Алексей Юрьевич Колесников

Закрепщик

Часть первая

Алексей Юрьевич Колесников

Закрепщик

Роман

* * *

Переживи всех.

Переживи вновь,

словно они – снег,

пляшущий снег снов.

Переживи углы.

Переживи углом.

Перевяжи узлы

между добром и злом.

И. Бродский

День проглочен фабрикой, машины высосали из мускулов людей столько силы, сколько им было нужно. День бесследно вычеркнут из жизни, человек сделал еще шаг к своей могиле, но он видел близко перед собой наслаждение отдыха, радости дымного кабака и – был доволен.

«Мать» М. Горький

НЕУВЕРЕННОЕ ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА

Возможно, все события и персонажи романа вымышлены. Скорее всего, любое сходство с людьми и фактами реальной действительности является случайным. Похоже, что почти всем используемым в романе словам и словосочетаниям придано иное значение, отличающееся от общеупотребимого.

Глава 1

Одиночество разрушает и вызывает привычку. Осознав это, я решил найтихорошую женщину. И ещё стал вором, потому что нищета гораздо хуже одиночества.

Мужчина в отличие от юноши знает, как выбратьхорошую женщину. Мои критерии были конкретными: пусть любит то же, что и я. А еще формы попышнее и пусть волосы вьются. Лучше всего, чтобы была похожа на мою Ве-ре-ра-ру.

Отринув (ах, какое словцо!) белое ледяное вино, песню «Вечная весна» Летова и жареную картошку с молоком, я решил, чтохорошая женщинадолжна любить книги. И искать её нужно там, где поменьше рынка и побольше души.

Книжный в моей провинции один. Там книги бросаются на посетителя пёстрой сворою, продавцы как надзиратели, а всё приличное свалено в отдел распродажи. Книги там товар, а не продукт. Наш книжный женщины посещают, чтобы купить тошнотворную бизнес-литературу или подарочное издание «Мастера и Маргариты» для первой учительницы. Это совсем не то.

Душевное место – библиотека.

Лет в двадцать я оформил туда абонемент. До женитьбы мне удавалось посещать её часто. В браке реже, а после развода совсем перестал. Уже и забыл, как это: отыскать по заранее подготовленному списку две-три книжки и утащить их в своё логово, как кошка удушенных воробьёв.

Да… книги – это не хуйня. Бывает, в хмуром настроении бродишь по городу, шепча любимые с юности стихи, и думаешь, глядя в лица прохожих: «вам насрать на поэзию, а мне нет».Хорошая женщинадолжна любить книги.

Чаще в отделе абонемента мне попадались сумасшедшие старухи, складывающие мятые детективы в застиранный шелестящий пакет.

– У вас задолженность, – объясняет ласковая взрослая библиотекарша. – Берёте четыре книги, а возвращаете две. И так каждый раз. Четыре отсюда – две сюда.

– Вот тут, – старческий палец ложится на жёлтую обложку, – приличный сюжет. А вон там… – старуха вращает ладонью. У неё нет слов.

– Разве важно, какой сюжет? Нужно вернуть всё, что взяли.

Старуха игнорирует претензии, как моду.

Старики ещё смешнее. Они читают про геополитику. Спорят во дворах друг с другом. У каждого своя версия и предчувствие. Россия окружена: в подбрюшье Украина коверкает язык, со спины крадётся извращенка-Европа, точит серп Турция. Не пряча оскал, как оползень, надвигается Азия, а далее – везде: в свинцовых облаках, океане, под плодородной почвой гноится сучка зелёная США.

Думаю, именно благодаря мне за второй квартал того года библиотека сдала приличный отчёт о посещаемости.

В тесных проходах между громадными шкафами я регулярно листал про «кровавого Сталина» или «про детскую травму», присматриваясь к посетительницам.

Как-то задумавшись, я вышел из библиотеки с карманным изданием стихов Хлебникова. Опомнившись, я вернулся в читальный зал и извинился. Библиотекарша, и так всегда смотревшая на меня с подозрением, теперь отметила:

– Суетной вы.

Иногда сквозь смрад бумажного тления пробивался османский или альпийский аромат женских духов. Тогда, как маньяк из-за гаража, я выныривал из книжного коридора и замирал у полки: «Книги родного края». Чаще это заглядывали студентки первых курсов, отличающиеся свежестью тел и непорочностью сознания. Последнее – не годится. Одними контактами одиночество не вытрясешь.

Была девушка с обветренными руками, которую я напугал. Она улыбнулась, смутилась и прочь.

И другая, которая обнажила в улыбке кривой штакет зубов и выговорила на ядерно-шепелявом:

– Сразу заметила твои глазёнки. Думаю: гляди, Сашуля, – женихаться милёнок надумал. Я за Мамлеевым причапала. А ты, сокол ясный, зачем пожаловал?

Я соврал, что за библией, и поспешил уйти.

Впрочем, лёжа ночью в постели и рассматривая отражение окна в зеркале, я пожалел, что пренебрёг шепелявой. У неё были непомерно длинные руки, гарантирующие крепкие объятья.

Наконец-то мне повезло. Была середина мая, воскресенье и самый краешек дня. Скрипнула дверь (некому смазать – бабы одни), и послышался приятный низкий голосок.

Совсем не то, чего я хотел, но ведь так всегда и случается. Высокая и очень сухая брюнетка. Не выкормит, не выносит, не придавит к кровати как следует. Личико зато чистое, нарисованное без отрыва. Единственное, что его портило, – ямочка на подбородке, как от нажатия пальцем. В этом угадывался отцовский ген.

С библиотекаршей она коммуницировала запросто.Хорошая женщинасо всяким общий язык найдёт. Она везде как дома.

Я не сразу заметил слишком белые зубы, простой, а потому, вероятно, очень дорогой пиджачок и серьги с рубином. (Белое золото, грамма три с четвертью карата огранки «Маркиз».)

Пока я листал книгу про наш приграничный город с берёзами на каждой странице, с попами и мужиками в пиджаках, она получила у библиотекарши какой-то листик и ушла. Я устремился за ней сквозь облачко духов, как сквозь душу.

Обряды и ритуалы – это очень человеческое. Обмен кольцами у брачующихся важнее, чем штамп в ЗАГСе. О траурных мероприятиях или о казни и говорить нечего. Мы прячемся в символическое. Всё неловкое, страшноватое, малоприятное заменено ритуальными действиями.

Во все времена человечество имело консенсус и о том, как правильно знакомиться: танцы, представление общим знакомым, шлепок по заднице в конце концов. В нынешнее же время обряд знакомства отсутствует, поэтому приходится мучительно импровизировать.

Конкретно приходится импровизировать мне.

Она получила диковинную короткую шубку в гардеробе и встала у зеркала.

Я был спокоен, но думал, что если ничего не выйдет, то сегодня же брошу эту затею и напьюсь; потрачу заначку на шлюху, сочащуюся от воспоминаний, болезней

– Привет, – сказал я, – женихаться надумал. За Мамлеевым приходил, но глазёнки твои ясные заметил. Дай, думаю, покажусь. – Я указал на себя открытой ладонью. – Забери товар по акции. Можно в рассрочку.

Только лохи скалятся, когда комикуют. Невозмутимый, я стоял перед ней и ждал реакции. Не сказать чтобы она испугалась. Напротив – в лице заинтересованность. Глянула на мои длинные волосы, в глаза, а потом на ботинки:

– Это вы так знакомитесь? Ну, допустим. – Она протянула руку.

Её звали Женя Продан (молдавская фамилия), и она приходила не ради книг, а чтобы подписать обходной лист. Скоро выпускной.

– Нудная стоматология, – сказала Женя. – А вы где учитесь?

– Уже давно нигде. Я работаю на ювелирном заводе.

– О, – протянула Женя, видимо, подразумевая, что вместо члена у меня громадный бриллиант, – а вы зачем сюда пришли?

