меч. Они находят коня Эдмунда Райвена. Тот дышит с трудом, глаза навыкате, уши прижаты к голове от боли. Из плеча торчит сломанная стрела, и из раны извилистой сливовой струйкой течет кровь. Один из людей Гастингса задумчиво смотрит на раненое животное. Мгновением позже он почти ласково перерезает лошади горло ножом и держит ее голову, пока из раны ритмичными всплесками выливается кровь. Воздух пропитывается ее горячим запахом, от перерезанного горла поднимается пар. Вскоре лошадь затихает.

– Прости, старина, – говорит лучник, бережно опуская голову коня на землю.

Томас отводит глаза, с ужасом думая о том, что он едва не сделал то же самое с Кэтрин.

Райвен, вылетев из седла, приземлился чуть в стороне, в камышах. Томас мечом раздвигает заросли, ожидая увидеть его мертвым или без сознания.

Но там никого нет.

Томас осматривается вокруг.

Никого и ничего. Только сломанные стебли и вспученная глина в том месте, где он упал, но ни крови, ни тела нет.

Исчез.

И великан тоже. От него следов осталось еще меньше, поскольку лошади его нигде не видно. Равно как и полэкса.

– Видать, улизнул, – заключает Грайль, показывая на лес в южной стороне. – У меня приказ не пропускать чужих, а не преследовать их разведчиков до самого лагеря.

Лучники разочарованы. Четыре человека из отряда Райвена мертвы, двое ранены, причем смертельно – до утра не доживут. Томас с Кэтрин и сердобольный любитель лошадей отворачиваются, чтобы не видеть, как один из сержантов, осенив раненых крестным знамением, мозжит им черепа свинцовым молотом.

– Это акт милосердия, – замечает один из лучников. – Надеюсь, кто-то так же пожалеет и меня, если я окажусь в подобном положении.

– Боже, – непроизвольно выдыхает Томас.

– Я попыталась бы сделать что-нибудь для них, – шепчет Кэтрин, – если бы все последние дни они не пытались меня убить.

Грайль посылает вместе с ними в лагерь верхового, чтобы тот доложил о происшествии. Они снова садятся в седла и следуют по тропе через долину. От усталости у обоих языки не ворочаются. Они минуют какую-то деревушку, потом военный палаточный лагерь. Солдаты провожают их взглядами. Это люди Гастингса, люди Марча. У Томаса голова кружится от облегчения, но он продолжает недоумевать, почему Кэтрин представилась Маргарет Корнфорд.

Она беспомощно смотрит на него и показывает на свое платье.

– Ничего другого в голову не пришло. – Кэтрин закрывает глаза и качает головой.

Томас молчит. А что ей было делать? Назваться кем-то еще? Кем? Он собирается ей это сказать, но осекается. Толку-то? Что сделано, то сделано. И они едут дальше.

За лагерем в западной стороне высится замок: серые каменные зубчатые башни в окружении голых деревьев на крутой насыпи чуть поодаль от дороги. За замком вздымается гряда холмов.

– Замок Уигмор, – объявляет их провожатый. Они подъезжают к воротам, и своих спутников начальнику караула он представляет как Томаса Иверингтона и леди Маргарет Корнфорд. Правда, сами они мало для кого представляют интерес. Важны только те сведения, которые они могут сообщить о местонахождении, численности и боевых порядках армии Тюдора.

– Могу я увидеться с Уильямом Гастингсом? – спрашивает Томас после того, как выкладывает капитану стражи все, что ему известно.

Тот в ответ бурчит, что Гастингс занят, ему не до гостей, и ведет их в многолюдный внутренний двор. Из какой-то комнаты сверху доносится музыка. Кто-то поет высоким голосом, ему аккомпанируют флейта и какой-то струнный инструмент. Томас спрашивает про сражение у замка Сандал.

– Да что тут рассказывать? – вздыхает капитан, шаркая сапогами. – Катастрофа. Герцог Йоркский пал на поле брани. Граф Солсбери взят в плен и казнен, пал от руки выродка бастарда Эксетерского[114]. Графа Ратленда убил мерзопакостный мясник Клиффорд. А сколько полегло таких, как мы с тобой? Одному богу известно. Тысячи.

– А сэр Джон Фейкенгем? Он там был?

– О нем ничего не слышал, – качает головой капитан и уходит, оставив их в темном углу у входа, что ведет к отхожему месту в замке. Томас кладет на землю их багаж, и Кэтрин на мгновение прислоняется к нему. Томас замирает, но потом обнимает ее одной рукой, и какое-то время они стоят молча, потому что обоим все ясно без слов.

Увидев, что к ним направляется посыльный с фонарем, в котором горит свеча, они отстраняются друг от друга.

– Это вы только что из Уэльса? Берите свои вещи и следуйте за мной, – велит он. – Вас хочет видеть граф Марч.

Вслед за ним они поднимаются по лестнице в одной из башен и идут по каменному коридору, где вход охраняют три солдата с биллями. Из-за двери к ним несутся звуки флейты и пение, какого Томас никогда не слышал на богослужениях. Один из стражей распахивает дверь и впускает их в помещение. Посреди комнаты в очаге пылает необычайно высокий костер. За столом сидят пять или шесть человек, слуги подают им еду и напитки. Флейтист и певец умолкают, и толстый мужчина с полотенцем в руках спешит увести их за ширму.

Сидящие за столом поднимают глаза от своих блюд. Один из них – Эдуард Марч, теперь он герцог Йоркский: унаследовал этот титул после смерти отца. Последний раз Томас встречал его летом в Вестминстере.

– Отец небесный! – изумленно восклицает Марч, поднимаясь за столом. – Это ты!

– Милорд, – мямлит Томас, не в силах отвести взгляд от глазированных птичьих грудок, которые дымятся на блюде, что держит один из слуг. От аппетитного аромата у Томаса текут слюнки.

– Во имя всех святых, как ты здесь оказался?

– Это долгая история, сэр.

– Которую, готов поспорить, ты не откажешься рассказать, утоляя голод и жажду.

Последние слова принадлежат Уильяму Гастингсу. Тот покидает свое место за столом, подходит к Томасу и пожимает ему руку.

– Рад видеть тебя, Томас… э-э… Эверингем, верно? – уточняет он.

Томас кивает. Гастингс бросает взгляд на Кэтрин и снова переводит его на Томаса.

– Однако скажи нам, кто это с тобой? – Гастингс склоняет голову, шутливо приветствуя Кэтрин.

Томасу на мгновение кажется, что Гастингс вот-вот узнает Кита, юношу, который не дал умереть Ричарду Фейкенгему.

– Леди Маргарет Корнфорд, – не выдерживает Томас. – Дочь покойного лорда Корнфорда.

Произнося это, он понимает, что переступил черту. Теперь назад дороги нет. Кэтрин обращает на него лихорадочный взгляд, и он пытается определить, благодарна она ему или напугана.

Гастингс протяжно выдыхает.

– Миледи. – Он выпускает руку Томаса и, взяв за руку Кэтрин, ведет ее к своему месту за столом. Сидящие рядом мужчины в плащах с меховыми воротниками – один с золотой цепью на шее, второй в облачении священника – встают.

– Друзья, – обращается к ним Гастингс. – Миледи прибыла издалека, ее долгое путешествие было сопряжено с немалыми неудобствами и трудностями, посему надеюсь, что вы позволите ей разделить с нами трапезу. В замке мало найдется спокойных уголков, где она могла бы присесть и отдохнуть, и те из нас, кому дорога память лорда Корнфорда, должны оказать гостеприимство его дочери.

Мужчины кивают, но хмурятся. Женщина за одним столом со столь важными особами? Кэтрин занимает предложенное ей место. Она благодарна уже за то, что сидит на стуле, пьет горячее вино и жует хлеб. Ее руки с тонкими пальцами дрожат, когда она подносит чашу ко рту. Марч тем временем отводит Томаса в сторону.

– Значит, вы из Уэльса? Армию Тюдора видели?

Томас кивает.

– Говорят, там ирландские наемники, – продолжает Марч, словно рассуждая сам с собой, – да несколько французов в придачу. Пытаюсь понять, в каком они будут состоянии, когда дело дойдет до драки. Погода была плохая, я слышал?

– Да, морозно было, милорд, шел снег.

– Надеюсь, они жестоко намучились, – говорит Марч. – Сегодня они встали лагерем у дороги к югу отсюда, там, где, по словам капитана караула, подобрали вас. Мои источники сообщают, что они испытывают нехватку провизии и эля.

– По дороге поживиться им особо было нечем, – подтверждает Томас.

– За то мы должны благодарить Джона Дунна. Он предупредил всех в Уэльсе, чтобы закапывали продукты и уходили в горы.

Дунн. Томас вздрагивает, будто ему отвесили звонкую оплеуху. Джон Дунн сразу увидит, что Кэтрин – это не леди Маргарет Корнфорд.

– Джон Дунн сейчас здесь, сэр? – спрашивает он.

– Дунн? Нет. Он где-то в полях-лесах, шерстит врага, как он выражается. Убивает их разведчиков, я бы сказал. И спасибо ему за это.

Марч поднимает кубок в честь Джона Дунна и пьет. Томасу хочется узнать побольше про сражение при Уэйкфилде, но разве можно спрашивать человека о том, как погибли его отец и брат?

– Итак, – произносит Марч. – Завтра будет битва. Надеюсь, ты составишь нам компанию? Ты мой счастливый талисман.

Томас кивает, хотя полной уверенности у него нет. Он жадно пьет из кубка, не обращая внимания на то, что обжигает язык. Господи всемилостивый, какое блаженство!

– Завтра мы будем драться по-другому. – Марч повышает голос, вовлекая в обсуждение всех, кто есть в комнате. – Прежде мы всегда побуждали наших людей щадить простых солдат и убивать только представителей знати, но отныне… отныне пощады не будет никому.

Смысл слов Марча постепенно доходит до его сподвижников.

– Но, Эдуард… ваша светлость, – подает голос Гастингс. – Речь идет о жизнях англичан. Точнее, о смертях англичан, я бы сказал.

– Уильям, я прекрасно это понимаю. Но я хочу донести до всех и каждого: если они берутся за оружие и встают под знамена незаконнорожденного Сомерсета, проклятого Тюдора или любого, кто выступает против нас, им придется поплатиться за это жизнью. Они безжалостно обходятся с нами, и мы тоже не будем их щадить.

Гастингса по-прежнему гложут сомнения.

– Но у кого из них есть выбор? – вопрошает он. – Завербованные – это одно, но, если ты находишься в полной зависимости от своего господина и этот господин требует, чтобы ты облачился в военное снаряжение и отправился с ним на войну, что тебе остается? Откажешься – господин изгонит тебя со своей земли, а твое имущество отдаст тому, кто готов воевать.

Однако Марч непреклонен. Утрата отца и брата ожесточит любого, думает Томас. А Кэтрин уже клюет носом, голова ее качается на тонкой шее. Томас просит Гастингса найти для нее уголок, где она могла бы поспать.

– Конечно, конечно. Обязательно что-нибудь найдем. Пусть выпьет немного вина и потом отдохнет.

– Позволь спросить, есть ли вести о сэре Джоне Фейкенгеме? – осведомляется Томас.

– Ничего о нем не слышал, – качает головой Гастингс. – Я послал к нему гонца с приказом собрать отряд, призвав под свое знамя всех, кого можно, и прибыть в Шрусбери, но тот так и не вернулся. Может, ему что-то помешало доставить сообщение либо его перехватили на обратном пути. Трудно сказать. Одно мне известно: Фейкенгему еще только предстоит явиться сюда к тому времени, как мы двинем на юг.

– Ему к Рождеству было велено прибыть в Сандал, – сообщает Томас. – Я был с ним в то время, когда прискакал вестовой.

Гастингс отпивает из кубка, и Томас слышит, как он глотает вино. Они оба многозначительно молчат.

– Нам остается только молиться, – наконец произносит Гастингс. – Молиться, чтобы он был жив.

Томаса за стол не приглашают, слуга уводит Кэтрин к месту ночлега. Покидая комнату, она бросает через плечо настороженный взгляд, ищет глазами Томаса, но нигде его не видит. А он находит местечко в коридоре у кухни, где лежит пес, положив морду на лапы. В его блестящих глазах прыгают блики от пламени свечи. Прислонившись к теплой стене, Томас смежает веки. Он думает о Кэтрин. Где она сейчас? И ему очень хочется, чтобы она была рядом.

Утро встречает их колючим холодом. По розоватому небу плывет белое облако. Звонят колокола, призывая на мессу, но двор замка полнится звяканьем и шарканьем: воины с наточенным оружием готовятся к бою. Одни жадно пьют эль, другие нервно перешучиваются и смеются. Похваляются друг перед другом своим снаряжением, сравнивая мечи, боевые молоты, топоры, шлемы, доспехи. Кто-то еще сидит, сгорбившись, у костра, греет руки над огнем. Но даже мороз не перебивает резкий смрад немытых тел в мокрой шерстяной одежде, угольного дыма, раскаленных точильных камней, кислого несвежего дыхания. Царит атмосфера нервозности, страха, напряженного ожидания.

Месса окончена. Гастингс, Марч и другие военачальники покидают часовню со свечами в руках. Ненадолго они задерживаются у дверей.

– Ты сегодня наденешь мою форму? – Он протягивает Томасу табар. – Мне бы хотелось, чтобы ты был со мной.

Томас сдавленно сглатывает слюну. Меньше всего ему хочется выходить на поле брани, да еще в составе чужого отряда, но его просит об услуге Гастингс, человек, которого он мог бы назвать своим другом, тем более что почти всех остальных его товарищей уже нет в живых.

– С радостью. – Томас забирает у Гастингса табар с эмблемой в виде черной бычьей головы. – Хотя я вряд ли к тому готов. Но прежде я должен позаботиться о леди Маргарет.

– Ах, ну да. И где же она сейчас? Надеюсь, немного ожила? – Гастингс жестом показывает на башню.

– Я с утра ее еще не видел.

– У нее остался кто-то из родных? – спрашивает Гастингс. – Корнфорда, конечно, я знал. Благородный был человек. А она, я бы сказал, больше в мать пошла, хотя, если честно, с ней я знаком не был. Говорят, она была хилая женщина, да? Скончалась сразу после родов.

Томас кивает, хотя ему-то откуда знать?

– Да, любопытно, – говорит Гастингс, боковиной свечи почесывая нос. – Любопытно. – Он надолго погружается в молчание и наконец произносит: – Вот. Это тоже возьми. – Он отдает Томасу свечу.

Горнист пытается выдуть призывный клич, но от холода губы его не слушаются, и вместо зычного звука инструмент издает странный визг. Солдаты смеются. Томас смотрит на свечу.

– Сретенье, – объясняет Гастингс. – Сегодня. Быстро летит время, а?

Он уходит, оставляя Томаса со свечой и табаром в руках.

Пехотинцы начинают выдвигаться из замка в расположенный неподалеку олений заповедник[115]. Пока все суетятся, Томас находит хлеб и глиняный кувшин с элем, которые какая-то женщина убрала под стол. Поколебавшись, он поддается искушению и забирает хлеб и эль с собой. Спеша прочь, он чувствует на себе взгляд черных глаз дочки этой женщины, но та смотрит на него скорее с жалостью, нежели сердито, и он в уплату оставляет ей свечу.

Кэтрин он находит в комнате на одном из верхних этажей. Служанку ей не выделили, и теперь она самостоятельно пытается облачиться в непривычную одежду. Томас протягивает ей эль с хлебом, они садятся на сундук и едят, пока в дверях не появляется посланец Гастингса.

– Я за тобой, – говорит он и ждет, пока Томас надевает через голову табар Гастингса и расправляет его на себе поверх еще сырого плаща.

– До свидания, – прощается Томас и на мгновение теряется, не зная, как ее назвать. Кэтрин останавливает на нем спокойный взор голубых глаз.

– Бог в помощь, Томас.

Возможно, храбрится перед посланцем Гастингса, думает он, но потом Кэтрин добавляет:

– Я не боюсь, что ты не вернешься. Ты бессмертен. Иначе как все это объяснить?

Ему бы ее уверенность.

Выйдя из башни, Томас оглядывает нижний двор, который оглашают бой барабанов и вой рожков. У ворот собрался отряд герольдов в синих плащах. Граф Марч, теперь герцог Йоркский, уже сидит верхом на боевом коне. На нем рифленые доспехи, шлем венчает белый плюмаж. Под сенью форта его латы ослепительно сверкают, словно вобрали в себя весь дневной свет и отфильтровали его в нечто неземное. Марча можно было бы принять за ангела, если бы не грозный боевой молот с клювом у него на плече и боевой топор у бедра.

Рядом с ним Уильям Гастингс – в менее эффектных доспехах, без плюмажа на шлеме. В поднятом забрале бледнеет его красивое лицо. За ним какой-то воин держит боевой штандарт с раздвоенным хвостом, на котором изображен белый лохматый пес или что-то такое. Дальше в боевом порядке выстроились под своими знаменами человек сто латников.

Всадники трогаются с места, поднимая нестройный шум: клацанье копыт, скрежет железных башмаков о камень, лязг доспехов. Они выезжают из ворот и скачут по мосту, чтобы воссоединиться с пешими воинами, ожидающими с южной стороны дороги. Томас следует за посланцем. Чего хочет от него Гастингс? Что бы это ни было, Томас знает, что он не сумеет это дать. При мысли о том, что грядет, у него дрожат руки.

Посланец ведет его по дороге, что тянется между деревьев. Они минуют маленькую деревеньку и прореженный ивняк, пустые свинарники и заиленные участки. Земля, растительность, строения – все подернуто инеем. От дыхания поднимается пар. Впереди на заболоченных лугах собрались тысячи солдат: лучники, билльмены, латники. Их форма не знакома Томасу. И флаги тоже. Командиры, капитаны, сержанты орут, требуя, чтобы солдаты не ломали ряды. Бьют барабаны, сигналят трубы, и на мгновение создается впечатление, что это некое праздничное торжище. Женщины и дети фланируют по краям боевых рядов, продавая эль, хлеб, колбасу, похлебку. Одна женщина, все еще в ночном чепце, пытается продать Томасу копченого угря с золотистой кожей цвета фольги, с какой Томас работал в приорате, украшая буквы, а также эль, пахнущий болотной водой.

– Есть что-нибудь горячее? – спрашивает у нее Томас.

Она мотает головой. Посланец возвращается и чуть ли не силком оттаскивает его от женщины.

– Иди домой, добрая женщина, – говорит он. – У нас есть дела поважнее.

Пар поднимается от людей, лошадей и канав, куда солдаты облегчаются. Томас идет вместе с посланцем по дороге, не чувствуя ничего, кроме усиливающегося страха. Еще одной страшной битвы он не переживет, ведь рядом не будет ни Уолтера, ни Джеффри, ни кого-либо из Джонов. Здесь его окружают одни чужаки. Если он упадет, кто нагнется, чтобы поднять его? Тот щербатый билльмен с массивными цепями на плечах? Юнец с самодельной глефой, да еще и без башмаков? Вряд ли. Скорее они опустошат его кошелек, а потом бросят в канаве.

Наконец они нагоняют Гастингса. Рыцари уже спешились, и оруженосцы уводят их коней. Гастингс тоже нервничает. Томас замечает, как тот рукой в кольчужной перчатке то и дело трогает острие шипа на верхушке своего полэкса, поглаживает пальцами, как будто затачивает. Рядом с ним Грайль. Юноша сдержанно кивает, когда ему заново представляют Томаса. Доспехи на нем изготовлены для куда более рослого человека, и голова его из латного воротника выглядывает, как зверушка из норы. Шлем его выкрашен в черный цвет. Сколько мальчишке? Пятнадцать?

– Это его первое настоящее сражение, – доверительно сообщает Гастингс Томасу. – Если с ним, не дай бог, что-то случится, его мать меня убьет.

Он предлагает Томасу отведать эля из кожаной цилиндрической бутыли, которую протягивает им его оруженосец. Наблюдая, как он пьет, Гастингс хмурится. Глубокая морщина прорезается у него

– Томас, ты совсем легко одет, – замечает Гастингс.

Все солдаты его воинства выходят на бой при полном снаряжении. У большинства из них костюмы состоят из разнородных доспехов, которые они выклянчили или сняли с убитых на поле боя и приспособили для собственных нужд. Но все так или иначе в броне. У каждого стальные рукавицы, шлем, меч, боевой посох или молот. А у Томаса ничего, кроме грязного дорожного плаща и затупленного меча.

– Это все, что у меня есть, – объясняет он.

Гастингс кивает.

– Возьми моего коня, – говорит он, жестом показывая на своего оруженосца: тощий юнец в табаре, который доходит ему до колен, держит коня под уздцы.

– А тебе самому разве конь не понадобится? – удивляется Томас.

– Если победим, нет, – отвечает Гастингс. – А если нет… спасаться бегством я не намерен. Даже если сегодня нас разобьют, бежать мне все равно некуда.

– Но на что он мне?

– Я хочу, чтобы на поле брани ты был моими глазами. Сделай одолжение, Томас. Для нас с Марчем ты счастливый талисман. С того раза у Ньюнгема – помнишь? – ему всегда спокойнее идти на битву вместе с тобой.

Томас кивает. Это в порядке вещей? Откуда ему знать? Однако он с радостью вскакивает в седло, довольный тем, что ему выпала возможность отделить себя от солдат. Почувствовать тепло между ногами. Сидя на коне, поверх голов воинов, от которых поднимается пар, он обозревает все еще накрытые тенью заливные луга. Они простираются до самых болот, где стоят те две ивы, за которыми они с Кэтрин прятались.

– Езжай вперед и передай его светлости, что мы готовы к бою, ладно?

Томас знает, что об этом возвестят трубачи. И герольды уже снуют в разных направлениях. Да и Эдуарду стоит только повернуть голову – и он сам увидит флаг Гастингса, который держит высоко поднятым бородатый латник на коне. Но Томас понимает, что Гастингс проявил к нему особое благоволение, дав это поручение, и благодарит его за эту неожиданную милость.

– Не стоит. Не стоит. Как я сказал, милорд Марч будет рад убедиться, что ты с нами.

Томас покидает его и едет вперед. Воины провожают его взглядами. Завидуют? Наверняка. Он знает, что сам позавидовал бы такому счастливчику. Но потом эти угрюмые солдаты единой волной выдвигаются вперед, словно стремятся не упустить возможности помахать боевыми топорами. Томас поворачивает коня на юг. Из-за восточных холмов поднимается солнце, и туман, окутывающий деревья, будто вспыхивает и полыхает, как огонь.

Томас направляет коня туда, где развевается знамя Эдуарда, и вскоре сквозь туман видит армию Тюдора. Вражеское войско развернулось на лугах на пятьсот-шестьсот пейсов, и вся эта лавина медленно ползет вперед под традиционный аккомпанемент барабанного боя и рева труб. Флаги колышутся над головами. Большинство воинов облачены в форму коричневых и рыжеватых тонов, хотя кое-где мелькают зелено-белые табары. Томас ладонью прикрывает глаза от лучей низкого солнца, высматривая флаг Райвена или людей в форме с его гербом.

Как он поступит, если увидит их? Одному богу известно. Противостоять великану и даже Эдмунду Райвену он не сможет – во всяком случае, не сегодня, не сейчас. И все же, не заметив воинов в белых табарах Райвена, Томас испытывает разочарование.

Где они? Куда подевались? Сумел бы Тюдор – или кто там еще полагается на их продажную верность – заставить великана драться или Эдмунда Райвена сесть на коня и ринуться в бой? Или те, потеряв вчера своих людей, благополучно покинули ряды тюдоровской армии? Отправились назад в замок Корнфорд?

Томас задумывается о Корнфорде. О Мартон-Холле.

Тем временем он достигает первой баталии, едет вдоль строя. Воины смотрят на него, и он непроизвольно поглядывает на них. Лица у всех бледные, некоторые совсем юные. В центре – Эдуард, граф Марч, новоявленный герцог Йоркский. Он стоит под своим знаменем, разминая плечи, подпрыгивая на месте, чтобы не замерзнуть. Вокруг Марча – его верные соратники, закаленные бывалые солдаты с копьями, биллями, боевыми топорами и молотами. Все закованы в броню. Стоят и ждут, когда Тюдор двинет на них войска. Стоят, облизывая губы, крепче сжимая в руках древки оружия. Все головы чуть повернуты к Марчу. Все ожидают его команды.

Томас подъезжает к нему.

– Эверингем, – приветствует его Марч.

– Милорд, – произносит в ответ Томас. Солнце светит ему в глаза, и он ладонью пытается заслониться от слепящих лучей, но у него не получается. Нужна целая рука. Томас обескуражен. Что-то не так. Вместо одного солнца он видит целых три. И каждое отбрасывает ореол золотистого сияния[116].

– Ты привез сообщение? – спрашивает Марч. – Слушаю тебя.

Томас молчит в замешательстве и лишь показывает на утроившееся солнце.

– Смотрите, – наконец произносит он.

Марч обращает взгляд к солнечным дискам и тоже вскидывает руку, чтобы заслониться от их сияния. Томас отмечает, что он отбрасывает три тени на скованную морозом землю, как если бы стоял перед тремя алтарными свечами. Солдаты вокруг начинают поворачиваться и тоже заслоняют глаза руками, глядя на сияние в восточной стороне.

– Проклятье! – бормочет Марч и обращается к стоящему рядом воину: – Черт возьми, это еще что такое?

У воина ответа нет.

– Кто-нибудь объяснит мне, во имя Господа, почему на небе три солнца?!

Солдаты, уловив панические нотки в голосе своего военачальника, начинают задавать друг другу тот же вопрос. Вся армия как будто съеживается, ужимается, делает шаг назад, отшатываясь от причудливого сияния. Про предстоящее сражение все на мгновение забывают. По рядам прокатывается беспорядочная волна: солдаты крестятся, некоторые бросают оружие и падают на колени.

– Это знамение! – говорит кто-то.

– Понятно, что знамение, – отзывается Марч. – Только вот что оно знаменует?

Он оглядывает свое войско, и Томас видит, что впервые Марч не знает, как ему быть, что сказать. Потом два крайних солнца сдвигаются к тому, что в центре, самому большому из трех, и вокруг него появляется еще более яркое кольцо света, которое распространяет свое сияние на все три солнечных диска и искрится всеми цветами радуги.

– Три солнца, – вслух размышляет Томас. – Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святой.

Марч замирает, глядя на него. Потом смотрит на солнечные диски, потом – на своих людей, заслоняющихся от диковинного сияния.

И вдруг приходит в движение.

– Слезай с коня. – Он собственноручно чуть ли не стаскивает Томаса с лошади Гастингса. Затем отдает ему свой полэкс и вскакивает в седло.

Неужели бросится бежать? Нет. Твердо держа в руках поводья, Марч на лошади разворачивается лицом к своим

– Люди Марча! – кричит Марч, потрясая в воздухе боевым молотом. – Люди Марча! Братья по оружию! Не надо бояться! Успокойте страхи свои! Нам ниспослан знак Божий. Три солнца олицетворяют Отца, Сына и Святого Духа! Эта Святая Троица ниспослана нам как знамение, дабы придать нам мужество, показать, что Отец наш Небесный на нашей стороне и что правое дело восторжествует! Посему не будем падать духом и в сей знаменательный день проявим себя доблестными воинами, отважно сражаясь против Его врагов, прогоним их с нашей земли, ибо на то есть воля Божия!

На крошечную долю мгновения воцаряется тишина. Потом воин, стоящий возле Марча, издает воинственный клич, который один за другим подхватывают остальные солдаты. И вот уже все войско ревет, вскидывая оружие. Марч соскакивает с седла и решительно идет вперед, ведя воинство за собой по болоту: неукротимая лавина надвигается на армию Тюдора.

Глава 31

В первые дни после победы у стен замка Уигмор, которая благодаря герольдам известна в истории по названию близлежащей деревни Мортимерс-Кросс, Томас и Кэтрин живут на постоялом дворе «Белый олень», расположенном на берегу реки в городе Херефорде. Еще не преданы земле погибшие, не залечены раны, не сведены счеты. Всю первую неделю после битвы на рыночной площади у здания собрания гильдий собираются толпы людей, чтобы посмотреть, как казнят пленников. Несчастных с посеревшими лицами подводят к широкой зеленой колоде, на которой уже запеклась кровь и виднеются зарубки от топора, и отсекают им головы, а те падают в окровавленную солому. Толпа ликует, свистит, хохочет, но Кэтрин воротит от такого зрелища.

– Чернь любит смотреть, как травят собаками медведей и душат женщин, – замечает Томас. – И когда человеку отрубают голову, ей это нипочем.

Это Грайль настоял, чтобы Кэтрин пришла на казнь. Он не отходит от нее. Всякий раз, когда Томас отсутствует, а это бывает нередко – Уильям Гастингс то и дело дает ему какие-то поручения, – Грайль тут как тут. Кэтрин сначала отказалась, но потом подумала, что, возможно, знатным дамам полагается присутствовать на казнях. И вдруг испугалась: если не согласится, Грайль поймет, что она не та, за кого себя выдает. И вот теперь она стоит рядом с Грайлем на рыночной площади и смотрит, как на плаху волокут старика Оуэна Тюдора.

Грайль говорит с ней как с несмышленым ребенком, но Кэтрин с интересом слушает его пояснения. Оуэн Тюдор, рассказывает Грайль, – это тот, кто женился на вдове короля Генриха V, то есть он приходится отчимом царствующему королю, а также – вот бедняга – является отцом Джаспера Тюдора, графа Пембрука, того самого, что поднял мятеж в Уэльсе и заплатил тем ирландским наемникам, которые сложили головы на поле брани у Мортимерс-Кросса.

Уже стоя у плахи, старик все еще не верит, что его казнят.

– Мнит себя англичанином, – смеется Грайль.

Но когда стражники снимают с него меховой воротник, чтобы не запачкать, а потом продать, старик наконец осознает, что час его настал, и в его глазах появляется тоска. Седовласый, с морщинистой кожей, он выглядит экзотическим существом в мире, где немногие доживают до пятидесяти лет. Старик что-то бормочет о том, что привык преклонять голову в более удобных местах, а не на бревно. Перед тем как опуститься на колени, он на мгновение замирает, обозревая толпу.

– Говори! – кричит кто-то в толпе. – Давай, расскажи что-нибудь смешное, старый валлийский козел!

В этот момент Тюдор ловит на себе пристальный взгляд Кэтрин – и буквально столбенеет. Как будто узнал ее. Кэтрин чувствует, что краснеет, а стоящий рядом Грайль в полном замешательстве наблюдает за ее реакцией. Тюдор качает головой, словно глазам своим не верит. Он делает шаг в ее сторону, взмахивает руками.

– Вы с ним знакомы? – спрашивает Грайль.

Кэтрин качает головой.

– А он вроде как вас знает.

Сказать что-либо старик не успевает. Стоящие за ним стражники хватают его, силой опускают на колени, и палач (по профессии мясник) отрубает ему голову – деловито, спокойно, словно сворачивает шею черепахе.

Кэтрин отворачивается, а Грайль смеется и пытается ее обнять.

Потом кто-то ставит голову старика на ступеньки масличного креста[117] под всеобщий хохот толпы. Это месть, объясняет кто-то, за казнь графа Солсбери. Голову поворачивают лицом на северо-восток, в сторону Йорка, «дабы они смотрели друг другу в глаза». Позже кто-то решает позаботиться о голове старика: некая сумасшедшая умывает его лицо, причесывает волосы, зажигает вокруг основания креста больше сотни свечей. Где она достала свечи, неизвестно, но из-за их дороговизны их сразу же растаскивают, и скоро над непогребенными останками супруга покойной королевы уже дерутся птицы.

В последующие дни Кэтрин постоянно вспоминает старика Тюдора, а Грайль непрестанно думает о Кэтрин. При каждом удобном случае он является на постоялый двор, обычно приходит сообщить Томасу, что его вызывают в замок, где Уильям Гастингс и новый герцог Йоркский планируют свой следующий шаг.

Пытаясь избежать общения с Грайлем, Кэтрин ходит ухаживать за ранеными, которых разместили в здании собраний гильдий и в общем зале постоялого двора, где они с Томасом остановились. Хирурги делают, что могут, дабы спасти раненых рыцарей высокого достоинства, если есть надежда, что они выживут. Другим повезло меньше: за ними ухаживают женщины, которые сопровождают войско по всей стране. Кэтрин помогает пожилой полной женщине с шишкой на подбородке; по ее словам, она последовала за армией во Францию и не раз выхаживала своего мужа после сражений. Она говорит, что умеет готовить все необходимые ей снадобья и мази из обычных растений – тысячелистника, ромашки, лаванды. Правда, в феврале этих растений не найдешь, и она обрабатывает небольшие раны горячим вином, а заживляет их с помощью сухих повязок и молитв.

– Иногда вроде помогает, – добавляет женщина.

Но более серьезные раны вином и молитвами не излечить.

– Я видела, как хирурги зашивают раны, точно как женщины штопают мужчинам штаны, – говорит она Кэтрин, – но у меня нет такого навыка, да и пальцы уже не столь проворные, как раньше.

Она показывает ей свои руки. Пальцы у нее кривые и шишковатые, подобно древесным корням.

– А ты попробуй, – предлагает она Кэтрин, и та пробует сшить края раны на бедре лучника, которую он, будучи пьян, нанес себе сам, неловко махнув ножом.

– Ему повезло, – говорит пожилая женщина, указывая на внутреннюю сторону его бедра. – Чуть выше – и кровь было бы не остановить.

Они обмывают

– Очень ладно, – одобрительно отзывается пожилая женщина, и Кэтрин вспоминает, как в монастыре она часами занималась шитьем. Пытается представить, как бы она себя повела, если б приоресса похвалила ее работу.

Но еще долго после битвы раненые продолжают умирать. Раньше других отходят в мир иной те, кто получил ранение в грудь: они истекают кровью. Потом умирают раненные в живот, обычно в страшных муках, изнемогая от приступов рвоты и жутких болей в животах, раздувшихся до необъятных размеров. Ни один не выживает. Следом засыпают вечным сном воины, которые во время битвы потеряли шлемы, а посему самого сражения не помнят и пребывают в ступоре. Сначала кажется, что они идут на поправку, но через некоторое время они все равно отправляются к праотцам. Постепенно угасают солдаты с поверхностными ранами: у них распухают руки и ноги, становятся багровыми, потом черными и источают столь мерзкое зловоние, что другие, раздираемые рвотными спазмами, готовы нюхать бараний жир. А есть еще раненые, которые бьются в судорогах и конвульсиях, взывают к Господу, цепенея от ужаса перед тем, что их ждет.

Лучше уж погибнуть в бою, рассуждает Кэтрин, и ее пожилая наставница с ней соглашается.

И опять ей на ум приходит старый Оуэн Тюдор. Может, он и впрямь хотел ей что-то сказать? Она по-прежнему пребывает в недоумении, но и забыть его взгляд не может. Почему старик выделил в толпе именно ее?

Несколько дней спустя появляется врач наподобие Фурнье. Женщин он из лазарета удаляет, а хирургам велит восстанавливать баланс гуморов путем кровопускания у тех раненых, которые в состоянии заплатить за эту процедуру. И в скором времени лазарет пустеет: кто-то сам уходит, подлечившись; другие покидают этот мир.

Кэтрин находит Томаса. Он как раз возвращается из собора.

– Там есть одна комната, – рассказывает он, – и в ней полно чудесных книг, и каждая прикована цепью к столу.

На нем все еще лежит печать недавнего сражения. В глазах – нерешительность, отстраненность, словно он не хочет ни во что пристально всматриваться, заранее опасаясь того, что может увидеть. Но обнаруженная им библиотека помогает ему немного воспрянуть духом.

– Есть известия о сэре Джоне? – спрашивает Кэтрин.

Томас качает головой.

– Армия королевы бесчинствует на севере страны, – говорит он. – Один человек – он пришел из аббатства к югу от Линкольна, близ Бостона, – рассказывает, что монахи зарыли в землю все ценные вещи, включая церковные одеяния и утварь.

– Неужели они грабят церкви?

– По его словам, к ним примкнули все нищие и бедняки, повыползали, словно крысы из нор, женщин насилуют, мужчин пытают, дабы выведать, где спрятаны сокровища. Странник говорит, что за ними тянется шлейф шириной миль в тридцать, где все сожжено, уничтожено, а то и того хуже.

Кэтрин думает о Мартон-Холле.

– А что же граф Уорик? – недоумевает она. – Где он? Почему не положит конец бесчинствам?

– Говорят, он собирает войско, чтобы удержать Лондон.