– За вами.

После обмена неловкостями я дал ей свой исцарапанный телефончик. В ответ на вопрос: «как тут?» нажал нужные кнопки. Женя собрала циферки в номер своего телефона (восьмёрки, пятёрки и единица), а потом распахнула пиджачок, демонстрируя компактное тулово, обтянутое майкой. Запахло цветочным дезодорантом. Я смог рассмотреть глазок пупка и две шишечки размером с алычу на месте груди.

И ладно.

Аристократка не таскает на опухшем вымени младенцев. Она пьёт чай со смородиновым вареньем и думает о том, куда летят лета.

Женя что-то спросила насчёт погоды, попросила не звонить ночью и не распространять её номер.

– Вы же адекватный? Без нарушений? – Она постучала пальцем по лбу.

– Адекватный, но с нарушениями.

Улыбнулась, отказалась от предложения проводить её до дома и направилась к выходу.

– А если я замужем? – спросила она на ходу.

– Мне кажется, что вы одинокая. Правильное предположение?

– Оно имеет под собой склонность.

Склонность? (Потом выяснится, что Женя гениально коверкает устойчивые выражения.)

– Мы увидимся?

– Не знаю, у меня всегда дел полный рот. – Сказав это, она и сама усмехнулась и покраснела.

– Я могу надеяться?

Кивнула.

Сквозь остеклённую дверь библиотеки я наблюдал то, чего не мог предположить. (Мог, ведь серьги дорогие и взгляд по-купечески любопытствующий.) Женя уселась в золотой «Порше» и, низко пригибаясь над рулём, укатила прочь на огромной скорости.

И дело было не в её свежести и миловидности, хотя и в них тоже. Никогда прежде у меня не было такой девушки. В ней была врождённая холёность, что возбуждало, как табу. А ещё она дала понять, что у меня есть шанс.

Гардеробщица и охранник позабыли о телевизоре, который рассказывал о «ситуации на Украине», и всё это время затаённо наблюдали за нами.

Я успокоился мыслью о том, что здоровый контакт преодолевает классовую пропасть. А любовь тем более.

У меня русская зарплата: маленький оклад и якобы неограниченная премия, которая зависит от количества изделий. «Ты можешь зарабатывать больше директора, если…» Если что? Если Земля соскочит со своей оси?

Язык всё стерпит. Как-то я обещал накормить двумя банками шпрот пять тысяч человек.

Зарплаты хватает на аренду жилья и проезд до работы. Остальное растворяется в дешёвом русском вине и незамысловатом трёхразовом питании.

Предыдущая работа – офис – была хуже. Там постоянно приходилось натягивать маску умственно отсталого.

На производстве не так. Твоя лояльность на заводе – классно выполненное изделие, а не поддакивание. Такой вариант эксплуатации гораздо гуманнее. Маркс об этом, между прочим, не писал.

И действительно, обретя навык, усердствуя, можно зарабатывать больше. Для этого, правда, нужно приходить на завод в субботу и воскресенье. Некоторые у нас, особенно те, кто платят ипотеку и воспитывают детей, месяцами работают без выходных.

Раньше это казалось мне смешным. Ради банального накопления я бы и мизинцем не пошевелил. Целых два года я просидел в офисе с дюжиной бальзаковских тёток, презирающих меня по половому признаку. (И за то, пожалуй, что я не способен пожирать зефир в оптовых объёмах.)

Тогда-то и развалился, как в оттепель снеговик, наш с Ве-ре-ра-рой ранний брак. Сейчас кажется, что наша семья была перспективной. Моя невысокая, косоглазенькая Ве-ре-ра-ра была волнующей, деликатной и заботливой. Оченьхорошая женщина.

Ещё Ве-ре-ра-ра, к моему неудобству, была более развитым и целеустремлённым человеком. Если бы не она, мы бы не перенесли тяготы студенческого брака.

Когда-то нам (а если быть честным, то мне) понадобились деньги. Немного, но срочно. Я впал в анабиоз, убеждённый, как и сейчас, что честных способов заработка не существует. Заняв по пять копеек у приятелей и родных, я сложил руки. А Ве-ре-ра-ра тихонько продала свой старенький «Пежо», подаренный отцом ещё до свадьбы, и положила на кухонный стол денежный брусочек. Я ещё смел обвинять жену в непрактичности. Обещал со временем всё компенсировать. Конечно же, этого не произошло.

«Оу, не сомневаюсь в том, что ты не сомневаешься в том, что всё вернёшь», – издевалась тогда Ве-ре-ра-ра.

В день нашей свадьбы на крышу местного театра упала какая-то алюминиевая деталь от ползущего в Москву самолёта. Никто не пострадал, даже самолёт, но многим стало тревожно. В наш город к вечеру приехал столичный журналист в белых брюках. Он с брезгливым лицом сообщил о случившемся. Местную власть столичное внимание насторожило сильнее валящихся с неба железок.

Всё это не осело в бокалах нашего шампанского. Мы веселились до края ночи, а вернувшись домой, хлопнули батиного самогона, сделали отныне (не во грехе) законный контакт и доели кусок жирного торта. Ве-ре-ра-ра уснула пластом на диване в белоснежном белье. А я долго изучал показавшийся обновлённым ночной двор сквозь оконное стекло и, кажется, был счастлив.

Порой я стыдился того, что все ещё кругом заводят романы, а я вот взял и так рано женился. Но нам было комфортно с Ве-ре-ра-рой. Её мать говорила: «Ясно, что у вас это навсегда». Она приторно улыбалась, произнося это. А моя мамочка, наоборот, покашливала, осматривая мой свадебный костюм в примерочной супермаркета «Мега Грин», и сокрушалась вслух, не стесняясь сотрудников отдела: «Разбежитесь через два месяца, а болеть будет всю жизнь». Ничего кошмарнее расторжения брака она и представить не могла. Фразу, относящуюся к тому или иному человеку: «в разводе» мама произносила исключительно с цинковым презрением в голосе. Понимая, что наш союз обречён, она заранее переживала его разрыв. Я ругал её за это.

Материнский свадебный тост был полон оптимизма и лести. Пришлось прервать её, чтобы не началась изжога, и гости уставились на меня с осуждением. В образовавшейся паузе, совершенно беззвучной, обменявшись взглядами, мы поблагодарили друг друга.

С Ве-ре-ра-рой мы прожили несколько лет в любви и, что важнее, в согласии. Начитавшись Льва Т., я думал, что достаточно жениться

Между нами возникли непрощаемые обиды, крошечные, но кусючие, как клопы, тайны и тошнотворные подозрения. Ругаясь раз в неделю, мы пытались высказать всё самое обидное и злились, если получалось так себе. Прощения не просили. Появились отдельные мечты о будущем. Признавались в этом друг другу, если напивались.

И был летний вечер, наступивший после знойного воскресенья. И на стыке дня и вечера пролился дождь. И земля теперь пахла влагой, сырой пылью и чем-то ещё из детства.

Я засиделся у тогда ещё не женатого Мишки в его мастерской (съёмная холостяцкая квартира с мансардой).

Меня, сидящего на шатком стуле в пустой комнате, среди диких картин, художник окружил армией пивных бутылок, которые не пускали к жене. Я чудом смог удрать, когда Мишка неловким движением перевернул парочку из них, создав брешь в авангарде алкоотряда.

Ве-ре-ра-ра уже спала. Я тихо пробрался к её июньской, в капельках пота, спине и затих.

– Хотела с тобой поговорить.

– Так-так.

– Теперь уже завтра.

Утром во время сборов на работу она объявила, что уходит от меня и что решила давно.

– Куда? – не сразу подобрал я вопрос.

– Сначала к родителям, а потом (уже купила билеты на пятницу) в Санкт-Петербург. Помнишь, я говорила, что прохожу собеседование?

– Нет.