Удержать Лондон. В этом весь граф Уорик, думает про себя Кэтрин.

– Не понимаю, почему мы торчим здесь, – замечает она, – а не выступаем навстречу северянам, чтобы их остановить.

– Наверное, прежде провиантом надобно запастись, – предполагает Томас. – И солдатам нужно время, чтобы залечить раны.

Кэтрин обдумывает его слова.

– Возможно, если люди узнают о жестокостях северян, они с большей охотой будут присоединяться к Уорику? Или, во всяком случае, давать ему деньги. Может, он ждет, пока слухи об этом распространятся достаточно широко.

Томас потрясен умением Кэтрин зрить в самую суть вещей. Они идут по улицам – Кэтрин постепенно привыкает к купленным ею паттенам – через рыночную площадь в сторону своего постоялого двора. Она снова вспоминает казнь Оуэна Тюдора. Томас тоже чем-то озабочен.

– Кэтрин, – начинает он. – То есть Маргарет, конечно. Что ты собираешься делать дальше?

Она качает головой. Головной убор на ней громоздкий, неудобный, вот-вот слетит. Платье стесняет движения, и она не знает, как вести себя на людях, чувствует, что окружающие на нее смотрят, взглядами рыскают по ее фигуре, оценивая наряды, походку, движения, наклон головы. Даже Томас оценивает ее, осознает Кэтрин, когда ловит на себе его взгляды, хотя теперь все реже и реже. И ее не покидает ощущение, что она как будто обманула его ожидания и потому они стали отдаляться друг от друга. Она бы с радостью сбросила женское платье, нашла какие-нибудь штаны с курткой и снова превратилась в Кита.

– Не знаю, – отвечает она. – Просто не знаю. Это зависит от многих обстоятельств. И от того, что собираешься делать ты.

Томас пожимает плечами.

– Уильям Гастингс… – начинает он, но, увидев выражение ее лица, осекается.

Они ждут, когда мимо прогромыхает повозка.

– Я знаю, что ты о нем думаешь, – продолжает Томас. – Не скажу, что одобряю все его решения и поступки, но он был и остается добрым другом для меня. Для нас. Ежели б не он, где мы были бы сейчас?

Интересный вопрос. Конечно, она благодарна Гастингсу за покровительство, и, разумеется, если б не этот юнец Грайль, их обоих уже не было бы в живых. Но ведь у них есть набитый золотыми монетами кошелек Маргарет. Этими деньгами они могли бы оплатить свое путешествие, не принимая на себя каких-либо обязательств. И тогда, возможно, им не пришлось бы наблюдать резню на поле к югу от замка Уигмор, где люди Эдуарда тренировались в стрельбе из лука, используя в качестве мишеней раздетых ирландцев, или копьями и боевыми топорами загоняли бедолаг в реку, хохоча над их неуклюжими попытками удержаться на воде. Возможно, им не пришлось бы лицезреть обезглавливание Тюдора на рыночной площади.

– Так вот, я думаю, не лучше ли нам остаться в отряде Гастингса? – продолжает Томас. – Он очень добр к нам, и остаться в его отряде, под его покровительством… для нас это выход. Сейчас нельзя бродить по стране в одиночку.

В Кэтрин вспыхивает гнев.

– Тебе-то, Томас, хорошо, – отвечает она. – Ты весьма удачно променял прежнюю жизнь на новую, тебя здесь ценят. А что делать мне? Я ведь женщина. Не могу, как ты, вступить в отряд Гастингса непонятно зачем. Не забывай, я теперь леди Маргарет Корнфорд.

Она кладет ладонь на

– Боже правый, – молвит он. – Но ты же… ты же не думаешь, что так и будешь всю жизнь притворяться? Нет? Нет, это невозможно.

Она тоже сомневается и, видит бог, не желает этого, но в порыве гнева возражает:

– Почему же? Я целый год, живя с вами, скрывала свою женскую сущность, и ни один из вас ничего не заподозрил. Ни один. Выдавать себя за женщину, которую в лицо никто не знает, будет гораздо легче.

– А если тебя увидит кто-то, кто знал Маргарет? – изумленно вопрошает он. – Например, Дунн?

– Дунн – это всего лишь один человек, – отвечает она. – К тому же он в Кидвелли. И поскольку туда я не собираюсь возвращаться, кто поймет, что я не та, за кого себя выдаю?

– А как же настоящая ты? Об этом ты не подумала? О своих родных, которые отдали тебя в монастырь?

О них она думала.

– Я же тебе говорила, – отвечает Кэтрин. – Мне о них ничего не ведомо. Кто бы они ни были, правды о себе я никогда не узнаю.

– Но это же очень опасно! А Райвен? Пока ты жива, он всегда будет желать твоей смерти!

– Знаю, – кивает Кэтрин уже более спокойным тоном. Сменяет гнев на милость, видя, что Томас искренне переживает за нее. – Посему без твоей помощи мне не обойтись.

– Без моей помощи?! – восклицает он. – Кэтрин, ты же знаешь, я сделаю все, чтобы защитить тебя от Райвена и ему подобных. Жизнь свою готов положить за тебя. Но… сдается мне, ты сама почем зря подвергаешь себя опасности.

Кэтрин смотрит на него долгим взглядом.

– Если я снова стану Китом, Маргарет Корнфорд умрет.

Томас морщит лоб, пытаясь осмыслить ее слова.

– Она уже умерла. Вернуть ее к жизни тебе не по силам.

Кэтрин качает головой. Она в смятении, этот разговор дается ей нелегко. Мысли путаются, и оттого она не может понятно объяснить. Но знает одно: она обязана спасти Маргарет Корнфорд, а для этого она должна стать Маргарет Корнфорд, что бы это ни повлекло за собой. Это ее долг. Так она сумеет хоть частично искупить свою вину в гибели девушки. Маргарет не заслужила столь жестокой смерти, не заслужила того, чтобы сгинуть в безвестности.

– По силам, Томас, – отвечает Кэтрин. – Я уже вернула ее к жизни.

– Ты не понимаешь, да?! Не понимаешь, что это значит? Если ты так и будешь выдавать себя за Маргарет Корнфорд?

С высоты своего роста он прожигает ее сердитым взглядом, так что на мгновение она даже пугается его свирепости.

– Если Ричард Фейкенгем жив, – отрывисто говорит Томас, – тебе придется выйти за него замуж.

Кэтрин отшатывается, замирает в молчании, вдруг утратив дар речи, словно ей не хватает воздуха. Господи помилуй! Как она об этом не подумала?

– Значит, выйду, – слышит она собственный голос, который, правда, постепенно стихает.

Томас отступает от нее. Ожесточенность сходит с его лица, в глазах появляются слезы. Он проводит рукой по волосам, сдвигая назад шерстяной капюшон.

– Выйдешь за него? – шепчет он, побледнев.

Кэтрин чувствует, как и у нее на глаза наворачиваются слезы. Она кивает, слезами окропляя щеки.

– Но… – начинает она. – Это надо еще выяснить. Выяснить, жив ли он, прежде чем… прежде чем… О боже!

Но Томаса рядом уже нет. Он удаляется без оглядки.

И теперь слезы ручьем льются из ее глаз, капают с подбородка. Кэтрин утирает их рукавом, но рыдает в голос, не может остановиться и едва ли слышит, как мимо скачет на взмыленной лошади заляпанный грязью, насмерть перепуганный вестовой. Он спешит в замок.

Весть, которую она узнает от хозяина «Белого оленя», заставляет ее забыть о собственных бедах.

Войско графа Уорика разбито, воины его в панике разбежались.

Армия графа Уорика схлестнулась с боевыми силами королевы в битве у Сент-Олбанса, близ Лондона, и потерпела поражение. Сам граф едва избежал смерти, а король, которого после битвы при Нортгемптоне конвоировал как пленника лучник Генри из Кента, снова оказался в руках королевы, и теперь ничто не помешает ей взять Лондон. А если падет Лондон, тогда все их надежды пойдут прахом. Все лорды, выступившие против королевы, – Марч и Уорик, а также менее высокопоставленные особы вроде Гастингса – за свои деяния будут лишены имущественных и гражданских прав. Это значит, что их родных объявят вне закона, а их самих предадут смерти.

Кэтрин ищет Томаса в «Белом олене». Тщетно. Его вещи и одеяло на месте, в холле, но самого его нигде нет. А ей надо поговорить с ним, обсудить обстоятельства, попытаться составить какой-нибудь план. И объясниться, в конце концов.

Она решает пойти к замку и поискать его там. Проходя мимо башни собора, которая отбрасывает размытую тень, она не испытывает привычного беспокойства при виде монахов и священников, занятых своими делами. Она же теперь Маргарет Корнфорд. На ней красивое платье, добротный плащ, богатый головной убор, паттены на ногах. А в кошельке – золото.

Но вот на улице появляется Гастингс собственной персоной, и Кэтрин охватывает знакомый панический трепет, ноги отказываются ей повиноваться. Мрачный, озабоченный, Гастингс едет верхом в сопровождении пяти-шести всадников в легких доспехах. Томаса в его свите нет.

– Миледи, – приветствует ее Гастингс. Сидя на коне, он окидывает оценивающим взглядом ее наряд, улыбается лукаво, затем, словно не в силах удержаться, переносит ногу через луку седла, спрыгивает с лошади и идет рядом с ней. У него подкупающая манера общения: с женщинами он разговаривает так же, как с мужчинами. – Слышали новость?

– Слышала. Обстоятельства изменились, да? – Кэтрин чувствует, что голос ее дрожит. Не такая уж она искусная лицедейка.

– В чем-то да, – подтверждает Гастингс. – Но это не полная катастрофа.

– А если королева захватит Лондон?

– У нас в городском совете свои люди, – беспечным тоном отвечает Гастингс. – Лондон не распахнет ворота перед этими грабителями и ворами. Все больше людей, услышав о том, что они вытворяют, присоединяются к нам каждый день.

Как она и предполагала.

– Но король-то теперь не у нас, – замечает Кэтрин.

– В этом есть свои преимущества, – говорит Гастингс. – Во-первых, присутствие среди них Генриха Ланкастерского только замедлит их продвижение. Им теперь придется испрашивать его мнение, а он, как известно, не умеет принимать решения ни по каким вопросам. Даже в какой руке держать – в правой или левой? Понимаете, да? Во-вторых, он сам принудил нас, скажем так, к активным действиям. Генрих нарушил Акт согласия, в котором прямо сказано, что он не

– И что из этого следует?

– То, что он утратил право на королевский трон.

– А-а. И его место займет Эдуард?

– Именно, – с улыбкой подтверждает Гастингс. – Так гласит акт. Все стало яснее, м-м-м?

Некоторое время они шагают молча.

– И вы намеренно задержались здесь, чтобы дождаться этого? – спрашивает Кэтрин.

Гастингс бросает на нее пронзительный взгляд, но потом улыбается. Отвечает:

– Нет, нет. Воины устали. У нас нет стрел и провианта. Сейчас мы не можем двинуться на Лондон.

Он лжет так гладко, так обаятельно, что ей это начинает нравиться.

– Странно, что граф Уорик взял с собой на битву короля. Как будто рассчитывал, что его захватят.

– Миледи, – теперь смеется Гастингс, – послушать вас, так мы прям мудрецы недюжинного ума.

– И, не поспешив ему на помощь, хотя возможность такая у вас была, вы не только укрепили свое влияние, свой авторитет, но и продемонстрировали, что граф Уорик не такой уж непобедимый.

На этот раз Гастингс в полном восторге. Хлопая в ладоши, он делает несколько шагов в ритме жиги.

– Миледи, сами того не желая, – со смехом говорит он, – вы меня безмерно ободрили. До нашей нынешней встречи с вами разгром у Сент-Олбанса я воспринимал именно как разгром. А теперь? Теперь я понимаю, что это блестящая победа.

Кэтрин невольно улыбается, видя, как он доволен.

– Теперь остается провозгласить Эдуарда королем, – замечает она, – и все будет прекрасно. Разумеется, если не считать такой маленькой неприятности, как армия королевы.

Улыбка сходит с лица Гастингса.

– Да уж, – соглашается он, потирая кончик носа. – Что правда, то правда.

Несколько шагов они проходят в молчании.

– А вы сами как думаете жить? – любопытствует Гастингс, когда они приближаются к подъемному мосту замка.

У Кэтрин ответа нет.

– Женщинам судьбой предназначено зависеть от мужчин, – с грустью констатирует он.

И тут Кэтрин решается спросить его о Томасе. Она затрудняется правильно сформулировать вопрос, поскольку не знает, как надлежащим образом выразить свое отношение к Томасу. Может, он ее слуга и везет к человеку, с которым она обручена? Да, пожалуй.

– Эверингем? – переспрашивает Гастингс. – Сегодня я его не видел. Я предложил ему служить у меня, но, насколько я понимаю, у него обязательства перед вами и, конечно, перед сэром Джоном Фейкенгемом. Мы все беспокоимся о сэре Джоне. Я ведь отправил гонцов узнать, как у него дела. Но пока никаких известий.

Кэтрин молчит. Они проходят еще несколько шагов.

– Эверингем сказал мне, что вы помолвлены с сыном сэра Джона, Ричардом. Это правда? – продолжает Гастингс.

Кэтрин пронзает боль, словно ей надавили на воспаленный ушиб, но при этом она удивлена, что Томас в разговоре с Гастингсом солгал о ней – в поддержку ее притязаний на то, что она Маргарет Корнфорд. К тому же, как она понимает, в ущерб самому себе.

– Да, помолвлена, – подтверждает она.

– Что ж, желаю счастья, – говорит Гастингс. – Хочу надеяться, что он жив. Слышал, что ему вместе с отцом было велено прибыть в Сандал еще до того, как убили старого герцога Йоркского, но так и неизвестно, добрался ли он туда.

– Я ничего об этом не слышала, – отвечает Кэтрин. – Но очень хотела бы узнать.

– Не только вы. Мы все, – подчеркивает Гастингс. Кэтрин что-то настораживает в его тоне: кажется, что цель у них одна, но вот руководствуется он совсем другой причиной. Кэтрин снова думает о Грайле и о знаках внимания, которые он ей оказывает.

– Я хотела бы поехать в Мартон-Холл и сама все выяснить, – говорит она.

Гастингс смотрит на нее.

– Странно, – произносит он. – Томас Эверингем просил о том же.

Кэтрин снова удивлена. Значит, Томас хлопотал за нее.

– Но я не могу его отпустить, – добавляет Гастингс. – Он очень нужен здесь, к тому же для Эдуарда, который скоро станет королем, ваш Томас Эверингем – нечто вроде талисмана. Он верит, что Томас приносит ему удачу.

Кэтрин прикусила язык, чтобы не высказаться по этому поводу.

– Но вы, разумеется, вольны ехать, куда вам будет угодно, – продолжает Гастингс. – Правда, я не советовал бы. Отродье, что собрала под свое знамя королева, – это самые злобные, жестокие негодяи, какие только бывают на свете по эту сторону от врат ада. А сейчас они захватили все земли к северу, включая и ваши владения в Корнфорде.

Последнюю фразу он добавляет задумчивым тоном, словно в голову ему внезапно пришла некая интересная мысль. Он замолкает и, глядя на Кэтрин, что-то прикидывает в уме. Игривые искорки в его глазах сменяются серьезным выражением. Кэтрин вдруг понимает, в чем дело. Он оценивает размер ее состояния. Как же она сама не сообразила?! Теперь, став Маргарет Корнфорд, она представляет собой очень и очень выгодную партию.

Томас абсолютно прав, осознает Кэтрин. Она весьма лакомый кусочек, настолько лакомый, что мужчины за обладание ею готовы драться насмерть. Она вспоминает, что лорда Корнфорда, ее мнимого отца, убили ударом кинжала в глаз, дабы завладеть его замком и манором. И вот теперь появилась она, наследница всего этого обременительного богатства.

– Прошу меня извинить, – говорит Кэтрин. – Мне нужно идти.

– Да дарует вам Господь благополучие! – кричит ей вслед Гастингс, и она не знает, смеется он над ней или нет. Кэтрин спешит на постоялый двор. Внезапно ее охватывает столь дикий ужас, что она едва не теряет голову от страха даже при виде четырех каноников, торопливо идущих на ночное богослужение. Вернувшись на постоялый двор, она замыкается в себе; ее мучит дурное предчувствие.

Но где же Томас?

С наступлением темноты паника усиливается. Сидя на сундуке, Кэтрин ждет Томаса. Ужинает в одиночестве, устроившись в конце стола. Проходит несколько часов. Тощий, словно виселица, трактирщик уже прикрывает на ночь очаг. А Томаса все нет. Кэтрин еще какое-то время сидит при свете фыркающей сальной свечи, невольно прислушиваясь к разговорам за столом, а все только и обсуждают, что бесчинства шотландских воинов королевы.

– У нее нет денег, чтобы платить им жалованье, так она расплачивается награбленным добром, – говорит один.

Наконец хозяин постоялого двора задвигает засов на входной двери, и Кэтрин удаляется на верхний этаж, в комнату, которую она делит с двумя постояльцами – супружеской четой. Те по ночам, бывает, оглашают комнату вздохами. И в эту ночь тоже. Кэтрин тихо лежит, слушая, как скрипят, словно мачты корабля в море, веревки на их кровати. Ей не хватает Томаса – близости его плотного тела, его необычного пыльного запаха, его руки, обнимающей ее ночью. Вот бы снова стать

Настало утро, а Томас так и не вернулся. Кэтрин молча завтракает, чувствуя, что хозяин постоялого двора, мужчина с серым лицом, пристально наблюдает за ней из-под густых бровей. И не только он. Видимо, не принято, чтобы женщина путешествовала одна, без сопровождения, даже в такие смутные времена. «Вернется ли Томас?» – думает про себя Кэтрин, и ее вновь охватывает приступ паники.

А вдруг с ним что-то стряслось, какой-нибудь нелепый несчастный случай? А то и что-то похуже? Может, Райвен или его великан проникли в город и увидели Томаса раньше, чем он увидел их? Может, сейчас он валяется где-то в навозной куче с перерезанным горлом? С размозженным черепом? Кэтрин надевает плащ, капюшон и торопливо идет в центр города. Снова валит снег. Крупные снежинки сыплют с плывущих серых небес и тают у нее на лице. На улицах полно солдат. Угрюмые, в дорожных плащах, с оружием на плечах, они стоят группами на перекрестках, держа у ног тяжелые холщовые мешки. Армия наконец-то выступает в поход. К восточным воротам по месиву из соломы и навоза, которым покрыты дороги, гонят пары быков, которые тянут повозки с высокими бортами, груженные бочками и мокнущими от снега мешками с бобами. Группами едут всадники – с каменными лицами, в табарах и шлемах.

Но где же все-таки Томас? Кэтрин пробирается сквозь толпы людей. Женщина на улице, одна, без служанки. Мужчины в удивлении смотрят на нее, отпускают замечания, которые она едва ли слышит и даже не пытается понять. И тут Кэтрин понимает, что заблудилась. Свернула не туда и оказалась в каком-то сужающемся переулке; впереди проход загораживает куча зловонного мусора, верхние этажи домов наклонены так близко друг к другу, что их обитатели, высунувшись из окна, могут спокойно обмениваться рукопожатиями с соседями, живущими на другой стороне переулка. На ступенях одного из домов две собаки и свинья дерутся из-за вонючего куска сырого мяса. Проходя мимо следующего дома, Кэтрин замечает, как невидимая рука захлопывает его дверь.

Снегопад переходит в дождь со снегом, в воздухе летает пепел, кто-то выплескивает на улицу ведро с нечистотами прямо из окна верхнего этажа. До Кэтрин доносится чей-то злорадный издевательский смех. Приподняв юбки, она переступает через клок окровавленных волос на обломке светлой кости, и видит, как перед ней крысы бросаются врассыпную и исчезают в темных углах. В горле у нее застревает запах угольного дыма, гуляющего по переулку.

Кэтрин выходит в другой переулок и сразу видит, как навстречу ей быстро движутся какие-то тени. Она разворачивается, возвращается в первый переулок. Господи, как жаль, что рядом нет Томаса. Она останавливается. Впереди широкий ров, из которого поднимается зловонный пар. Это сточная канава, куда даже свиньи не суются.

За ней идет какой-то человек, даже двое. Они появились из второго переулка, один хромает. Они что-то кричат ей, и от страха у нее душа уходит в пятки. Кэтрин бросается бежать, паттены скользят по грязи, новый капюшон сползает с головы и виснет на шее. На бегу она нащупывает висящий на поясе кинжал, обнажает его, обхватив ладонью истертую деревянную рукоять. С оружием в руках ей становится немного спокойнее. Она обегает собак и свинью, слышит за спиной визг животного, которое отпихнули ногой с дороги.

– Женщина, иди сюда!

– Мы просто хотим поговорить.

Она запрыгивает на мостки. Поскользнувшись на мокром деревянном настиле, хватается за столб, выпрямляется и мчится дальше. Кэтрин чувствует, что злоумышленники нагоняют ее, наступают ей на пятки. Она вылетает на Ист-стрит – большую улицу, которая тянется мимо мужского монастыря к небольшой церкви и затем к восточным воротам. На перепутье останавливается какой-то всадник, наблюдая за вереницей повозок. На нем дорожный плащ и надвинутый на глаза капюшон. Кэтрин хватается за его стремя и поворачивается к преследователям.

Всадник смотрит на нее сверху вниз. Восклицает:

– Кит!

Это Томас.

– Боже мой, – выдыхает она. – Слава богу, это ты.

Ее переполняет чувство облегчения, но она все еще держится за стремя. Томас спешивается и, обойдя коня, подходит к ней.

– А я везде тебя ищу, – говорит он. – Вернулся на постоялый двор, а трактирщик сказал, что ты ушла.

Она обнимает его, прижимается лицом к его шее. Он смущен, но наконец обнимает ее – правда, как-то неловко, и сейчас в его объятиях ей не так спокойно, как прежде.

– Ну ты как? Все в порядке? – спрашивает он.

– Томас, мне было так плохо без тебя. Куда ты исчез?

– Занят был, – объясняет он. – Добывал припасы.

Кэтрин видит, что у него новый лук, связка стрел, а к седлу приторочены большие кожаные короба.

– Мы едем в Мартон, – говорит он. – Посмотрим, что там. Узнаем, живы ли они.

– А как же Гастингс? – спрашивает она. – Он тебя отпустил?

Томас избегает ее взгляда.

– Я с ним договорился, – отвечает он.

И Кэтрин понимает: он хочет, чтобы она воздержалась от дальнейших расспросов.

Часть VI

Мартон-холл, графство Линкольн

февраль 1461 г.

Глава 32

На рассвете следующего дня Томас и Кэтрин покидают постоялый двор «Белый олень» и к восточным городским воротам подъезжают еще до первого колокольного звона. Томас дает денег караульным, чтобы их выпустили.

– Как же мы изменились, – смеется Кэтрин.

Томас на ее реплику не отзывается. Они едут по общинным землям, безлюдным в столь раннее утро. Им встречаются только свиньи и козы, разгуливающие между сушильными рамами для натягивания изготовленных тканей.

Они следуют по дороге, которая ведет на восток, к городу Вустер. Постепенно на ней появляется все больше людей и повозок, двигающихся в обратную сторону. Они везут в Херефорд для армии новоявленного герцога Йоркского бочки и мешки с провизией, связки новых луков и стрел.

Кэтрин пытается завязать разговор.

– В тепле путешествовать приятнее, – произносит она, жестом показывая на новый дорожный плащ Томаса. На ней тоже новый плащ – темно-красный, с меховым воротником и глубоким капюшоном.

Томас отмечает, что Кэтрин выглядит восхитительно: ее резкие черты обрамляет опушка, щеки разрумянились на морозе, глаза блестят. Даже потрескавшиеся губы не умаляют ее красоты. Идущие мимо мужчины заглядываются на Кэтрин, некоторые готовы в знак приветствия сказать что-нибудь двусмысленное, но шутки неизменно замирают у них на губах, стоит им увидеть выражение лица Томаса.

– А в этом Вустере мы хоть найдем постоялый двор? – вопрошает Кэтрин. – У дороги-то их полно.

Томас в ответ мычит что-то нечленораздельное. Он не в силах отвести от нее взгляд, хотя понимает, что не должен смотреть.

Даже такая малость выше его сил.

Должен ли он что-нибудь сказать ей? Признаться, что он не в восторге от этих перемен: плохо уже то, что она стала Маргарет Корнфорд, но видеть ее женой Ричарда Фейкенгема будет еще более невыносимо. Его не заботит, что он солгал Уильяму Гастингсу и графу Марчу и что они выдают почившую девушку за живую; ему нет дела до планов сэра Джона относительно замка Корнфорд. Он хочет одного: чтобы все вернулось на круги своя.

В Вустере они находят постоялый двор близ собора. Трактирщик предлагает Кэтрин провести ночь на кровати, но Томас с ней не ложится – укладывается спать в общем зале у очага, где каменный пол хранит тепло огня. Кэтрин удаляется нерешительно. Она обескуражена его поведением, и он жалеет, что не может держаться с ней так, как всегда. Она не настаивает, чтобы он пошел с ней, не изъявляет желания остаться с ним. Расстроенный, он отворачивается и чувствует, как душа его скручивается в тугой жестокий узел.

На следующий день его настроение немного улучшается. В пути они общаются мало, но молчание обоих почти не тяготит. Они останавливаются на ночь на другом постоялом дворе, в другом городе. Там им приходится спать в общем зале. Кэтрин прислоняется спиной к его груди, но сам Томас к ней не прикасается. Правда, утром, проснувшись, он видит, что обнимает Кэтрин и носом прижимается к ее голове в полотняном чепце. Пока она не пробудилась, он встает и спешит к колодцу во дворе, где умывается под дождем, льющимся со свинцового неба.

В тот день они находят дорогу, которую местные называют Райкнелд-стрит[118], где поворачивают на север, а на следующий день натыкаются на первые следы нашествия армии королевы. На пути им встречается селение, где с домов сорваны крыши, стены либо пробиты, либо обуглены, заборы растащены, сараи разрушены, печи выкопаны, окна унесены. Земля лежит в руинах, стоит запах гнили и разложения.

Томас останавливается, чтобы приладить ножные доспехи и надеть латные рукавицы, купленные в Херефорде. Наверняка это трофеи с поля брани при Мортимерс-Кроссе, но вполне добротные. Увидев грязный подбородочный ремешок шлема с вмятинами, Кэтрин вслух задается вопросом, что сказал бы Ричард Фейкенгем, допусти она, чтобы его доспехи заржавели, когда в Сангатте она следила за их сохранностью. Томас не отвечает. Слишком мучительно вспоминать ту счастливую пору. Спустя некоторое время он отстегивает лук и предупреждает, чтобы она держала наготове кинжал. Кэтрин достает свое оружие, и они едут дальше.

По мере продвижения на север им открываются все новые и новые картины жестоких бесчинств: разграбленный монастырь; свежие могилы под снегом на церковном кладбище; обезображенная голова мужчины на каменной стене; три младенца на дне колодца. Близ Личфилда они видят труп, заброшенный высоко на дерево, и Кэтрин недоумевает, как он туда попал. У Томаса ответа нет.

Теперь все, кого они встречают, рассказывают о зверствах северян, и каждая следующая история страшнее предыдущей – поверить трудно. Всюду зреет ненависть к королеве и ее приверженцам.

Томаса немало занимает вопрос, как каноники из его монастыря пережили бы нашествие северян королевы. Он представляет, как они звонят в колокол. А дальше что? Наверняка открыли бы ворота, как тогда Райвену. И северяне вошли бы в приорат, разгромили бы монастырь, украли бы все, что можно, остальное сожгли бы. И его псалтирь тоже, предполагает Томас. Сожгли или украли бы. Впрочем, ему все равно. Будь она проклята, эта книга! Сколько времени он на нее потратил! Сам он, наверное, сделал бы то же самое. Воображение рисует ему его стол, разрубленный и пущенный на дрова. А что же монахини? Как северяне поступили бы с ними?

Нетрудно представить.

Снова холодает. Дождь, изливающийся с серых небес, постепенно превращается в снег. Кэтрин поднимает до ушей воротник своего плаща. У Ньюарка, где их маленький отряд делал остановку по пути в Уэльс, они перебираются через реку Трент. На ее восточном берегу сожженных зданий они не видят, но из домов за ними пристально наблюдают. Их обитатели вооружены, и абсолютно все напуганы.

Линкольн избежал печальной участи, но караульные у ворот не теряют бдительности, греясь у жаровен. Остановив Томаса с Кэтрин, они расспрашивают про графа Марча и графа Уорика, интересуются, где сейчас король и королева. Томасу с Кэтрин известно мало – по сути, лишь то, что произошло у Мортимерс-Кросса, и то, что они слышали от других о битве при Сент-Олбансе, в ходе которой войско Уорика было рассеяно, а король воссоединился с королевой.

– Мы слышали, что армия королевы намерена захватить Лондон, – говорит один из стражников с полувопросительной интонацией, – но город не откроет ворота. И мы слышали, что граф Марч, ныне герцог Йоркский, спешит с запада со своим войском на помощь городу?

Томас кивает. По его предположениям, наиболее вероятно, что так и есть.

– Королева даст бой на юге? – спрашивает другой стражник.

– Не могу знать, – отвечает Томас. – Ее армия осталась без провизии, а друзей там у нее нет. К тому же сейчас холодно, как вы сами можете заметить. Ежели отцы города не откроют ворота, возможно, она вернется на север, в Йорк, чтобы выманить графа Марча туда.

Это он слышал от Уильяма Гастингса, и солдаты линкольнской караульной стражи соглашаются с его доводами. Они пропускают Томаса с Кэтрин в город. Ведя за собой лошадей, они пешком идут вверх по холму, минуют дом продавца индульгенций, все такой же глухой и призрачный. Торговые лотки у собора убраны, двери лавок прочно заперты изнутри на засовы. Томас и Кэтрин покидают город через Бейлгейтские ворота, проходят под старой аркой, ступают на древнеримскую дорогу, которая убегает на север, и снова садятся в седла. В пути их сопровождает карканье ворон. На деревьях болтаются шары омелы, поля укрывает слежавшийся снег.

По этой дороге они ездили много раз, часто – при более счастливых обстоятельствах, и Томас в очередной раз задается вопросом, который не дает ему покоя последние четыре дня. Зачем? Зачем они возвращаются туда? Конечно, ему не терпится увидеть сэра Джона, Джеффри и остальных, убедиться, что они живы. И конечно же, ему необходимо

И ему, Томасу, придется опять лгать, снова и снова. Вечно.

– Зря мы едем без сопровождения, – говорит Кэтрин. – Надо было взять с собой хотя бы несколько человек из Линкольна. Что, если по округе по-прежнему разгуливают северяне?

Томас спрыгивает с седла, натягивает тетиву на свой новый лук и сует несколько стрел в сапог по примеру Уолтера. Чувствует прикосновение стальных наконечников к щиколотке и жалеет, что теперь у него нет полэкса. Потом он вновь садится на лошадь, и они продолжают путь. Кэтрин укутана в плащ, лицо спрятано в воротнике, так что он видит лишь покрасневший кончик ее носа, острый, как клюв.

Когда они доезжают до поворота к Мартон-Холлу, Кэтрин останавливает своего пони.

– Томас, на что ты надеешься? – спрашивает она.

В его лице появляется озадаченность, словно он даже не задумывался об этом, но Кэтрин ему не верит.

– Не знаю, – не сразу отвечает Томас. – Я хочу, чтобы в Мартон-Холле оставалось все так, как было до нашего отъезда. Хочу, чтобы сэр Джон сидел у очага с Джеффри под рукой, а тетушка Попэм все подбирала дочери жениха. Хочу вдыхать запахи древесного дыма, жарящейся свинины, пекущегося хлеба и тех душистых трав, что она кладет в кровать наверху. Хочу, чтобы там все оставалось неизменным. Уголок покоя и упорядоченности среди всего этого хаоса. Среди всего, что мы видели. Всего, что произошло.

Однако он так и не высказал своего истинного желания.

– Мартон-Холл стал для нас тем, что люди называют домом, да? – роняет Кэтрин с едва заметной улыбкой на губах.

Томас кивает.

А в следующее мгновение она задает вопрос, которого он избегал всю дорогу.

– А что же Ричард? Как насчет него?

Томас трогает лошадь с места. Какое-то время они едут молча, пока он не чувствует, что снова может управлять своим голосом.

– Его я представляю верхом, – отвечает он. – Представляю, как он скачет на коне, а на кулаке у него сидит сокол. Белогорлик или еще какой.

Томас тоже пытается улыбнуться, но вместо улыбки у него получается гримаса – такая же хмурая, как суровый зимний пейзаж. Вот как он поступит, решает Томас. Довезет Кэтрин до Мартон-Холла. Остановится у ворот, а потом развернется и поедет прочь, возвратится к Гастингсу и графу Марчу. Те его ценят и не ждут, что он будет стоять и смотреть, как свершается обман.

– Они меня сразу раскусят, да? – тревожится Кэтрин. – Сразу поймут, что перед ними Кит в женском платье.

– Нет, – возражает Томас, и он прав, ибо она больше не похожа на Кита в женском платье. Она сама по себе прекрасна, и не один он так считает. Томас видел, как в дороге и на постоялых дворах мужчины заглядывались на нее. И все же в душе он надеется, что сэр Джон и Ричард поймут, что она не леди Маргарет Корнфорд, и не рискнут устроить свадьбу, опасаясь, что правда откроется.

– Томас, как я выгляжу? – спрашивает Кэтрин.

Он снова обращает на нее глаза и медленно, словно больной, скользит по ней взглядом, не в силах скрыть свои муки.

– Ты выглядишь как настоящая леди. Он ни за что не примет тебя за Кита в женском платье. Только… – Голос его срывается.

– Только что?

Томас вздыхает.

– Только я все думаю, – отвечает он, – все думаю, долго ли это продлится…

Кэтрин молчит. Он сказал слишком много или, может быть, слишком мало, думает Томас. Но потом она поворачивается, и он видит в ее глазах слезы. И она выглядит еще более смущенной и еще более прекрасной, чем когда-либо. Сердце Томаса сжимается от боли.

– Прости, Томас, – наконец произносит Кэтрин. Черты ее смягчились, глаза мокры от слез. – Да простит меня Бог, но я очень сожалею. Сожалею, что все именно так, а не как должно быть. Сожалею, что нельзя поступить иначе. Но мы… мы должны, понимаешь? Ради нее. Это мое… наше… наказание, я думаю. За все то, что мы совершили.

– Наказание, – вторит он. И внезапно понимает, что это и вправду наказание. Но не за смерть Маргарет, а за гибель монахини в приорате, той, в которую вонзилось стекло, той, которую убила Кэтрин. Из-за гибели той монахини Кэтрин терпела все мучения и будет терпеть все, что бы ей ни пришлось вынести, до конца своих дней.

Томас хочет сказать ей, чтобы она не выходила замуж за Ричарда, что он не знает, как будет жить без нее, и что Господь не желает, чтобы она продолжала страдать и заставляла страдать его. Хочет сказать и не может. Не может подобрать нужных слов, выразить свои мысли. Посему он отводит взгляд, пряча слезы, что обжигают глаза, и говорит совершенно другое:

– Вон уже наша деревня впереди.

И они едут навстречу небесам, затянутым снежными облаками. Вскоре они доберутся до Мартон-Холла, и тогда начнется…

Только что-то странное творится. Томас натягивает поводья, останавливая лошадь. Над селением не поднимается дым, не заметно никаких признаков жизни.

Кэтрин тоже настораживается.

– Где же люди? – спрашивает она.

На снегу следов нет, словно здесь с осени никто не проходил. Томас быстро спешивается, накладывает стрелу на тетиву, трогает рукоять меча. Передав Кэтрин поводья своей лошади, он идет по краю дороги к масличному кресту. Церковь целехонька, все окна на месте, дверь наглухо закрыта, однако на крыльце тоже никаких следов. Где сторож? Хижина впереди тоже нетронута, и в ней тоже никого нет. Кэтрин наблюдает, как Томас резко отклоняется в сторону, идя мимо облицованной плиткой пекарни. В нос ему бьет запах чего-то вязкого и холодного. Зловоние трупа. Человека или животного? Одного или двух? Он следует по дороге мимо загона, возле которого Кэтрин любила останавливаться, чтобы почесать за ушами у какой-нибудь свиньи. В загоне пусто. И следов тоже нет.

Томас идет дальше, толкает дверь следующего дома. Внутри темно. Он наклоняется над очагом. Зола холодная, даже земля внизу стылая. Дом пустует уже много дней.