– Знаю. Меня позвали в Эрмитаж экскурсоводом.

– Господи боже, – испугался я. – Ну хорошо. А где жить? Неужели там щедро платят?

Я припомнил, что там живёт её незамужняя и бездетная племянница-ровесница, с которой они каждую субботу долго болтали по телефону.

– Платят там прилично, но для меня это не конечная цель.

Отринув гордость, я поинтересовался: почему меня – человека не авантюрного, но лёгкого на подъём, законного мужа, способного любым отростком тела доставить ей удовольствие, перспективного писателя или поэта (я тогда мучительно определялся), латентного революционера – она не приглашает в новую жизнь.

– Пф, разве ты поедешь? – удивилась Ве-ре-ра-ра.

– Нет, конечно! Там… Там… Треть жизни проходит в метро и… – Что-то ещё, какие-то причины дальше жить в провинции без моря выдумывал я. А жена застёгивала блузку на поллитровой груди, ссыпала в сумочку бархатные мешочки и глотала кофе с пятью ложками сахара.

Я со студенческих лет ненавидел разговоры про Санкт-Петербург. Склонная к творчеству молодёжь наделила этот город особой силой, покровительствующей художникам. Но ведь в реальности – это просто памятник под открытым небом, в котором Балабанов снимал кино, когда мы были маленькими.

– Меня тошнит от этого города размером с детскую площадку. – Ве-ре-ра-ра села на пуфик. – Мы ведь оба мечтали, блин, об интересной жизни, помнишь? Оглянись – мы второстепенные персонажи. – Её руки разведены в стороны, ноги скрещены, а лицо выражает усталость учительницы, пришедшей в чужой класс на замену.

Я пытался комиковать, хватал жену за руки, совал нос в её волосы, но она решительно меня отталкивала:

– Ой, отстань! Шо ты хочешь? Хто тебе сказал, шо только у тебя на жизнь огромные планы? – «Шо, хто» и южное «г» прорывались у Ве-ре-ра-ры в минуты сильного волнения. Мы все тут, в той или иной мере, говорим на суржике. Особенно такие, как мы с Ве-ре-ра-рой – поселковые-лапуховые. Ещё на первом курсе я постарался выдавить из себя привычный с детства суржик (закомплексованный был мальчик). А Ве-ре-ра-ра только к концу университета, за год до защиты диплома на журфаке попросила: «Пинай меня, если я гэкаю или шокаю». Я пинал. Покусывал. Пощипывал. В кадре местного телевидения, куда её пустили пару раз, она смотрелась идеально и говорила, как диктор на военном параде. Но дома, без посторонних, в особенно нервные минуты язык рода прорывался во всей своей красе: «Колы мэни нужно буде, тади я у тэбэ и спрошу! Хто ты такый, шоб мэни це высказывать?» – «Як хто, – отвечал я, легко переключаясь. – Мужик твий!»

Ве-ре-ра-ра, як же мэни тебэ не хватае!

Она умела принимать решения и придерживаться плана. Того же она требовала и от меня. Очень расстраивалась, если я отказывался действовать. Ей казалось, что это слабость. Нет-нет, это попросту нежелание искать огнетушитель, когда горит вся планета.

И вот, без прощальной любви, просьбы сообщать о здоровье и бодрости духа она уехала. Наша съёмная однушка сбросила пару сотен килограммов и осталась без платьев, сапожек, причудливых мочалок, белоснежных банных полотенец, сестричек-сумочек (белой и бежевой), флакончиков, пузырьков и борщовой кастрюли. Оказалось, что худоба квартире не к лицу. Помню, что я был смущён наготой прихожей.

(Съезжая с той, бывшей нашей, уютной, правильно подобранной для двоих, но невыносимой для одного квартирки, я не жалел. Я уезжал в мир, где ждала меня одна кружка, одна зубная щётка, размером с напёрсток супница и туалет без дверей. На старенькой кровати, у которой вместо ножки – книги, мне было просторно, хотя и холодновато. Зато ничего не напоминало об отсутствии Ве-ре-ра-ры).

– Прощальный контакт? – предложил я, подавая Ве-ре-ра-ре нашу совместную фотографию, сделанную на втором курсе незадолго до свадьбы в универской столовой.

На миг вспыхнувший в её глазах азарт тут же уступил место скуке.

– Жарко, – возразила она.

Не всё, но часть времени ушла на осознание произошедшего. Какая-то часть (поменьше) – на изживание. Период был чёрненький, нездоровый.

Без жены быстрее закончилось лето. Домой с работы, ибо незачем спешить, я ходил пешком. Как неузнанный городом, брёл к его окраине. Нырял в настороженные сумерки осеннего частного сектора. Оттуда к железной дороге. Слева и справа домики в позднесоветском стиле.

Высоко шагая, пересчитывал все десять рёбер железной дороги и оказывался в районе с «чистыми, но из-за удалённости недорогими квартирками». Так мой новый район называла пахнувшая табачищем риэлтор.

Глава 2

– А я заметил, что у тебя всё хреново получается. Детей запланируешь – не получатся. Не доделаешь. Голова на ножках родится и денег попросит. – Гриша Мельник ругает меня, а я как крамсковский «Христос в пустыне» смиренно сижу за верстаком. Мазок весеннего солнца (долгожданного) тянется наискось через цех.

Инкрустированные мною искусственные бриллианты (выращенные, как бройлерные курочки) вывалились из вчерашних колец – трагедия! Не доверяя мне, Мельник, прежде чем нести изделия на ОТК, стукнул ими о краешек стола. Раз, два и (сильнее) три. Фианиты выкатились, как слезинки.

Такое бывает. Заурядная производственная проблема, которая исправляется за минуту. И всё же он орёт. Ему не лень придумывать всё новые и новые формулировки, описывающие мою безалаберность. Начальник! Он позволяет себе изощрённые оскорбления. Все слушают и не шевелятся, равно как и я сам.

Как он орёт! Смотрит в потолок и поднимает к нему руки с серьгами. Он будто проклинает небо.

Но вот уже исчерпывается крик. Наши слушают его настороженно и почтенно.

– Корневая закрепка самая сложная. – Я швыряю перчатки на стол, чтобы поскорее выдавить из Мельника остатки гнева. Он же набирает в грудь воздух, и инквизиция начинается заново. Много риторических вопросов и матов.

– Гриш, ну всё это понятно. Но само изделие… ты посмотри – дырочка должна быть под полкаратника, а она больше. Вот линейка. – Отмеряю на линейке пять миллиметров.

Мельник остывает. Устал орать, вот-вот и сменит маску луны на маску солнца. Ему уже тридцать пять (невероятных!) лет. Он любит свою должность, обожает орать и никогда потом не стыдится.

Это было через неделю после знакомства с Женей Продан. Чуть присмирев после очередного приступа воспитания, Мельник вдруг спросил:

– Ты выучил этапы изготовления ювелирного изделия?

Я нахмурился.

– Веди и рассказывай. Ошибёшься – лишу премии.

Я решил комиковать, чтобы добиться прощения:

– Представьте: он и она – оба пьяные. У каждого по бокалу в руке. Два бокала – дзынь! – Я развёл в стороны руки, вовлекая наших в представление. – День рождения! И не важно, сколько ей исполняется, потому что её возраст неопределим. Она всегда – огонь. А он… – как экскурсовод, я сделал интригующую паузу, – а он помнит то совещание, на котором разбирался вопрос о…

– О повышении зэпэхи!

– Верно. Ему предлагал финдир повысить зарплату работникам на пять процентов. Графики рисовал. Потел и припукивал. А он (властелин предприятия) слушал-слушал, а потом сказал: «Не надо на пять. Давайте на три». Запомнил: «три». А потом, уже вечером, пошёл покупать колье из белого золота с бриллиантами круглой огранки. Это колье стоит, как двухкомнатная квартира. В центре! – Я кивнул в сторону пыльного окна, сквозь которое виднелся элитный жилой комплекс.