Кэтрин ждет на улице, держа лошадей за поводья. Она смотрит на Томаса. Тот качает головой. Оба понимают, что это значит.

Они бредут по дороге, пока в поле за яблонями не находят первый труп, который терзают пять-шесть

Мертвец – солидная гора, покрытая корочкой давно выпавшего снега, – лежит ничком. На нем чиненная-перечиненная стеганка блеклого красного цвета. На локтях красные заплатки. Зеленые стежки. Кончики пальцев обглоданы до костей. Опустившись на корточки, Томас внимательно рассматривает труп, но не прикасается к нему. Вороны проклевали его тело до почек, от него исходит жуткий запах, липнет к языку.

Томас чувствует, как глаза обжигают жгучие слезы, и его охватывает неизбывное горе. Он выпрямляется, отступает на шаг от мертвого, крестится, бормочет короткую молитву, ибо он намерен вернуться и собственноручно похоронить тело на церковном кладбище. После он находит убитую ворону, наступает на птицу сапогом и вытаскивает из нее стрелу, вытерев наконечник о снег.

Потом медленно возвращается к Кэтрин.

– Кто это? – кричит она.

Томас уверен, что Кэтрин и сама догадалась. Просто надеется, что ошиблась.

– Джеффри, – отвечает он, когда подходит ближе, и слышит, как она втягивает в себя воздух.

– Боже. – Кэтрин зажмуривается. – Он был… О боже…

Томас порывается обнять ее, но не осмеливается. Вместо этого кивает и проходит мимо. Кэтрин молча следует за ним по дороге через сад к маленькой рощице, где они стреножили лошадей. Здесь они находят второй труп. Мертвец сидит, привалившись спиной к стволу голой ивы. Руки его сжимают арбалетную стрелу, которая вонзилась ему в щеку. Пальцы распухшие, посиневшая кожа покрыта пятнами и струйками засохшей крови. На макушке шлема лежит снег, стеганка порозовела: на ней смешались снег и кровь. Томас наклоняется, тыльной стороной пальцев счищает снег с куртки. На груди мертвеца грубыми стежками пришита фетровая эмблема. Ворон.

Они смотрят на убитого.

– Воин Райвена.

Остановившись в деревьях, они разглядывают Мартон-Холл с задней стороны. Крыша с одного края обгорела и почернела, как на хижине Дафидда; во дворе воняет гарью и испражнениями. Ставни закрыты, следов на снегу нет. Мартон-Холл выглядит заброшенным. Они обходят надворные постройки и плетень и оказываются перед фасадом дома. Из косяка двери торчит стрела. На земле лежит еще один труп – ногами к дому, словно его отбросили от двери. Шлем убитого валяется чуть в стороне, а из горла у него торчит какой-то толстый обрубок. Еще одна арбалетная стрела.

Томас собирается выступить из-за деревьев, но Кэтрин останавливает его.

– Подожди, – говорит она, глядя на камышовую крышу, на которой снега нет, а со стрехи капает вода. – Видишь? В доме-то тепло.

Правда, Мартон-Холл по-прежнему не подает признаков жизни. Томас снова выпрямляется во весь рост и только намеревается пересечь двор, как ставень на одном окне с грохотом опускается и раздается крик. Томас вздрагивает, бросается в сторону. Стрела пронзает его рукав – ударная сила столь велика, что ему чуть не отрывает руку. Он спешит спрятаться за стволом дерева. Кэтрин, припав к земле, таращится на него во все глаза.

– Проклятье! – выдыхает Томас, потирая запястье. От рукава остались одни ошметки. На снегу лежит арбалетная стрела. – Кто в доме? – кричит он. – Кто вы?

Ответа нет.

– Мы пришли с миром! – снова кричит Томас. – Ищем сэра Джона Фейкенгема.

В окне что-то шевельнулось. Кто-то в доме наблюдает за ними, проявляя крайнюю осторожность.

– На что он вам? – кричит голос из дома.

– Мы его друзья! – кричит в ответ Томас. – Состоим у него на службе.

– Кто такие? – спрашивает голос после затяжной паузы.

– Меня зовут Томас Эверингем! – кричит Томас. – Томас Эверингем и… леди Маргарет Корнфорд. Я раньше здесь жил. Мы ищем сэра Джона Фейкенгема. Или Ричарда Фейкенгема. Или того, кто, может быть, ведает, где их найти.

Снова грохот. Опускается еще один ставень.

– Томас Эверингем?

Голос теперь громче, и в окне верхнего этажа между прутьями решетки появляется лицо – красное, дряблое, в обрамлении седых волос.

– Сэр Джон?

– Мальчик мой!

Сэр Джон исчезает. Томас бросает взгляд на Кэтрин. Из дома доносится скрежет, как будто что-то волокут по каменному полу. Потом с глухим рокотом отодвигается тяжелый засов, дверь распахивается, визжа несмазанными петлями. В глубине виднеется силуэт сэра Джона. Он по-прежнему осторожен – не высовывается.

Томас бежит к нему через двор.

– Боже всемогущий! – восклицает сэр Джон. – Это и вправду ты!

Выглядит он безобразно. Отрастил бороду, немытый, грязный, как самый жалкий простолюдин. Но Томас бегом преодолевает последние ступеньки и заключает старика в объятия. Они хлопают друг друга по спинам, крепко обнимаются.

– Господи всевышний на небесах, как же радостно тебя видеть! – восклицает сэр Джон. Он отстраняет Томаса на расстояние вытянутой руки, потом снова притягивает к себе. По его грязным щекам текут слезы.

– Какие новости? – спрашивает он. – Что с Уолтером? С Дафиддом? Где Кит?

Он смотрит поверх плеча Томаса, но Кэтрин отступила в тень деревьев и ждет. Наблюдает и ждет.

Томас качает головой. Он тоже плачет.

– Погибли, – отвечает он. – Убиты в Уэльсе. Мы пытались вернуться сюда, к вам, в Мартон-Холл, но… Это был Райвен. Сын Райвена. И их великан.

Сэр Джон издает то ли вопль, то ли стон.

– О боже, боже! – причитает он. – О боже, боже!

– Люди Райвена последовали за нами в Уэльс, – продолжает Томас.

– О боже! – шепчет сэр Джон, обхватив голову руками. – О боже!

– А вы? – вопрошает Томас. – Как вы тут без нас поживали? Где все остальные?

– Мы? Отец небесный! Мы… да ты сам сейчас увидишь. Нам скучать не пришлось, тоже отбивались от Райвена. Я ведь подумал, что ты, может быть, один из его мерзавцев, вернулся, чтобы еще попить нашей крови. Однако, Томас, кто это с тобой? Ты сказал «леди Маргарет Корнфорд»? Я не ослышался?

Томас чувствует, как в ушах отдается стук сердца. Ему предстоит солгать сэру Джону, ввести его в заблуждение. Господи помилуй, а что, если он рассмеется при виде Кэтрин? Что, если скажет: «Какая же это Маргарет? Это же Кит»?

Он уже готов положить конец вранью, сказать, что это не леди Маргарет, а Кит в женском платье, и тут краем глаза замечает, как она выходит из-под сени деревьев. Плащ она сняла, дабы было видно, что на ней женское платье, подчеркивающее ее женские формы; полотняный чепец на голове взбила. Несмотря на все – на ее худобу, неопрятный наряд, изношенные башмаки, – а может быть, именно поэтому, взору Томаса, по крайней мере, она предстает непревзойденной красавицей.

Сэр Джон смотрит на нее. Кэтрин смущается под его взглядом. Поглядывает на Томаса, ища

Сэр Джон как будто ошеломлен, но в следующее мгновение вновь обретает самообладание.

– Миледи, – обращается он к Кэтрин. – Добро пожаловать в наш дом. – И он делает шаг ей навстречу, берет ее за руку и целует. По лицу его мелькает тень – может быть, потому что на Кэтрин нет ни перчаток, ни колец, а руки ее все еще покрыты дорожной грязью. Томас, сам того не желая, вздыхает с облегчением.

– Сэр Джон, вы оказываете мне честь, но что это? – Кэтрин тактично умолкает, обводя взглядом фасад дома, стрелу, застрявшую в косяке, самого всклокоченного сэра Джона.

– Да, – признает старик, – вы застали нас врасплох. Мы не успели подготовиться к приему гостей. – Он издает невеселый смешок и затихает. Разглядывает ее открыто, бесцеремонно, а потом зажмуривается, и в его серебристую бороду струятся слезы. Он начинает всхлипывать, и Кэтрин взглядом спрашивает у Томаса, как быть.

– Сэр Джон. – Томас берет старика за плечи. – Что случилось?

Тот не может говорить.

– Где Ричард? – спрашивает Кэтрин неподобающе резким настойчивым тоном, который не соответствует ее новой роли.

– Здесь, – раздается в дверях еще один голос.

Кэтрин с Томасом поворачиваются.

В дверях стоит, обеими руками держась за косяк, Ричард Фейкенгем. На нем мягкие кожаные сапоги и грубая синяя куртка, а голова обмотана длинной лентой загрязнившегося полотна, скрывающего его глаза.

– Он ослеплен, – тихо объясняет сэр Джон. – На оба глаза.

Глава 33

Давно стемнело. Они сидят в зале у затухающего очага.

– Это его великан постарался, – рассказывает сэр Джон. – Они хитростью выманили из дома его и Малютку Джона Уиллингема. И поймали. Малютку Джона убили. Зарубили топором, говорит Ричард, а потом, когда тот скончался, они взяли Ричарда, прижали к земле и… – Голос сэра Джона срывается. Надолго воцаряется молчание.

– Он спит? – наконец спрашивает Кэтрин.

Сэр Джон качает головой.

– Иногда я слышу, как он плачет. По ночам. Не дай бог слышать такое отцу… Сердце разрывается.

– Почему они это сделали? – спрашивает Томас.

– Потому что оказались сильнее, – пожимает плечами сэр Джон. – И в назидание мне, я так думаю.

Кэтрин сидит и слушает, в разговоре не участвует, понимая, что ее живой интерес будет неуместным. Время от времени она ловит на себе взгляд сэра Джона. Наверное, тот считает ее робкой и застенчивой, предполагает Кэтрин, хотя на самом деле она не знает, что и думать, куда деть себя от смущения.

Когда Ричард вышел из дома, она словно приросла к земле, стояла как вкопанная, пока Томас, тушуясь от замешательства, заново ему представлялся. Они обнялись и поцеловались. Ричард сказал, что рад его видеть, после чего возникло неловкое молчание. И тогда Ричард поправился, сказав: в общем, он рад, что Томас жив и здоров. А затем спросил об Уолтере, потом – о Ките. Томас покосился на нее, не двигая головой, помедлил в нерешительности, что могло быть истолковано как проявление скорби, и сообщил, что оба погибли и что из пяти человек, отправившихся в Уэльс, выжил только он один.

Кэтрин видела, чего стоила Томасу эта ложь. Она жалеет, что уже нельзя ничего переиначить, вернуть все на круги своя и жить без обмана – насколько это возможно в ее случае. И чтоб Томас был с ней таким, как прежде.

Услышав трагическую весть, Ричард взвыл и пошел прочь, ощупью поднимаясь по ступенькам.

– Наверное, нужно ему помочь? – спросила Кэтрин у сэра Джона, но тот покачал головой.

Они слышали, как Ричард топал по комнате наверху, а потом затих.

Теперь сэр Джон наливает себе эля и начинает рассказывать о событиях минувшего месяца.

– Мы не поехали в Сандал, – говорит он. – Не хотели торчать всю зиму в замке, где за теми проклятыми стенами народу собралось столько, что с трудом можно было бы найти уголок, где справить нужду, – того и гляди кто-нибудь на тебя нагадит. И слава богу, что я не поехал. Слышали, наверное? Йорк со своими людьми кинулся в атаку из замка, а ворота оставил открытыми и подъемный мост опущенным, представляешь? Уму непостижимо. Спешил на помощь одному своему отряду, который отправил на поиски провизии. На них напали солдаты Сомерсета, вопреки условиям Рождественского перемирия. Они и опомниться не успели, как на них из леса набросились полчища ублюдков. В считаные мгновения все было кончено, как я слышал, и все мало-мальски важные особы с нашей стороны погибли. Герцог Йоркский, конечно, и молодой дурачок Ратленд – помнишь его в Вестминстере? Как он спорил с Уориком. Его уже после сражения убил Клиффорд, когда он пытался добраться до Уэйкфилда. И графа Солсбери убили. Его отвезли в Понтефракт. Я думал, они потребуют за него выкуп у Уорика. Можешь себе такое представить? Англичанин платит другому англичанину за то, чтобы вернуть своего отца? Но в конечном итоге один из бастардов Эксетера выволок беднягу старика из его комнат и, черт возьми, отрубил ему голову. Вжих – и готово. Самому графу Солсбери!

Сэр Джон расспрашивает Томаса про битву, в которой победил Эдуард Марч – его он неизменно величает графом Марчем, – потом интересуется, что, по мнению Томаса, произойдет в Лондоне.

– От Уильяма Гастингса я слышал, – отвечает Томас, – что, раз сторонники Генриха убили при Уэйкфилде Ричарда, герцога Йоркского, значит, Акт согласия утратил силу и Эдуард, новый герцог Йоркский, вправе претендовать на трон.

– А что же будет с королем Генрихом? – спрашивает сэр Джон. – Откажется он от трона?

У Томаса ответа нет, и Кэтрин, не сдержавшись, отвечает вместо него:

– Нет, если он с королевой.

Сэр Джон с прищуром смотрит на нее, поглаживает бороду, шуршащую под его ладонью. Кэтрин со всем изяществом, на какое способна, пригубливает чашу с отвратительным на вкус элем. Помолчав, сэр Джон снова обращается к Томасу:

– Джайлз Райвен опять переметнулся, знаешь, да? После Уэйкфилда вернулся на сторону королевы. Господи, как же я хочу ему отомстить! За все то зло, что он причинил мне, моим близким. Хочу, чтоб его уже отправили в ад, на потеху дьяволу. Думаешь, он будет там? С королевой то есть?

Этого, конечно же, Томас не ведает.

– Он дорого нам обошелся, – продолжает сэр Джон. – Очень дорого. Но мы тоже в долгу не остались. Его люди окружили наш дом, хотели выкурить нас. Мы сразу, как получили известие о Сандале, поняли, что те изверги с севера пойдут в нашу сторону, и подготовились. Думали, что готовы. А они пошли через Ньюарк и так были заняты разграблением юга, что не потрудились перебраться через реку. Мы решили, что опасность

В зале воцаряется безмолвие. Кэтрин отирает слезу. Ей нельзя показывать, что она знает тех людей, о которых рассказывает сэр Джон. Она это понимает, но все равно не в силах сдержаться.

– Я убил одного, – снова говорит сэр Джон. – Лучника, будь он проклят. Успел его уложить до того, как он смог бы выпустить очередную стрелу. И Ричард тоже одного убил. Остальные умчались. Ричард вскочил на коня лучника, Малютка Джон оседлал лошадь второго убитого. Они погнались за ними. И только потом я сообразил – с опозданием, – что это ловушка. Нас специально выманили из дома. Я бросился назад. Со всех своих старых ног. – Лицо сэра Джона посерело от стыда и сожаления. – Только прибежал, вижу, как они увозят Лиз, перекинув ее через седло. Они подожгли крышу и одну из конюшен. Лошади дико ржут. Мне пришлось выбирать.

В зале опять тишина. Полено в очаге испускает протяжное «пш-ш-ш».

– Смерть этой девочки на моей совести, – кается сэр Джон. – И Господь будет мне судьей на том свете.

– Аминь! – в один голос произносит он вместе с Томасом. – Я выпустил лошадей, потушил огонь. Потом стал ждать. Думал, вот сейчас Ричард с Джоном вернутся, и я пошлю кого-нибудь из них за помощью в Линкольн. Потом на дворе раздался топот лошадиных копыт. Я выбежал. Но это были не они. То есть как раз они. Люди Райвена. Они бросили Ричарда на навозную кучу и, гогоча, уехали. Он пронзительно кричал, брыкался, а глаза его были залиты кровью. Я сразу понял, что они сотворили.

Сэр Джон надолго умолкает, только щиплет переносицу.

– А те мертвецы во дворе? – спрашивает Томас.

Лицо сэра Джона проясняется.

– Те? Разведчики Райвена. Они насмехались над нами, кричали всякие гадости. О том, что они сделали с Лиз, с Ричардом. Слава богу, у меня оказался тот арбалет. Помнишь, Кит не взял его с собой в дорогу? Сказал, что мне, может быть, он скорее понадобится. Что-то такое. Мальчишка зрил в корень, как обычно, так ведь, Томас? В общем, на следующий день я подстрелил парочку. Надеюсь, они долго мучились. Потом они заявили, что будут просто ждать. Возьмут нас измором. Но, думаю, им не очень-то хотелось тут торчать. Ричарда они ослепили, значит, беспокоиться им больше не о чем.

Резонно, размышляет Кэтрин. Очевидно, Райвен, узнав, что Маргарет Корнфорд в Уэльсе от него ускользнула, решил изменить тактику. Должно быть, подумал, что за слепого Ричарда замуж она никогда не выйдет. Кэтрин хочется спросить, почему Райвен просто не убил Ричарда, но тогда она выдаст себя. Хоть бы Томас спросил, думает она. Но, вероятно, здравомыслие не позволяет ему поинтересоваться у отца, почему его сына не убили, а всего лишь ослепили.

– Миледи, – обращается к ней сэр Джон, – мне очень жаль, что вы застали нас в таком состоянии. Жаль, что мой мальчик теперь такой. До этого он был чудесным юношей. Мечом владел замечательно, правда, Томас? Отличный был охотник. И так любил жизнь. И его все любили. Конечно, все отцы так говорят, но… Ежели б вы встретили его раньше, он бы вас покорил. И он, конечно, добрый был, правда, Томас? Хм-м-м?

Томас кивает, не поднимая глаз от стола.

– Он к нам не спустится? – спрашивает Кэтрин.

Сэр Джон качает головой. Снова воцаряется молчание. Кэтрин чувствует на себе взгляд сэра Джона, но, подняв голову, видит, что он улыбается со слезами на глазах.

– Где теперь Райвен, вы знаете? – спрашивает Томас суровым, невыразительным голосом.

– Он не беспокоит нас уже много дней. Несколько недель.

– Должно быть, уже примкнул к армии королевы, – заключает Томас.

Сэр Джон кивает, словно вполне это допускает.

– На этот раз я не дам ему уйти от возмездия, – заявляет Томас. – На этот раз я найду его и положу этому конец. Расправлюсь с ним. После такого в живых оставлять его нельзя, теперь уже нет. Да и мы сами жить так дальше не можем.

Если б все было так просто, думает Кэтрин.

В ту ночь она спит в кровати сэра Джона, а сам сэр Джон улегся сбоку от нее на одной кровати с Ричардом – поменьше, низенькой, на колесиках. Томас несет караул внизу, у закрытого очага. Простыни грязные, всюду собачья шерсть. Кэтрин совершенно забыла про собак. Это были талботы[119] – внешне нелепые, смешные существа. Теперь, наверное, их нет в живых. Ночью Ричард встает и ощупью идет вниз.

Кэтрин задумывается. Каково это – быть слепым? Вечно находиться в темноте? Она пытается вообразить, что еще чувствует Ричард, помимо тех мук, которые он испытывает из-за того, что остался слепым. Ей вспоминается лицо Томаса в тот момент, когда великан швырнул его на перевернутую лодку паромщика и вдавил палец в его глаз. Оно было преисполнено дикого ужаса. Любой, кто хоть раз в жизни испытал такой первобытный страх, этого ощущения никогда не забудет. А Ричарду, считавшему себя солдатом, наверняка еще тяжелее.

Для Ричарда было бы лучше, если б его убили? Возможно, предполагает Кэтрин. Именно поэтому великан не лишил его жизни.

Господи всемогущий! Томас сожалеет, что в свое время пощадил Райвена. А великан? Кэтрин понимала, что его следовало убить еще в то утро, когда она оглушила его лодочным шестом и он лежал на земле в ступоре. Но в ту пору ни Томас, ни она ни за что не решились бы на такое. Тогда они оба были слишком наивны. А вот теперь она с радостью разрубила бы великану лицо его же полэксом, с радостью перерезала бы ему горло. На короткое мгновение

Нижняя сорочка, туго обернутая вокруг ног и талии, сковывает движения, и Кэтрин жалеет, что на ней не обычная мужская рубашка и брэ, которые она носила в свою бытность Китом. Кэтрин представляет, как Томас сейчас сидит внизу у очага, окутанный одиночеством, и ее охватывает гнев. Упрямый осел, думает она. Если бы он сказал хоть слово, попытался убедить, что не надо ей выдавать себя за Маргарет Корнфорд, она отшвырнула бы свое женское платье, облачилась бы в какое-нибудь мужское рванье и в мгновение ока снова стала бы Китом.

Но теперь что уж об этом говорить? Поздно.

Из глаз к вискам стекают беззвучные слезы. Сэр Джон и Ричард – из числа немногих, кто облагодетельствовал их своей добротой, а они их обманывают. И Кэтрин клянет себя за то, что ей вообще пришла в голову мысль представиться Маргарет Корнфорд.

И что будет с ней самой? На какую жизнь обрекает она себя? На жизнь, что сама по себе наказание? Пусть эта жизнь окажется лучше той, что ждала бы ее в приорате, но отныне ее существование будет отравлено ложью и горем, ибо любой ее поступок для собственного блага будет причинять боль тем, кого она любит.

Объятая скорбью от таких мыслей, она начинает погружаться в дремоту, и вдруг резко открывает глаза – сон как рукой сняло.

Ей кажется, что она нашла выход из положения. Ей кажется, что выход есть.

На следующий день они встают до рассвета. Томас исчезает на все утро. Он хоронит тело Джеффри на церковном кладбище, убитых людей Райвена оттаскивает подальше от Мартон-Холла. Кэтрин приходится самой разжигать огонь в очаге и варить похлебку из тех продуктов, что еще остались. Она прекрасно ориентируется в кладовой и на кухне, знает, как набрать воды из колодца. Кэтрин собирается сгрести лопатой отходы в глубине холла, как это обычно делала в свою бытность Китом, и вдруг ловит на себе прищуренный взгляд сэра Джона. Она ставит лопату, вытирает руки о юбки и идет к столу, за которым сидит Ричард, потирая кулаками перевязанные пустые глазницы.

– Болят? – спрашивает Кэтрин.

Ричард кряхтит в ответ.

– Позволь, я посмотрю, – говорит она. Повязка грязная, в пятнах засохшей крови. На что она ему, недоумевает Кэтрин, если кровотечение давно прекратилось? Она подходит ближе. Ричард напрягается, но Кэтрин кладет руку ему на плечо, и мгновением позже он расслабляется. Она принимается разматывать с его головы грязную льняную ленту, сознавая, что сэр Джон не сводит с нее глаз.

– Сам перевязывал, – произносит он. – Жаль, что Кита не было с нами. Он… У него был дар врачевателя, да, Ричард?

Ричард вздыхает.

– Он сделал мне операцию, – продолжает сэр Джон, теперь обращаясь к Кэтрин. – Минувшей осенью. Еще до всего этого. У меня была фистула. Слышали про такое, м-м-м? Отвратительная штука. Ноги с трудом передвигал, так было больно. А Кит научился читать, представляете? Хотя совсем юнец был. В общем, он научился читать, а потом раздобыл где-то наставления одного старинного лекаря о том, как вылечить фистулу, и избавил меня от нее. Вот так просто. Истинное чудо, да, Ричард? Истинное чудо.

Кэтрин смаргивает выступившие на глазах слезы. Ричард молчит. Она снимает повязку, и вот они, его веки – запавшие, слипшиеся, покрытые засохшей коркой из песка и спекшейся крови. От них исходит запах сладковатой затхлости.

Сэр Джон втягивает в себя воздух.

Кэтрин приносит остатки вина и чистое полотно из сундука в комнате на верхнем этаже. Потом промывает глаза Ричарда, убирая корку толстой подушечкой из сложенной в несколько слоев ткани, благодаря которой она не чувствует пустоты впадин. Закончив обрабатывать зарубцевавшиеся раны, она видит, что, по сути, в повязке нужды нет, разве лишь для того, чтобы он людей не пугал пустыми глазницами. Посему своим кинжалом она отрезает ленту сухого полотна и снова накладывает ему на глаза повязку. От Ричарда исходит несвежий запах, ему необходимо помыться. Неужели в будущем именно ей придется настаивать, чтобы он содержал себя в чистоте?

– Миледи, где вы освоили сии навыки? – любопытствует сэр Джон.

Кэтрин не отвечает. Не сознает, что сэр Джон обращается к ней.

– Ну вот, – говорит она. – Думаю, так лучше.

Сэр Джон пристально смотрит на нее. Но тут, слава богу, возвращается Томас с дровами и тушкой жирной утки со скрученной шеей. Сэр Джон довольно фыркает, и они принимаются ощипывать и потрошить птицу.

– Ваш свинопас вернулся, – сообщает Томас. – Говорит, остальные тоже скоро будут.

Сэр Джон кивает.

– К своему стыду, я отправил их в Линкольн, – объясняет он, – поскольку не мог гарантировать защиту от Райвена и его людей из сотни графства.

На следующий день Кэтрин улавливает в воздухе запах древесного дыма и видит в полях согбенных женщин. Возникает ощущение, что жизнь налаживается. Она просит Томаса отнести грязное белье к реке, где, закатав юбки, принимается за стирку. Руки в ледяной воде коченеют, и она радуется, когда одна из деревенских женщин зачем-то приходит к реке и соглашается помочь ей со стиркой за небольшую плату, которую Кэтрин охотно бы удвоила. В конце дня они отжимают выстиранное белье, которое стало лишь немногим чище, чем было, и расстилают его сушиться на ветках боярышника. Усталая, Кэтрин возвращается в холл, где ее ждут похлебка, эль и известия с юга.

Армия королевы не вступила в Лондон, а повернула назад, возвращается на север, в Йорк, как и рассчитывал Уильям Гастингс.

– Господи всемогущий, – сетует сэр Джон. – Пожалуй, нам надо быть готовыми к тому, что они пойдут через наш край.

– Разумнее было бы избрать самый короткий путь, – замечает Томас.

Сэр Джон допускает такую возможность, но все последующие дни они проводят в заботах и тревогах. Запасаются провизией, скупая все, что только можно: яблоки, копченую баранину, сушеные бобы и горох, три бочки эля. Томас в дополнение к своему новому луку приобретает еще два комплекта стрел, а также стрелы для арбалета, стоящего наготове у двери.

Каждый вечер они ждут у теплящегося очага, надеясь, что дым не выдаст их присутствия. Кэтрин спит или размышляет и готовится к худшему.

Дни идут, напряжение постепенно нарастает. Они по очереди несут караул у окон; ночью кто-нибудь один неизменно бодрствует. Но ничего дурного не происходит, и они уже начинают думать, что армия королевы прошла стороной. На следующей неделе идет снег. В один из дней после снегопада небо проясняется, голубеет, и они, собравшись во дворе, слушают на морозе далекий колокольный звон, доносящийся, наверное, из Линкольна.

– Это предупреждение? – предполагает Томас.

– Слишком быстрый перезвон, – отзывается Ричард. Им радостно слышать, что он наконец-то высказался хоть о чем-то. Сейчас Ричард выглядит лучше. Он побрился, вымылся, а незрячие глаза, после того как Кэтрин их обработала, беспокоят его меньше. Обратив лицо в южную сторону, он стоит неподвижно, как изваяние, остальные прикрывают глаза от искрящегося на солнце снега. – Как будто что-то празднуют, – добавляет он.

– Интересно что? – вопрошает сэр Джон.

Объяснения им приходится ждать до следующего дня. К ним наведывается монах, на этот раз в сером облачении. Он весьма словоохотлив, рассказывает, что держал путь на юг, но в дороге повстречал шотландца, следующего на север, и тот его обокрал.

– Благодарение святому Матфею, хоть четки мои не забрал, – жалуется монах, трогая нитку бусин на поясе. – Хотя украл все, что у меня было съестного, да еще погрелся у моего костра, на котором я готовил похлебку.

Правда, в обмен на еду шотландец поделился с монахом новостями.

Когда перед ним ставят бобы и эль, монах принимается поглощать их с благоговением, будто лакомится деликатесами на вес золота.

– В Лондоне Эдуарда Марча провозгласили королем!

Сэр Джон присвистывает.

– Да-да. В колокола не звонили раньше из страха привлечь внимание армии королевы.

Все молчат, осмысливая услышанное. Кэтрин вспоминает долговязого юношу с большущими ногами и странным взглядом исподлобья, который в ту пору вызывал у нее замешательство. Что Господь увидел в нем, допустив, чтобы он стал королем? Вероятно, то, чего нет в Генрихе: решительность, молодость. Наверное, он знаменует собой новое начало, свежий зеленый росток в саду. А как же старая поросль? Что станет со всеми теми герцогами, графами, лордами, которые сражались на стороне Генриха?

– А что же король Генрих? – осведомляется сэр Джон. – Что будет с ним?

– По словам одного из приближенных короля Эдуарда, король Генрих нарушил установления какого-то парламентского соглашения и посему низложен, и отныне мы должны величать его просто Генрихом Ланкастерским.

– Генрих Ланкастерский, – с сожалением в голосе повторяет сэр Джон. – Вряд ли ему это понравится. А его королеве и того меньше.

– Да уж, – кивает монах. – Шотландец говорит, королева отступила в Йорк и, воззвав к лордам, собрала могущественное воинство, какого еще не видывали в Англии, и что она намерена разгромить этого нового короля Эдуарда, а его голову насадить на копье и водрузить рядом с головами его отца и брата.

– А что сейчас делает король Эдуард? – спрашивает Кэтрин.

Пока монах сует в рот еще одну ложку бобов, все молча ждут.

– О, – наконец отвечает он, вытирая рот рукавом, – король Эдуард во главе собственной армии движется маршем на север, дабы встретиться с Генрихом Ланкастерским в сражении, в котором, как он утверждает, раз и навсегда свершится воля Божья.

Кэтрин замечает, что рука Томаса крепче сжимает чашу, а лицо его бледнеет, но только на следующее утро, когда они идут на церковное кладбище, чтобы помолиться над свежей могилой Джеффри, им удается ненадолго остаться вдвоем.

– Ты знал, что так будет? – спрашивает Кэтрин.

Томас кивает.

– И я должен ехать, – сообщает он.

Кэтрин останавливается. Более абсурдного заявления она еще не слышала.

– Ехать? – повторяет Кэтрин. – Чтобы снова сражаться? Нет. Нет. Томас, не надо тебе никуда ехать. Не надо.

– Я обязан там быть. – Он в смущении отводит глаза. – Уильям Гастингс… Уильям Гастингс попросил, чтобы я взял под свое командование отряд. Лучников. Сотню лучников. И я согласился. Дал ему слово. Только поэтому он позволил нам покинуть Херефорд и поехать сюда, чтобы выяснить, какая судьба постигла сэра Джона. И Ричарда.

Кэтрин ошеломлена. В ужасе она хватает его за куртку.

– Томас, во имя Господа! – восклицает Кэтрин. – Тебе нельзя ехать. Тебя убьют.

– Не говори так, Кэтрин.

– Хорошо, не буду. Ты прав. Но… Но как же мы? Ты не можешь нас бросить. Если Райвен узнает, что мы здесь? Что тогда?

Томас протяжно вздыхает. Неуклюже топчется на снегу.

– Что же, по-твоему, мне делать? – спрашивает он, словно уже отмел все другие варианты. – Разве могу я поступить иначе?

– Останься, – убеждает Кэтрин. – Останься здесь. Где в тебе особенно нуждаются. Ты же сам видишь. Сэр Джон, Ричард, я… Нам без тебя никак. А Гастингс, Марч и Уорик вполне без тебя обойдутся.

– Райвен примкнул к армии королевы, – излагает он свой резон. – На этот раз я найду его. Положу конец его бесчинствам. Раз и навсегда. Потом вернусь. И мы будем обрабатывать поля, делать все, что ты скажешь.

Они доходят до церковного кладбища. Джеффри похоронен под тисом. А где же упокоились тетушка Попэм и Лиз? Но Кэтрин понимает, что терзать себя такими мыслями – лишь душу бередить, ответа все равно не найти. Посему она преклоняет колени на мерзлой земле рядом с Томасом и закрывает глаза. И пока он читает молитву об упокоении усопшего, как делал это над телом Маргарет Корнфорд в горах Уэльса, Кэтрин молится лишь о том, чтобы он не покидал ее.

Возвратившись в Мартон-Холл, они видят, что сэр Джон точит свой меч. Сидит на той самой ступеньке, где обычно сидел Уолтер, приводя в порядок свое оружие.

– Томас, я еду с тобой, – заявляет он. – Вернее, ты едешь со мной.

– Нет, – хмурится Томас. – Вам там нечего делать.

Сэр Джон встает. За месяц тяжких испытаний он заметно похудел, но по-прежнему поражает своей внушительностью – погрузневший старый солдат с хитрецой в глазах.

– Именно что есть, – возражает старик. – Я больше не могу так жить – сидеть, забившись в угол, и ждать новостей. И не забывай, я связан договором с лордом Фоконбергом. Обязался предоставить ему пятнадцать лучников. И ежели сделать этого не могу, значит, должен делать то, что в моих силах. К тому же это будет величайшая битва, которая положит конец войне, и я хочу в ней участвовать, Томас. Хочу попытаться найти Райвена, пока еще не поздно.

Томас едва сдерживает смех.

– Сэр Джон, – объясняет он, – вы все не так себе представляете. Вы знать не будете, нашли вы его или нет. Просто окажетесь лицом к лицу с каким-нибудь рыцарем, который попытается побыстрее разделаться с вами. Раскроить вам лицо молотом. Как-то так. Либо его люди биллями зацепят вас, повалят на землю, и кто-нибудь из них вонзит шип вам в яйца, пока вы будете молить о пощаде.

Теперь смеется сэр Джон.

– Выходит, с той поры, когда я воевал, мало что изменилось. Собирайся. Доставай свое снаряжение. Мы должны подготовиться.

– А как же мы? – вопрошает Кэтрин, стоя рядом с Томасом. Сердце в груди колотится, как молот, она едва не теряет сознание.

– Ах, ну да, – произносит он, глянув на Томаса. – Ну да. Я подумал, быть может, вы останетесь с Ричардом? Будете вести хозяйство? Я пригласил вам в помощь одну из деревенских женщин. Тоже Маргарет, хотя все зовут ее Мег. Она будет здесь с вами.

Кэтрин стоит больших усилий не закричать на него, не вцепиться ему в горло.

– Нет, – заявляет она. – Мы здесь одни не останемся. А если Райвен не в армии королевы? И его сын тоже? Что, если тот великан по-прежнему где-то рядом? Что тогда? А нас всего трое – я, Ричард да эта Мег.

Сэр Джон пристыжен, но решение уже принято.

– Миледи… – начинает он, пожимая плечами.

– Мы едем с вами, – перебивает его Кэтрин. – Здесь на заклание мы не останемся.

Потрясенный сэр Джон смотрит на Томаса. Тот чуть заметно кивает.

Сэр Джон протяжно вздыхает.

– Что ж, миледи, – соглашается он. – Будь по-вашему. Отправляемся завтра на рассвете.

Часть VII

На Пути к Таутону, графство Йоркшир,

март 1461 года

Глава 34

Утро выдалось ясное. Где-то у них за спинами восходит солнце, их длинные тени ложатся перед ними на скованную морозом дорожную грязь. Томас едет впереди, за ним сэр Джон ведет за веревку коня, на котором восседает Ричард, а за ними следует Кэтрин. Томас упаковал все свои пожитки: вряд ли он вернется в Мартон-Холл. Перед тем как усадьба навсегда скрывается из виду, он напоследок еще раз оглядывается и вспоминает связанные с ней счастливые времена. И едет дальше.

Земли к северу от Мартона мародеры обошли стороной, но, перейдя реку Трент у Гейнсборо, они снова видят разрушения, оставшиеся после нашествия северян: разломанные на дрова дома, пустые загоны и свинарники. В воздухе висит запах чего-то гниющего, на нижних ветках деревьев ссорятся всклокоченные вороны.

Весь день они едут в направлении Донкастера. Дорога становится более гладкой, но солнце загораживает бледное облако, и некоторое время спустя снова начинает сыпать мокрый снег. Вскоре после полудня они замечают впереди группу из восьми всадников. Томас накладывает на тетиву стрелу и ждет. Но потом Кэтрин узнает сине-белые табары воинов Фоконберга.