– Пойдём уже, – попросил Мельник.

Я начал экскурсию. Мы шествовали мимо отделов и цехов, ограждённых друг от друга прозрачной пластмассой. В тесном коридоре коробки, упаковочная бумага и канистры со смесями. Под ногами золотая пыльца. Пахло металлом, куревом из внутренней душной курилки и лишь изредка духами от наших девочек. По пути нам встретился худой и бледный начальник производства – А. Ю. Ткач. Он потряс наши руки, показал листы в руке, мол, некогда, и исчез.

Иерархия на заводе следующая: шефы – собственники завода, к приезду которых мы переодеваемся в парадную форму, Василич – директор завода, единоличный царь в отсутствие шефов, Ткач – начальник производства, а далее по отделам: начальники, замы. У меня вот – Гриша Мельник. Ещё есть пятый этаж: менеджеры, бухгалтерия, юристы, безопасность и секретари, но плевать мы на них хотели.

– Её глаза отражают сверкание бриллиантов, – рассказал я, – в этом их единственное практическое значение. В той комнате, где они находятся, правильное освещение. Бриллианты в колье преломляют пучки света, тянущиеся к ним с пяти разных точек. Она подносит колье к пьяным глазам, отдаляет и снова подносит. Тяжёленькое и шелестит.

– Старым тёткам тяжёлое не дарят, – поправил меня Мельник.

– Ведь она не обязательно старая. Она правильного возраста. И вот ему не сразу удаётся закрепить колье на её шее. «Нормально», – говорит он и делает осторожный шаг назад, чтобы рассмотреть, как получилось. Колье размером с крупную монетку поблёскивает в разрезе платья.

Мы на проходной у входа в цех. Перед металлоискателем. Новый перепуганный охранник кивает Мельнику.

– Колье придётся снять во время объятий – колется. Ещё оно запутается в её волосах. Из-за этого их богатенький пьяный коитус откладывается на несколько минут. Но вот колье аккуратно снято, уложено на столик, и к нему уже обернулись голыми задницами.

– Коитус?

Я подмигиваю и веду Мельника в отдел рисовальщиков:

– Строгим движением карандаша художник нарисовал кружок. От него протянул в стороны две тонкие линии – цепочка. В кружке он вывел замысловатый узор с пухлыми шишечками – бриллианты. Для красоты он поработал с тенями и наметил контуры идеальной женской шеи. На этом образ будущего колье завершён. Свернув листок пополам, художник сунул его в карман джинсов и отправился курить во внутренний двор ювелирного завода. – Намекаю Мельнику на нашего лысого художника, выкуривающего две пачки в день. – 3D-модельер воссоздал рисунок на компьютере в специальной программе. Присмотревшись, он немного изменил конфигурацию узора внутри подвески, потому что иначе нельзя будет закрепить сто пятнадцать крошечных бриллиантов. Только сто или восемьдесят пять большей каратности, но это не очень красиво. Модель колье, не сразу и с замечаниями, касающимися оригинальности, согласовал художественный совет, утвердив своё решение в протоколе тремя подписями.

Мы заглянули в большой кабинет, где страшноватые братья-принтеры делали свою работу. Чух-чух – пластиковые гермафродиты трудятся не потея. Над ними девочка-оператор, снимающая процесс на телефон.

– На 3D-принтере шлёпнули модель в полимере, после чего прокипятили в спирте, чтобы избавиться от лишнего шлака. Получилась нечто вроде дешёвой детской игрушки, которую втюхивают на кассах супермаркетов. Её сходство с игрушкой базируется ещё и на том, что она крепится на «ёлку» – специальный держатель для полузрелых изделий. – Я пошевелил рукой «ёлку» с сохнущими модельками. – Он и она танцуют – им пофигу на «ёлки».

Мельник везде пригибался и в некоторые отделы и цеха входил бочком. А я вертелся вокруг него, как голодный кот.

– В литейном цехе полимерная модель вытапливается и заполняется серебром – единственным прочным металлом, позволяющим продолжить дальнейшую работу.

Литейщики, похожие в своих очках на пилотов, спросили, чего нам надо. Мельник презрительно отмахнулся, и мы двинулись дальше по коридору.

– После этого из изделия вытапливается лишний полимер в опоке, а само изделие отстригается от «ёлки» – получается «сухая» модель. В этом возрасте будущему колье выдают документы и наделяют обязанностью обрести красоту. Ему добавляют посадочные места для бриллиантов и взвешивают для учёта. – Иголочкой я проверил глубину посадочного места в одной из серёжек с ещё не спиленным литником.

– Наше колье – штучное, поэтому его не будут на «восковке» размножать

Мы в шлифовальном цехе. Мельник всегда слегка робеет перед Татьяной (жена моего друга Мишки). У неё самые ценные руки – она умеет всё. И теперь, глянув на нас, она коротко просит: «нафиг отсюда!» и добавляет ещё что-то, но слова утопают в заводском шуме.

– Далее кое-что интимное: наряд кольца. Вот тут, вдыхая золотую пыль, модель зачищают от производственных заусенцев и прочих неприятностей. Потом закрепщик, – я указал на себя, – инкрустирует в колье сто пятнадцать бриллиантов, закупленных в Индии геммологом – парнем, до сих пор не верящим в своё счастье заиметь работу, позволяющую на халяву раз в месяц летать в Индию или Дубай за крошечными осколками бывшего алмаза. Впрочем, мало кто способен держать в голове всё разнообразие характеристик камней, отличать их чистоту на глаз и, главное, заикаясь от нервного передвижения, доставлять их в наш город через половину планеты. Ещё при покупке камней геммолог ориентируется на рапапорт – это такая хрень, благодаря которой определяют стоимость бриллианта.

В рапапорте содержатся характеристики бриллианта, влияющие на стоимость. Без него нельзя определить стоимость камня.

Все наши улыбаются, и только Анечка Бойка сосредоточена на работе. Согнувшись над женскими часиками, она лишь раз подняла голову.

– Потом почти готовое украшение закрепщик передаёт на родирование. – Идём на родаж (северное крыло нашего завода). – Тут из куска металла цвета «шампань» производят изделие правильного платинового оттенка. Неродированное золото уродливое, никому не нужное.

К цеповязам не заходим, а смотрим сквозь прозрачную стену бокса.

– Тут изготавливают цепочку нужной длинны и толщины. А чтобы безделушка оказалась на шее у именинницы, её нужно передать в общий отдел технического контроля (ОТК). Долбаный ОТК, – добавил я, спровоцировав улыбку Мельника. – В этом гадюшнике проверят качество изделия и его соответствие заявленному образу. После колье отправляют в пробирную палату для взятия пробы золота и оклеймения заветным числом: «750».

Наконец мы ушли во внутреннюю душную курилку. Затягиваясь, Мельник как бы целовал свои пальцы и слушал не перебивая.

– После пробирной палаты почти готовое колье возвращается на завод, где оно подвергается бирковке. То есть ему выдают своеобразный паспорт, в котором содержится его родословная и указан эквивалент его будущей стоимости. Почти всё. Теперь колье отправится на фотосессию. Молодая девочка, неспособная его приобрести, даже если продаст всё свои тряпочки и сандалики, но ещё не успевшая испортить эмаль на зубах, будет позировать фотографу, который безжалостно обрежет улыбку на стадии обработки фото. Фокус, учили его на специализированных курсах, должен быть чётко на товаре, а если не получилось – режь. Готово! Колье предлагается потребителю в магазине. Его касаются исключительно в перчатках. Невинное и прохладное, в стеклянном гробике под замочком оно пролежит несколько месяцев, а потом услышит заветное: «Вот такое хочу!» – Задушив окурок, я спросил: – Ну как? Пойдёт?

– А ты фамилию случайно не сменил?

– На какую?

– На Заебочич. Долго очень. Ну а что там именинница?

– Оба – он и она – пьяные, конечно же, не знают всех этих тонкостей. Прекрасное неведенье потребителя. Их внимание сосредоточено на элементарных вещах. Он, например, знает: «я щедрый». Засыпая, она чувствует: «я дороже». Ну и контакт устанавливают повторный.

– Знаешь, что я подумал?

– Так-так?

– Тебе бы писателем быть, а не закрепщиком.

– Не прокормишься.

У меня получилось: начальник закрепки отпустил мне грехи, а я в свою очередь поклялся:

– Буду аккуратнее. Работы много, вот и спешу.

– Аккуратный – не такой затратный, – сформулировал Гриша.

Гриша действительно за пару дней до этого отдал мне в работу колье. Я вкалывал вдохновенно, как умеет разве что Мишка, убеждённый, что мы занимаемся чистым искусством.

Ейиемуневедомы тонкости нашего труда, и это хорошо, потому что в их колье из белого золота с бриллиантами круглой огранки, вверху, у самого замочка закреплён не индийский бриллиант, а дешёвый циркон. Бриллиант я попросту потерял.

Вечером мелкий гадёныш выскользнул из рук, шлёпнулся на стол, отлетел в сторону и закатился куда-то. Я тщетно искал его целый час, стараясь не привлекать внимание начальства. Моя суета осталась незаметной в атмосфере нашего муравейника. Упасть на колени и тщательно всё осмотреть я не мог. Тупая служка – камера – вертела мордочкой, как анаконда. Признаться, что брилл потерян, было бы глупо. Начальник безопасности – бывший мент с замашками садиста – начал бы тогда внутреннее расследование. А все они заканчиваются одинаково – рабочего песочат на производственном совещании, а потом вычитают из его зарплаты закупочную стоимость материала.

Вообще-то безвозвратно на производстве ничего не теряется. У туалета стоит гигантская бочка с водой, в которой отмачивают половые тряпки после уборки. Я понимал, что рано или поздно брилл окажется в этой бочке, среди золотой и серебряной пыли, однако ждать этого можно было целую вечность.

Кажется, с этого всё и началось. С того бесконечного весеннего дня, когда я потерял брилл, с закупочным ценником, равным половине моего аванса, а будучи инкрустированным в колье, богател в десятки раз.

Стоимость брилла – это то, с чем вам придётся разобраться в самом начале.

Какой-нибудь дубайский бриллиант обойдётся заводу, скажем, в двадцать тысяч рублей. Если его поместить в золотое колечко, закупленное за пятнадцать тысяч рублей, а потом выставить на продажу, то стоимость всего украшения будет не тридцать пять тысяч рублей. И даже не сорок тысяч рублей плюс жадность продавца. Нет-нет. Изделие будет продаваться тысяч за семьдесят. А может, и за сто пятьдесят. Или его оценят в миллион. Украшение богатеет благодаря бренду и заветному слову: «бриллиант».

Но если это же кольцо отнести в ломбард, то выручить удастся десять тысяч рублей как за бывшее в употреблении золото. Бриллиант при этом не в счёт. Случается, конечно, что щедрый ломбард накинет за него немножко, но это скорее исключение.

И даже если хитрый ювелир ломбарда вынет бриллиант из колечка (и, конечно, обязательно сделает скол), то толкнуть (куда и кому?) он сможет его за пять тысяч рублей. И то, если есть точка сбыта, блат и настроение.

Осознать всю эту абсурдную экономику непросто. В авантюрном кино целые сюжеты строятся на погоне за бриллиантами. За них умирают, поступаются принципами, получают привилегии, но никто и не задумывается о том, что маржинальность инвестиций в бриллы на сером рынке ничтожна. На них зарабатывают только те, кто включён в официальную товарно-рыночную цепочку.

Мишка и Татьяна умели мне, наивному, это объяснить.

Пьём пиво с морским вялым окунем. Мишка трёт длинные пальцы о салфетку. Я сижу на табурете спиной к

– Всё просто, – учит меня – стажёра-закрепщика – Мишка. – Бриллиант – это огранённый алмаз. Его главные качества – каратность, цвет и чистота. Чем больше и чище камень, тем он, соответственно, дороже. Бриллианты стоят копейки, особенно когда их закупают оптом. Но готовое ювелирное изделие с бриллами – это всегда дорого. Особенно если бренд раскрученный. При этом ломбардам бриллы не нужны.

– Так-то да, – подтверждает Татьяна. – Бриллы – это чисто для красоты. У нас в стране бэушные бриллы не ценятся. В Европе культура выкупа бриллов налажена. Там-то им знают цену. А у нас… – Татьяна показывает Мишке какую-то майку. Мишка одобрительно кивает. – В ломбарде учитывается исключительно вес лома, а бриллы-то – глина. Вон девка с восковки, придурковатая, бабкины серьги сдала в ломбард недавно – и чё? (Они клёвые – видно, что старые мастера делали.) Ну, короче! Золотые трёхграммовые серьги с бриллами по полкарата – двадцать пять тысяч всего! Это чисто за золото и всё!

Мишка стаскивает чешую с окуня. Любуюсь его руками. Руки художника. Жаль, что он рисует всё реже и реже. И то ещё жаль, что художники отечеству не нужны.

Это Мишка уговорил меня пойти в закрепщики. Сам он к тому моменту отработал на заводе уже больше трёх лет. Начинал с 3D-модельера, а теперь он – начальник отдела прототипирования. Следит за созданием ювелирного изделия на всех этапах вплоть до бирковки. Сначала он очень гордился своим постом. Видел себя ответственным за эстетику украшений нашего завода, а потом осознал, что вкусы потребителя примитивны. Ценится симметричность и узнаваемость образа. Художества никому не нужны.

– Какая глупость, – улыбаюсь я.

– Такое законодательство. В других странах вынутые бриллы используют повторно, но и там эта возня не очень прибыльная.

Обмеряя бёдра измерительным метром, Татьяна утверждает, что нужно создать в стране легальную систему, позволяющую бриллу перемещаться от владельца к ломбарду, от ломбарда к заводу и опять к новому владельцу.

– В чём тогда смысл бриллиантов?

– В их красоте, – отвечает Мишка. – И в том, что никто их, кроме тебя, не носил.

– Чепуха какая, – смеюсь я. – Ваш капитализм, как всегда, урод. И ты ещё зовёшь меня этим заниматься?

– Конечно.

Ещё у Мишки была жалостливая история. Почти притча. Говорит, что ему пересказывали её старшие коллеги с Костромского завода.

На заре отечественной ювелирной отрасли один хозяин ювелирного завода решил поучаствовать в выставке. Столичного масштаба захотел. Начальнику производства поручил сделать украшение небывалой красоты. «Можете?» – спросил хозяин. «Можем», – кивнул начальник. И добавил, что хорошо бы денег выделить на приличного дизайнера. Хозяин деньги зажал, но задачу не отменил.

Тогда собрал начальник производства лучших работников. Горбились они над моделью несколько дней, потом в литейном цехе пыхтели, потом в шлифовальном и далее, далее, далее. Скоро – не скоро, а показали хозяину брошь невиданной красоты и небывалой утончённости.

«Ничего такая вещица», – сказал хозяин и поехал с женой в Москву на выставку. Вся ювелирная Россия съехалась, и наш среди них.

И вот – успех! Слёзы, пара сердечных приступов, у кого-то роды раньше срока – брошь великолепна. Первое место!

Вернувшись, хозяин пожал начальнику производства руку, главному художнику и симпатичной девочке из цеха родирования. Брошь же подарил жене.

Минули годы. В России окрепла вертикаль, переломав горизонталь. Хозяина посадили, а завод отжали. Нищета пришла в его дом. С женой, естественно, разлад.