– Зоркие у вас глаза, миледи, – замечает сэр Джон, не глядя на нее.

Скоро всадники – они при полном боевом снаряжении – подъезжают к ним. Это дозор, следующий из замка Понтефракт.

– Сколько людей у Фоконберга? – осведомляется сэр Джон у командира дозора – мужчины богатырского телосложения, который не сводит глаз с Кэтрин.

– Тысяч шесть, – отвечает он. – В основном лучники. Король Эдуард и граф Уорик ведут с собой латников и иже с ними, герцог Норфолкский тоже должен привести с собой отряд с востока. Думаю, тысяч двадцать у нас наберется.

– Знатная армия! – присвистывает от восхищения сэр Джон.

– Да, пожалуй, – соглашается командир дозора. – Только у королевы войско еще больше. Ее поддерживают почти все лорды. Разумеется, Сомерсет, Нортумберленд, Эксетер, Дакр, де Рос, Девон, Клиффорд…

Он продолжает называть имена, которых Томас никогда не слышал, но сэр Джон все больше мрачнеет. Когда командир дозора заканчивает перечисление, сэру Джону только и остается, что храбриться.

– Не страшись, мой мальчик, – говорит он. – Мне доводилось бывать и не в таких переделках. Пока Господь на нашей стороне, а Он за нас, мы всех одолеем. Вот и мы спешим к вам на помощь. Вот войско так войско! Старик, слепой, женщина и целый лучник, правда очень меткий. Что еще нужно?

Сэр Джон смеется. Но его смех никто не подхватывает. Они вместе едут к гребню холма. Командир дозора спрашивает Кэтрин, что она забыла на войне.

– Я из свиты Уильяма Гастингса, – отвечает она. – Буду лечить раненых.

Тот подозрительно косится на нее.

– Вы что-то вроде хирурга? – спрашивает он.

– Нет, разумеется, – отвечает она, – но после битвы у Мортимерс-Кросса, что свершилась на минувшее Сретенье, я извлекла множество стрел из воинов и зашила множество ран. Я умею останавливать кровь, накладывать целебные мази и перевязывать раны не хуже любого мужчины. Даже лучше.

Сэр Джон приподнимает брови, но командир дозора очарован.

– Что ж, госпожа, вам придется потрудиться, – говорит он. – Вон, смотрите.

Они переваливают через гребень. Внизу, в долине, за дальними деревьями, на старинной дороге, ведущей на север, они видят караван людей и повозок, который тянется от одного заснеженного горизонта до другого. Они останавливаются и долго смотрят вниз.

– Что там?

Вопрос задает Ричард. Командир дозора оглядывается на него, но тут же отворачивается и крестится.

– Армия нового короля, – объясняет Кэтрин. – Воины следуют на север, и их так много, что поверить трудно. Тысячи. Много тысяч. У них повозки, лошади и бог знает что еще.

– А пушки? – спрашивает Ричард.

– Не вижу. Возможно, они в конце обоза.

– Прямо как юный Кит, – говорит сэр Джон, оборачиваясь в седле. – Ричард, ты помнишь его? Он мог видеть далеко-далеко, на многие мили окрест, правда ведь? Не раз выручал нас из беды. Тогда, когда мы чуть не напали на судно старины Уорика в Узком море. И ты, кажется, говорил, что тогда в Ньюнгеме… – Он умолкает на полуслове. Ветер усиливается, раскачивая ветви ольхи у них над головами, наметая им в лица мокрый снег. – В общем… – Сэр Джон укутывается в плащ до самого подбородка. – …хороший был парень, нам его очень не хватает.

Томас наблюдает, как Кэтрин пытается подобрать надлежащее выражение лица в ответ на слова сэра Джона. При других обстоятельствах он, наверное, прыснул бы со смеху, видя ее смущение, но теперь не тот случай – не время, не место, ибо, сидя верхом на коне, сквозь голые кроны деревьев он видит, как движется колонна воинов Фоконберга, а в лицо ему дует ветер. Командир дозора, отдав им честь, пришпоривает коня и пускается по склону вниз. Его воины едут за ним.

Сэр Джон смотрит им вслед, затем обращается к своим:

– Что ж, давайте найдем старину Гастингса.

Они направляют своих коней вслед за дозором и вливаются в колонну солдат на дороге. Боевые отряды бредут за своими повозками, и возчики что есть мочи подгоняют волов, но животные устали, а дорога разбита. Колонна движется медленно. Когда они доходят до Донкастера, им сообщают, что Гастингс уже двинулся к Понтефракту.

– Спешит, значит? – спрашивает сэр Джон сам себя. – Видно, нельзя терять ни дня. Попробуй накормить такую ораву.

Солдаты вокруг бледные, осунувшиеся, голодные, изнывающие от холода и тревоги. Зима не годится для ведения войны.

– Что ж, нагоним его в Помфрете, –

– До темноты доберемся? – спрашивает Кэтрин.

Небо над ними доверия не внушает, но сэр Джон непреклонен, и они снова пускаются в путь. Следуя рядом с колонной, они удаляются от Донкастера. Нередко им приходится съезжать с дороги, чтобы обойти завалы, разбитые и затопленные участки. Мимо то и дело проносятся вестовые на конях. Они снуют туда-сюда вдоль колонны, доставляя приказы и донесения, хотя от хвоста до головы колонны – день пути.

Два часа спустя они приближаются к замку Понтефракт, господствующему над окружающей местностью. Его четырехугольные зубчатые стены видны издалека. Вокруг крепости – хозяйственные постройки, пастбища, загоны для скота, множество палаток, повозок, стада овец, лошади и быки на привязи. Снег здесь взбит до густой вязкой жижи; всюду бродят солдаты в поисках еды, эля, хоть какого-нибудь топлива для костра, так что ближе, чем на расстояние выстрела из лука, к воротам замка не подойти. Мрак рассеивают сотни дымящихся костров, но между ними он снова сгущается. О тишине и покое можно только мечтать: солдаты переговариваются, орут, поют, чинят доспехи, точат клинки, бьют в барабаны и тамбурины, играют на флейтах. Не смолкает собачий лай.

Сэр Джон, Ричард, Томас и Кэтрин с трудом пробираются сквозь толпу, ищут глазами знакомые эмблемы, флаги, спрашивают, где найти Гастингса. Наконец они видят людей, сгрудившихся у костра под промокшим насквозь флагом Гастингса. Томас узнает их командира. Его тоже зовут Томас, он валлиец. Вид у него усталый и голодный, солдаты под его началом выглядят не лучше, а то и хуже. Они сидят на своих шлемах прямо на мокрой земле, греются у маленьких чадящих костров, сложенных из свежесрубленных сучьев. У валлийца хоть есть краюха хлеба. При виде Томаса он оживляется.

– Томас! Наконец-то! Пожрать что-нибудь есть? Нет? А эль? Нет? Уф-ф. Глупый вопрос. Ну и положеньице у нас, скажу тебе. Глупее не придумаешь. В такую холодрыгу лучше бы дома сидеть. У горячего очага. И нам не дозволено что-либо брать у местных, прежде не заплатив, представляешь? Каково, а?! Под страхом смерти. То есть утопления. А когда удается наскрести тех денег, что они требуют за хлеб, оказывается, что это гадость несусветная! – В доказательство своих слов он показывает ему темный ломоть.

Валлиец бросает хлеб в костер, и через какое-то время один из лучников вытаскивает краюху обломком стрелы и забирает себе.

– Сейчас Великий пост! – рявкает сэр Джон, ступая в круг света, отбрасываемый пламенем костра. – Надобно воздерживаться от повседневных соблазнов. Надобно закалять дух. Лучше скажите, где найти Гастингса?

Командир отряда встает. Сэр Джон умеет произвести впечатление.

– Вы с ним только что разминулись, сэр. Он к реке пошел с лордом Фитцуолтером…

– С Фитцуолтером?! – восклицает сэр Джон. – Боже мой! Я не виделся с ним с самого Руана. Откуда он здесь взялся? Он в войске Уорика?

– Да, сэр. Он захватил мост – с боем, как я слышал, – и теперь забрал всех наших плотников и бондарей на его ремонт.

– А до реки далеко? – спрашивает сэр Джон.

– С пол-лиги, наверное, – пожимает плечами валлиец. – В ту сторону.

Он показывает куда-то на север. Сэр Джон готов немедля отправиться на поиски Фитцуолтера, но валлиец выражает сомнение.

– Леди там делать нечего, – кивает он на Кэтрин, – да и слепому тоже, нижайше прошу меня извинить. Посидите здесь у костра, хоть он и не очень греет, дождитесь Уильяма Гастингса. Если, миледи, вам нужен именно он.

Появляются первые раненые, пострадавшие в бою за мост. Некоторые ковыляют сами, за ними в повозке везут тех, кто не может идти. Лучники встают, освобождая место, но больше ничего не делают – просто тупо смотрят в молчании. В основном раны от стрел, отмечает Томас, но некоторые солдаты закрывают лица руками, из-под которых сочится кровь. Он чувствует ее запах, и в нем снова просыпается знакомый страх. Он не хочет оставаться здесь.

– Нужно было очистить мост от солдат Сомерсета, – объясняет двадцатник в синей куртке. – А они уперлись.

Раненых сгружают с повозки и кладут на землю возле костра. Некоторых несут на носилках из плащей.

– И что, по-твоему, мне с ними делать? – спрашивает двадцатника командир-валлиец.

– А разве у вас нет хирурга? – удивляется тот. – Я слышал, что есть.

Валлиец почесывает недавно отросшую бороду.

– Да, был у нас хирург, – говорит он. – Хороший был лекарь, но мы похоронили его под Лестером.

Оба теперь молча смотрят на раненых, и по их лицам Томас понимает, о чем они думают: чем раньше те умрут, тем лучше.

А Кэтрин уже принимается за дело.

– Много еще будет раненых? – осведомляется она.

– Нет, это все. Пока, – предполагает двадцатник. Он таращится на нее, разинув рот, и Томас видит, какое впечатление она производит на солдат. Кэтрин наклоняется над ранеными, принимая решение по каждому из них.

– Приведите священника, – говорит она. – Этот уже умер. – Но есть и другие, которые, по ее мнению, выживут. Она поворачивается к валлийцу: – Где инструменты хирурга? Где его сумки?

– Не знаю, – признается валлиец. – Хотя у него есть слуга.

– Найдите его, пусть принесет сумку с инструментами.

– Ладно. – Потирая ладони, сэр Джон поворачивается к Томасу. – Пойдем-ка поищем Фитцуолтера, у него всегда найдется что-нибудь перекусить.

Томас обращает взгляд на Кэтрин. Она слышала сэра Джона и теперь с посеревшим лицом стоит среди раненых, глядя на Томаса. Они смотрят друг на друга, и Томас чувствует, как по телу у него бегут мурашки, а к глазам подступают слезы. Ему хочется подбежать к Кэтрин, крепко обнять ее и сказать – о боже! – что он ее любит.

Но… Рядом сэр Джон и валлиец. Посему он стоит, опустив руки, и молчит. Видит, как тускнеет ее взгляд, как она смахивает грязной рукой слезинку. Шмыгнув носом, Кэтрин наконец спокойно произносит:

– Томас, ступай с Богом.

В глазах у него слезы, в горле – комок, но он шепчет:

– Да поможет вам Бог, миледи.

Все, пора уезжать. Томас отворачивается и, пряча слезы, поправляет на себе ножные латы. Затем помогает сэру Джону взобраться на коня, сам садится в седло. Глядя с лошади на Кэтрин, вскидывает и роняет руку, потом, чтобы заглушить рыдания, ударяет пятками в бока коня, заставляя его гарцевать.

– Увидимся утром, – прощается сэр Джон и добавляет: – Ричард, позаботься о ней.

Томас поворачивает коня и вслед за сэром Джоном уезжает в дымную темноту. Они удаляются от лагеря, и Томаса не покидает ощущение, будто он что-то оставляет там, частичку своего существа, утекающую из него, словно через рану в груди. Он чувствует слабость в ногах, не может уверенно управлять лошадью и

К тому времени, когда они подъезжают к берегу реки, бой уже закончился, убитых вражеских солдат благополучно ограбили и бросили в снегу. Томас не узнает эмблему на их куртках – ракушку паломника на грубой красно-коричневой джутовой ткани. Трупы солдат Уорика уложили в ряд у края дороги лицами вверх, словно для осмотра. Воздух у моста пропитан запахами битого камня, свежесрубленной древесины и горячего металла. Там трудятся плотники, каменщики и бондари, от их согнутых спин даже на холоде поднимается пар.

Солдаты Фитцуолтера в синих куртках развели костер за мостом, на противоположном берегу реки, пустив на дрова разбитую повозку. Пляшущие во мгле яркие языки пламени завораживают своей красотой. От костра в сумеречное небо поднимается столб черного дыма.

– Что это за река, кто-нибудь знает? – спрашивает сэр Джон.

Никто не знает. Река в ширину около пятидесяти пейсов, с быстрым течением, по берегам – покрытые снегом тополя и ивы. Мост каменный, достаточно широкий – и человек пройдет, и повозка проедет. По бокам – низкие парапеты, опирающиеся на широкие арки, на дальнем конце – часовня. Правда, на середине моста противник выворотил камни, сломав два пролета.

– Но почему они не удержали переправу? – снова спрашивает сэр Джон, кивая в сторону противоположного берега. – Непонятно. Разве что хотят заманить нас в ловушку. Так, видит бог, по-моему, мы уже в западне.

– И если это и впрямь были их истинные намерения, тогда зачем они разрушили мост? – добавляет Томас.

Сэр Джон, хмыкнув, ставит ногу на низкое каменное ограждение. Поднимается ветер. Трудно сказать, пойдет снег сегодня вечером или завтра утром. Возможно, и вечером, и утром. Местность за рекой простирается в темную даль, даже смотреть туда холодно.

– Он здесь, – бормочет сэр Джон. – Нутром чую. Он и его вонючий недоносок сынок. И проклятый великан тоже. На этот раз мы их отыщем, Томас. Заставим заплатить за все их злодеяния.

Томас чувствует только холод и боль от расставания с Кэтрин. Как-то нехорошо он с ней простился. Ежась, он притоптывает на месте. Думает о том, что должен сначала найти Гастингса, сообщить ему, что он прибыл, приступить к исполнению своих обязанностей. Но сэр Джон стоит на своем.

– Гастингс подождет до завтра. Давай-ка лучше найдем молодого Фитцуолтера. Может, у него есть чем согреться.

Томас Фитцуолтер – крупный широкоплечий мужчина с широкой грудью и немодной черной бородой. В темно-оранжевом сиянии костра кажется, будто он вытесан из выдержанной древесины.

– Фитцуолтер! – зычно восклицает сэр Джон, увидев его.

Тот отступает на шаг:

– Святые праведники, Фейкенгем! Сэр! Откуда вы?

Они крепко обнимаются и целуются. Фитцуолтер вдвое моложе сэра Джона, но, кажется, он родился стариком: точно знает и понимает, что и когда нужно сказать. С сэром Джоном общается на равных. Они балагурят, как старые друзья.

– Ну вы даете! – изумляется Фитцуолтер. – Черт возьми! Ходите прямо как молоденький. Куда делась ваша фистула?

– Вырезали! – с гордостью заявляет сэр Джон, словно сделал это собственными руками. – Хирург мой постарался. И я теперь полностью исцелен.

Он гоголем прохаживается взад-вперед, выставляет перед собой руку, якобы ведя в танце даму. В компании Фитцуолтера сэр Джон совсем другой человек, словно сбросил бремя недавних печалей.

– Вот это да! – хохочет Фитцуолтер. – И кто же этот кудесник? Как его зовут?

– Я бы сказал, – отвечает сэр Джон, помрачнев на мгновение, – но, увы, он уже там, где находят последнее пристанище все бренные тела.

Они велят подать им вина, и лорд Фитцуолтер освобождает для сэра Джона место у костра под парусиновым навесом, протянутым от стоящей сзади палатки. Томас стоит и слушает их беспорядочную болтовню о том, как они вместе воевали во Франции. Они упоминают Руан, и Томасу сразу приходит на ум книга продавца индульгенций, что лежит в его мешке, притороченном к седлу. Есть ли в тех списках сэр Джон? Скорее всего, да.

К ним подходит еще один бывалый солдат. Сэр Джон обращается к нему по имени – Дженни – и выражает соболезнования по поводу кончины его отца. Кто его отец? Томас понятия не имеет. Перед ним просто еще один человек, который потерял отца и теперь направляется на север, чтобы отомстить за смерть родителя.

Но вот они наговорились об общих друзьях, и сэр Джон поднимает вопрос о мосте.

– Повезло, что переправу так плохо охраняли, – начинает он.

– Да, повезло, – соглашается Фитцуолтер. – Думаю, типичная оплошность военных. Они оставили здесь лишь небольшой сторожевой отряд, и половина солдат, увидев нас, припустила в горы. Вторая половина осталась, и, должен сказать, они ранили больше наших воинов, чем я ожидал. Десятка два убили. Мы не могли перебраться на другой берег и атаковать их большими силами. Мост-то узкий. Пришлось доставать их по одному стрельбой из луков. Это заняло полдня.

Сэр Джон кивает. Пока они беседуют, начинает сыпать снег, припорашивает ранее выпавший, оседает в складках плащей спящих у костров солдат, образует белые пирамиды на их шапках.

– И ты теперь оставил людей на том берегу? – уточняет сэр Джон.

– Двадцать лучников и столько же билльменов.

– Думаешь, этого достаточно?

– По правде сказать, – пожимает плечами Фитцуолтер, – я не могу послать больше, а то они передерутся. Это как в той старой загадке про лодочника, который все ломал голову, как ему переправить через реку курицу, лисицу и мешок зерна.

Сэр Джон озадачен.

– Во время похода сюда случилась драка из-за игры в кости, – объясняет Фитцуолтер. – Между солдатами Дженни и моими. И теперь, стоит их оставить без надзора, они хватаются за дубины и давай колошматить друг друга. Одному из них я уже велел подрезать ухо за то, что в первой драке он сломал руку одному из соперников, но, похоже, это не помогло. – Фитцуолтер отпивает вина.

– Всегда можно повесить одного или двоих, – замечает Дженни.

– Можно, конечно, – соглашается Фитцуолтер. – В общем, я отправил сообщение Уорику, объяснил ситуацию, и завтра сюда прибудет все его войско, так что нам не понадобится подкрепление.

Сэр Джон по-прежнему сомневается, но Дженни, зевая, говорит:

– До утра все равно ничего не случится. Так что можно не волноваться.

Он оказывается почти прав.

Сначала Томас слышит топот бегущих ног, и в палатку вваливается какой-то солдат. Еще темно, до рассвета далеко, бивачный костер догорает. Солдат падает на колени и сплевывает кровь на овчину, на которой спит Фитцуолтер. Тот садится на постели, пытаясь сообразить, где находится.

– Там, – хрипит раненый, показывая куда-то через плечо. Он хватается за ногу Фитцуолтера, и из его рта с выбитыми зубами снова хлещет кровь. С окровавленных пальцев на желтую шкуру

– Простите, сэр, – извиняется он перед Фитцуолтером. – Чуть-чуть не успел.

– Там! – снова хрипит раненый, показывая в сторону реки.

Они слышат крики, лязг оружия и отдаленный вопль ярости или боли. Часовой топчется в нерешительности, глядя на Фитцуолтера. Томас быстро поднимается на колени. До них снова доносятся крики.

– В чем дело? – рявкает из-под одеяла Дженни.

Сэр Джон, приподнявшись на локтях, беззвучно открывает и закрывает рот. Шапочка слетела с его головы, седые волосы торчат во все стороны.

– Проклятье! – рычит Фитцуолтер. – Эти гады опять за свое!

Он вскакивает на ноги, выхватывает у часового полэкс и вылетает из палатки, даже плащ не накинув, не говоря уже о том, чтобы надеть стеганку и доспехи. Дженни спешит за ним – тоже не в полном снаряжении. Часовой тащит раненого вон, угрожая его убить.

В палатке снова воцаряется тишина. Парусиновый навес прогнулся под тяжестью снега, в центре с него свисает сосулька.

– Эль есть, а, Том? – спрашивает сэр Джон. Вечером кого-то выставили из палатки, чтобы освободить место для сэра Джона, который, судя по его утопающим в морщинах глазам, неплохо выспался.

– Найдем, – улыбается Томас.

– И еще ночной горшок, ладно? – просит сэр Джон. – Меня теперь чаще тянет мочиться.

На поляне возле палатки какой-то юнец помогает воину надеть доспехи. За ночь грязь под ногами замерзла. С реки по-прежнему доносятся крики, бой продолжается. Шум такой, будто два отряда дубасят друг друга палками. Мимо пробегает лучник. В руках лук, за спиной болтаются две сумки со стрелами.

– Проклятые северяне вернулись! – кричит он. – Вставайте. Собирайтесь.

Томас ныряет обратно в палатку.

– Проклятье! – стонет сэр Джон. – Давай, помоги мне, мой мальчик. И за дело.

Томас помогает сэру Джону надеть латы. Доспехи ему маловаты. С той поры, когда их изготовили, сэр Джон располнел, и теперь ремешки врезаются в тело.

– Подожди, – просит сэр Джон, когда Томас начинает застегивать латный воротник. Он допивает остатки несвежего эля. – Черт возьми, все время хочется пить.

Томас заковывает в латы правую ногу – ступню, голень, бедро, затем то же самое проделывает с левой ногой. Берет свой лук, сумку со стрелами, надевает шлем. Поднимает свой новый плащ, смотрит на него, понимая, что в нем он не сможет стрелять из лука. Посему плащ он оставляет в палатке вместе с остальными своими вещами. Потом, помедлив, все-таки вешает на плечо мешок с книгой продавца индульгенций. После разматывает с запястья тетиву и натягивает ее на лук.

Пока они собираются, с берега реки начинают приходить раненые. У кого-то колото-резаные раны, один давится кровью; еще один, закатив глаза от боли, держит у груди руку с отсеченной ладонью, которую зажимает в сгибе локтя другой руки. От пролитой на землю крови в утренний морозный воздух поднимается пар.

– Это «Цветок Крейвена»[120], – сообщает один из раненых, ковыляя мимо них. – Сволочи, недоноски, будь они прокляты.

– Кто они такие? – спрашивает Томас у помрачневшего сэра Джона.

– Люди Мясника Клиффорда, – отвечает он. – Того самого, что зарезал молодого Ратленда после битвы при Уэйкфилде. Солдаты его отряда называют себя «Цветок Крейвена», хотя все они как на подбор мерзавцы и изверги. Святые угодники! Нас ожидает долгий день.

На берегу реки оставленных на ночь трупов не видно, их засыпало снегом, но под деревьями валяются новые убитые. Сам мост завален телами погибших и раненых. Пронзенные стрелами воины в синих куртках Фитцуолтера и в красных – Уорика лежат вперемешку. Тех, кто уцелел, вытеснили с моста, и они теперь прячутся за деревьями, а также за балками и бочками, которые оставили плотники минувшей ночью.

На противоположном берегу реки северяне соорудили заграждение из повозок, бочек и балок.

– Боже милостивый, – произносит сэр Джон. – На тот берег нам теперь не попасть.

Полдюжины билльменов катят к мосту повозку, укрываясь за ней от летящих стрел.

– Это им не шибко поможет, – замечает сэр Джон, увидев, что правое переднее колесо повозки уперлось в лежащий на дороге труп. Солдат, толкающий повозку, смотрит вокруг, пытаясь сообразить, как быть дальше. В этот момент прямо возле его уха в повозку вонзается стрела. Он отскакивает назад и озирается по сторонам в надежде, что кто-нибудь подскажет ему, что нужно делать. Но никто не знает.

– А мы чего медлим? – недоумевает Томас. – Надо перестрелять их по одному.

Сэр Джон смотрит на свой меч.

– Нет, – возражает он. – Надобно собрать ударную группу. Впереди латники, за ними – лучники и ополченцы. Только так мы сумеем выбить с моста этих негодяев.

– Можно сделать и то и другое. Пойдемте.

Томас бежит вперед и прячется за ивой. В дюйме от него пролетает по прямой пущенная низко стрела. Еще одна зарывается в снег у него за спиной. Третья врезается в ствол рядом с его головой.

Неплохо стреляют, отмечает Томас, выглядывая из-за дерева. В бреши возведенной из бревен баррикады он видит воина в раскрашенном шлеме. Непросто его снять, думает Томас. Как стрелять из-за дерева? Он отходит на шаг назад, отводит тетиву до щеки, выступает из-за дерева, стреляет и тут же прячется за ствол. И как раз вовремя: возле его лица со свистом проносится ответная стрела. Он даже не успел посмотреть, куда попала его собственная.

Шагах в десяти от него у соседнего дерева, привалившись спиной к стволу, сидит еще один лучник в куртке гербовых цветов графа Уорика. Зажмурившись, прижимая к груди лук, он читает молитву. Должно быть, обделался, думает Томас.

В ста шагах позади них находятся остальные воины, отступившие туда, куда не долетают стрелы с северного берега. Утопая по щиколотку в грязи, они наблюдают за перестрелкой и ждут приказа о переходе к активным действиям. Горит костер, кто-то продает эль. У сэра Джона в руках кружка, которую он приподнимает, чествуя Томаса. И Томас клянет свою судьбу. Зачем он полез вперед?

Еще одна стрела вонзается в кору дерева над его ухом. Лучники на северном берегу выбирают удобную позицию, чтобы поразить его стрелой. Томас сползает по стволу на землю, следуя примеру лучника у соседнего дерева. Что делать? Похоже, он влип, выхода нет. Сквозь пожухлую траву он видит мост. Тела убитых и раненых громоздятся одно на другом в три, а то и в четыре яруса, словно скошенные стебли пшеницы. Многие пали при попытке к бегству и теперь лежат со стрелами в ягодицах или в ногах: лучники целились в сухожилия. Томас слышит вой, стоны, вопли о помощи. Внезапно трое или четверо раненых латников соскальзывают с моста в темную воду,

Томас всматривается в противоположный берег. Заграждение, возведенное противником, подобно крепостной стене замка, и попасть туда можно только по узкому мосту, который снова разрушен. Умно придумано, восхищается Томас. Сколь бы большое войско ни сосредоточил король Эдуард на этом берегу, наступать можно только узким фронтом, максимум шесть человек в ряд. И, чтобы схлестнуться с противником, воины прежде должны уцелеть под градом стрел, что будут лететь в них слева и справа. Даже трупы на мосту представляют препятствие. Остается надеяться лишь на то, что у противника кончатся стрелы.

В сторону моста выдвигается небольшой отряд латников. Они идут по дороге плотной стеной, перешагивая через трупы, пригибая головы в ожидании града стрел. Их человек пятнадцать-двадцать, все в куртках гербовых цветов Уорика, но, скорее всего, это солдаты Фитцуолтера, предполагает Томас. Они семенят мелкими шажками, задние ряды упираются коленями в идущих впереди. Вот миновали первую повозку, затем еще одну. В них никто не стреляет. Они приближаются к деревьям, растущим по берегу реки, уже почти подошли к мосту. Стрелы в них по-прежнему не летят.

Латники преодолевают первый завал из трупов. В них никто не стреляет. Они расступаются, обходя с двух сторон раненого, и снова смыкают ряды. Тот ползет, хватаясь за ноги ближайших к нему латников, молит о помощи. Никто не стреляет. Они ступают на мост, пробираются среди бочек и бревен к груде погибших и раненых. Здесь им приходится нарушить строй, идти по одному.

– Давай, приготовься, – громко шепчет Томас второму лучнику, который все еще прижимает лук к груди. Тот не реагирует. Он вообще ни на что не реагирует. Томас встает, накладывает стрелу на тетиву и ждет.

Латники на мосту приближаются к центральному пролету, но в них по-прежнему никто не стреляет. Они поднимаются на середину, начинают спуск, в их бронированной «стене» появляются бреши. И в этот момент на дальнем берегу кто-то криком отдает приказ, и все приходит в движение. Над заграждением появляются головы, руки, луки, и над водой летят стрелы – на вид тонкие и гибкие, но на самом деле тяжелые.

Томас затыкает уши, чтобы не слышать душераздирающие вопли солдат на мосту. От стрел, выпущенных с близкого расстояния, не спасут никакие доспехи, даже из рифленого или закаленного металла, так что почти ни у кого из латников нет шанса уцелеть. Первого стрела сбивает с ног. Второго выкидывает в реку через парапет. Еще один оседает на месте, об него спотыкаются другие. Падает пятый латник, потом шестой, и те, кто идут сзади, начинают в панике отступать – неуклюже бегут под градом стрел.

Томас выглядывает из-за дерева и стреляет, метя в узкую брешь между бревнами, из которых противник соорудил свое заграждение, и ему кажется, он слышит, как его стрела пронзает чей-то белый шерстяной табар. Он снова стреляет, резко отпустив тетиву, так что она звенит, как колокол. Стрела попадает в горло лучнику, который стоит во весь рост и старательно прицеливается. Тот дергается и заваливается назад. Томас снова натягивает тетиву и стреляет, высунувшись с другой стороны ствола. Смотрит, как его стрела исчезает в сером небе над укреплениями на противоположном берегу реки. Он опять натягивает тетиву, и в этот момент мимо его носа с жужжанием проносится вражеская стрела.

Он ныряет за ствол дерева и ждет.

Спустя некоторое время все кончено. Никому из латников не удалось живым уйти с моста. Когда падает последний из них, ликующие крики за ограждением смолкают; слышно только, как стонет от боли раненый да шелестят на ветру голые ветки ив.

С дальнего берега доносится громкий хохот.

Томас припадает к земле. Он чувствует запахи готовящейся на костре еды, собственного пота, сырости реки, лучника у соседнего дерева и крови. Время идет: небо светлеет, через промокшую насквозь куртку холод пробирает Томаса до костей. Он старается не шевелиться, чтобы не привлечь внимание вражеских лучников. От голода сосет под ложечкой, в горле пересохло, хочется глотнуть эля. Ему нужно облегчиться.

Сзади, он видит, воины снова строятся для атаки. Кто-то принял на себя командование. Лучники встают в две-три шеренги. За их спинами какая-то суета. Воины меняются доспехами, передают их в первый ряд. Слышатся угрозы, деньги переходят из рук в руки. Готовится еще один штурм моста.

Томас проверяет свой мешок со стрелами. Их осталось пять. Лучник под соседним деревом то ли уснул, то ли убит.

Несколько мгновений спустя латники снова выдвигаются к мосту таким же боевым порядком, что и первый отряд. Нагнув головы, идут по дороге, перешагивают через трупы; каждый держит руку на плече впереди идущего. Все в наспинниках. Боевые молоты и топоры они несут вертикально, как будто это оружие сможет защитить их от стрел. Вряд ли сэр Джон среди них, думает Томас. Один из воинов несет флаг, который Томас не узнает.

Кто-то отдает команды лучникам; за полями, в городе, звонит колокол. Стрелы летят с дальнего берега, когда латники уже на мосту. Лучники Фитцуолтера широкой цепью быстро выступают вперед на южном берегу и открывают ответную стрельбу. Их стрелы взмывают в серое небо, с шумом прорезают верхушки деревьев и обрушиваются на солдат за рекой. Вонзаются в телеги и бревна с глухим чпоканьем, прокатывающимся над головами обороняющихся как барабанная дробь, как перестук дождя.

Томас натягивает тетиву, выглядывает из-за дерева и посылает стрелу. Целей много, ибо храбрые защитники переправы стоят во весь рост, стреляя по латникам на мосту. Томас видит, как один лучник с беззвучным криком опрокидывается на спину. Значит, он только что убил еще одного человека.

Латники почти дошли до пролома, где мост сужается до нескольких балок. Один из них оступается. Видимо, доска стала предательски скользкой от крови и снега. Томас накладывает стрелу на тетиву, тщательно целится в брешь перед наступающими латниками. Над стеной поднимаются голова и клинок боевого топора. Бух. Стрела Томаса попадает в воина, его голова откидывается назад, а сам он падает и исчезает за заграждением.

Появляется еще один. Томас неловко отпускает тетиву и промахивается. Это арбалетчик. Томас наблюдает, как тот наводит арбалет и стреляет в лицо латника во главе наступающего отряда. Стрела отбрасывает воина назад; уже мертвый, он падает в пролом моста и повисает между балками, ногами касаясь воды. Вот еще один арбалетчик. Томас попадает ему в плечо, и от ударной силы стрелы того разворачивает боком. Хороший выстрел. Латники наступают, и в какой-то момент кажется, что они вот-вот

Град стрел отбрасывает их назад, и в бою наступает перелом в пользу противника. Латники разворачиваются и пытаются бежать, и скоро на мосту не остается уцелевших. Из окровавленных доспехов и трупов образовался уже целый полуостров, мост трещит и качается: это раненые пытаются уползти. Кто-то время от времени вскрикивает от боли.

Надолго наступает тишина.

Томас сидит и ждет.

Что теперь будет? Похоже, никто не знает. Уверенность в своих силах их покидает. И холод собачий.

И вдруг где-то сзади раздаются рев труб и бой барабанов. Лучники в поле расступаются. Появляется группа герольдов, затем знамя короля Эдуарда, затем штандарты Уорика и Фоконберга. Они едут из замка Помфрет.

Эдуард, еще недавно граф Марч и герцог Йоркский, а теперь король Англии, в доспехах и длинном дорожном синем плаще с воротником из какого-то плотного меха выглядит гигантом. Рядом с ним на лошади бурой масти едет Уорик – тоже в полном снаряжении. «А где же его вороной конь?» – думает Томас. Приближенные Уорика суетятся вокруг него, остальные смотрят на них в ожидании распоряжений. Король и Уорик, сидя в седлах, изучают местность, прикидывают, много ли солдат они потеряли. Томас видит, как Фоконберг и король о чем-то спорят. Фоконберг настойчиво показывает в одну сторону – на запад, а король в другую – на мост; граф Уорик на коне гарцует вокруг них.

Планируется новая атака, третья за день. Громко отдаются команды, трубят трубы, группы воинов выдвигаются вперед, другие отходят назад. К королю Эдуарду подъезжают верховые в броне, что-то ему говорят. Он их то слушает, то нет. Фоконберг все жестикулирует. Наконец король что-то произносит, и Фоконберг уезжает с небольшой группой своих приближенных.

Отряды лучников под командованием двадцатников разворачиваются веером на поле, там же, где занимали позиции лучники, обеспечивавшие поддержку второго штурма моста. Время от времени серую высь прорезают летящие стрелы, подгоняемые гудящим в деревьях северным ветром.

Томас наблюдает, как король Эдуард обращается с короткой речью к воинам, собравшимся на дороге. Видимо, воодушевляет и подбадривает солдат. Ему в ответ раздаются нестройные воинственные возгласы, и отряд отправляется к мосту. На этот раз воинов не меньше сотни, они идут зигзагом – вправо-влево, вправо-влево, – меняя направление одновременно, перекрикиваются друг с другом, стараются держаться плотным строем. Должно быть, они из одного отряда, служат одному господину, воюют под одним флагом. Кто они такие? Томас не знает.

Впрочем, уже через минуту это не имеет никакого значения. Как только латники доходят до моста, на них обрушивается град стрел, и скоро не остается ни одного, кто мог бы вернуться в свои дома и маноры. Все убиты. За их гибелью молча, с непроницаемым выражением на лицах наблюдают король Эдуард и граф Уорик, а также тысяча усталых лучников, согнувшихся над своими луками и пустыми мешками для стрел. Последний отряд сумел продвинуться дальше, нежели латники во время первых двух атак. Дошли почти до конца моста. Один даже успел забраться на стену заграждения и занести над головой боевой топор, но один из билльменов-северян стащил его вниз, и что они с ним сделали, представить нетрудно.

На южном берегу реки все застыли на месте, будто примерзли. С северного берега на южный по-прежнему летят стрелы. Некоторое время спустя из реки, покачиваясь на заплетающихся ногах, выбредает воин в легких доспехах, с которых стекает вода, но его тут же настигает стрела, и он кубарем катится по земле.

В тот день они предприняли еще два штурма, и каждый был менее успешным, нежели предыдущий. Мост теперь завален телами убитых и раненых, атаковать невозможно. Томас молча наблюдает за происходящим со своей удобной позиции.

Уорик все кружит и кружит на своем коне. Видно, что он нервничает. Солдаты вокруг притихли, словно уже смирились с поражением. Еду не раздают, выпивку тоже. Лица у всех серые, как застиранное полотно. Все голодны, замерзли, раздосадованы тем, что застряли у моста, что им не по силам преодолеть переправу. Перед глазами – сотни трупов их товарищей на снегу. Впереди перспектива долгого марша домой по безлюдным, опустошенным землям. И разве можно кого-то осуждать за то, что он хочет убраться отсюда подальше?

Тем временем ветер крепчает, гонит по небу снежные тучи. Король Эдуард смотрит вверх. Видно, что он растерян, слишком молод для бранных дел. А Уорик? Что ж, он ведь уже однажды сбежал с поля брани, не так ли? А в еще одной битве потерпел поражение. Кто теперь решится в него поверить? И он по-прежнему в седле, словно готов умчаться прочь. Примет ли он бой, если северяне с того берега пойдут в наступление? Или опять, сверкая пятками, пустится наутек?

Пауза затягивается. Плана действий на такой случай нет. Томас осознает, что судьба их предприятия висит на волоске. Куда качнется чаша весов? Многие уже не настроены воевать, ищут глазами своих коней. Скоро их примеру последуют и другие. А если один покинет лагерь, уедут и остальные. Наступает решающий момент. Что-то должно произойти.

И происходит. Уорик вдруг выезжает на поляну в начале дороги, чтобы все его видели. Привстает в стременах, поднимает меч. Теперь к нему прикованы глаза всех, кто может видеть его, и уши тех, кто может его только слышать. Он осматривается вокруг, как бы принимая для самого себя какое-то решение.

– Братья по оружию! – кричит он. – Друзья! Пусть те, кто хочет сбежать, уезжают. Но те, кто готов задержаться, оставайтесь здесь со мной.

С этими словами он переносит ногу через коня и легко спрыгивает на землю. Берет коня под уздцы и подносит меч к его шее. Все замирают. Смотрят, что же будет. Уорик обводит взглядом войско. Конь бочком отходит на шаг в сторону от него, потом еще на шаг. И вдруг Уорик взмахивает мечом и одним резким движением перерезает узловатые вены на шее коня. На его дорогие латные ботинки льется кровь. Уорик отступает назад, и конь, корчась, с грохотом валится на землю.

В наступившей тишине слышны только хрипы умирающего животного.

Король Эдуард, в недавнем прошлом граф Марч, в замешательстве смотрит на графа Уорика. Похоже, он не знает, как реагировать. Он бросает взгляд вокруг – должно быть, ищет лорда Фоконберга. Но того рядом нет.

А вот солдаты из личного отряда Уорика знают, что делать. Издавая воинственный клич, они протискиваются в первые ряды, ведя за собой остальных на новый

Глава 35

Кэтрин и помощника убитого хирурга Уильям Гастингс определяет в лазарет, который размещается в амбаре с камышовой крышей, стоящем среди вязов примерно в лиге от речной переправы под названием Феррибридж. Помощник хирурга нашел круглолицую девочку, которая согласилась отвести их туда.

– Чудо, что ее не придушили как ведьму, – бормочет он. – Но дорогу она знает.

Помощника хирурга зовут Мэйхью. Он боится лошадей и очень нервничает в присутствии любой мало-мальски важной особы. В амбаре, когда они добираются туда, полно солдат, прячущихся от холода, и стоит запах коровьего навоза и мышей.

– Здесь же грязно, – недовольно замечает Кэтрин.

– А чего вы ждали? – удивляется девочка. – Это же амбар.

Ей лет двенадцать, прикидывает Кэтрин, и говорит она с акцентом, который трудно распознать.

Появляется Грайль, чтобы выдворить солдат из амбара, и Кэтрин, сама того не желая, рада встрече с ним, хотя у него самого глаза на лоб лезут, когда он видит ее в военном лагере.

– Вы в добром здравии, миледи? А то у вас… – Не договорив, он умолкает и пожимает плечами.

Некоторое время назад Кэтрин плакала, и, очевидно, на ее чумазом от дыма лице остались разводы от слез.

– Все нормально, – отвечает она, и Грайль больше ее не пытает.

– Простите, что тут все так примитивно, – извиняется он. – Монастырская больница уже переполнена.

Это отговорка, думает Кэтрин. В монастырской больнице держат места для раненых более высокого чина – из командирского состава.

– Но монахи уже идут сюда, – радостно сообщает Грайль, – и хирурги из других отрядов тоже вот-вот будут. Они же, наверное, принесут с собой что-то еще для врачевания?

Но это лишь предположение. Сам он точно ничего не знает. И Кэтрин не знает. Никто не знает. Воюющие стороны мечтают только о победе, забывая о раненых.

– И это всегда так? – спрашивает Кэтрин у Мэйхью, когда Грайль садится на коня и уезжает.

– Обычно, – подтверждает тот, глядя на свисающие с крыши сосульки. – Каждый лорд требует к себе лекаря, но только чтоб он лечил его одного. А их услуги дорого стоят, понимаете, да? Никто не хочет тратить свои снадобья на умирающего билльмена. Это все равно что лечить корову или собаку. А Уильям Гастингс – добрый человек. Заботится о своих солдатах, когда может. Потому я здесь.

Мэйхью тыкает себя в грудь. У него оттопыренные уши и веснушчатое лицо, как у Рыжего Джона, а руки свисают с узких плеч почти до самых колен. Кэтрин непроизвольно улыбается ему.

– Ну что ж, тогда займемся делом, – говорит она, и они помогают Ричарду переместиться с повозки в амбар.

– Что-нибудь из пропитания есть? – спрашивает он.

У них только ломоть жесткого ржаного хлеба да неполная кожаная бутыль с водянистым элем. Когда и это закончится, придется снова думать, где раздобыть еду. Вместе они помогают ходячим раненым разместиться в амбаре. А потом к ним на подмогу из мужского монастыря прибывают три монаха в серых одеяниях. Они приносят с собой перевязочные материалы, стеклянный сосуд с пиявками, мази и бальзамы в глиняных горшочках, розовое масло, пузатый бочонок вина, шесть десятков яиц и распятие.

– С ними вы разбирайтесь, – говорит Кэтрин Мэйхью.

Поначалу монахи к ней относятся с подозрением, и их недоверчивость лишь усиливается, когда они видят слепого Ричарда, сидящего у амбарной стены, которая понизу сложена из камня.

Но потом начинают поступать раненые, которых кладут в ряд у северной стены амбара. Мэйхью выбивает отверстие в обсыпающейся южной стене, чтобы в помещение сочился угасающий дневной свет. Но вместе со светом в амбар проникает и холод, залетают снежинки, и они разжигают костер в самом центре, используя в качестве дров все, что горит. Вскоре помещение наполняется дымом, который разъедает глаза и вызывает кашель. Они согревают вино и разбивают яйца, Мэйхью собирает мочу у всех, кто может помочиться. Потом они распаковывают инструменты убитого хирурга и принимаются обследовать раненых, срезая одежду и промывая раны мочой и горячим вином.

Первый пациент Кэтрин – юноша со стрелой в бедре. Он бледен от страха, боится боли и смотрит на нее во все глаза, а они у него черные как сажа и кажутся маслянистыми в оранжевом сиянии костра. Кэтрин осматривает его ногу. Парню одновременно повезло и не повезло. Кость стрела не задела – это удача. Не перебита и артерия – несущий кровь сосуд; если его повредить, человек истечет кровью и умрет.

Однако стрела вошла глубоко в мышцу, и края раны, очищенные губкой, теперь плотно смыкаются вокруг древка.

Над плечом Кэтрин вырастает тень, и она поднимает голову.

– Позвольте мне?

Это Мэйхью. В фартуке как у кузнеца он склоняется над юношей и ощупывает его ногу, скатывая до колена разрезанные над раной шоссы.

– Хм-м-м, – мычит он. – Хм-м-м.

– Сумеешь вытащить? – спрашивает Кэтрин, вспоминая, как извлекала стрелу из Ричарда во Франции.

– Скорее получится выдернуть древко из наконечника, – говорит он. – Видел это тысячу раз.

Мэйхью измеряет стрелу – точнее, ту ее часть, что торчит из ноги. Потом садится на корточки и смотрит на бедро юноши под другим углом. Кивает сам себе.

– Здесь возможно только одно, – говорит он, выпрямляясь во весь рост. – Готов? – с улыбкой обращается он к юноше. Тот в ужасе таращится на него, беззвучно открывая-закрывая рот. Не дожидаясь его ответа, Мэйхью снова опускается на корточки, обхватывает стрелу обеими руками и плечом налегает на конец древка с прорезью для тетивы, проталкивая его сквозь ногу. Наконечник вылезает с другой стороны вместе со струей крови и ошметками плоти. Юноша визжит, брыкается, приподнимается, пытаясь ударить Мэйхью.

– Держите его! – кричит тот. Кэтрин кидается на юношу, пытается придавить его к полу. К ним спешит на помощь один из монахов. Мэйхью собирается с силами и обламывает древко над раной. Юноша стонет и мечется на полу. Кровь повсюду. Кровью пропиталась солома, земля и все, что есть на ней. Мэйхью проводит пальцами по слому на древке, убирая щепки, затем льет на рану остатки мочи из глиняного горшка и просит монаха поднять ногу парня.

Из-под ягодицы торчит черный иглообразный граненый наконечник. Из раны густой струей вытекает кровь. Мэйхью зажимает наконечник между пальцами, вращает его и аккуратно вытаскивает обломок стрелы из раневого отверстия. Хлещет кровь. Нахмурившись, Мэйхью кивком показывает на сложенный в подушечку кусок ткани, смоченный в еще теплой моче.

– Прижмите как можно крепче, – велит он.

Кэтрин прижимает подушечку к ране. Лучник теряет сознание. В следующее мгновение кровотечение замедляется, и Мэйхью удовлетворенно кивает.

– Ха! – восклицает монах. – Чистая работа.

Мэйхью

– Это вам не катаракту удалять[121], – говорит Мэйхью. – И если мы сейчас сделаем ему перевязку, думаю, он еще повоюет.

Юноша очень бледен, лоб его покрывает испарина. Кэтрин промывает его раны и перевязывает их льняными бинтами. Что ни день, то новый урок.

Поступают новые раненые. Один – юноша в синей куртке со стрелой в животе, сломанное древко которой торчит из прорехи в его стеганке. Его заносят на носилках из плащей пятеро товарищей. Он тоже очень бледен. На обескровленном лице цвета алебастра или слоновой кости краснеют алые губы. К раненому подходит Мэйхью. Осмотрев юношу, он едва заметно качает головой.

Следуя за Кэтрин и Мэйхью, солдаты несут раненого к костру и там c удивительной бережностью кладут его на землю.

– Сынок, ты поправишься, – говорит один солдат, и Кэтрин, заметив внешнее сходство между ним и несчастным юношей, понимает, что это отец обращается к сыну. – Хирург приведет тебя в порядок, и мы вернемся к маме, да? Живые, здоровые и с толстыми кошельками.

Слезы катятся из его глаз, и он отворачивается, на прощание пожав сыну руку. Его товарищи забирают свои плащи, осторожно вытаскивая их из-под смертельно раненного юноши, затем обступают его отца и вместе с ним покидают амбар, возвращаясь на поле брани.

С наступлением вечера наступает и временное затишье. Монахи приносят еще хлеба и эля. Они укладываются спать у костра. Кэтрин укрывается одним одеялом с Ричардом и посреди ночи чувствует, как он поднимается и тихо сидит. Как будто смотрит на луну. Она ни о чем его не спрашивает.

Утром начинают прибывать новые раненые. Все с торчащими из тел стрелами. Нет ни одного пострадавшего от клинка. Кэтрин обрабатывает раны, иногда, если знает, как резать, вытаскивает у кого-нибудь из тела наконечник, но чаще уступает эту привилегию Мэйхью. Тот, хоть и значится лишь помощником хирурга, по-видимому, обладает редким талантом целителя.

– Где остальные хирурги, черт бы их побрал? – вопрошает Мэйхью. Его веснушчатое лицо забрызгано кровью, кожаный фартук стал как у мясника. – Видать, отдыхают, дожидаются, когда богатеньким благородным потребуется помощь, – отвечает он на свой вопрос.

Прибывший из Понтефракта священник бесшумно расхаживает между ранеными в сопровождении одного из монахов. Еще несколько монахов, пришедших из монастыря, выносят из амбара умерших, заносят новых раненых. В основном это лучники, доставленные в лазарет товарищами, но теперь появляются и тяжеловооруженные всадники, которых привозят на конях их оруженосцы и слуги. Те задерживаются, помогая снять доспехи со своих хозяев и пытаясь добиться, чтобы им оказали помощь раньше других («Мой господин – личный друг сэра Хамфри Стаффорда», – сказал кто-то из них). Кэтрин на их настояния не реагирует, в первую очередь занимаясь теми ранеными, которым необходима неотложная помощь. Ее гложет беспокойство за Томаса. Если вдруг его ранят, кто-нибудь принесет его в лазарет?

Сразу же после полудня наконец-то объявляется хирург. В считаные мгновения он наводит в амбаре свои порядки. Большую часть помещения освобождает для рыцарей высокого достоинства, а тех, кто, на его взгляд, не способен заплатить за его услуги, выгоняет на холод. Он не хирург, а врач[122], заявляет лекарь. На нем длинный плащ и меховая шапка с заостренным верхом, которую он никогда не снимает. Стоя у костра в центре амбара, он поручает Мэйхью пускать кровь тем, из кого они все утро извлекали стрелы.

– Счастье простого люда, что они не могут себе это позволить, – бормочет Мэйхью, кивая на бедных лучников и пеших воинов, которых выставили на холод.

Врач обращает взгляд на Кэтрин. Он в замешательстве: никак не ожидал встретить женщину в полевом лазарете.

– Кто такая? – осведомляется он.

– Я леди Маргарет Корнфорд, дочь покойного лорда Корнфорда и личный друг Уильяма Гастингса, – представляется она, глядя ему прямо в глаза. – Я здесь по просьбе Уильяма Гастингса и не стану никому пускать кровь, прижигать раны или втирать ваши тлетворные мази.

От голода у нее дрожат руки, но она отдает себе отчет в том, что говорит.

– Я буду промывать раны, – продолжает Кэтрин, – теплым вином или свежей мочой, зашивать их пенькой или шелковыми нитками и перевязывать чистым сухим полотном. Не больше того. И не меньше.

У врача длинный шершавый нос, из ноздрей торчат влажные пучки волос. Он выше Кэтрин на целую голову и смотрит на нее сверху вниз, пытаясь определить ее достоинство и влиятельность.

– Очень хорошо, миледи, – произносит он мгновение спустя, облизывая тонкие губы. – Но вы свое умение будете применять к простолюдинам, а благородных буду пользовать я.

– Они не скажут вам спасибо за то, что вы их убиваете.

Врач бросает на нее озлобленный взгляд, поворачивается и идет прочь из амбара. За спиной у него мягко раздуваются полы длинного плаща. Мэйхью усмехается, глядя ему вслед, но продолжает исполнять повеление врача – ножом делает надрез между пальцами на руке одного из раненых и держит его, пока кровь льется в глиняную чашу.

Вскоре после полудня юноша со стрелой в животе умирает. У Кэтрин к тому времени руки по локоть в крови, юбки тоже измазаны кровью, а сама она едва не теряет сознание от голода. По ее прикидкам, с утра она, должно быть, обработала сотню ран и надеется, что ее пациенты выживут, ибо Мэйхью, если врача в амбаре нет и сам он не пускает кровь знати, поспевает всюду, мгновенно оценивая состояние раненых – кто из них выживет, кто умрет, – и распределяет соответственно. Посему Кэтрин занимается солдатами с легкими ранениями, оставляя заботам монахов тех, кому жить осталось недолго.

Около четырех часов пополудни дневной свет начинает угасать, состояние тех, у кого хорошие шансы выжить, улучшается, и Кэтрин впервые с тех пор, как проснулась, вспоминает о Ричарде. Он сидит у стены – там, где она оставила его утром. Круглолицая дурочка стоит буквально в нескольких дюймах от Ричарда и не сводит с него глаз. Кэтрин прогоняет девчонку.

– Ты знал, что она стоит рядом? – спрашивает Кэтрин.

Ричард качает головой.

– Мне показалось, я что-то почувствовал, – объясняет он, – даже окликнул, но вокруг такая суматоха, столько разных звуков, вот я и засомневался. Твой парень Мэйхью только что попросил меня помочиться в чашу, и я охотно это сделаю, но, может, я еще как-то могу помочь? Я промерз до костей, сидя здесь.

Пока она думает, что сказать ему в утешение, с улицы доносится грохот копыт. К амбару скачет большой отряд. Под знаменем, на

– Господи помилуй, – выдыхает Кэтрин. – Граф Уорик.

– Он здесь? – спрашивает Ричард, с трудом поднимаясь на ноги.

– Скачет сюда.

– Он ранен?

– Может быть.

– Не подпускай к нему того врача-недоумка. Сама его спаси. Тебе это зачтется.

Она бросает на него взгляд. К чему это он?

Отряд Уорика мчится к амбару через поле. Первый из всадников, подлетев к лазарету, спрыгивает с коня прямо на скаку.

– Хирурга сюда! – орет он. – Милорд Уорик ранен.

Врач пока еще не вернулся. К подъехавшим выходит Мэйхью.

– Тяжело? – спрашивает он.

– Стрелой. В бедро.

– Кровь идет? – допытывается Мэйхью.

Спешившийся всадник тупо смотрит на него. Шлем он потерял, табар его измазан кровью.

– Конечно, идет, дьявол тебя подери. Прошу прощения, миледи.

– Кровотечение сильное? – уточняет Мэйхью.

– Вон он едет, – раздраженно показывает латник. – Сам увидишь.

Уорик на коне одного из своих воинов сидит в седле, запрокинувшись назад. Из внутренней стороны его правого бедра торчит стрела. Его гордое лицо искажает гримаса боли. Лошадь идет неровной рысью, и он с каждым ударом копыт морщится, бормоча что-то нечестивое.

Мэйхью при виде Уорика столбенеет. Взирает на него как на святого или мученика. Не то что подойти к нему боится – дар речи потерял.

– Снимите его с коня, – распоряжается Кэтрин.

Латники помогают своему господину спешиться, и Уорик, опираясь на двоих из них, ковыляет в амбар.

– Где мой врач? – кричит он, на последнем слове срываясь на визг. – Привести его!

– Положите его сюда, – распоряжается Кэтрин, пинком отшвыривая чаши с кровью. Латники кладут Уорика на спину в той части амбара, которую врач отвел для раненых, способных заплатить за кровопускание.

– Снимите с него доспехи, – велит Кэтрин. Один из латников наклоняется и разрезает кожаные ремешки и шнуровку. Освободив Уорика от его брони, он отбрасывает доспехи в сторону. Стрела сломалась, когда, пройдя сквозь кольца кольчужной юбки, вошла в мясистую часть бедра Уорика под самым пахом.

– Да не стойте же, – ворчит Уорик. – Сделайте что-нибудь.

Шоссы его пропитались кровью, но сейчас кровотечения нет. Кэтрин разрезает ткань и скатывает штанину до колена. Стрела вонзилась в мягкую часть бедра, в мышцы на задней стороне ноги. Повезло ему, думает Кэтрин.

– Обломок стрелы у вас? – спрашивает она.

Латник смотрит на нее как на полоумную.

– Здесь есть кто-нибудь, кроме шутов и шарлатанов? – гневно вопрошает он. – Ради всего святого, это ведь милорд граф Уорик, а не какой-то там безымянный деревенщина. Давайте уже исцеляйте его.

Кэтрин снова осматривает рану. Случай непростой. Глубоко ли вошла стрела? Она берет одну из серебряных игл, длинную, окунает ее в кувшин с теплым вином, затем вводит в рану у самого древка, проверяя расположение усиков наконечника. Уорик морщится.

– Вина, – требует он.

– Вино нам нужно для других целей, – возражает Кэтрин.

Уорик не привык, чтобы на его требования отвечали отказом, и впервые внимательно смотрит на Кэтрин.

– Ты дьявол в женском обличье? – спрашивает он.

Вместо ответа она еще глубже вводит иглу, чтобы боль заставила его забыть обо всем остальном. Расчет оказывается верным. Ее пальцы проникают в рану. Это значит, что стрела сидит глубоко и проще будет протолкнуть ее вперед, как некоторое время назад это сделал Мэйхью. Кэтрин вытаскивает иглу, сетуя про себя на внезапно оробевшего Мэйхью.

Ей придется надавить на стрелу основанием ладони. Остается надеяться, что она сумеет вытолкнуть ее одним резким движением. Но как быть с раной на другой стороне? У Кэтрин появляется одна мысль, и она поднимает голову. Вокруг собралась толпа из девяти-десяти человек; среди них герольд в четырехцветном табаре, выдающем в нем слугу короля. Все солдаты в доспехах. Латник стоит на коленях. На нем толстые кожаные перчатки.

– Дайте ему вина, – велит Кэтрин монаху.

Тот подносит к губам графа кувшин с вином.

– Постойте. – Кэтрин наклоняется вперед, окунает в кувшин хирургический нож и болтает им в вине.

– Вот, – произносит она, вынимая нож из кувшина. – Теперь пусть пьет.

Они наблюдают, как Уорик жадно пьет вино, морщится, что-то сплевывает.

– Пожалуйста, поверните его на левый бок.

Монах и латник переворачивают графа, как им было велено. Тот стонет, недовольно бурчит.

– Держите его крепко. И принесите свечу.

Один из монахов приносит алтарную свечу из пчелиного воска, излучающую яркий свет. В ее ровном сиянии Кэтрин видит большие пятна на ягодице и сразу вспоминает сэра Джона с его фистулой. Значит, у Уорика тоже свищ?

– Ты, – обращается она к латнику. – Проталкивай стрелу. Медленно.

Он в ужасе.

– Делай, что говорят, – велит Уорик.

Латник, шаркая, выдвигается вперед. Смотрит вокруг, ища поддержки.

– Давай, – подгоняет его Уорик.

– Медленно, – добавляет Кэтрин.

Латник наклоняется, хватается за стрелу. Уорик охает.

– Простите, милорд.

– Давай, давай.

Латник глубже вгоняет стрелу в ногу графа. Уорик напрягается, стискивает зубы.

– Свечу! – командует Кэтрин.

Монах перегибается через нее.

Она наблюдает, как на тыльной стороне бедра Уорика появляется вздутие, которое постепенно заостряется, белеет. Хирургическим ножом она делает на коже надрез. Чувствует, как нож задевает наконечник. Из раны хлещет кровь, и вместе с кровью выходит стрела. Уорик брыкается, вопит от боли. Мэйхью и монах крепко держат его. Латник ошеломлен. Кровь заливает пол, лужа ширится. Кэтрин охватывает паника. Она перерезала артерию! Она в ужасе, не знает, что делать, за что хвататься. Усилием воли она заставляет себя успокоиться.

– Губку, – требует Кэтрин. – Полотно.

Она извлекает стрелу и отшвыривает ее в сторону, потом вдавливает в рану пропитанную мочой губку и сверху прижимает ее сложенным в несколько слоев куском полотна, смоченным в вине. Держит, пока подушечка не пропитывается кровью.

– Еще, – требует Кэтрин. Мэйхью подает ей чистый кусок ткани. Она накладывает его на первый и, когда он становится красным от крови, сверху накладывает третий, потом четвертый. Кровотечение постепенно замедляется, и шестая подушечка уже не краснеет. Кэтрин продолжает зажимать рану. Время идет. Солдаты вокруг утомлены ожиданием. Наконец Мэйхью кивает.

Кэтрин едва не падает от усталости и облегчения. Артерию она не зацепила.

– Ну?

Вопрос исходит от латника, выступающего от имени своих товарищей.

– Будет жить, – выносит вердикт Мэйхью. – Жить будет.

Глава 36

В сумерках раннего вечера мост наконец-то захвачен – благодаря конным лучникам Фоконберга, которые форсировали реку вверх по течению и ударили во фланг оборонявшимся. Томас садится на берегу, развязывает свой мешок, проверяя, есть ли в нем что-нибудь съестное, и видит книгу продавца индульгенций. Он снова открывает ее, просматривает рисунки, которые добавил с тех пор, как книга оказалась у него: окно собора Святого Павла, имя Рыжего Джона, портрет Кэтрин, который он набросал, пока она лежала в беспамятстве в Бреконе.

Он жалеет, что взял книгу с собой, но теперь, когда обоза рядом нет, оставить ее негде. Он перекидывает мешок через плечо и идет искать воинов Гастингса. Его штандарта нигде не видно, но, пройдя по залитому кровью каменному мосту, на другом берегу Томас встречает капитана-валлийца. Вид у того несказанно довольный, словно он лично обратил в бегство северян.

– Ох и хитер старик Фоконберг, – смеется он. – Форсировал реку вброд выше по течению. Где переправа не охранялась. Теперь вместе с копейщиками и хобиларами[123] преследует уцелевших по северной дороге.

Впереди лежат поля, укрытые посеревшим снегом. В лицо дует порывистый ветер. Томас не чувствует ничего, кроме страха. Дальше идти нельзя – ни ему, ни остальным. Ничего хорошего их там не ждет. В этом он абсолютно уверен.

– Что ж, – продолжает валлиец, – нам так и так нужно двигать. К селению Сэкстон. Это где-то там дальше. Приказ Гастингса.

– Далеко отсюда? – спрашивает Томас.

– Лиги три-четыре, – предполагает валлиец.

Томас поворачивается и внимательно смотрит, как армия переходит реку по восстановленному мосту.

– А где обоз?

– Пойдет вброд.

– То есть захватывать мост не было нужды, – заключает Томас.

Сквозь деревья они видят, как за рекой в полях солдаты роют могилы.

– Ну да, – соглашается валлиец.

Какое-то время они наблюдают за роющими могилы. У одной стоит, дрожа от холода, священник.

– У тебя сыновья есть? – любопытствует валлиец.

Томас качает головой.

– Повезло, – кряхтит валлиец. – У меня две дочери, Кейт и Кэтрин. В честь матери нарекли. Я хотел мальчишек. Представлял, как это будет. Как мы вместе будем воевать. А теперь вот думаю: оно и к лучшему, что их у меня нет. А то ведь вот так бы и закончили.

Он жестом показывает на поля за рекой. Томас кивает. Они идут к дороге и вливаются в колонну, бредущую на север по талому снегу. В какой-то момент начинают трубить трубы и бить барабаны, а командиры принимаются упорядочивать строй и поторапливать своих людей, медленно плетущихся по дороге. С грязных солдатских лиц не сходит угрюмое, усталое выражение. Они следуют на север к селению Сэкстон, куда прибывают затемно. Никакой обоз их не нагнал, им суждено провести ночь без пищи, да еще и под открытым небом. Командиры набиваются в церковь и окрестные хижины, а простые солдаты остаются без крова над головой.

Перед вечерним звоном[124] Томас идет на край селения, чтобы справить нужду. Там он встречает других солдат, занимающихся тем же самым. Все взгляды устремлены на север, туда, где в небе отражаются оранжевые отблески тысячи костров.

– Значит, завтра, – говорит кто-то. – Так что молитесь и на боковую.

Томас располагается под стрехой ближайшей хижины и, положив голову на книгу продавца индульгенций, начинает молиться. Молится за Кэтрин и сэра Джона. Молится за себя. Молится за то, чтобы найти Райвена и не побояться вступить в бой с ним или с великаном. Просит Господа ниспослать ему мужество, чтобы убить обоих.

Помолившись, он лежит без сна. Съежившись от холода, слушает тихие звуки в темноте: кто-то всхрапывает, кто-то шепчется, кто-то молится, кто-то ворочается. Момент истины, думает Томас. Сейчас каждый из них как на ладони, суть каждого обнажена, словно с них содрали кожу. В такие моменты познаешь, что за люди вокруг, и сам открываешь им свое нутро.

В конце концов он все-таки засыпает, а незадолго до рассвета внезапно пробуждается с содроганием, чувствуя лед в задубевших волосах. Вдалеке постепенно светлеет горизонт, слышится щебет первых проснувшихся птиц, в молочно-серой утренней мгле проступают неясные очертания местности. Есть по-прежнему нечего, и один из часовых сообщает ему, что Фоконберг должен находиться в маленькой деревушке под названием Лид, в западной стороне. Его копейщики и конные лучники, рассказывает вестник, в небольшой долине, что лежит севернее, – по сути, это впадина в поле, – напали в темноте на «Цветок Крейвена» и поубивали всех до одного.

– На это они никак не рассчитывали, – смеется вестник, который, по его словам, принимал участие в засаде. Он показывает Томасу золотое колечко в виде дракона с загнутым хвостом. Лицо его посерело от усталости, на носу кровь, оставленная окровавленным пальцем.

– Отдам тебе за булку хлеба, – предлагает он.

– Размечтался, – фыркает Томас.

– Тогда за плащ?

Томас смеется. Звонит церковный колокол, и они оба инстинктивно поднимают глаза вверх. За церковной башней плывут на юг бледные снежные облака.

– Вербное воскресенье, – бормочет вестник, пряча кольцо. – Через неделю Пасха. Поди, и не доживу до того дня.

– Не хорони себя заранее, – урезонивает его валлиец, внезапно появляясь рядом с Томасом. – В бой с таким настроением не идут.

– Да вы видели, какую армию собрал Генрих Ланкастерский? – спрашивает вестник. – Нет? А я видел. Вчера вечером специально на гребень поднялся. Там их тысячи тысяч, этих гадов северян. И вот что я вам скажу: с ними все великородные – бароны, лорды, – все, кто способен драться. А с нами кто?

– С нами король.

Вестник смотрит на валлийца долгим взглядом.

– Ты думаешь? – скептически произносит он. – По-твоему, король с нами?

– И Бог.

Теперь вестник сплевывает.

– С нами Уорик, – говорит Томас.

– Уорик, – признает лучник. – Правда, я слышал, он ранен.

С дороги, ведущей на юг, до них доносится медленный скрип повозок. Все встают и идут встречать обоз.

Стрелы. Восемь повозок, и все со стрелами.

– А где еда? Где эль? Как мы будем драться не жрамши? Тетиву не натянешь, когда в брюхе пусто.

– Забьем волов, – предлагает кто-то. – И зажарим на костре. На дрова пустим их же повозки.

Первый возчик пытается протестовать, но у него из рук быстро вырывают кнут. Остальные семь возчиков только рады, что им повезло больше, нежели их товарищу. Пока они сгружают на дорогу стрелы, один из солдат, взмахнув боевым топором, убивает вола. Глухой удар лезвия, вонзившегося в плоть, напоминает Томасу убийство декана. Прежде чем они успевают разделать тушу и развести костер из порубленной на дрова повозки, снова сигналят трубы, но в холодном сером воздухе они звучат пискляво, будто на последнем издыхании.

Это возвещает о своем приближении один из командиров Фоконберга, возглавляющий отряд из двадцати человек. Сэра Джона нигде не видно. «Где он может быть?» – недоумевает Томас. Он надеется, что тот хотя бы в тепле. Прибывшие останавливаются перед убитым волом и начинают отдавать команды. Их кони нервно ржут, пугаясь запаха свежей крови.

Солдаты облизываются, глядя на тушу вола с вывалившимся из пасти толстым языком, но им снова приказывают выступить в поход. Окоченевшие, с серыми лицами, они покидают селение и бредут по

Томас ходит от солдата к солдату, которых Уильям Гастингс отдал под его начало, проверяет их снаряжение: у каждого должен быть лук, хотя бы одна запасная тетива и мешок со стрелами. Почти все в туго облегающих шлемах, теперь уже тронутых ржавчиной, и у каждого, кроме лука, на поясе висит еще какое-нибудь оружие – молот, кинжал, что-нибудь этакое. От всех разит сыростью и плесенью.

Они снова останавливаются, столпившись на дороге. Начинается снегопад, сыплет крошечными шариками, похожими на градинки.

– Много их будет? – спрашивает один из солдат. Он моложе Томаса, вооружен луком из желтой тисовой древесины. Томасу он напоминает юного Хью, сбежавшего из отряда перед Кентербери. С тех пор он о нем и думать забыл.

– Не то чтобы очень, – отвечает Томас, – но достаточно, на всех хватит.

Он пытается смотреть на себя глазами солдат своего отряда. В их восприятии он бывалый воин, сражался при Сандвиче и Нортгемптоне, убил графа Шрусбери, потом громил врага при Мортимерс-Кроссе. Они взирают на него как на командира, который знает свое дело и поведет их к намеченной цели, а он пока только и делал, что игнорировал их, предоставив самим себе, а сам предавался собственному горю.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Джон, – отвечает парень. – Джон Перерс, из Кента.

Томас кивает. Еще один Джон.

– Джон, значит. А глаза у тебя зоркие, Джон?

– Нормальные. Стреляю в яблочко.

– Стрелять пока не надо. Я ищу один флаг. С шестью воронами. – На снегу, припорошившем мокрую землю, он рисует ногой знак Райвена. – Черные на белом.

– На нашей стороне? – уточняет Перерс.

– На их.

Группа всадников на склоне холма распределяет отряды по позициям. Ветер треплет хвосты и гривы коней, раздувает нарамники на воинах, швыряет снег им в лицо.

– Эй вы, туда! – кричит один, жестом указывая, куда им идти. Они сходят с дороги и вслед за другими отрядами топают по вспаханному с осени полю с замерзшими бороздами. С высоты своего положения на склоне они видят, как внизу через деревню движутся полчища латников, билльменов, ополченцев без доспехов – основная боевая сила армии. Это войско, разделенное на отряды, выстраивается на полях вокруг деревни. Каждый отряд сопровождают три-четыре всадника под флагом их господина.

Собралось, должно быть, тысяч десять воинов, а может, и все пятнадцать. Не сосчитать. Даже прикинуть трудно. Оруженосцы уводят коней в тыл. Вокруг них солдаты маневрируют, перемещаются кто куда, занимая позиции на склоне.

Добравшись до отряда, уже занявшего позицию, они останавливаются.

Они находятся в центре поля. Поворачиваясь, смотрят на вершину холма, которую венчает одинокое дерево. Томас расставляет своих людей в традиционном V-образном порядке. Вокруг выстраиваются другие отряды. Они стоят широким фронтом по семь человек в ряду.

– Я чувствую их запах, – говорит один из лучников. Озлобленный старик с седыми бакенбардами, он облизывает губы, то и дело трогая тетиву дрожащими узловатыми пальцами.

Его слова встречены молчанием.

– Я чувствую их запах, – не унимается он. – Чувствую запах людей, которые провели ночь под крышей у огня. Запах людей с животами, набитыми мясом и элем.

Остальные лучники по-прежнему молчат.

– Я чувствую запах людей, которым ветер дует в спину, – добавляет он.

– Эй, заткнулся бы ты, – не выдерживает валлиец. – Во имя святой Девы Марии, ради ее семи скорбей, прошу тебя, закрой свой поганый рот.

Долгое время никто не произносит ни слова. Ветер гудит и жужжит. Снег теперь не столь колючий, сыплет крупными хлопьями. Дерево на вершине гребня пропадает из виду. Сзади из деревни раздается бой барабанов и рев труб. Сквозь толпу медленно продвигается к дороге большая группа всадников. Герольды расчищают путь, держа высоко над головами три-четыре флага с длинными косицами.

– Должно быть, едет король, – бормочет валлиец.

За отрядом короля следует граф Уорик и его люди в красном, за ним – Фоконберг со своей свитой в сине-белых табарах. Томас снова задумывается о том, где может быть сэр Джон и в безопасности ли Кэтрин.

– Говорят, Уорик был ранен? – спрашивает валлиец. Он расхаживает между своими лучниками, проверяя их готовность. Такое впечатление, что у него железные нервы.

– В бедро, – подтверждает Томас. – Стрелой. Должно быть, просто задела, хотя я видел, как она торчит, и мне показалось, что вошла глубоко.

– Видать, у него, у графа Уорика, самый лучший на свете врач, а? Как пить дать, итальянец, который папу римского исцелил от водянки.

– У папы римского водянка? – вступает в разговор еще один лучник.

– Уже нет. – Валлиец разражается смехом и идет дальше.

Вот бы мне так, с сожалением думает Томас.

Двадцатники и другие командиры, дюжие воины на крепких конях, снова кричат, отдавая команды, и латники начинают выстраиваться на поле за рядами лучников.

– Откуда вы? – обращается к Томасу один из командиров, тронув забрало рукой в латной перчатке. Он совсем юнец – лет шестнадцати, не больше, – и выглядит несуразно в своих древних доспехах. На поясе у него висит тонкий, на вид бесполезный меч, но люди его, в таких же красно-белых табарах, вооружены алебардами, глефами и боевыми молотами.

– Отовсюду, – отвечает Томас. – А вы?