Он сказал ей наставительно: «Что бы ни было – брошь не продавай! Она бесценна».

Спустя ещё какое-то время против хозяина возбудили дело об экстремизме и арестовали. У адвокатов руки загребущие, поэтому жена побежала в ломбард и сдала брошь, получив за неё две копеечки, потому что золотишко было лёгкое, а бриллианты – см. выше.

Всё это Мишка рассказал потому, что у него сознание проклятого художника. Он верит в силу красоты. (У него любимый писатель Фёдор Д.) Хотел, чтобы и мы с Татьяной поверили. А мы не смогли. Он стал витиевато, как всегда во хмелю, объяснять, повторяя, глядя на меня: «Ты же тоже творческий человек». Я кивал и хмурился. Наконец Мишка сформулировал:

– Ценность украшения в нём самом. В креативе мастеров. Он бесценен. Глупо считать стоимость краски, потраченной на «Мону Лизу». Само произведение в любом случае дороже.

– Ну, это понятно, – сказал я. – Не верю только в две вещи. В то, что хозяин завода не смог порешать, чтобы его не кошмарили. И в то, что его жена продаёт брошь в ломбард. Наверняка же у них сундуки были с кэшем. Признайся, сам придумал?

Мишка отвернулся, а я пустился в банальные рассуждения о том, что ювелирка – это не искусство, а развлечение для богатых.

– Настоящее искусство не может принадлежать одному человеку, – твердил я.

Все эти толки я обдумывал, когда лежал в темноте на кровати и решал, как быть с пропажей.

Мой полуидеальный план был прост, как слово «удача». Именно на неё я и полагался. Дело в том, что циркон или фианит почти ничем визуально не отличаются от чистокровного бриллианта. На глаз, особенно если не присматриваться, практически невозможно отличить натуральный камень от искусственного. Разница заметна где-то от каратника – не меньше. (Вообще, всё большое трудно подделать.) А ещё фианит или циркон можно легко пронести через рамку на проходной, которая реагирует исключительно на металл. Отличить поддельный камень от подлинного может специалист, вооружённый хитроумным прибором, какие бывают в ломбардах или у геммологов. Я надеялся, что до этого не дойдёт.

Утром мне оставалось лишь закрепить подобранный циркон и надеяться, что ни в ОТК, ни на пробирке, ни на бирковке – нигде ничего не заметят.

Циркон – дешёвая подделка под роскошь, а роскошь – это вариант ложного сознания.Онионауверены, что круглая штучка на груди сделана из правильных богатеньких материалов. Они даже детям своим могут колье передарить и те тоже будут в этом уверены. В общем,онионаспят на широкой кровати спина к спине, и им, как всегда, хорошо. Не будите их.

Глава 3

– Не разрешай ему так с тобой. – Татьяна подошла к моему столу и положила на него конфетку. – Пока он орал – мне хотелось ему бородёнку его гадкую выдрать. Вы же вроде дружите, нет?

– Начальник и подчинённый никогда не дружат. Это так устроено: я ненавижу его тихо и постоянно, а он меня громко и эпизодически.

– Вечно ты… – Татьяна

– Таня, я, изнемогая, терплю, деваться-то некуда. – Я улыбнулся. – А если честно, пора валить отсюда. Жалко, денег нет.

– Чё? Куда это ещё?

– В Петербург, например.

Да, я тогда впервые это брякнул, и идея быстро прижилась. Вскоре все всерьёз обсуждали перспективу моего переезда. На самом же деле никуда я тогда ещё по-настоящему не собирался. Здесь родители, братик Сева, деревья, улицы и запахи, сопровождавшие меня всю жизнь. И самое главное: я одинок. Покидать родину одному нельзя – засохнешь. Кто-то должен разделить эмигрантские хлопоты, кивнуть в ответ на описание невроза, связанного с переменой пейзажа. К тому же в Питер уехала Ве-ре-ра-ра. Меня бы парализовало от стыда, узнай она о том, что я за ней повторяю.

А вот откуда хотелось по-настоящему уехать, так это из сиротливой нищеты, угнетающе действующей на психику. Мне казалось, не без оснований, что мир незаслуженно обделил меня; сюда я распределён ошибочно.

– Куда?! Ты же Питер терпеть не можешь. И вообще: это Мишкин фетиш. Мозг весь проел со своим Питером: «переедем? переедем?». Там холодина и солнца нет. Весь год в пуховике, платье не наденешь.

– Деваться некуда. Иногда оттуда забирают в счастье. Отсюда – никого и никогда. Вот, например, Анечка Бойко…

– Где она такой только свитер купила?! – перебила меня Танечка. – С зелёными бутонами-то! Ты видел, в чём она припёрлась?

– Нет, я переодеваюсь не с вами, к сожалению. Кстати, Анечка зарабатывает больше всех. Она выходит, конечно, по субботам и всё такое, но я всё равно не понимаю, как это у неё получается.

– Вы же на сделке! Хочешь заработать – бери побольше дорогих, а дешманские серебряные колечки для студенток – нафиг их.

– Изделия распределяет Мельник в случайном порядке.

– И чё? Часто он даёт тебе что-то дорогое?

– Иногда.

В ответ Татьяна улыбнулась. Анечка Бойко, покусывая губы, ковыряла шилом посадочное гнездо в корпусе крошечных женских часиков. Следя за её работой, я всерьёз задумался: а не наёбывает ли меня начальник нашего отдела?

Гриша Мельник крупный, бородатый, женатый. Ему скоро сорок. Один на весь завод, не считая начальства, он носит рубашки, которые запихивает в синие джинсы.

Он убеждён, что умеет быть своим и с подчинёнными, и с шефами. Изо всех сил пытается сократить пропасть между собой и ими. В кабинете директора не садится, как полагается челяди за стол, а расплывается на кожаном диване. Обращается к нему запросто: «Василич». А напившись на корпоративе до полуобморока, пристаёт ко всем с разговорами о том, что нужно провести забастовку против низких зарплат.

Его «младшой» друг Володя мне рассказывал как-то, что Мельник в ста процентах случаев напивается до полной отключки, а потому падает как подкошенный там, где его настиг спиртовой нокаут. Поэтому у него частенько синяки на лице, которые сам он объясняет загадочно: «Произошла там ситуация на выходных».

Как-то нам дали заказ, который невозможно было выполнить в тот срок, который наобещали шефам девочки из оптового отдела продаж. В таких случая мы обычно выполняем сколько можем, а потом начальник производства – Ткач, вечно отсутствующий из-за обязанности писать отчёты, – на совещании уверяет шефов, что мы совершили стахановский подвиг. Этот случай был особым. С одной стороны, за недопоставку украшений на завод вешали небывалую неустойку, а с другой стороны, за «добросовестное поведение контрагента» закупщик обещал выплатить заводу премию. Террором, постоянными придирками, шантажом и угрозами, но Мельник заставил нас всё сделать в срок. Мы работали по десять часов с одним выходным днём. Обед Мельник сократил до получаса, а курить отпускал только избранных. Сам же приходил на работу за час и, кажется, совсем не уходил ночевать. Лично работал руками, чего никогда за ним замечено не было. Оказалось, что Мельник шикарный мастер: аккуратный и быстрый. Мы успели вовремя. Завод получил премию. Мельник радовался больше шефов. Он оставил себе оклад, а свои бонусы распределил между нами.

Совсем недавно он придумал такую штуку: нашёл мягкий металлический прутик и стал, как бы в шутку, лупить им по нашим задницам. Первую шлёпнул Анечку. Она зло посмотрела, но промолчала. Потом Витю – нашего самого молодого закрепщика. Он угодливо улыбнулся. Это вошло у начальника в привычку. Мельник прохаживался между рядами и насвистывал, а заметив чью-то незащищённую задницу, лупил по ней прутиком. Мы вскрикивали. Я решил, что заколю его шилом, если он это проделает и со мной. И вот я стою, согнувшись над браслетом, а он приближается. Я обернулся к нему и прорычал: «Только попробуй». Его улыбка мгновенно выцвела. Видимо, было что-то звериное в моих глазах. С тех пор он больше не пытался.