– Из Хантингдона.

Томас о таком городе слышит впервые.

– Это к северу от Лондона, – уточняет юноша. – Мы могли бы остаться с герцогом Норфолком, но решили прибыть сюда. И слава богу. Не хотел бы пропустить такое.

Парень улыбается Томасу, хотя улыбка его больше походит на гримасу, и оглядывается через плечо, словно ожидает кого-то.

– Правда, он тоже скоро будет здесь, – продолжает юноша. Видно, что он нервничает. Его рука так и порхает от щеки к шее, от шеи к рукояти меча, потом снова к щеке. Несмотря на холод, он обливается потом. Юноша предлагает Томасу напиться из своей бутыли.

Томас с благодарностью ее берет. Вино.

– Да, скоро он будет здесь, – повторяет юноша. – Мой отец с ним. С герцогом Норфолком. Они идут с востока. Ведут пять тысяч человек. Если не больше.

Томас возвращает ему бутыль. Значит, у них на пять тысяч человек больше, чем они думали.

– Да пребудет с вами Господь, сэр, – благодарит он. – Спасибо за вино.

– И с тобой тоже. Может, выпьем вместе после битвы?

– С удовольствием.

Они умолкают и прислушиваются. До них доносится тихий рев. Шум вздымается волнами – то усиливается, то утихает, как прибой на берегу под замком Сангатт.

– Что это? – спрашивает юноша.

– Думаю, это они, – отвечает Томас.

Юноша кивает, сдавленно сглатывая слюну.

Вдоль их рядов ревут трубы.

– Перед вершиной крутизна холма уменьшается! – кричит Грайль, показывая рукой куда-то позади себя. – Переходит в плато – равнину на возвышении. Солдаты Ланкастера там, на дальнем краю.

Промазать невозможно, даже при таком снегопаде, думает Томас.

– Они будут от нас на расстоянии двукратной дальности полета стрелы[125], – продолжает Грайль, – и над нами, на возвышении.

Никто не издает ни звука, но Грайль понимает, что это значит. Все понимают.

– Выбирать не приходится, – говорит Грайль. – Будем бить врага там, где его найдем.

Один из лучников за спиной у Томаса смачно сплевывает.

– Много их? – выкрикивает кто-то.

Грайль не отвечает, и мгновением позже в напряженное безмолвие вползает волна рева, катящаяся с северной стороны. Если б на Грайле не было латного воротника, думает Томас, он наверняка увидел бы, как тот сглатывает слюну.

– С нами Бог! – напоминает им Грайль. – Бог с нами, а не с теми алчными нехристями с севера.

Он едет дальше вдоль строя, донося свою весть до всех и каждого. Томас скользит взглядом по рядам солдат. Фронт простирается на четыреста-пятьсот пейсов от дороги и примерно на столько же с другой ее стороны. Одних лучников, должно быть, тысячи, а латников вдвое больше. А у противника воинов еще больше? Невероятно.

Снегопад немного стихает. Впереди, близ дороги, в самом центре войска, появляется священник на коне. Его сопровождают три-четыре герольда и несколько латников. Коппини? Неужели легат ехал с ними всю дорогу? Правда, Томас не уверен, что это именно Коппини: священник слишком далеко.

Епископ – если это и впрямь он – спешивается, придерживая свой головной убор, и передает поводья слуге. Знамена герольдов – издалека не разглядеть, кому они принадлежат, – полощутся на ветру. Епископ вздымает руки и начинает что-то говорить.

– Во имя святой Ии, что он говорит? – выкрикивает кто-то. – Расскажите.

– Молитву читает, – отвечает Томас.

– Молитву? Какую?

– Такую, что поможет нам победить.

– Что? Он молится, чтобы ветер сменил направление и сдул проклятых северян с их проклятого холма?

– Примерно так.

Лучники смеются. Томас проникается к ним симпатией: они шутят перед лицом собственной смерти. Священник простирает руки в стороны, и все вокруг него преклоняют колени. Воинство колышется. Волна распространяется от центра к флангам, передним и задним рядам. Всадники спешиваются, и каждый опускается в снег на одно колено. Слов священника по-прежнему почти не разобрать, но солдаты склоняют головы, и каждый молится о своем.

Томас молится о том, чтобы его не убили, и чтобы не ранили, и чтобы он не остался лежать на поле брани, истекая кровью и коченея на холоде, и чтобы его смерть не была мучительной, если ему все-таки суждено погибнуть, если Господь решит, что он должен умереть. Он молится о том, чтобы отыскать Райвена и наказать его за все то зло, что он сотворил. Он молится о том, чтобы Кэтрин не грозила опасность и чтобы сэр Джон живым и невредимым вернулся в Мартон-Холл. Он молится за Ричарда. Молится за то, чтобы его жизнь сложилась как можно лучше для него.

Ветер на мгновение стихает, и он слышит голос священника:

– И мы молим Тебя, Всевышний, о помощи в избавлении этой Твоей земли от нечестивых предателей, которые замыслили погубить высокочтимого сеньора нашего Эдуарда и тех, кто ему дорог. Мы…

Ветер снова уносит его голос. Потом возвращает:

– В Твои длани, о Господи, мы предаем души рабов Твоих, истинно веруя в правоту своего дела…

Но голос священника теперь сопровождает непонятный шум. Томас чувствует за спиной некое волнение: лучники пришли в движение, возбужденно вертятся, о чем-то переговариваются, отвлекшись от молитвы, вертят головами, подставляя лица ветру. Поднимают глаза к небесам, взирая на бледные снежные облака. Смотрят на флаги.

– Вы только поглядите, – показывает валлиец.

Томас уже обратил внимание. Боевое знамя с двумя косицами, что держит герольд над головой священника, поникло на древке. Висит уныло, будто тряпка. Другие флаги тоже обвисли. Равно как и ленты на головном уборе епископа. Он убирает руку от шляпы, и она не слетает.

Ветер стих.

Томас чувствует, что лучники затаили дыхание, не смея пошевелиться, не смея слова сказать, не смея сделать что-либо из опасения разрушить чары. Все замерли. Даже священник умолк и ждет, обратив взор к небесам.

Серые облака по-прежнему извергают снег, но белые хлопья, крупные, размером с монеты, и вместе с тем изящные, ажурные, плывут в воздухе, медленно оседают. Больше не жалят Томаса в глаза.

Лучник, усомнившийся в силе молитвы епископа, выпрямляется во весь рост.

– Да чтоб меня черти съели, – произносит он.

Остальные тоже поднимаются с колен, встают как один и, раскрыв рты, смотрят, как свершается чудо.

Флаг над священником всколыхнулся один раз, второй, а потом скрутился на древке и – невероятно! – стал медленно разворачиваться с юга на запад, а потом на север. И ветер снова раздул полотнище, и оно вытянулось, как стрела, показывая на север, в сторону врага. Показывая всем, куда надо держать путь.

Все остальные флаги тоже медленно развернулись на своих древках с юга на север.

Опять поднялся ветер.

– Свершилось чудо! – орет валлиец. Он хватает Томаса, трясет его. – Чудо, будь я проклят!

И теперь священник что-то кричит, показывая на флаги. Голос его тонет в звоне доспехов и реве других голосов. И вот уже Грайль мчится с фланга, чтобы получить новые указания. Солдаты воодушевляются. Позабыли про голод, про жажду, про мерзкий снег, думая только о том, что благодаря попутному ветру их стрелы полетят дальше вражьих.

– Будет не так уж и тяжело, – говорит валлиец. – Может, и победим, черт возьми!

Но долго ли ветер будет сопутствовать им?

– Ну же, – бормочет Томас. – Ну же! Вперед, черт возьми! Пока ветер с нами.

Оживают барабаны. Гудят рожки. Сигналят трубы. Гонцы носятся перед строем. Лучники горят нетерпением, пытаются ринуться вперед.

– Давайте уже! – кричит кто-то. – Наступаем!

Но ветер, дующий им в спины, только крепчает, и снег валит гуще, и Грайль возвращается, останавливается перед ними, поворачивает коня, так что они видят только его могучий круп

Командиры разом опускают руки, и все воинство начинает подъем по склону.

Глава 37

Они преодолевают склон, ступают на плато и, впервые увидев армию противника, столбенеют. Словно рябь прокатывается по их войску, расходясь от передних рядов к задним. Кто-то утыкается Томасу в спину.

– Мать честная, – присвистывает один из лучников.

Перед ними тысяч двадцать солдат. Разделенные на три баталии, они выстроились на возвышении плотными глубокими рядами. Над ними реют штандарты и боевые знамена. Воины, издавая боевой клич, потрясают оружием.

У Томаса душа уходит в пятки.

– Господи помилуй! – выдыхает он, пытаясь представить, что бы в такой ситуации сказал Уолтер. – Без паники, – шепчет он. И повторяет громче: – Без паники!

Один из лучников собирается броситься наутек. Это юный Перерс. Томас вытягивает руку, перехватывает его, резко разворачивает. Уолтер дал бы ему хорошего тычка. Томас так и поступает – наотмашь бьет парня по лицу, чувствуя, как боль пронзает костяшки пальцев. Перерс падает, взмахивая руками и ногами.

– Вставай. – Томас нагибается и рывком ставит его на ноги. – И не бойся, – говорит он. – С нами ветер. С нами Бог. Разве ты не слышал священника? Сумеем выпустить свои стрелы, значит, выживем. Еще внукам будем рассказывать про этот славный день.

Перерс смотрит на него. Из носа текут кровь и сопли. Через какое-то время он кивает и вытирает кровь, размазывая ее по губам. Томас тоже кивает, потом наклоняется, поднимает и сует парню его новый лук. У него самого руки больше не дрожат.

Грайль разворачивает коня и встает к ним лицом, рукой заслоняя глаза от летящего в лицо снега.

– Подойдем на расстояние выстрела! – кричит он. – И дадим пристрелочный залп.

Лучники понимают, что от них требуется. Они проверяют свое оружие, поправляют на себе снаряжение – шлемы, доспехи, у кого какие. Туже затягивают на себе куртки, застегивают ремни, перебирают четки. Стараются дышать глубоко и постепенно успокаиваются. Самые разумные или бывалые воины приберегли в бутылях немного эля и теперь, запрокинув головы, быстро делают по нескольку глотков. Томас вешает мешок с книгой на поясницу. Он уже привык к весу книги, но все же это неудобная ноша.

Они снова трогаются с места, идут вперед. Лучники разминают плечи и руки. Томас заряжает лук, считая шаги: двадцать, тридцать, сорок. И все это время поводит плечами, осторожно оттягивает на себя тетиву, выгибая пузатый лук, чтобы вдохнуть жизнь в замерзшее дерево. И неосознанно просчитывает множество мелочей: определяет силу и направление ветра, характер его порывов. Как идет снег, какие снежинки. Что представляет собой поле. Отмечает все преимущества и помехи, все, что может повлиять на исход предстоящего сражения.

Плато не ровное, с уклоном с востока на запад и с севера на юг. На краю слева от него небольшая рощица, а за ней как будто нет ничего, словно земля круто уходит вниз, обрывается, быть может, в речную долину.

Томас видит, что северяне заняли выгодную позицию. С фланга их защищает речная долина, так что у кавалерии Фоконберга не будет возможности незаметно подобраться к ним и нанести удар, как это случилось на мосту предыдущим днем. А вообще, остались ли еще мосты через реку или северяне из предосторожности разрушили их все до единого?

А впереди на возвышении, выстроенные узким монолитным прямоугольником, приготовились к бою вражеские лучники, едва различимые за пеленой снегопада.

О чем они думают? Еще совсем недавно они находились в идеально выгодном положении, казались почти неприступными: ветер дул им в спины, перед ними простирался покатый склон. Наверно, радовались: захочешь – не промажешь. А теперь что?

– Стоп! – отдает команду Грайль.

Они достигли дальности полета вражеских стрел.

Каждый лучник располагается так, как ему будет удобно вести стрельбу. Они перекликаются, требуя растянуть строй вперед и назад, вправо и влево. Расслабляют шнурки на мешках, вытряхивают из них стрелы. Томас заряжает свой лук, несколько стрел сует за пояс.

Солдат вражьего стана он различает с трудом. Ветер не сильный, но метель ухудшает видимость.

Каждый лучник наклоняется, отковыривает горсть мерзлой земли и кладет ее в рот, как, должно быть, делал его дед при Азенкуре, а также осеняет крестным знамением пятачок, на котором он стоит и, возможно, погибнет. На мгновение воцаряется тишина. Томас тоже отколупал комок мерзлой черной почвы и положил его в рот. Земля имеет дубильный вкус и, тая, превращается в песок, который он языком отодвигает к щеке.

Грайль подает сигнал, и вдоль всего строя капитаны и двадцатники командуют:

– Заряжай!

Все как один слаженно берут наизготовку луки. Томас кладет стрелу на тетиву.

– Натягивай!

– Бей!

И началось.

Шесть тысяч лучников разом крякнули, шесть тысяч тетив разом зазвенели, и первые стрелы затмили небо. Выпустив стрелу, Томас всматривается в снежную пелену. Достигли их стрелы вражеского строя? Издалека доносится барабанная дробь. Неясные силуэты в рядах противника корчатся. Значит, враг в пределах досягаемости их стрел.

– Заряжай! – орет он. – Натягивай! – Оперение его второй стрелы щекочет щеку. – Бей!

Уолтер однажды сказал, что определить победителя в сражении можно по первым трем-четырем залпам. На чьей стороне преимущество, тот и победит. Они дают три залпа. Выпускают более пятнадцати тысяч стрел.

А в ответ – какая-то густая зыбь на снегу впереди. Стрелы северян вонзаются в землю, выбивая комья. И торчат, как иглы, как урожай неких странных посевов, который никто никогда не захочет съесть. Они падают, не долетев до йоркистов пятьдесят пейсов.

Довольные лучники смеются.

– Подойти ближе! – ревут двадцатники. – Вперед!

И лучники уже идут вперед, останавливаются перед самой полосой, где падают вражеские стрелы, вздыбливая землю и лед.

– Заряжай! Натягивай! Бей!

Они стреляют, пока есть чем. У Томаса горит спина. Ободранные пальцы саднят. Лучники вокруг кряхтят от изнеможения. Высокая скорость стрельбы, по десять стрел в минуту, постепенно снижается: усталые лучники уже не столь ловко обращаются со своим оружием. Выпустив весь запас стрел, они тяжело отдуваются; лица у всех красные. Одного солдата тошнит от перенапряжения. Пот разъедает Томасу глаза, пар, поднимающийся от тел, мешает ясно видеть.

– Стрел! Стрел! Еще стрел! Быстро!

А что происходит на позициях врага? Ланкастерцы находятся строго на противоположном краю плато, но он видит, что стрелы йоркистов посеяли панику среди северян, слышит панические вопли. Их поредевшие ряды дрогнули, смешались. Выйдя на бой без должного снаряжения, они дорого расплачиваются за свою самонадеянность.

– Еще немного, и они пойдут

Ни один военачальник не станет бездеятельно наблюдать, как косят его солдат. У ног северян уже выросла стена из трупов, а раненые мешают драться уцелевшим. Северянам придется прорываться вперед или отступать, и для них будет лучше, если они двинутся вперед.

Лучники вокруг орут, требуя стрел. Берут стрелы северян, выдергивая их из земли, и посылают туда, откуда они прилетели. Поврежденные стрелы тренькают и вибрируют в воздухе. Сломанные оперения жужжат, как осы, но недолго: едва стрела улетает, ее уже не слышно.

На поле выбегают мальчишки с мокрыми холщовыми мешками, до отказа набитыми стрелами. Каждый несет по пять-шесть таких мешков. Лавируя между лучниками, они бросают стрелы к их ногам. Те тотчас же разрывают мешки и принимаются за работу.

– Заряжай! Натягивай! Бей!

Но лучники и так стреляют, не дожидаясь команды.

Однако северяне все еще держат фронт, продолжая выпускать стрелы, которые до йоркистов не долетают.

– Они не видят, куда бьют, – догадывается Томас. – Не видят, что их стрелы не долетают.

Каждый теперь стреляет в своем темпе, поднимая с земли выпущенные стрелы или беря новые у пробегающих мимо мальчишек. Томасу не хватает дыхания отдавать команды; силы остаются лишь на то, чтобы самому накладывать стрелы на тетиву и стрелять.

Перестрелка продолжается. Сколько еще они так протянут?

Потом вдруг мальчишки, повинуясь некоему шестому чувству, убегают. На поле боя взревели трубы, флаги поплыли вперед, цветовая гамма вражеского фронта изменилась. Строй сомкнулся. Исчезли рыжевато-коричневые кожаные куртки лучников, их место заняли закованные в броню латники в ярких табарах.

Они наступают отрядами, каждый под собственным флагом, но прежде им нужно как-то обойти трупы лучников, густо усеивающие обагренную кровью землю, будто опавшие осенние листья. Латники спускаются с холма, покидая свою выгодную позицию. Снег летит им в глаза. Томас кричит своим людям, чтобы выпустили все стрелы до последней.

– Назад! – орет он, подкрепляя команду жестами. Фронт противника в ста пейсах от них. – Назад! Они не наша забота.

Лучники поворачиваются и с криками бегут по полю к проходам между баталиями латников Эдуарда. Томас мчится вместе с остальными. Он в изнеможении, слаб как котенок, руки и спина словно в огне. Мгновение он не слышит ничего, кроме зычного боевого клича воинов Эдуарда, которые, бряцая оружием, надвигаются на северян. Трубы захлебываются ревом, гремят барабаны, все громогласно вопят, прославляя Уорика, Фоконберга и короля Эдуарда. И над всеми штандартами и боевыми знаменами высоко реет королевский флаг. Под ним возвышается рослая фигура Эдуарда, размахивающего полэксом так, словно в руке у него игрушка, обычная палка, и все воины вокруг него спешат навстречу врагу.

Вскоре Томас, пробившись сквозь ряды латников, выбегает туда, где собрались лучники. Они в эйфории, ликуют, радуясь тому, что остались живы. Хохочут, обнимаются, целуются, похлопывают друг друга, поздравляя себя с отлично выполненной работой. От каждого поднимается пар, словно он побывал в огне, но они не потеряли ни одного человека. Ни одного.

Дуэль лучников окончена, и ни у кого нет сомнений в том, какая из сторон одержала верх.

Но смех прекращается и разговоры умолкают, когда на склоне сходятся два войска. Они вступают в яростную схватку, оглашая поле брани лязгом и клацаньем оружия. Сталь звенит о сталь, раздаются глухие удары тысяч молотов, с размаху опускающихся на облаченных в доспехи латников.

Из деревни на трех повозках, запряженных шестью длиннорогими волами, привозят эль. Загораются костры. Эль, хлеб и суп, холодный и вязкий. Томас хлебает прямо из своего шлема, и ему кажется, что ничего вкуснее он в жизни не пробовал. Лучники опять смеются, эль течет по подбородкам, заливая одежду. У женщины, что привезла эль, кулачищи больше, чем у Томаса. В одном она сжимает крепкую дубинку – на тот случай, если придется наводить порядок. Откупоривая бочки, она одним глазом поглядывает на склон холма позади, следит за ходом сражения, понимая, что не доживет до утра, если йоркисты потерпят поражение.

Томас жадно пьет эль, вгрызается в черствый ржаной хлеб. Боже, какое блаженство! Рядом с ним возникает Джон Перерс. Вид у него лукавый, довольный.

– Видел твой флаг! – кричит он, чтобы Томас услышал его в шуме сражения, который непрерывной волной катится к ним.

Резко качнувшись, Томас проливает эль, откладывает хлеб и берет Перерса за локоть.

– Видел?

– Кажется. Не уверен. Из-за снега.

– Где?

– Там, на склоне.

Он показывает на восток, тычет туда своим луком, который, теперь замечает Томас, не так уж хорош, как ему вначале думалось: не сбалансирован по весу, верхнее плечо тяжелее – вероятно, был изготовлен наспех. Перерс показывает на дерево на их правом фланге, там, где равнина переходит в возвышенность.

– Уверен?

– Нет, я же сказал. Эй. Ты куда?

Томас уже срывается с места и мчится по склону к правому флангу воинства короля, несется по полю туда, где развевается сине-белый флаг Фоконберга. Однако вскоре путь ему преграждают новые латники, боевым строем продвигающиеся по склону, а из деревни им на подмогу все идут и идут отряды в сине-белых табарах. Резерв, выстроенный боевыми колоннами, ждет команды вступить в бой.

Уже есть раненые, их волокут с поля брани товарищи, на заплетающихся ногах тащат в деревню. На что они надеются? Или там есть лазарет? Томас не знает. Группа солдат несет своего раненого командира. Тот, сидя на носилках, сложенных из копий, стонет и закатывает глаза от боли, которую причиняет ему некая невидимая рана, и при этом непрерывно колотит по плечу одного из несущих его солдат, словно так ему легче. С поля боя выходят все новые и новые раненые – с окровавленными лицами, с вмятинами в латах. У одного рука будто прибита к груди; другой без шлема, с проломленной головой, с потемневшим от крови лицом, на котором пугающе белеют глаза. Еще один шатается, словно пьяный, с трудом удерживаясь на ногах, но в конце концов падает на землю ничком, и никто не бросается к нему на помощь.

Над головами свистят стрелы. Безобидно легкие в воздухе, они имеют невероятную убойную силу. Стрелы так и сыплют, так и сыплют, падают всюду, везде, каждое мгновение. И поражают солдат. Вот один внезапно зашатался, взревел от боли, еще один упал замертво. Некоторые затихают мгновенно, другие корчатся, вопят, призывая на помощь матерей, жен, всех святых. Уцелевшие переступают через них.

Томас мчится вперед. На склоне за латниками собираются лучники в куртках гербовых цветов Фоконберга. Они начинают в ответ неспешно, залпами посылать стрелы поверх голов своих товарищей по оружию, мèтя сквозь пелену косого мокрого снега

– Иди выпей эля! – орет он, хватая еще какого-то солдата и вталкивая его в гущу сражения. – И сразу возвращайся сюда!

Томас не сопротивляется, на заплетающихся ногах следует туда, куда его послали. В нем не осталось ни капли собственной воли. В стороне от побоища Томас чувствует, как все его тело звенит. Он оглушен шумом, руки вибрируют от кончиков онемевших пальцев до самых плеч, спину жжет. Глаза разъедает пот, смешанный с чужой кровью. Ноги дрожат, и, когда он роняет глефу на землю, пальцы его остаются скрюченными. Женщине, которая разливает эль, приходится вставить сальную кожаную кружку ему в руку.

Он жадно пьет. Эль льется по его щекам и шее, затекает на грудь под курткой. Ему все равно. Он хотел бы утонуть в эле, хотел бы, чтобы эль залил ему рот и горло.

Он протягивает кружку. Женщина подливает ему водянистого эля.

Томас пьет, но потом женщина забирает у него кружку и отдает другому солдату, тоже вставляя ее ему в руки. Тот таращится пустым взглядом куда-то вдаль. Струйки крови стекают по его шлему. Он пьет так же жадно, как Томас.

Томас оборачивается и смотрит туда, где идет сражение. Флаг Уорика все еще развевается. Йоркисты немного отступили, но не позволили ланкастерцам прорвать фронт. Им удается сохранять позиции, удерживать фланг. Из тыла по-прежнему поступают подкрепления, но на данный момент задача выполнена. Кризис миновал.

И тут снова раздаются вопли ужаса. Ряды йоркистов съеживаются, откатываются назад. Под ногами Томаса дрожит земля от топота тысячи копыт. Из рощи в западной стороне, частично скрытой за пеленой тумана и кружащего снега, вверх по склону к позициям Уорика мчатся сотни всадников. На мгновение Томас решил, что это воины короля Эдуарда. Увы, нет. Это ударили из засады ланкастерцы, повторяя примерно такой же маневр, к какому в свое время отряд Ричарда прибегнул в Ньюнгеме.

Всадники находятся на расстоянии полета стрелы от того места, где стоит Томас. Человек двести, может, больше, они вооружены пятнадцатифутовыми копьями и боевыми молотами, и солдаты Уорика никак не могут устоять под их натиском.

Видя это, женщина, разливающая эль, бросает свой кувшин и бежит к повозке. Ее муж отбрасывает репу, которую ест, вскакивает на ноги и принимается хлестать волов что есть мочи. Повозка рывком трогается с места и, увязая колесами в грязи, катит вниз по холму. Внезапно рядом с отдыхающими солдатами снова появляются командиры – пешие и верховые. Орут во все глотки, требуя, чтобы билльмены вернулись в строй. Трубы ревут, куда-то спешат вестовые.

– Ты! В строй! Сейчас же! Пошел! Живо! ВПЕРЕД!

Конница, выскочившая из засады, клином врезается в остатки воинства на левом фланге Уорика, рассеивает его. Всадники давят пеших солдат конями, убивают копьями или боевыми молотами. Сеют среди билльменов панику, передающуюся от передних рядов к задним. А лучников, которые сейчас особенно нужны, поблизости нет. Некому выбивать из седел всадников и ранить-убивать под ними лошадей.

Рядом с Томасом вырастает какой-то сержант – здоровый детина с красным лицом. Он бьет Томаса дубинкой, орет на него, пихает на поле боя. У Томаса нет оружия, но кого это интересует? Враг их теснит. Нужны люди, чтобы остановить противника.

Из деревни бегут новые отряды.

– Уорик! Уорик!

Томас оказывается зажатым между отступающими и подкреплением. У билльменов, спасающихся бегством, совершенно безумные глаза. Остановить их невозможно. Перепуганные, они на бегу бросают оружие и срывают с себя доспехи.

Томасу ничего не остается, как влиться в ряды подкрепления. Он подбирает брошенный кем-то билль с окровавленным древком.

Продвижение конницы ланкастерцев замедляют только трупы, коими усеяна земля. Пешие северяне воспрянули духом и, воодушевленные, проталкиваются сквозь стену мертвых тел, вскарабкиваются на нее, всюду тесня людей Уорика, а те отступают назад по склону, по которому только недавно поднялись.

Где же лучники?

Всюду северяне берут верх. Некоторое время назад казалось, что исход сражения предрешен, но теперь ясно, что тот перелом в битве был лишь первым в череде поворотных моментов. Ланкастерцы напирают на солдат Уорика, валят с ног и убивают, вонзая в них шипы и клювы, дробя молотами. Всадники посылают своих коней вперед, обрушивая на пеших солдат удары сверху.

Томас втянут в самое горнило побоища, и все, что ему удается, – это лишь защищаться: отражать удары копий и клинков, теперь уже биллем. И стоит ему отвести один удар, как в него снова кто-то метит, пытаясь заколоть, разрубить. Перед глазами сверкает сталь. Он пригибается. Клинок задевает шлем. Томас хватает оружие нападающего за древко, дергает. Перед глазами маячит еще одно лезвие, резко описывающее дугу. Он выпускает первое древко и отклоняется назад, отбивая удар тыльной стороной руки. Потом еще одно острие врезается в его куртку. Он отскакивает в сторону, но многослойная стеганка вспорота до самого тела; бедро, по которому скользнуло лезвие, жжет. Он делает выпад, кого-то поддевает своим биллем.

Делает шаг назад. Потом еще один.

Они отступают, скоро не смогут удержать фронт.

И вдруг воздух тяжелеет от стрел. Один из всадников накреняется в седле, откидывается назад. У другого конь дико визжит, дрыгая копытами в воздухе: из его горла торчит стрела. Подстреленные лошади валятся на землю. Всадники поворачивают коней. Некоторые спешиваются. Кого-то настигают стрелы.

Громкий крик возвещает о приближении короля Эдуарда.

– Держитесь! Король! Король!

– Слава святому Иоанну! – вопит какой-то солдат. – Король!

Теперь дрогнули уже ряды северян.

Ибо под штандартом короля скачут человек двадцать рыцарей в дорогой прочной броне, которую ни меч не прорубит, ни молот не пробьет. Размахивая полэксами, они теснят северян назад.

На поле брани, там, где Эдуард, идет самое жестокое сражение: каждый жаждет стать тем самым героем, который сразил короля. И вскоре по другую сторону новой стены трупов дерутся самые высокородные лорды из армии противника. Воины с плюмажами на шлемах, ведущие в бой свои личные отряды под собственными знаменами. И это настоящие солдаты. В них нет неуклюжести простых билльменов, ибо всю жизнь они только и делают, что оттачивают свое военное мастерство.

Отработанными, выверенными, даже как будто плавными движениями они наносят необычайно мощные удары. Клюв молота с размаху опускается – и клинок отлетает в сторону. Каждый выпад встречен отражающим приемом, на каждый оборонительный ход находится новый атакующий маневр. Лязг оружия звучит как один нескончаемый раскат, похожий на ритмичную барабанную дробь. Бой обученных воинов – по-своему красивое зрелище, этакий своеобразный танец. Только «танцоры» – чудовища в броне, которые за каждый неверный шаг платят высокую цену: получают острием клинка в

И в самом центре этого жуткого светопреставления господствует король Эдуард. Равных ему нет. Широкоплечий исполин, он рассеивает перед собой врагов, разгоняет, как цыплят, отбрасывает назад. Врезается в толпу и, размахивая полэксом, отсекает руки, разрубает головы и лица, выбивает оружие у противника и наседает, наседает. Коня какого-то рыцаря убил одним ударом, а при обратном замахе боевым топором разделался и с его хозяином.

Рядом с королем Эдуардом – его верные рыцари. Они столь молниеносны, защищая короля с флангов, моментально бросаясь вперед, чтобы прикончить пешего врага, дабы тот не нанес удар снизу, что сливаются в единое расплывчатое пятно. Томас наблюдает, как какой-то воин в латах падает от удара молота короля. Оглушенный, он не успевает сразу подняться. И вот уже на его шлеме откидывают забрало, и в лицо ему вонзается клинок. И все: его больше нет.

Но ни один человек не способен целый день сражаться столь яростно, и вскоре даже король Эдуард вынужден покинуть поле брани, утомленный ратными трудами, исходя жаром собственного тела, не находящим выхода из-под брони доспехов. Место короля занимают сначала солдаты его личного отряда, потом попеременно менее родовитые рыцари. И вот наконец Томас снова в рядах сражающихся, снова бьется не на жизнь, а на смерть, разит биллем возникающие перед ним бледные лица. Руки его горят, в ушах стоит звон, раненое бедро пульсирует. Но он продолжает размахивать оружием, колет, режет, рубит, обороняясь от нескончаемого шквала стальных клинков, пока силы опять не покидают его.

Он поворачивается и, проталкиваясь сквозь толпу, уходит с поля боя. Из раны в голове струится кровь. Ковыляя, он бредет к повозке с элем у дороги. При виде скопища билльменов, выстроившихся за элем, Томас едва не плачет.

Но вот наконец и он получает свою порцию. Эль ему наливают в его грязный покореженный шлем. Томасу все равно, какой он на вкус. Главное, есть чем утолить жажду. Эль восхитительно крепкий. Томас садится на снег у дороги, выпивает все до последней капли, а потом кладет голову на руки, и глаза его наполняются слезами. Все его существо разрывает всхлип, который он не в силах подавить, хотя и сам не знает, почему плачет, кого оплакивает.

Он снимает перчатки и смотрит на свои руки. На ладонях кровь – его собственная и чужая. На этих кровавых пятнах оседают снежинки. Ножные латы, там, где на них запеклась кровь, покрыты пурпурной пленкой; в пластинах сабатонов застряли какие-то ошметки. В одном сапоге пальцы плавают в чем-то теплом, но непонятно, кровь это или вода.

В конце концов он встает, подбирает свои перчатки, находит на снегу кем-то брошенный окровавленный боевой молот.

– Ты как, приятель? – спрашивает кто-то.

Томас не отвечает. В голове мельтешат вопросы. Какое сейчас время дня? Долго ли еще сражаться? Изумлению его нет предела. Столько еще осталось тех, кого надо убить, но еще больше тех, кто жаждет расправиться с ними. Из деревни идут и идут свежие силы – воины, которым еще только предстоит сражаться. Хотя он сам сражается целый день. И все остальные тоже.

Но теперь грохот побоища будто немного стихает, и Томас, шатким шагом идя на восток, наблюдает события словно через толстое стекло. Силуэты солдат расплываются, потом обретают четкость, крики и лязг оружия звучат то глуше, то громче, и даже мокрый снег обретает некую странную красоту. Томасу тепло, никогда еще ему не было так тепло. И все вокруг дышит золотистым сиянием, словно источает солнечный свет. Он осознает, что его больше не бьет дрожь и что оружие его больше не обременяет. Даже наголенники и сабатоны не отягощают ноги, такие легкие, что кажется, будто он не идет, а плывет над землей. И куртка, которая за месяц так загрязнилась и отсырела, что стояла колом, тоже ласково обнимает плечи, будто камиза из тончайшего полотна.

Ему вдруг думается, что, возможно, он умирает.

Идущий мимо священник начинает что-то бормотать, но Томас со смехом чертит в воздухе крест, словно благословляет паству. И у него такая легкость на душе, что он, пританцовывая, идет прочь от священника и, пройдя немного, замечает, что с его пальцев капает кровь и что он не может ими шевелить. Впрочем, какая разница, почему-то думает он.

Томас помнит лишь одно – что должен добраться до правого фланга армии короля, ибо именно там он нужен, именно там его что-то ждет. Он знает, что должен идти туда и что, когда дойдет, все прояснится само собой. И он идет. Идет через тыл боевых порядков королевского воинства, мимо раненых. Перед ним расступаются, провожают его взглядами. По одну сторону от него – груда трупов. Он видит мертвых лошадей, видит женщин, наливающих эль и воду. Из боя выходит раненый солдат. Бредет, шатаясь из стороны в сторону, ревет, как вол, потом падает на колени, потом ничком и лежит, подергиваясь, на снегу, и умирает. И никто не обращает на него внимания.

Томас доходит до дороги и останавливается у канавы, доверху залитой нечистотами. За дорогой – заснеженное болото с черными топкими озерами, покрытыми пленкой серого льда. Он видит заросли осоки и припадающие к земле ольховые деревья, которые искривил ветер. Оказывается, он прошел вширь все поле, осознает Томас, и теперь находится на правом фланге армии короля, позади воинов Фоконберга. В памяти опять что-то шевельнулось. Он поворачивается и озирает поле брани, на котором тысячи солдат сражаются и умирают под изрыгающим снег бескрайним небом, и наконец… видит его.

Флаг.

С шестью воронами.

Штандарт Райвена.

Глава 38

Ощущение блаженства вмиг исчезает, но Томас чувствует прилив сил. И внезапно понимает, что он должен делать.

Он мчится по полю, на бегу нахлобучивая на голову шлем поверх мокрой от крови шапки. Потом сует руки в перчатки со стальными пластинами на пальцах. Находит кем-то брошенный кинжал-рондель – тронутый ржавчиной стальной конический клинок длиною в фут. Подбирает с земли билль – искусно изготовленное оружие, великолепно сбалансированное по весу и маневренности. И проталкивается вперед, отпихивая с дороги солдат. Его взгляд прикован к штандарту Райвена.

Он не боится быть убитым. Он слишком быстр, слишком силен. У него хорошее оружие. Шлем. Перчатки. Кровь стучит в висках, он слышит собственный агрессивный вопль.

Он протискивается в бреши, образующиеся в рядах воинства Фоконберга, пока флаг Райвена не оказывается прямо перед ним. Рядом дерутся трое или четверо менее знатных рыцарей Фоконберга. Латы на них дешевые, в руках полэксы и длинные мечи. Они

Райвена теперь ни с кем не спутаешь. Закованный в крепкую броню, он сражается боевым молотом на длинном древке. Поворачиваясь, захватывает в подмышку билль нападающего и всаживает головку молота в лицо его владельца, на котором почти нет доспехов. Потом резко разворачивается, принимая удар на клюв молота, быстро перехватывает оружие в другую руку и вонзает острие на другом конце древка в лицо противнику. В один момент он убил двух человек. Не раздумывая, без малейших усилий. И уже снова готов убивать. Но теперь перед ним Томас, и на короткое мгновение тому кажется, что Райвен узнал его и замешкался.

Но если это и так, медлит он недолго.

Райвен бросается на Томаса. Тот делает шаг в сторону, чтобы парировать удар, но, конечно же, это уловка: Райвен намерен ударить снизу. Томас бросается на молот, чтобы погасить силу удара своим телом. Крюк скользит по его груди. Поморщившись, он вонзает лезвие билля в стальной локоть Райвена.

Райвен отброшен назад, но снова наступает. Делает высокий замах, но бьет низко, по колену Томаса. Удар вызывает почти нестерпимую боль в спине. Райвен хочет нанести Томасу короткий удар в лицо, однако тот уворачивается, и молот скользит по шлему. У Томаса дребезжат зубы, во рту ощущается вкус крови, но он жив. Райвен, кажется, удивлен. Томас бросается на него. Делает ложные выпады, заставляя Райвена кидаться то вправо, то влево, целится биллем ему в подмышку. Но спотыкается. Теряет равновесие. Падает. Теряет билль. Райвен вздымается над ним, двумя руками взмахивает молотом. Томас лежит среди мертвых, сам уже почти труп. Пытается откатиться из-под удара. Тела вокруг не пускают, он в ловушке. Но прежде чем Райвен успевает нанести смертельный удар, на помощь Томасу приходит один из воинов Фоконберга. Он крюком цепляет и разворачивает Райвена. Тот на мгновение отвлекается от Томаса, но этого вполне достаточно: Томас кидается к Райвену, зажав в кулаке рондель, дабы нанести ему удар в пах, защищенный латной юбкой. Но Райвен хватает и поднимает его. Они стоят лицом к лицу. Томас прижимается щекой к забралу Райвена, чтобы тот не ударил его головой, а сам высвобождает правую руку и ведет кинжалом вверх по боку Райвена, чтобы нанести колющий удар под мышку.

И тут появляется великан.

У него полэкс. Полэкс, который он забрал у Уолтера. Великан с размаху бьет им Томаса по спине. Удар такой силы, что Томаса вырывает из объятий Райвена и швыряет на груду закованных в броню тел, устилающих землю. Корчась от боли, он падает на спину и лежит, не в силах пошевелиться. Смотрит снизу, как над ним скрещивается оружие; наблюдает, как великан разделывается с двумя солдатами Фоконберга; видит, как Райвен убивает билльмена, который чуть раньше спас Томасу жизнь. Чувствует, как на его ногах распластался какой-то воин. А потом совсем ничего не чувствует. Словно плывет в теплой воде. Все звуки приглушены, будто ему запеленали голову.

И он опять спрашивает себя: может, он умирает?

Он думает о Кэтрин. Хочет умереть с мыслями о ней. Хочет сказать ей, что сожалеет. Сожалеет о том, что умирает здесь. Сожалеет о том, что оставил ее.

А над ним продолжается бой. Рядом падают солдаты. В воздухе брызжет кровь, летают осколки металла и щепки дерева, зубы, что-то кроваво-красное.

Томас смотрит на побоище. Смотрит на падающий снег. И думает про себя: значит, это и есть смерть? Не триумфальное шествие через врата рая, не мучительный спуск в преисподнюю, а только это: отрешенность; вечность, проведенная на поле, где ты погиб; вечность, полная сожаления – раскаяния во всех греховных деяниях и во всех греховных упущениях.

И вдруг он осознает, что может шевелиться. Пальцы его оживают.

Значит, он не умер?

Томас двигает головой. Поворачивается на бок, перекатывается.

В сражении наступает короткое затишье. Противники отходят друг от друга, оценивают ситуацию. Изнуренные солдаты покидают поле брани. Их место занимают свежие силы.

Томас поднимается на четвереньки. В голове только одна мысль: убраться поскорее из этого ада. Он начинает ползти, переставляя одну руку за другой, поскальзываясь на залитой кровью земле, перелезая через трупы в латах, испачканных грязью и кровью. И мертвые – с раздробленными носами, с рассеченными ртами и подбородками – смотрят на него. Среди мертвых лежат и живые. Они плюются кровью, и из ушей у них тоже льется кровь. Томас хватает ртом воздух, и грудь разрывается от боли.

Повизгивая, поскуливая, будто бьющийся в агонии зверь, он ползет мимо солдат Фоконберга, падает на чей-то труп. Кладет голову на нагрудник мертвого воина и закрывает глаза.

Он видел великана. Он узнал тот полэкс. Должно быть, у него сломан позвоночник. Клюв, наверное, на пол-ладони вошел ему в спину. И тем не менее. Вот он. Живой.

Томас поднимается с убитого и снова ползет. Между бездыханными телами глубокие лужи крови – можно утонуть. Все поле пропиталось кровью. Все красным-красно. Он видит билль, зажатый в сгибе локтя одного из убитых солдат, вытягивает его, втыкает в кровавое месиво на земле и, опираясь на древко, встает на одно колено.

Боль ужасная, но не такая сильная, какой должна быть. Томас потихоньку заводит руку за спину, прижимает ее к ране. И издает хриплый смешок. Книга продавца индульгенций. Великан ударил по книге. Томас переносит мешок вперед, смотрит на дыру в кожаном переплете, проделанную клювом полэкса, сует в нее окровавленный палец, который утопает в дыре наполовину.

Его спас прощальный подарок продавца индульгенций.

Слух возвращается к нему. Он слышит лязг металла и крики солдат. Побоище продолжается. Ряды войска Фоконберга снова отступают, откатываются к тому месту, где сейчас стоит Томас. Райвен и его люди напирают, и, если ряды Фоконберга так и будут редеть, северяне прорвут фронт. Они победят, и битва будет окончена. Как только этот фланг будет смят, всю армию возьмут в кольцо, сгонят с холма и перебьют. Кто-то из воинов, возможно, попытается спастись бегством, предполагает Томас, но потом он вспоминает мост. Дальше моста никто не убежит. Там и полягут остатки войска. Вероятно, потому северяне изначально и разрушили мост: не для того, чтобы остановить наступление противника, а чтобы не дать ему уйти.

Не слышно больше подбадривающего рева труб: трубачи либо убежали, либо им велели побросать инструменты и пополнить ряды сражающихся. Впрочем, даже если было бы кому трубить, повиноваться их зову больше некому. У них не осталось резервов.

Так-то вот.

Тот,

Флаг Райвена реет высоко. Сам он продвигается между сражающимися, прорубая себе путь. А за ним идет великан, косит полэксом йоркистов направо и налево. А одноглазый сын Райвена, думает Томас, он тоже здесь сражается, пряча лицо за забралом?

Томас вспоминает тот момент, когда впервые встретил Райвена. Тогда он впервые увидел и Кэтрин. Он вспоминает то время, что они провели в Кале, потом – лето в Мартон-Холле. Вспоминает холмы Уэльса и ту неделю на постоялом дворе в Бреконе. Вспоминает Уолтера, Дафидда, Джеффри и всех Джонов. Вспоминает декана. Маргарет. И вот теперь все кончено. Он никогда за них не отомстит.

Томас снова забрасывает мешок с книгой за спину, вытаскивает билль из мокрой земли.

Поднимается во весь рост.

По крайней мере, умрет он стоя.

А потом откуда-то сзади доносится рев труб – сначала тихий, далекий, слабый. Томас оборачивается. Сквозь снегопад он видит, как по дороге движется серой сливающейся массой огромная колонна воинов. Лязг и звон железа на долю мгновения стихают, ибо все взгляды обращены на новый отряд.

– Белый Лев![126] – кричит кто-то. – Герцог Норфолк, чтоб его черти взяли! Благословение Господу!

Это тот самый отряд, которого ждал юноша, угостивший Томаса вином перед сражением; он говорил, что в этом отряде его отец. Радостная весть распространяется среди приверженцев короля Эдуарда, и по их рядам прокатывается волна ликующих возгласов. Солдаты Фоконберга воодушевляются и с новой решимостью возвращаются в строй. Мимо Томаса бегут люди в сине-белых куртках, спешат вступить в бой, чтобы удержать фронт.

– Вперед! Вперед! Фоконберги! Норфолки!

Воины нового отряда в красных куртках не медлят. Они пополняют ряды воинства короля Эдуарда на восточном фланге, у болот, и врезаются в боевые порядки северян. И впервые за день северяне вынуждены отхлынуть назад. Они переступают через тела тех, кого убили, и тех, кто погиб, чтобы обеспечить им продвижение вперед. Их левый фланг, прежде закрепившийся на болотистых землях за дорогой, теперь теснят свежие силы отряда Норфолка, и вскоре линия фронта перекашивается, тянется уже с севера на юг. Наступает очередь северян привлечь резервы, дабы укрепить свои дрогнувшие ряды.

Томасу дышится легче, он собирается с силами. Как будто возродился. Кажется, вот-вот воспарит. Он должен вернуться на ратное поле и найти Райвена. Но теперь он не может пробиться вперед, ему никак не обойти новоприбывших солдат. За их шлемами и лесом биллей и копий он не видит флага Райвена. Битва медленно смещается в тыл противника. Томас идет следом, спотыкаясь о трупы, по щиколотку утопая в вязкой жиже из талого снега и крови. Этой жижей заляпаны буквально все, так что цвета курток и табаров различить нелегко.

Йоркисты медленно, но верно наступают.

Те, кто сражается за Генриха Ланкастера, откатываются назад под натиском воинства Эдуарда Йорка. Томас пробирается через горы тел, слышит скрип и скрежет там, где раненые силятся выползти из-под трупов.

И вдруг сквозь метель он снова видит флаг Райвена. Сомнений нет: это точно его штандарт. Флаг теперь дальше, и Томас проталкивается вперед. Пытается протиснуться между широкоплечими воинами Норфолка, но их число велико, а северяне отчаянно сопротивляются.

Схватка продолжается, свет, льющийся с неба, меняется: скоро наступит вечер. И пожалуй, впервые за этот ратный день армия короля превосходит противника по численности, и у нее появляются реальные шансы на победу.

Поле оглашается воинственными возгласами. Томаса оглушает рев.

– Уорик! Уорик!

Солдаты дерутся отчаянно, понимая, что отступить на дюйм – значит проиграть сражение, пустить насмарку целый день их ратных трудов. На несколько коротких мгновений Томас снова оказывается в самой гуще жаркой битвы. Он рубит и косит солдат в окровавленных нарамниках. Они изнурены, и Томас вдруг осознает – тоже впервые за день, – что он нападает, а противник обороняется.

В битве наступил перелом.

Вот один солдат повернулся и пустился наутек. Следом еще один. Солдат, которого Томас пытался убить, повержен ударом билля с широким мощным клинком, а за ним – никого, только спины людей, убегающих с поля брани.

Северяне сломались в одночасье. Их ряды рассеиваются по всей линии фронта.

Бой внезапно прекращается.

Йоркисты победили.

И теперь за боевыми порядками армии короля Эдуарда пронзительно сигналят трубы. Мальчишки торопливо выводят из рощи лошадей. И копьеносцы уже тут как тут, верхом на конях. К ним присоединяются конные латники, вновь оседлавшие своих лошадей. И каждый воин, сумевший раздобыть коня, рвется вперед, стремясь догнать и убить спасающихся бегством северян.

Томас стоит и оцепенело наблюдает, как северяне избавляются от всего, что может замедлить их бег, – бросают оружие, доспехи, буквально все, что у них есть, – и беспорядочной толпой несутся прочь, отталкивая друг друга, наступая на своих товарищей, лишь бы спастись. Но им уже ничто не поможет. Всадники короля Эдуарда повсюду. Они давят беглецов конями, всаживают в них копья, молотами крошат головы, разрубают тела мечами.

Начинается беспощадная расправа. Состязание в боевом мастерстве перерастает в резню, бойню. Происходящее мало походит на битву или даже на преследование как таковое. Людей убивают просто ради того, чтобы убить. Лучники всаживают в спины убегающим кинжалы и шипы боевых молотов. Или ранят стрелами, чтобы потом спокойно добить и ограбить.

Некоторые северяне не спасаются бегством, а пытаются подороже продать свои жизни. Они сбиваются в кучки и выставляют вперед оружие, готовые дать бой, но долго продержаться им не суждено. Они окружены и не могут устоять под градом ударов; едва они склоняют головы – на них набрасываются атакующие. Вонзают клинки в смотровые щели, срывают забрала, калечат лица. Вгоняют острия мечей в пахи, сдирают доспехи. Увечат даже мертвых.

Часть ланкастерцев мчится через поле, пытаясь добраться до леса, но копейщики Уорика перерезают им путь и гонят в низину, где скопившиеся воины из баталии короля Эдуарда расправляются с беглецами.

Но где же сам король Эдуард? Почему он не требует, чтобы щадили простолюдинов?

Его нигде не видно. Он пустился в погоню за ланкастерцами, устремившимися на север.

А Райвен где?

Томас бежит, спотыкаясь об умирающих, неуклюже лавируя между нагромождениями трупов, которые высятся, как острова в кровавом море. Тут и там некоторые из солдат короля уже прекратили преследование и обирают мертвых. И Томас тоже начинает рыскать среди трупов, высматривая герб Райвена, но натыкается только на

– Посмотреть на тебя, так ты не очень умен, – раздается рядом чей-то голос.

Это Перерс. Живой и даже невредимый. Несет на плече незаряженный лук без тетивы, за поясом всего одна стрела. Он пристально смотрит на Томаса, словно пытается понять, почему тот жив, если в живых его быть не должно.

– Ну что, нашел своего приятеля с флагом? – спрашивает он.

Томас качает головой.

– Значит, искать его надо там. Если, конечно, он еще жив, – фыркает Перерс, показывая на край плато в западной стороне, где собрались воины короля Эдуарда. Их там тысячи, и шум сражения – скрежет металла – не стихает.

– Иди сам посмотри, если хочешь, – предлагает Перерс.

Томас кивает, и Перерс показывает ему, как лучше передвигаться, ступая по телам, будто по камням, что обычно кладут для перехода ручьев вброд.

– На тех, кто в латах, не наступай, – советует он. – Скользкие. Ступай по тем, кто в стеганках. И, черт возьми, берегись кальтропов. Наступишь – сразу поймешь, что это такое.

Кальтропы раскиданы на правом фланге там, где северяне начинали наступление. Томас следует по полю за Перерсом, переступая с трупа на труп и старательно обходя покрытые снегом железные шары с шипами.

На краю плато толпятся в три-четыре ряда воины из отряда короля. Откуда-то из-за передних рядов несутся вопли и крики, слышится безумолчный лязг железа: это молоты и клинки бьют по крепкой броне. Томас приближается к толпе. Солдаты оборачиваются, смотрят на него виновато, пряча глаза, словно он застал их за совершением некоего преступного деяния.

Он протискивается вперед.

В низине северяне: воины из отрядов Сомерсета, королевы, Генриха Ланкастерского, тысячи солдат в униформе разных цветов, которые Томасу незнакомы. И по всему гребню долины выстроились солдаты из отрядов короля Эдуарда, Уорика и Норфолка. Они бьют по головам тех, кто внизу, убивают тех, до кого могут дотянуться, а тех, кого не удается достать, сгоняют вниз по склону в стремнину полноводной реки, которая разлилась и затапливает ольховую рощу на противоположном берегу.

Это смертельная западня, из которой нет выхода.

Должно быть, тысячи беглецов скопились внизу. Никто из них не проживет дольше нескольких часов, если только король Эдуард не вернется, чтобы даровать помилование простолюдинам.

Стену солдат Уорика не прошибить. Они все хотят быть в первом ряду, все жаждут мести, все оголтело проталкиваются вперед, чтобы кого-нибудь убить. Глаза у всех дико выпучены, в них охотничий азарт, будто они травят медведя. Томас знает, что до конца своих дней будет помнить картины и звуки этого безумия.

Он поворачивается и начинает выбираться из этой ополоумевшей толпы.

Джон Перерс проталкивается следом.

– Жутко, да?

Если Райвен в низине, он умрет, думает Томас. Его либо убьют, либо утопят. А если нет?

Он ведет Перерса на север. Вдвоем они пробираются через трупы, усеивающие поле, где уже орудуют мародеры – склонившись над мертвыми, отрубают им пальцы, чтобы снять кольца, набивают свои мешки оружием, кошельками, серебряными гербовыми значками, драгоценными ожерельями[127]. Здесь милосердию нет места. Здесь правит жестокость.

Внизу слева земля резко уходит вниз, к реке. Склон слишком крутой, наверх по нему не вскарабкаться. И Томас с Перерсом наблюдают с высоты весь ужас происходящего. Те, кто еще на склоне, пытаются избежать смертельных клинков солдат из отряда короля Эдуарда; те, кто скатился вниз, вынуждены перебираться через речку, по грудь погружаясь в ледяную воду. Они сбрасывают с себя доспехи и льнут к своим товарищам. Некоторые пускаются вплавь, и кто-то, возможно, доберется до противоположного берега. Но почти все тонут. Набухшие от крови и воды стеганые куртки тяжелее доспехов, и солдаты уходят на дно, напоследок отчаянно взмахнув руками.

Томас не видит среди них Райвена, но это не значит, что его там нет.

Он идет дальше, словно ведомый некой незримой силой, и вскоре замечает, что ниже по течению некоторым северянам все же удается пересечь реку. Они нашли брод и теперь, погрузившись в воду по пояс, по плечи, пробираются по нему, поскальзываясь на коварных камнях. Всякий порядок нарушен, каждый стремится выбраться на другой берег. Они дерутся между собой, обращают оружие против своих же товарищей, топят друг друга, и в сгущающихся сумерках Томас не сразу понимает, что именно он видит.

Это не брод. Это запруда из человеческих тел.

Так много северян утоплены, убиты и сброшены в воду, что теперь трупы громоздятся один на другом, насыпью вздымаются из реки. И живые идут по ним, расчищая себе путь оружием, втаптывая в воду упавших, чтобы самим оставаться сухими.

Даже Перерс потрясен.

– Боже милостивый! – выдыхает он. – Господи Иисусе!

Та «переправа» – средоточие зверской жестокости, и Томас проникается твердой уверенностью, что Райвен непременно должен быть там.

И в это самое мгновение замечает его.

Не Райвена. Великана.

Он прокладывает себе путь к «запруде», косит полэксом всех, кто перед ним, а потом наступает на них, втаптывает в воду. Строит для себя мост. Томас вспоминает, что великан боится воды. За ним по пятам следует еще кто-то. Какое-то мгновение Томас сомневается. В сгущающихся сумерках он видит только силуэт, и это может быть кто угодно. Но потом, присмотревшись, Томас убеждается, что не ошибся.

Это Райвен.

Тот скинул с себя броню, на нем лишь окровавленный поддоспешник и шоссы, и коротким мечом он сечет всякого, кто встает на его пути.

Они уходят.

Томас должен их остановить, но его отделяет от них толпа из тысячи северян, толпа столь плотная, что рукой не шевельнуть. Сквозь нее ему никто не даст протиснуться.

Он поворачивается к Перерсу.

– Лук. Дай мне твой лук.

– Он мне дороже жизни, – качает головой Перерс.

– Дай сюда! Ну!

Все свелось к одному этому последнему мгновению. Если Томас сейчас не убьет Райвена, больше он его не увидит.

Он смотрит на Перерса. Тот неохотно отдает ему свой лук.

– Тетиву! Быстро! Тетиву!

Перерс сматывает тетиву с запястья.

– Ты только осторожно, ладно?

– Ради всего святого! Стрелы!

Но у Перерса всего одна стрела.

Великан уже на дальнем берегу. Протягивает руку Райвену.

Томас накладывает стрелу на тетиву. Лук держит низко. Смотрит на Райвена. Смотрит на великана. Натягивает тетиву, ощущая излишнюю тяжесть верхнего плеча лука. Отвратительный лук, думает он, грубый, изготовленный без любви. Впрочем, для Райвена, пожалуй, в самый раз. Томас поднимает лук, натягивает тетиву до самой

Мимо.

Зато останавливается великан. Он делает два неуверенных шага вправо, выгибает спину, роняет полэкс.

– Мать честная! – тихо восклицает Перерс. – Вот это выстрел!

Великан пытается дотянуться до чего-то, что застряло у него между лопатками. И не может. Падает на колени, потом на четвереньки. Райвен оборачивается. Может быть, великан что-то крикнул?

– Стрелу! – орет Томас Перерсу.

Он не сводит глаз с Райвена, замешкавшегося рядом с упавшим великаном, и уже думает, что тот собирается помочь своему верному телохранителю. Но потом Райвен хватает полэкс, поворачивается и мчится прочь. Великан валится в снег.

– Найди стрелу! – пронзительно кричит Томас. Сам он не спускает глаз с Райвена. Тот несется на север по дальнему берегу, продираясь сквозь голые кустарники, поскальзываясь на снегу, оставляя за собой цепочку кровавых следов.

Он уходит. Ускользает от возмездия.

Томас сдирает с головы шлем, отшвыривает его и бежит по гребню плато, следуя за Райвеном. Склон слишком крутой – не спуститься.

Перерс не отстает.

– Лук верни, – требует он.

Томас его словно не слышит. Путь ему преграждает гора трупов, земля усеяна кальтропами. Томас карабкается по мертвым, а сам, одним глазом поглядывая на уменьшающуюся фигуру Райвена, ищет стрелу. Находит одну, но наконечник у нее погнутый, покореженный. Такой стрелой ни за что не попадешь в цель. Он отбрасывает ее. Бежит дальше.

Смеркается.

Скоро совсем стемнеет, и он потеряет Райвена.

Томас начинает молиться:

– Отче наш, сущий на небесах… – Он осекается. Сейчас не до молитв. Молитвы он оставит на потом.

На дальнем берегу Райвен бежит, не останавливается. Но он устал, двигается неуклюже, спотыкаясь между деревьями, карабкаясь по берегу, шлепая по воде на тех участках, где река разлилась до самого склона долины.

Наконец Томас находит стрелу, торчащую из мокрой земли на одном из редких пятачков, где нет трупов. Он вытаскивает ее и бежит к двум низеньким деревцам на краю плато.

Райвен вот-вот будет пробегать мимо по противоположному берегу внизу.

Он накладывает стрелу на тетиву, принимает устойчивую позу.

Ветер здесь порывистый, переменчивый, беснуется в долине, налетая шквалом. Томас должен быть предельно точен. Он может сделать лишь один выстрел, а потом все будет кончено.

Томасу на мгновение думается, что он потерял Райвена, но тот появляется – темный силуэт на снегу, передвигающийся, как паук. Райвен перелезает через упавший сук, лежащий между деревьями на краю рощи. Кажется, что он изможден, вот-вот рухнет.

Из последних сил Томас натягивает тетиву, туловищем вжимается в лук и, стоя в этой позе, ждет, выжидает нужный момент. Он сосредоточен только на Райвене, а тот как раз появляется в точке прицеливания.

И вдруг лук лопается.

Стрела летит во мглу, а обломок лука ударяет Томаса по виску.

И он проваливается в черноту.

Глава 39

Утром они перебрались в деревню Лид и разместились в маленькой церкви, окруженной рыбоводными прудами. Целый день они ничего не ели и не пили, посему, когда в сумерках двое воинов Гастингса приносят сэра Джона, Кэтрин настолько изнурена и голодна, что сначала не узнает его.

Лицо и бороду сэра Джона покрывает короста запекшейся крови. Говорить он не может, и никто не знает, что с ним случилось. Люди Гастингса сняли с него доспехи – чтобы легче было нести, объяснили они, – и на латах обнаружили вмятины, но на нем самом ран не видно.

– Ничком лежал, – сообщает один из них. – Чуть не захлебнулся в жиже.

Кэтрин узнает сэра Джона, когда снимает с него льняную шапочку. Ран на нем действительно нет, но кожа восковая, и любой, взглянув на сэра Джона, принял бы его за мертвого.

– Давайте-ка найдем для него место поудобнее, – говорит Кэтрин.

Один из монахов у противоположной стены часовни поднимает голову.

– Здесь есть место! – кричит он им, а сам, наклонившись, закрывает глаза умершему юноше. Мэйхью подзывает других монахов и просит их вынести труп. Затем по залитой кровью соломе они несут сэра Джона на освободившееся место. При свете свечи монахи и Кэтрин наблюдают, как Мэйхью ощупывает тело старика. Что с ним? Кэтрин не знает. Дыхание учащенное, неглубокое. Сняв с него стеганую куртку, они замечают, что грудь у него ввалилась.

– Однажды я видел такое, – говорит Мэйхью с мрачным выражением на лице. Он льет воду на седые волосы сэра Джона, смывая кровь, потом ощупывает его череп. – Вот, потрогайте.

Стоя рядом с Кэтрин, Мэйхью направляет ее руку. Сначала – ничего необычного, но потом она нащупывает небольшое углубление. Ей это кажется или при надавливании она действительно чувствует, что кость раздроблена?

– Это от удара, – заключает Мэйхью. – Сюда его принесли без шлема, но, должно быть, шлем был на нем, когда он получил удар по голове.

– И это спасло ему жизнь, – заключает Кэтрин.

– Возможно, – произносит Мэйхью с сомнением.

– И что делать? Как ему помочь?

– Внутри черепа, я уверен, образовалась кровяная опухоль, – говорит он. – Обычно – всегда – это приводит к смертельному исходу. Это как-то связано с мозгом. Скопление крови нарушает его работу.

Кэтрин вне себя от горя.

– Нет, – произносит она. – Только не сэр Джон. – Немного подумав, она спрашивает: – А если кровяная опухоль образуется где-то в другом месте, как вы от нее избавляетесь?

– Иногда с помощью пиявок, – отвечает Мэйхью. – Или вскрываем опухоль и удаляем кровь.

– Зачем?

– Зачем? Ну… Так принято.

– А если мы вскроем опухоль сейчас?

– Она… внутри черепа, – отвечает Мэйхью. – Мы не сможем до нее добраться.

– Но кости сломаны, я уверена.

Мэйхью хмурит брови, глядя на сэра Джона.

– Прежде надобно разрезать кожу на голове, – объясняет он. – Это, конечно, нетрудно, но вот потом нужно пробить череп, если он еще не пробит.

– Думаю, пробит.

– Опухоль не обязательно образовалась там, где пробит череп. Может статься, что она на другой части мозга и… Нет. Лезть в мозг человека?

– Но попытаться-то стоит?

Сейчас сэр Джон больше похож на мертвеца, чем на живого.

– Хуже не будет, – соглашается Мэйхью. – Но все же давайте прежде призовем священника.

Мэйхью идет за вином, а Кэтрин ищет Ричарда. Тот сидит на ступеньке, беседует с раненым капитаном и рвет на ленты полотно.

– Ричард, – трогает его за плечо Кэтрин. – Принесли вашего отца. Он умрет, если не сделать ему операцию. Но операция сложная, и, конечно, во время операции он может умереть.

– Отведите меня к нему, – говорит он, поднимаясь на ноги.

Кэтрин отводит его к сэру Джону и оставляет наедине с отцом. В это время приносят солдата

– Вы сделаете операцию, миледи? – спрашивает он. Кэтрин стоит рядом с подошедшим священником. Ричард оказывает ей особую честь, ведь она знакома с сэром Джоном.

– Благодарю вас, – отвечает Кэтрин. Мэйхью кивает в знак согласия и отступает на шаг назад.

Ричард держит ладонь сэра Джона, тот что-то бормочет в беспамятстве. Кэтрин достает из сумки хирурга нож. Ничего острее она еще не видела. Она подносит нож к свече, которую держит монах, что-то бубнящий себе под нос.

– Голову побрить? – спрашивает Кэтрин. – Потом будет легче зашить надрез.

– Это мысль, – отвечает Мэйхью.

Кэтрин принимается срезать седые пряди. Остается серебристая щетина, как на листьях дрока, а из-под щетины проглядывают тут и там крошечные шрамы. Кэтрин полагала, что головы у людей круглые, но, конечно, это заблуждение. У сэра Джона голова продолговатой формы, с канавками и бороздками, немного асимметричная – тут складка, там выступ. Срезав влажные пряди, Кэтрин протирает щетину льняным лоскутом, смоченным в вине, и сразу замечает на голом черепе вмятину, вокруг которой кожа даже немного позеленела. Она снова слегка надавливает на это место пальцами, нащупывая неровности раздробленной кости.

– Другого выхода нет, – заключает Мэйхью.

Кэтрин кивает и делает надрез, стараясь сохранять самообладание, хотя из раны ручьем льется кровь.

– Раны на голове всегда сильно кровоточат, – сообщает Мэйхью.

Края надрезанной кожи сморщиваются, раздвигаются, обнажая тонкий слой бледно-розовой плоти, которую тоже нужно рассечь. Под ней – кость цвета зубов старика.

– Салфетку, – командует Кэтрин, вытаскивая нож из надреза. Мэйхью вытирает рану куском полотна, смоченным в вине. Кэтрин видит в углублении мелкие трещинки, какие бывают в яичной скорлупе. Мэйхью кивает. Кончиком ножа Кэтрин трогает один из осколков кости. Сэр Джон издает булькающий звук и шевелит языком.

– Держите его, – велит Мэйхью и сам фиксирует голову сэра Джона, чтобы тот не дергался. Кэтрин снова трогает кость, на этот раз ведя кончик ножа к краю осколка. Медленно вводит острие чуть глубже. Рука у нее твердая, хотя сердце трепещет. Кэтрин пытается приподнять осколок кости, удалить его из черепа. И ей это удается, но вместе с осколком из черепа извергается поток густой темной крови, которая переливается через края раны и стекает в уши сэра Джона.

– Отлично, – одобрительно произносит Мэйхью. – Возможно, это и есть опухоль.

Сэр Джон опять издает клокочущий гортанный звук, больше похожий на собачий рык, нежели на хрип человека. Кэтрин опасается худшего, но Мэйхью поставил старику на грудь глиняную чашу с вином, и они видят, как на ее поверхности расходятся концентрические круги, а это значит, что старик дышит, он жив. Теперь остается только зашить рану на голове. Кэтрин, используя вместо ниток собственные волосы, зашивает рану самыми мелкими стежками. Мэйхью в это время занимается другими ранеными, а они все прибывают. Наложив шов, Кэтрин обрабатывает его вином и яичным белком, потом остатками розовой воды вытирает старику лицо.

Веки сэра Джона трепещут. Он открывает глаза, а в них отражается ужас.

– Все хорошо, сэр Джон, – успокаивает его Кэтрин. – Все хорошо. Только не двигайтесь.

Она берет его за руку и замирает, сидя рядом. Он тоже молчит, лежит не шевелясь. Затем, сосредоточив взгляд на ее лице, улыбается.

– Кит, – шепчет он пересохшими губами. – Кит, слава богу, что ты здесь.

Кэтрин вздрагивает, густо краснеет. Невольно бросает взгляд на Ричарда. Тот сидит неподалеку с пустым выражением лица. Услышал? Должно быть, нет.

Кэтрин склоняется над стариком.

– Сэр Джон, я Маргарет, – шепчет она, – Маргарет Корнфорд. Разве вы меня не помните?

– Я знаю, что говорю, – сипит он, часто хватая ртом воздух. – Воистину знаю. А Томас? Где он? Тебе нужно быть с ним.

– Тихо, сэр Джон. Молчите, и все будет хорошо.

Он закрывает глаза и снова проваливается в забытье.

Кэтрин резко встает и идет прочь от него.

Ее план! Боже, во всей этой суматохе она забыла о своем намерении, а теперь нет времени что-то менять, но слова сэра Джона снова всколыхнули ее, укрепили решимость. Она смотрит на свое испачканное в крови платье и понимает, что не может выдавать себя за Маргарет Корнфорд. Не может так жить. Это нелепое притворство столь же чудовищно, сколь и бесчестно.

Но не слишком ли долго она тянула?

А что с Томасом?

Сегодня она столько смертей видела – не счесть. Трудно поверить, что кто-то еще остался в живых. И все же она почему-то убеждена, что Томас жив.

С наступлением сумерек поток раненых, не прекращавшийся весь день, идет на убыль, однако позднее появляется еще один солдат – приходит сам, но сильно хромает. Кэтрин сразу определяет, что это лучник, хотя лук свой он потерял. Его сине-белая куртка выдает в нем солдата из воинства Фоконберга.

– На кальтроп наступил, – объясняет он Кэтрин, – когда покидал поле боя. Целый день бился – и ничего, а в последний момент нарвался. Как больно, господи, как больно.

Он поднимает ногу, показывая ей подошву башмака в навозе всех известных Кэтрин животных; сам башмак до щиколотки пропитался человеческой кровью.

– Я ничем не могу помочь, – говорит Кэтрин.

– Я заплачу, – умоляет лучник.

– Дело не в этом… – начинает она, но тут замечает у него за спиной кожаный мешок. Лучник переносит его вперед и открывает. Кэтрин чувствует в груди боль, будто ее ударили кинжалом.

– Вот, – говорит лучник, вытаскивая книгу продавца индульгенций. – Тут, правда, дыра, но все же… Ценная вещь.

В ушах у Кэтрин зашумело, руки сами собой потянулись к книге, но она сумела овладеть собой.

Лучник вертит книгу в руках и так и сяк, показывая, что дырка не сквозная.

– Никак, жизнь ему спасла. – Он сует палец в дыру, проверяя, глубокое ли отверстие.

Кэтрин на мгновение онемела.

– Ну же, – не унимается лучник. – Книга станет вашей, если поможете мне. Чтобы боль прошла. И заражения не было.

– Садись к очагу, – предлагает Кэтрин.

Она спешит к Ричарду, по-прежнему сидящему рядом с отцом.

– Там у очага сидит лучник, – шепчет она ему, – у него книга Томаса.

– Вы спросили, где он ее взял?

– Нет. Наверняка украл.

Ричард кивает.

– Отведите меня к нему, – велит он, – и позовите Мэйхью.

Кэтрин жестом подзывает Мэйхью, и они подводят Ричарда к лучнику. Он садится рядом с раненым. Тот смотрит на него. Спрашивает:

– Что такое?

– Я слеп, – отвечает Ричард. – Но у меня хороший нюх.

Держась за ногу, лучник снова обращает взгляд на огонь.

– Да, – подтверждает Ричард. – И вора я сразу чую.

Лучник поднимает на него глаза. Совершенно очевидно, что ему уже доводилось бывать в подобных переделках.

– Какого вора, слепец?

Внезапно он выхватывает нож, но Мэйхью ударом ноги выбивает его, и тот, отлетев в сторону, падает на каменный пол нефа. А у Мэйхью в руке уже его собственный нож, которым он угрожает лучнику, хотя у самого в лице читается недоумение. Кэтрин наступает на раненую ногу лучника.

Тот вскрикивает от боли.

– Вы что делаете?! Что вам надо?!

– Как тебя зовут?

– Джон. Джон Перерс. Из графства Кент.

– Где ты взял эту книгу?

Перерс отвечает сердитым молчанием. Кэтрин сильнее давит на раненую ногу.

– На поле боя, – отвечает он. – Довольны? У одного парня.

– У какого парня?

– У какого-то.

– Он погиб или жив?

– Не знаю. Погиб, наверное. Скорей всего. Там все погибли.

– Отведи меня к нему.

– Что? Нет. Дурак я, что ли? Я туда больше не пойду.

– Если рану не обработать, ты умрешь. И умирать будешь медленно. Сначала потеряешь ступню. Хирургу придется ее отрезать пилой, но это не остановит гниение. Хирург будет отрезать ногу все выше и выше, по частям. И каждый раз, когда пила будет вгрызаться в твою плоть, ты будешь сатанеть от боли, словно тебя поджаривают на адском огне.

У Перерса в лице ни кровинки: он за день через ад прошел, да и нога болит нестерпимо. А тут теперь женщина, слепец и помощник врача заставляют его вернуться на поле боя.

Он встает, собираясь уйти. Найдет другого хирурга – запросто, денег он много насобирал.

Но Ричард стремительно, как хорек, подскакивает к нему и хватает за горло. Лучник вырывается, пытается кричать, но Ричард большими пальцами сдавливает ему горло.

– Веди сейчас же! – рявкает он.

Перерс взмахивает рукой, давая понять, что согласен.

– Черт возьми, – хрипит он, потирая горло, когда Ричард отпускает его. Перерс настолько напуган, что боится и взглянуть на Ричарда.

– Дай сюда книгу, – требует Кэтрин.

Он отдает.

– Это далеко, – ноет лучник. – Может, подождем до утра?

– Он жив, – говорит Кэтрин. – Я точно знаю.

Ей невыносима мысль, что Томас остался лежать на поле брани – погиб или пропал без вести. Невыносима мысль, что он может превратиться в такое же воспоминание, как Дафидд, Уолтер или любой из Джонов – все те, кого она хорошо знала и потеряла.

– Послушайте, – говорит лучник. – Я уверен, что он погиб. Хуже ему уже не будет, если мы подождем до утра, так ведь?

– Если мы пойдем сейчас, я тебя исцелю. А завтра, возможно, будет поздно и для него, и для тебя.

Мэйхью собирается ее сопровождать, берет с собой факел. Ричард тоже идет с ними.

– Мне ведь все одно: что темно, что светло.