Его младшой кореш – литейщик Володя – жил с мамой и громадным сенбернаром в двухкомнатной квартире. Любил музыку AC/DC и увлекался рыбалкой. Вместе они смотрелись, как приёмный сын с отчимом.

После разговора с Таней я вышел во внутренний двор завода и нашёл там Мельника и Володю. Они смеялись, глядя в телефон. Пахло весенней свободой и юностью природы.

– Володя, тебя там искали.

– Кто? – На Володином лице испуг.

– Этот новенький придурок с ОТК.

– Сука, наверное, из-за вчерашних колец, – бурчит Володя. – Я сразу говорил, что не получится так, как нарисовано. А друг твой – Мишка – наобещал шефам красоту. Я пытался ему объяснить, что на таких толщинах работать нельзя, это приведёт к поверхностной сыпи и порам, которые постоянно будут вылазить при полировке. Но он даже слушать не стал. И вот теперь я ответственный.

– Вова, надо научиться сразу посылать в жопу, а не вдогонку, – сказал Мельник и протянул мне сигареты.

Володя ушёл. Мельник поинтересовался, как я провёл выходные. Я упомянул о встрече с братиком Севой. Точно рассчитывая на заурядность моего ответа, Мельник кивнул и принялся вещать о радостях потребления:

– Вова приехал, привёз коньяку и вот такой, – он отмерил ручищами с метр, – батон. Что это такое, говорю. Стыд. Садимся в тачку и погнали. В магазе берём: подкопчённое прошутто, японский виски (там продаётся, прикинь?!), помидорок черри, багет, творожный сыр, сыр с плесенью, сыр-косичку, лёдик в пакетах, колы с лаймом, немножко лосося, фисташек и корыто пломбира со сгущёнкой. По дороге обратно я смесь для кальянчика купил и тёмного портера в разливухе, которой доверяю. Жена пока метнула на стол домашнего всякого. И что?! И всё равно, прикинь, не хватило! Ночью пиццу заказывали и за водкой в круглосуточный бегали. Там у продавщицы юбка короткая кожаная и видно, что она без трусов.

Ещё он любил мыслить из рифмы.

– Ненавижу творожный сыр.

А он мне:

– Тревожный?

Если я согласен на игру, то следует ответить:

– Подорожный.

Допустим: «рожи» не пойдёт. Слишком просто. Ответить так – значит проиграть внимание Мельника.

– Моржу всё можно, – вешает следующее звено Мельник.

– Пух летит лебяжий, – отбиваю я.

В бороде проступает белозубая улыбка. Мельник отбрасывает прядь волос на затылок, вынимает новую сигарету, закуривает, затягивается, пускает плотное колечко дыма и, прищурив глаза, говорит так, будто мечет на стол козырного туза:

– Бродяжий, – и добавляет, выдержав паузу: – «Дух бродяжий», как у Есенина.

– Весеннего, позднего или осеннего?

– Объяснение опасения – души спасение.

– Арсеньева?

– Бунин? – Мельник наигранно изображает удивление, потом уважительно прикрывает глаза и говорит: – Бунин любит клубни.

– Полынь опалывал по будням, – отвечаю я.

Вот и в тот раз мы плели эту рифмованную чушь, отлично расслаблявшую мозг. Настроение Мельника стало таким весенним, что он выкурил третью сигарету и стал хлопать меня по плечу (так мужчины целуются). На нём была маска солнца. Я почти вырулил на разговор о дорогих изделиях, которые проходят мимо меня, но тут у него зазвонил телефон. Вытаращив глаза, Мельник произнёс кроткое: «алё». Его внимания требовал директор Василич. Гриша принялся послушно угукать, а я ушёл, не сказав самого главного.

На столе я обнаружил конфету. Танину я давно съел, но теперь между серёжками лежала такая же.

– Ань, не знаешь, кто мне гостинцы носит?

Не оборачиваясь, она ответила:

– Моя. Угощайся на здоровье. Вкусно.

Что-то новенькое. Следовало поблагодарить, мой порыв прервало рычание Мельника:

– Сколько можно мудиться с этими серёжками?! – Он нависал надо мной буквой «Ф». – Им цена – пять тысяч, а ты второй час сидишь. Опять гнёзда, скажешь, мелкие? Это мозг у тебя мелкий. – Начальник вновь натянул маску луны – когда в последний раз такие резкие перемены меня удивляли?

Слушая Мельника, я представлял, как он тонет в сельском туалете и вопит о помощи. «Хлюп-хлюп», – не может выговорить моё имя, а я недоумённо смотрю и дожидаюсь, пока скроется в вонючем месиве его голова.

В общем, я так и не подошёл к Мельнику с прошением. Следовало купить бутылку виски, подкатить к нему на проходной и, скалясь, произнести: «Григорий Саныч, деньги нужны. Помоги, а?». Просить я не умею.

К тому же вскоре моя проблема решилась изящнее.

Как мёртвый Че Гевара, запрокинув голову, приоткрыв рот, прищурив остановившиеся глаза, неестественно согнув руки, я лежу на узкой кровати и размышляю о том, как я здесь оказался.

Анечка Бойко сидит у моих ног и говорит что-то о влажных салфетках. Женская незлая суета. Она оживлённо болтает, а я не чувствую ничего, кроме жажды и жалости.

У Анечки было некрасивое лицо. Глаза большие, синевато-желтоватые, выпученные. Под ними мягкие вместительные мешочки. Птичий нос, о который можно поранить пальцы. Две скорбные и бесцветные ниточки губ, узкая челюсть, лоб шелушился. И самое главное – архипелаг розоватых с белёсыми головками прыщей на подбородке, щеках и лбу. (Один цепевяз, сам тот ещё урод, говорил как-то об Анечке: «У неё, наверное, эти прыщи лопаются во время этого самого»).

Одевалась Анечка нелепо. Из всего многообразия выбирала застиранного цвета джинсы с кислотным принтом на заднице или блузку попугаевой расцветки. Жёлтые колготы, клетчатые бриджи с тесёмочками на поясе, кепи в виде пирожных, которые никто не покупает. И всё не по размеру, и всё не по сезону: плотное летом и полупрозрачное зимой. Когда выпадал снег, она с явным наслаждением надевала кастрюлеобразную шапку, натягивала высокие сапоги с тупыми носами и застёгивала на все пуговицы бесформенный «пугачёвский» тулупчик.

При этом за таким неуклюжим нарядом скрывалась шикарная для тридцатилетней женщины фигура. Все засматривались на её тяжёлую грудь. Анечка была не то чтобы стройная, а сбалансированная.

В наш город она приехала из Костромы, как и многие ювелиры. Окончила легендарный КУХОМ. Наши боссы многих сманили оттуда. Вот и Анечка три года назад решила попробовать, а спустя год купила ипотечную студию в моём районе.

Ещё Татьяна рассказывала, что Анечкины родители втянулись в какую-то мутную секту. Продали всё имущество, чтобы передать деньги в общину. Анечка эти деньги забрала и уехала.

– Как можно у родителей-то деньги забрать?! – сокрушалась Татьяна. – «А что, – говорит, – лучше богу их лысому, который на мерсе ездит?» Не знаю. Нельзя так. Пролечила бы их лучше.

– От убеждений не лечат, – сказал тогда Мишка, а я записал это в заметки.

На заводе Анечка ни с кем не дружила, работала молча, уходила и приходила одна.

– А вы знаете, что под нашим заводом находится газопровод, – рассказывает в курилке наш геммолог. – Его не обслуживают как положено. В любой момент он может рвануть.

– Скорей бы! – язвит Татьяна.