Они следуют за ковыляющим лучником по дороге, ведущей к долине. Ветер стих, снегопад прекратился, в небе сияют звезды. Но студено так, что пальцы примерзают к металлу. По всему полю воины, освещая местность, жгут костры из негодных стрел и луков, из всего, что попадается под руку; повсюду мелькают тени людей, занимающихся какими-то своими делами. Даже сейчас слышно, как где-то дерутся.

– Это было там, – указывает лучник. – Кальтропов берегитесь, дьявол их возьми.

На поле вонь жуткая, как на скотобойне. Земля под ногами мокрая, еще теплая от пролитой крови. Кэтрин идет, зажимая ладонью рот и нос. Взгляд ее скользит по насыпям. Поначалу она принимает их за земляные укрепления, но потом понимает, что это груды трупов, которые предстоит предать земле. Хорошо, что Ричард этого не видит, думает Кэтрин. В следующее мгновение Мэйхью опускает факел, чтобы и остальные не видели.

– Боже милостивый, – произносит Кэтрин. – Как же мы сможем простить себя за такое?

– Много убитых? – спрашивает Ричард.

– Передать не могу. Тысячи. Много тысяч.

Они идут дальше, к кострам на плато.

– Мне так ни разу и не довелось поучаствовать в сражении, – тихо говорит Ричард. – А я ведь с детства учился боевому искусству. С утра до ночи упражнялся на ристалищах и стрельбищах. Только об этом и мечтал.

– Зачем? – удивляется Кэтрин. Почему она раньше не додумалась об этом спросить?

– Не знаю, – отвечает он. – Так уж повелось.

– Пришли, – говорит лучник. – Это где-то здесь.

Они останавливаются у обочины дороги, рядом с горой трупов. Из груды на них смотрят безжизненные лица мертвых солдат, беспорядочно наваленных друг на друга, так что их переплетенные тела топорщатся во все стороны, словно обтрепанные края ковра.

– Он сидел здесь. – Лучник указывает куда-то в темноту. – Из головы у него шла кровь.

– Лжешь, – уверенно заявляет Кэтрин.

– Нет. Богом клянусь.

– Не забывай о ноге.

Какое-то время они все стоят и молчат. От трупов исходят ядовитые миазмы. Воздух тяжелый, как несвежее дыхание, но холодный.

– Ладно, – наконец произносит лучник. – Немного дальше.

Кэтрин плотнее закутывается в плащ, и они идут дальше, пробираются по проходу, оставленному между трупами. Мэйхью погружен в молчание. Башмаки Кэтрин промокли. Она старается не думать о том, что за жижа у нее под ногами. Ричард спотыкается, и кто-то вскрикивает в темноте.

– Быстрее, – торопит Кэтрин.

– Ладно, ладно. У меня же нога болит.

– Будет болеть еще больше.

– Боже.

Они идут и идут. Кэтрин оступается и, дабы не упасть, за что-то хватается. Оказалось, это чье-то лицо. Холодное, ледяное. Она вытирает руку об одежду мертвеца, но только еще больше пачкается – на ладони кровь вперемешку с песком.

– Где он?

Они минуют деревья, за которыми начинается резкий уклон. Дно долины из конца в конец устилают трупы, наваленные в три-четыре яруса. Среди мертвых бродят мародеры, и каждого сопровождает мальчик с факелом в руках. Они склоняются над погибшими, выискивая ценные вещи. Кэтрин наблюдает, как один из них что-то крутит, пытается оторвать, потом отсекает топориком. Ее переполняет глубокая скорбь.

– Прости нас, Господи, – шепчет Мэйхью.

Дальше – река, над которой поднимается туман, и запруда, где вода сверкает и бурлит. Берега устланы телами павших воинов. Невероятное зрелище. Как зачарованные, в немом ужасе они долго смотрят на этот кошмар и не замечают, что лучник сбежал.

Увидев, что его нет, Кэтрин не знает, что сказать.

– Теперь мы его не найдем, – сетует Ричард.

– Нет, – возражает Кэтрин. – Он здесь. Он не погиб. Я точно знаю.

Долгое время никто ничего не говорит. Слышно только, как копошатся мародеры, испускают газы потревоженные тела мертвых, где-то внизу бурлит река и ветер мечется по долине.

– Он здесь, – повторяет Кэтрин, но совсем тихо, почти шепотом.

– Пойдемте, – говорит Ричард. – Надо

– Нет.

– Миледи, – настаивает Ричард. Он ощупью находит ее руку. Она пытается ее вырвать, но Ричард держит крепко.

– Он, должно быть, ушел, – предполагает Мэйхью. – Кто остался бы здесь, ежели б мог уйти?

– Я знаю, что он здесь.

– Тогда, должно быть, погиб, – резонно заключает Мэйхью.

Кэтрин не верит. Не верит, что Господь предназначил Томасу сгинуть на этом жутком поле после всех выпавших на его долю испытаний, которые он благополучно пережил.

– Пойдемте, – говорит Мэйхью. – Здесь оставаться нельзя. Миазмы…

– Он не погиб, – упрямо твердит Кэтрин.

Она вырывается от Ричарда, выхватывает факел из рук Мэйхью и поднимает его высоко над головой. Но факел освещает только трупы, трупы, трупы…

– Томас! – кричит Кэтрин. – Томас! Томас Эверингем!

В ответ ни звука.

– Где же он? – вопрошает она.

Снова надолго повисает тишина.

– Я знаю, чем он был для вас, – молвит Ричард. – Поверьте, знаю…

Кэтрин даже не пытается понять, о чем он говорит. Она думает только о Томасе. О том, как они расстались.

– Он был…

«Он был для меня всем», – хочет сказать она, но прикусывает губу, чтобы не разрыдаться. По щекам текут слезы. Кажется, если подставить ладони, наберутся полные пригоршни.

– Может, это и правильно, что мы его не нашли, как вы думаете? – задумчиво произносит Ричард. – Что он погребен вместе с воинами, которые сражались и пали рядом с ним? В одной могиле с товарищами по оружию?

Кэтрин кивает в темноте, шмыгая носом. Она помнит, как хоронили Рыжего Джона, помнит, что чувствовала тогда.

– Нет, – упрямо заявляет Кэтрин. – Нет. Он здесь. Томас! – кричит она. – Томас!

– Миледи… – начинает Ричард.

Кэтрин вытирает мокрые глаза, щеки, нос, подбородок. Слезы заливают ее лицо.

– Томас! – снова зовет она, и ее крик переходит в рыдания. – Господи, Томас!

И на этот раз на краю горы трупов неподалеку от них что-то шевелится. Из груды высовывается окровавленная рука. Сам оживший солдат сверху придавлен чьим-то телом, так что лица не видно.

– Кэтрин, – шепчет он.

Она не слышит.

– Кэтрин, – снова сипит он, громче, зазывнее.

И она, наконец услышав, оборачивается на голос.

КОНЕЦ

От автора

Этот свой роман я писал непростительно долго, и все то время многие и многие люди оказывали мне помощь и содействие, проявляя удивительную доброту. Легче назвать тех, кто мне не помогал (вы знаете, о ком я говорю…), но мне особенно хочется поблагодарить и отметить тех, кто всячески меня поддерживал – с терпеливым пониманием относился к моим выходкам, подбадривал меня, одалживал мне деньги и выслушивал мои рассуждения, платил за мои обеды, когда все мы знали, что угощать должен был я. В первую очередь я хотел бы поблагодарить тебя, Кэззи, за твое долготерпение в периоды неопределенности, за то, что ты не падала духом, всегда оставаясь веселой и очаровательной. Благодарю Март за необычные, но потрясающе точные отзывы на написанные мною главы. Благодарю мою маму – за все-все-все. Папа, спасибо тебе сам знаешь за что (за чеки, которые ты мне время от времени присылаешь). Спасибо Нику и Лил – за поразительную доброту и многолетнюю поддержку. Хотел бы поблагодарить Тома и Макса; это совершенно особые люди, во многих отношениях. Все вы проявили чудеса терпения и великодушия. Без вас у меня ничего не получилось бы.

Хотел бы сказать огромное спасибо Рустеру Клеменцу, Нику Клеменцу, Дастину Томпсону-Главеру, Кэйт Саммерскейл, Синклеру Маккэю, Дэвиду Эллисону, Джейку Верксману, Алексу Сарджинсону, Уэйну Холлоуэю, Джонни Виллено и Тессе Данлоп – за чуткость, советы, щедрость и поддержку, которую вы оказывали в самых ее разных проявлениях, и чем меньше об этом будет сказано, тем лучше. Вы мои главные друзья в этом деле, и я у вас в вечном долгу.

Кроме того, я отдельно должен поблагодарить Тимоти Баярда-Джонса за то, что читал мою рукопись и находил многочисленные ошибки в описании жизни XV века; а также Грэма Дарбишира из Общества по изучению истории Таутонской битвы – за то, что провел для меня экскурсию по тем местам и много рассказал мне о сражении; и, конечно же, специалиста и увлеченного мастера по изготовлению луков Леса Уигга – за консультации о луках, стрелах и тайнах искусства стрельбы. Все эти люди – кладези знаний, которыми они щедро делились со мной. Если в мой текст и вкрались какие-то ошибки, виноват в этом только я, я один.

Хотел бы также поблагодарить Тоби Манди за то, что терпеливо ждал, когда я верну ему долг (а также налоговую службу, сотрудники которой с необъяснимым, но столь благословенным терпением ждали, когда я представлю налоговую декларацию за 2010/2011 налоговый год, а также и за 2011/2012). Спасибо Дэвиду Миллеру за оказанную помощь, Лоре Палмер за консультации по сюжетной линии о взаимоотношениях Томаса и Кэтрин. Хотел бы также поблагодарить моего бесподобного агента Шарлотту Робертсон: она помогла мне закончить роман и отнесла его моему великолепному редактору Селине Уолкер (спасибо, Селина!). Выражаю благодарность Риченде Тодд – за невероятное искусство подмечать и менять детали событий и сюжета. Помощь этих людей сделала книгу намного лучше, за что я выражаю им свою искреннюю бесконечную признательность.

Примечания

1

Эдуард Исповедник (1003–1066) – предпоследний англосаксонский король (с 1042 г.) и последний представитель Уэссекской династии на английском престоле, католический святой, официально канонизированный в 1161 г. Получил прозвище Исповедник, чтобы отличать его от св. короля Эдуарда Мученика (правил в 975–978 гг.). День памяти – 13 октября. Со времени правления Генриха II (1133–1189) до 1348 г. Эдуард Исповедник считался святым покровителем Англии, после чего его в этом качестве заменил Георгий Победоносец. Эдуард Исповедник оставался покровителем английской королевской семьи. – Здесь и далее прим. переводчика.

2

Узкое море (англ. Narrow Sea) – имеется в виду пролив Ла-Манш. Заимствованное из французского название «Ла-Манш» (фр.la manche – «неширокий пролив, рукав») используется лишь с XVII в.

3

В Средние века практиковался двухфазный сон с перерывом на два-три часа. Люди укладывались спать рано, с наступлением темноты, затем пробуждались и бодрствовали два-три часа, потом снова засыпали, теперь уже до рассвета.

4

Декан – старший над десятью монахами.

5

В средневековых монастырях служба первого часа – богослужение на рассвете.

6

Каноник – член кафедрального либо коллегиального капитула (собрание монастыря). Термин имеет греческое происхождение и обозначает священнослужителя, внесенного в список (канон), т. е. каталог епархии.

7

Инфирмарий – врачеватель

8

Хью Линкольнский, или Маленький святой Хью из Линкольна (1246 г. – 27 августа 1255 г.) – английский мальчик, убийство которого ложно приписывают евреям. Один из самых известных «святых» кровавого навета (ложное утверждение, что евреи убивали христиан, дабы использовать их кровь в ритуалах). Убийство юного Хью описано несколькими летописцами, в том числе Матвеем Парижским, но он так и не был официально канонизирован католической церковью.

9

Фарлонг – мера длины, равная восьмой части мили (= 201,1 м).

10

Иллюминатор (от лат. Illumino – «украшаю») – монах-писец, художник, умевший особым образом расцвечивать заглавные буквы первых слов в столбцах.

11

День святого Мартина отмечается 11 ноября.

12

Альмонарий – помещение для раздачи милостыни в монастыре.

13

Табар (фр. tabard) – короткая (до середины бедра) гербовая одежда XV–XVI вв., с короткими рукавами, открытая с боков, свободного кроя, обычно с гербом владельца. Носили преимущественно герольды, сопровождавшие участников турниров. Иногда табар надевался поверх доспехов.

14

Гильберт Семпрингхемский (1083 г. – 4 февраля 1189 г.) – святой, священник, основатель ордена гильбертинцев. Причислен к лику святых папой Иннокентием III в 1202 г.

15

Клуатр – окруженный стенами квадратный или прямоугольный внутренний двор с крытой галереей по периметру в средневековом монастыре. Служил нуждам клира или монашеской братии и был недоступен для мирян.

16

Секретарий (secretarium) – помещение в монастыре, сочетающее функции ризницы и кабинета настоятеля, где он принимал посетителей.

17

Имеется в виду писчая трость.

18

Альба – нижнее одеяние служащего священника из белого полотна, длинное, с широкими рукавами.

19

Радуйся, Мария, благодати полная! / Господь с Тобою; / благословенна Ты между женами…

20

Билль – колюще-рубящее древковое оружие типа алебарды или секиры; приобрело популярность на территории Европы в позднее Средневековье.

21

Судебный поединок – один из способов разрешения споров в средневековой Европе, при котором исход разногласий решало единоборство сторон. По сути, это была санкционированная дуэль. Победитель считался оправданным. Обычно к такому способу прибегали, если установить истину путем допроса свидетелей не представлялось возможным, а ни одна из сторон не признавала своей неправоты.

22

Полэкс – европейское древковое оружие XIV–XV вв. для пешего боя, комбинация топора и молота.

23

Нарамник – тип плаща XIII–XV веков; представлял собой кусок ткани, сложенный пополам, с отверстием для головы на месте сгиба; по бокам не сшивался, иногда опоясывался, мог быть длинным и коротким. Его носили представители разных слоев общества.

24

Битва при Форминьи – решающее сражение Столетней войны, состоялось 15 апреля 1450 г., завершилось полной победой французов.

25

Имеется в виду 1-я битва при Сент-Олбансе – первое сражение Войны Алой и Белой розы, состоявшееся 22 мая 1455 г.

26

В монастырских комплексах капитул – зал, где собираются все члены монастырской общины, чтобы послушать чтение главы (capitulum) из устава, отсюда и название помещения. Здесь также они обсуждают различные вопросы, принимают важные решения, сознаются в своих прегрешениях и обличают грехи других.

27

Мартиролог – в церковной литературе Средних веков сборник повествований о христианских мучениках, имена которых приводятся в календарном порядке в соответствии с датой их мученичества.

28

В Средние века почти все помещения в монастыре не отапливались. Там устраивалась одна специальная теплая комната, где поддерживался огонь, чтобы монахи могли немного согреться, растопить чернила или навощить обувь.

29

Лангеты – металлические полосы, спускавшиеся от головки оружия вниз по сторонам древка и предназначавшиеся для защиты его от перерубания.

30

Екклесиаст, гл. 4, стих 9 (Синодальный перевод).

31

Скрофулюс – устаревшее название золотухи.

32

В период с XI–XII вв. по XVII в. было распространено поверье, что короли Англии и Франции исцеляют от золотухи возложением рук на страждущих.

33

Личный флаг монарха Англии.

34

Новый завет. Послание к Римлянам святого апостола Павла. Глава 12, стих 19 (Синодальный перевод).

35

«Не убий» – в катехизисе католической церкви.

36

Hoc opus, hic labor est (лат.) – «Это есть труд, это – подвиг». Вергилий, «Энеида», книга VI. Перевод В. Брюсова.

37

Кропач – портной, перешивающий и чинящий ветхую поношенную одежду.

38

Брэ – короткие нательные штаны в эпоху Средневековья.

39

Каракка – большое парусное судно XV–XVI вв., распространенное во всей Европе. Отличалось исключительно хорошей по тем временам мореходностью и потому использовалось для плаваний в океанах в эпоху Великих географических открытий. Каракки использовались и как торговые, и как военные корабли.

40

На протяжении всей Античности Коринф слыл богатым городом, особенно по части веселого времяпрепровождения и мотовства. Поэтому бытовала пословица «не всякому дано побывать в Коринфе», смысл которой можно истолковать как «дорогое не всем доступно».

41

Пейс – мера длины, равная 76,2 см.

42

Ignis aurum probat, miseria fortes viros (лат.). – «Огонь испытывает золото, несчастье – сильных людей» (Сенека).

43

Балингер – весельно-парусное судно, широко распространенное в парусных флотах западноевропейских стран XIV–XV вв. В военно-морских силах выполняли функции разведывательных кораблей. Впервые появились в Великобритании и изначально использовались в китобойном промысле (вельботы).

44

Уильям Невилл (1410–1463) – барон Фоконберг по праву жены, 1-й граф Кент с 1561 г., лорд-адмирал Англии с 1462 г., дядя Ричарда, графа Уорика. Участник Войны Алой и Белой розы на стороне Йорков.

45

Имеется в виду святилище Владычицы Небесной Звезды Морей (Shrine of Our Lady Star of the Sea) – старая часовня на скалах селения Брэдстоу (ныне город Бродстерс – Brodstairs), построенная в 1350-х гг.

46

Манор – феодальное поместье в средневековой Англии и Шотландии, основная хозяйственная единица экономики и форма организации частной юрисдикции в этих государствах.

47

Кастли (от англ. castle – «замок», «форт») – башнеподобные надстройки на носу и корме для лучников и арбалетчиков.

48

Выбеленка – смоленый линь толщиной в мизинец, которым переплетены поперек ванты вместо ступеней на паруснике.

49

Бомбарда – название первых артиллерийских орудий различных калибров и конструкций, имевших распространение в XIV–XV вв.

50

Во времена Плантагенетов всем мужчинам предписывалось упражняться в стрельбе из лука. Эдуард III (1312–1377) ввел обязательные воскресные соревнования по стрельбе из лука, а его преемник, Ричард II (1367–1400), закрепил эту традицию статутом от 1389 г., что позволило Англии всегда иметь под рукой боеспособное войско. Подготовка одного лучника длилась десять – пятнадцать лет. Мальчиков начинали тренировать с семи лет. Ежедневные тренировки длились по несколько часов. В каждом селении имелось свое стрельбище.

51

Рондель – кинжал с гардой и навершием в форме дисков, один из самых популярных кинжалов Средневековья.

52

Фальшион – европейское клинковое оружие с расширяющимся к концу коротким клинком с односторонней заточкой.

53

Портикуллис – в средневековых крепостных сооружениях прочная решетка, опускавшаяся в проеме ворот, чтобы заблокировать вход.

54

Scunnage – район Кале под юрисдикцией членов городского совета. Scunnage – искаженное англичанами старофранцузское eschevinage, которое в свою очередь происходит от старофранцузского eschevin/eskevin, что значит «ольдермен» (член городского совета).

55

Лауды – одна из служб суточного круга у католиков, молитвы на заре (хваления).

56

Святой Альбин из Анже (ок. 470 г. – 1 марта 550 г.) – католический святой, французский монах и епископ. Его день отмечают 1 марта.

57

Ия Корнуолльская (V в.) – принцесса, христианская мученица, почитается католической церковью как святая. День памяти – 3 февраля.

58

Дублет – мужская верхняя одежда типа камзола, имевшая хождение в Западной Европе в XIV–XVII вв. В XV–XVI вв. также использовался как поддоспешник или самостоятельный доспех с нашитыми кусками кольчуги, металлическими пластинами или толстой кожей.

59

Разновидность шлема.

60

Файф – небольшая поперечная (с боковым выдувом) флейта с шестью отверстиями для пальцев и узким цилиндрическим отверстием, обеспечивающая высокий пронзительный звук. Духовой инструмент, издавна использовавшийся в войсках наряду с барабанами. Сопровождал солдат на марше и в лагере.

61

Баннерет – в феодальную эпоху рыцарь, имевший право вести в бой группу людей (зачастую также рыцарей) под собственным знаменем с изображением его собственных геральдических символов.

62

Гастингс, сэр Уильям (1440–1483) – 1-й барон Гастингс (с 1461 г.), английский военачальник, последовательный сторонник дома Йорков. Возведен в пэрство Эдуардом IV. Как камергер двора и губернатор Кале на протяжении 1470-х гг. принадлежал к числу самых влиятельных и могущественных людей в королевстве в период правления Эдуарда IV. Поддержал заговор герцога Глостера против Вудвиллов в 1483 г., но в итоге был казнен Ричардом III.

63

Джеркин – плотно прилегающая куртка без рукавов, которую надевали поверх дублета.

64

Шкафут – на деревянных парусных судах широкие доски, уложенные горизонтально вдоль бортов. Служили для прохода с бака на квартердек или шканцы (помост либо палуба в кормовой части парусника на один уровень выше шкафута, где обычно находился капитан или вахтенные).

65

Двадцатник (англ. vintenar) – в средневековой английской армии командир конного отряда из двадцати человек.

66

Гле́фа (фр. glaive), гле́вия – вид древкового пехотного холодного оружия ближнего боя. Состоит из древка (1,2–1,5 м) и наконечника (40–60 см длиной и 5–7 см шириной). Древко обычно покрывается заклепками или увивается металлической лентой для предохранения от перерубания. Наконечник – клинок в виде заточенного только с одной стороны широкого фальшиона.

67

Бевор (бувигер) – часть латного доспеха для защиты шеи, ключицы, нижней части лица.

68

Герольды – в Средние века герольды составляли особое сословие при дворах владетельных лиц; на них возлагалось объявление войны, заключение мира, предложение сдачи крепости, а также счет убитых и раненых после битвы и оценка доблести рыцарей. Они руководили всеми публичными празднествами, составляли гербы, провозглашали на турнирах имена рыцарей-победителей.

69

С античных времен вплоть до XVII века бытовало представление о том, что в теле человека текут четыре жидкости (гуморы): кровь, мокрота, желтая и черная желчь. Их баланс якобы определяет состояние здоровья и темперамент человека.

70

Паттены – в средневековой Англии высокие деревянные подошвы, прикреплявшиеся к обычной обуви металлическими обручами. Использовались для ходьбы по грязи.

71

Речь идет о скандальном происшествии в Уоттонском монастыре (приорат св. Марии, Йоркшир) в середине XII века (1165–1170): молодая монахиня забеременела от мужчины из того же приората. Виновник бежал, но был пойман и оскоплен. Монахиня же была закована в цепи и заперта в келье. Ребенок не родился, так как, по легенде, однажды утром она проснулась такой же девственной и чистой, какой должна быть монахиня. Версию этого происшествия приоресса рассказала монахиням в зале капитула.

72

Олдермены – административная привилегированная верхушка города, формировавшая олигархические органы власти. Они являлись представителями и главами административных районов, на которые был разбит Лондон. Это все были люди почтенные, имевшие вес и значение в обществе. При обложении налогами и сборе субсидий олдермены приравнивались к баронам Англии и платили два фунта. Мэр города всегда выбирался из олдерменской среды.

73

Томас де Скейлс (1397–1460) – английский военачальник, 7-й барон Скейлс с 1 июля 1418 г., кавалер ордена Подвязки с 1425 г. Участник Столетней войны и Войны Алой и Белой розы (на стороне Ланкастеров). После вступления армии йоркистов в Лондон 2 июля 1460 г. Томас де Скейлс, будучи капитаном Тауэра,

74

Джек Кэд (не позже 1420 г. – 12.07.1450) – вождь народного восстания в Англии в 1450 г., возможно ирландец по происхождению, выдававший себя за Джона Мортимера, побочного сына последнего графа Марча.

75

На территории Фенских болот (географическая и историческая область в Восточной Англии) островами назывались невысокие холмы, которые, в отличие от окружающих заболоченных мест, оставались сухими.

76

Баталия – тактическая единица и боевое построение в средневековом английском войске.

77

Битва при Кастийоне – крупное сражение, состоявшееся 17 июля 1453 г. между английскими и французскими войсками близ местечка Кастийон-ла-Батай во Франции. Последнее сражение Столетней войны, завершившееся полным разгромом английских войск. Одна из первых битв в европейской истории, в которой артиллерия сыграла решающую роль.

78

Эдмунд Грей (1416–1490) – 4-й барон Грей из Ратина, 1-й граф Кент с 1465 г., лорд – верховный казначей Англии в 1463–1464 гг., кавалер ордена Подвязки с 1437 г., английский полководец во время Войны Алой и Белой розы.

79

Джон Бомонт (1410–1460) – английский аристократ, 6-й барон Бомонт (с 1413 г.), 1-й виконт Бомонт (с 1440 г.), рыцарь Бани, кавалер ордена Подвязки. Участник Столетней войны. В Войне Алой и Белой розы сражался на стороне Ланкастеров. Погиб в битве при Нортгемптоне (1460 г.).

80

Томас Перси (1422–1460) – английский аристократ и военачальник, 1-й барон Эгремонт (с 1449 г.). Участвовал в Войне Алой и Белой розы на стороне Ланкастеров. В битве при Нортгемптоне (1460 г.) был взят в плен и после казнен.

81

Джон Толбот, 2-й граф Шрусбери, 2-й граф Уотерфорд, 9-й барон Толбот (1417–1460) – английский аристократ и военный деятель, 2-й лорд – верховный стюард Ирландии (1453–1460), лорд-казначей Англии (1456–1458). В Войне Алой и Белой розы сражался на стороне Ланкастеров. Погиб в битве при Нортгемптоне (1460).

82

Кальтроп (англ.caltrop – «василек») – военное противоконное заграждение. Состоит из нескольких соединенных звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Как ни брось его на землю, один шип будет непременно направлен вверх, а остальные составят опору.

83

Сотня – историческая административная единица в Англии, округ графства со своим судом.

84

Служба шестого часа в средневековых монастырях Англии проводилась в половине двенадцатого утра.

85

Законы о роскоши, периодически издававшиеся с 1337 г., регламентировали порядок ношения одежды для разных сословий.

86

Койф – изначально мужской, а впоследствии женский и детский полотняный головной убор в виде капюшона или чепца, был популярен в Англии и Шотландии со Средних веков до XVII в. Поверх койфа часто надевали другой головной убор.

87

Problemata Aristotelis(«Проблемы») – сборник, посвященный естественным наукам, в форме развернутых ответов на вопросы о причинах того или иного явления. Приписывался Аристотелю. Среди исследователей и по сей день нет единодушия относительно даты его составления (варьируется в диапазоне от III в. до н. э. до VI в. н. э.).

88

Утрехтская псалтирь – памятник книжного иллюстрирования эпохи Каролингского Возрождения (конец VIII в. – середина IX в.). Создана ок. 820–835 гг. в бенедиктинском монастыре Сен-Пьер-д'Овиллер в Шампани (Франция).

89

Ботольф Икенский (умер ок. 680 г.) – англосаксонский аббат и святой, покровитель фермеров и путешественников. В средневековом Лондоне эта церковь Святого Ботольфа являлась одной из четырех церквей, посвященных святому. Каждый такой храм стоял у городских ворот.

90

Планширь – горизонтальный деревянный брус или стальной профиль (может быть обрамлен деревянным брусом) в верхней части фальшборта (ограждение по краям наружной палубы судна, представляет собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды, швартовки, клюза и пр.) или борта шлюпок и беспалубных небольших судов. Аналог верхней планки перил на балконе.

91

Замок Бейнардс (Baynard's Castle) – лондонская резиденция Йорков во время Войны Роз. Одно время являлся королевским дворцом Генриха VII (1457–1509). Сгорел во время Великого лондонского пожара 1666 года.

92

Манор Ирландия – средневековое ирландское государство. Оно возникло после норманнского завоевания Ирландии в 1169–1171 годах и просуществовало до 1542 года, когда на его территории возникло Королевство Ирландия.

93

Зодиакальный человек – человеческая фигура с изображенными на теле двенадцатью знаками зодиака. Этот образ широко использовался в средневековой литературе, отражая взаимоотношение между астрологической символикой и символикой человеческого тела. По мнению средневековых ученых, каждый знак зодиака ведал здоровьем определенной части тела.

94

Тенезмы – ложные болезненные позывы к дефекации.

95

Сержант права (serjeant-at-law) – в системе средневекового английского права адвокат высшей категории, входивший в узкий круг юридической элиты. Сержанты обладали монопольной привилегией вести дела в самом доходном королевском суде. Только из числа сержантов в центральные и местные суды назначались королевские судьи.

96

Холл (hall) – традиционное жилище в средневековой Англии. Поначалу это было здание, состоящее из одной большой комнаты с очагом; позднее холл стал обрастать другими помещениями, оставаясь центральным залом в доме.

97

Констебль – в средневековой Англии управляющий замком.

98

28 декабря.

99

2 февраля.

100

День Адама и Евы – в Средневековье во многих частях Европы Адам и Ева почитались как неофициальные святые. Их день отмечался 24 декабря. Празднование включало в себя театрализованное представление «Рай», в котором рассказывалась история человечества от сотворения Адама и Евы и жизни в Райском саду до рождения Мессии в Вифлееме.

101

Фосс-Уэй (Foss Way) – одна из основных римских дорог в Британии длиной ок. 300 км соединяла Линкольн и Аксминстер.

102

Лига (league) – мера расстояния в средневековой Англии, равная примерно 3 милям (ок. 5 км).

103

Высокий крест (High Cross), или Кельтский крест, – отдельно стоящий христианский крест, каменный, с богатым декором, часто имеет каменное кольцо в перекрестье. Религиозный символ, характерный для кельтского искусства Британских островов. Традиция возведения больших каменных скульптурных крестов

104

Рычажная система заряжания.

105

В среднем дальность полета стрелы из английского лука составляет 100 ярдов (91 м). Соответственно, здесь имеется в виду расстояние 500–600 ярдов.

106

Устаревшее название Бристольского залива, отделяющего южный Уэльс от английских графств Сомерсет и Девон. Простирается от устья реки Северн до Кельтского моря.

107

Галлогласы – профессиональные воины-наемники, служившие в армиях ирландских владетелей и происходившие из гэльских кланов Западных островов и Шотландского высокогорья. Воинская элита шотландских и ирландских армий в XIII–XVII вв.

108

Керн – ирландский легкий пехотинец в Средневековье. Керны чаще всего сопровождали отряды галлогласов (тяжелую пехоту).

109

Дыры-убийцы – элемент средневековой фортификации. Представляли собой отверстия в потолках и сводах воротных проездов замков, через которые защитники крепости, находящиеся в помещении над воротами, поражали ворвавшегося в туннель противника камнями, стрелами, кипящей жидкостью (смола, кипяток), раскаленным песком, негашеной известью и т. д.

110

Джаспер Тюдор (1431–1495) – граф Пембрук (1452–1461; 1485–1495), 1-й герцог Бедфорд (с 1485 г.), лорд Гламорган (с 1486 г.), юстициарий Южного Уэльса и наместник Ирландии (1486–1494), валлийский военачальник, сторонник Ланкастеров во время Войны Алой и Белой розы. Формально Джаспер считался незаконнорожденным, но, поскольку его мать, Екатерина Валуа, была вдовой короля Англии Генриха V, он приходился единоутробным братом королю Генриху VI и дядей королю Англии Генриху VII (правил в 1485–1509 гг.).

111

Акт согласия – компромиссное решение, принятое английским парламентом 25 октября 1460 года, передавшее право наследования английского престола Ричарду, герцогу Йоркскому. Согласно акту, после смерти государя корона переходила бы к Ричарду и его наследникам, а не доставалась сыну Генриха Эдуарду Вестминстерскому.

112

Ныне город Нит в округе Нит-Порт-Тобол (Уэльс). Известен со II в.

113

Имеется в виду Валлийская марка – традиционное название областей на границе Уэльса и Англии. В разное время в состав Валлийской марки входили разные территории. В Средние века термин использовался для обозначения марок (граница частных владений или государственной территории) между Королевством Англия и Княжеством Уэльс, в которых лорды имели особые права, осуществляемые в некоторой степени независимо от короля Англии.

114

Имеется в виду Томас Холланд (умер в 1461 г.), незаконнорожденный сын Джона Холланда, 2-го герцога Эксетерского (1395–1447).

115

Олений заповедник – в средневековой Англии специально огороженная территория, на которой водились олени. Для создания такого парка требовалась королевская лицензия. Содержать оленьи заповедники дозволялось представителям высшей знати и высшего духовенства.

116

В современной науке это атмосферное явление называется паргелием, или ложным солнцем. Паргелий – одно из часто встречающихся разновидностей гало (светлое радужное пятно, возникающее на уровне солнечного диска и дублирующее его). Эффект паргелия возникает вследствие преломления солнечного света в аэрозольной взвеси ледяной пыли или в скоплении кристалликов льда в атмосфере.

117

Масличный крест – сооружение в виде креста с крышей, но без стен, на базарной площади рыночных городов, нечто вроде торгового павильона, где фермеры из окрестных селений сбывали продукцию собственного производства (молоко, масло, яйца). Товар обычно раскладывали на ступеньках вокруг столба.

118

Райкнелд-стрит (Rikeneld Street) – древнеримская дорога, пролегавшая по внутренним землям Англии из Честера (во времена римлян – Дева) в Дерби (во времена римлян – Дервентио) через город, который ныне называется Сток-он-Трент. Не путать с Икнилд-стрит (тоже древнеримская дорога, тянувшаяся от Фосс-Уэй в Глостершире до Темплборо в Южном Йоркшире).

119

Талбот – вымершая порода охотничьих собак, имевшая широкое распространение в средневековой Англии. В искусстве того периода изображается как маленький или среднего размера пес белого окраса с короткими ногами, большими мощными ступнями, глубокой грудью и тонкой талией, длинными висячими ушами и очень длинным загнутым хвостом. Считается предком современного бигля и ищейки.

120

«Цветок Крейвена» (The Flower of Craven) – так назывался отряд легковооруженной конницы (около пятисот человек) Джона Клиффорда, 9-го барона де Клиффорда (1435–1461). Английский землевладелец и военачальник, он принимал деятельное участие в Войне Алой и Белой розы на стороне Ланкастеров. Во время битвы при Уэйкфилде из мести убил графа Ратленда, второго сына Ричарда Йоркского, за что получил прозвище Мясник. Погиб в битве при Феррибридже.

121

Катаракту пытались лечить с давних времен. Наиболее ранняя методика – реклинация (в Англии – каучинг [couching]), суть которой заключалась в том, чтобы с помощью острого инструмента сдвинуть помутневший хрусталик вниз от зрительной оси. Совершенно варварская процедура, при которой обезболивающие средства не применялись, а пациента привязывали к столу и его голову придавливали с двух сторон тяжелыми камнями, чтобы предотвратить ее непроизвольные движения. В большинстве случаев такие «операции» приводили к тяжелым осложнениям и слепоте.

122

В средневековой Европе, в том числе в Англии, хирурги занимали низшее по отношению к врачам положение. Хирургия в университетах тех времен не преподавалась и в число медицинских дисциплин не входила. Хирурги научного образования не имели и считались не врачами, а ремесленниками; у них была своя цеховая организация. Обучение хирургии происходило внутри цеха, сначала на принципах ученичества. Внутри сословия хирургов существовала профессиональная градация. Высшую ступень занимали так называемые длиннополые хирурги, которые носили длинную одежду. Они имели право выполнять наиболее сложные операции (камнесечение, грыжесечение и т. д.). Хирурги второй категории – короткополые – это в основном цирюльники, занимавшиеся «малой» хирургией (кровопускание, удаление зубов и т. п.). Представителями самой низшей категории хирургов считались банщики, выполнявшие простейшие манипуляции (снятие мозолей и т. п.).

123

Хобилары – английская легковооруженная конница или конная пехота, созданная по образцу ирландских конных воинов, ездивших на пони ирландской породы («хобин», «хобби»), от которых они и получили свое название. В свою очередь английское hobin происходит от гэльского слова obann, что значит «быстрый». В отличие от ирландцев, английские хобилары ездили на более крупных лошадях. Хобилары служили в качестве разведчиков, выполняли функции патруля и гарнизона, занимались фуражировкой, а также налетами на противника на марше.

124

В средневековой Англии сигнал для гашения огней.

125

Ок. 200 ярдов (182,8 м).

Белый лев – знак отличия, наряду со стоячим страусовым пером, Джона Моубрея, 3-го герцога Норфолка (1415–1461).

127

Имеются в виду коллары (от англ. collar – «ошейник») – мужское ожерелье, известное в Европе со времен Средневековья. Как правило, представляло собой массивную золотую цепь с подвесками. Символизировало власть и статус владельца, его титул и звание.