Наши смеются, а Анечка говорит задумчиво:

– Если рванёт до пятнадцатого, то аванс не получим.

Если все материли начальство, то и Анечка могла пожаловаться на придирки Ткача, который, если появлялся, то донимал почему-то именно её. (Вообще она так хорошо работала, что претензий никогда не получала. И похвалы, конечно, тоже.)

Однажды Володя – младшой друг Мельника – сравнил Анечку с мышью. Так и ляпнул: «серая мышь».

Ничего не произнеся, Анечка глухо врезала Володе кулаком в лысеющий лоб. Он дёрнул головой, как испортившийся робот. Анечка вернулась к своему столу, подцепила пинцетом фианит и аккуратно вложила его в дешёвое серебряное колечко. Вот кто сохранил право на защиту своей чести – провинциальные пролетарские дурнушки, не признающие никаких иерархий: классовых, должностных или гендерных. Обидели – по морде и будь здоров!

Гриша тогда вызвал Анечку на разговор. Вернувшись к рабочему месту, она стала в голос комментировать все свои действия: «Берём пинцет… так… а что у нас тут с металлом? Хорошо… не становишься? И ладно! Пофигу мне на тебя». Позже я пойму, что такая её реакция – первый признак тревожности и затаённой печали.

В том году весна с первого дня разгулялась не на шутку. Снег мгновенно стал таять, как масло в разогретом казане. Ветер уже не пронизывал насквозь. Каждый день оживали деревья. Город наполнился птичьей болтовнёй. Весна пахла землёй, выхлопом, табаком, духами, цветами и чем-то ещё из юности.

К концу апреля установилась гуманная духота. Освежал молодой ветер, вороша волосы. Щурясь, я смотрел через зарешёченное окно раздевалки на облачный караван и представлял себя волчонком, пережившим зиму без стаи.

В тот день я решил пойти домой пешком. Убирая рабочий стол, складывая в сейф незаконченные украшения, я торопился раньше всех оказаться у рамки на проходной.

Не удалось. Там

На производство нельзя пройти с телефоном, серёжками, зажигалкой, часами, пирсингом, в очках с металлическими элементами, в джинсах с клёпками или со вставным золотым зубом. Наши бедные девочки вынуждены подбирать себе лифчики без металлической косточки, поэтому проявите снисхождение к несовершенной форме их груди.

– Нет. Для начала… Не вы мне крест, а… не вы мне его повесили, и не вы… а, не вы его будете снимать. – В Колиных глазах мерцала гордость первых христиан.

– Не нужен он мне. – Охранник растерянно листал журнал. Он даже зарделся. – Сейчас позвоню и уточню про вас. Не ругайтесь.

– Коля – мученик за веру, получается, – сказал я охраннику, который, услышав это, нахмурился и, кажется, испугался.

Я почувствовал, как меня дёргают за капюшон балахона. Обернулся. Своими выползшими почти на переносицу глазами на меня смотрела Анечка. Под ярким светом большой коридорной лампы, находясь совсем близко, я заметил пятнышки, высыпавшие у неё на лбу, носу и остром, как перевёрнутое яйцо, подбородке. Значит, весна окончательно победила зиму. Скоро потянет смотреть на речку-вонючку и опять не получится бегать по утрам.

– У тебя шнурки, – сказала Анечка.

Шнуруя кроссовки, я спросил у неё:

– Как тебе та брошь с российским гербом? Носила бы такую?

Отвечая, Анечка дышала тихонько, как в засаде:

– Дорого. Оно стоит трёху. Три миллиона. И куда его носить? На завод? Нельзя. А больше некуда. Деревянные бусы хочется, как у девочки-менеджера с пятого этажа, – красиво. В очках-велосипедах. Худенькая такая – Саша, знаешь?

– Да не знаю я там никого. Слушай, три миллиона, – изумился я, – шесть лет трудовой жизни. У меня вот только крестик был в детстве. Я ковырялся им в зубах и сломал.

Взгляд охранника прилип к Анечкиной груди. Мы прошли друг за другом рамку.

– А хочешь, – сказал Анечка, – ко дню рождения мы подарим тебе золотой крест с сигаретную пачку? Смотрится весьма.

Она преподнесла это так серьёзно, что мне пришлось настойчиво возразить:

– Лучше деньги.

На улице мы не расстались, а вместе пошли через парк им. Ленина, откуда Ленина давно убрали. Карусели не работали. За время ковидного простоя они заржавели и вызывали теперь тревожные чувства. (Замеревшее колесо обозрения – дурное предзнаменование, как оказалось.)

– Я домой пешком. Нужно форму поддерживать, а то разожрусь, как Гриша Мельник. Видела, как забавно он сегодня подмигивал пупком из-под майки?

– Я с тобой, – объявила Анечка, – и не плюйся. Бесит.

Я наступил на крошечное озерцо слюны ботинком и подумал, что придётся делиться вином, а это совершенно невыгодно.

На деревянном мостике я уступил Анечке право первого глотка, протянув бутылку красного вина.

– Ты что?! Я не пью.

– А по праздникам?

– На Новый год с подружкой выпивала, – припомнила Анечка. – Мы бутылку шампанского почти допили. И ещё одна есть. Закупоренная.

– Так-так, а в спортзал ты ходишь?

– Нет. Скучно. Я дома с тяжестью собственного тела занимаюсь в режиме фитнеса. В школьные годы акробатикой болела. С утра до вечера пахала, но мимо всё. Задатки есть, сказали, а рекордов не будет. Тем более Кострома…

Я подумал о тяжести Анечкиного тела.

Последний контакт с девушкой был у меня как раз на Новый год, но контакт был не стабильный и, несмотря на слабое напряжение, быстро выбило пробки.

– У меня всего одна подружка, но зато классная. Она приезжала из Костромы на Новый год. Привезла очень крутую настолку. Любишь настолки?

Я признался, что у меня каждый вечер настолка: вино и батон.

– А девушка у тебя есть?

– Жена, – сказал я. – Ве-ре-ра-ра.

– Как-как?

– Вера.

Мы остановились посмотреть на барахтающихся в реке уток с крошечными утятами. Видимо, отважившись, Анечка все-таки попросила вина. Сделав глоток, она придушила пальцем на подбородке сбежавшую капельку и тяжело, будто сырую землю, проглотила российское мерло.

– Последний раз вино пила, когда из больницы выписалась. Помнишь, больничный брала?

Я не расспрашивал, подозревая какие-то женские штучки, но моя спутница сама, очень подробно, с фамилиями врачей рассказала, что ей вырезали раковую шишку из левой груди и теперь под ней шрам.

«Покажи!» – завопила во мне мужская тварь.

Хмель подступил на мягких лапах.

Анечка призналась, что мечтает уйти, но не может подыскать замену. В ломбардах платят меньше, в магазины не берут из-за отсутствия опыта.

– Соври, что в Костроме работала продавцом, – посоветовал я. – Сначала у всех нет опыта. Попы однажды впервые заводят разговор с богом. Президент однажды в первый раз отдаёт приказ войскам. Миллионер не сразу учится себя вести в компании малолетних проституток. А от нас требуют опыт.

У железной дороги я остановился, чтобы умыться под колонкой. Анечка рассмеялась. Её уверенность как бы окрепла.

– Если ты захлебнёшься, то мне придётся делать тебе искусственное дыхание рот в рот. – «Пьяная», – заметил я. – Вольному воля – ходячему путь. Ой, а что, закончилось? Теперь я тебя угощаю. Знаешь, где здесь магазин?

Бутылку я открыл, продавив пробку в горлышко пальцем. Вино хлюпнуло, как кровь из артерии.

Разомлев от вина, я красочно описал забой свиньи в деревне: как одним ударом прокалывают сердце заточкой, как осмаливают шкуру до черноты, как отрезают копыта.

– А знаешь, есть такие люди… забыла, как их… Которым мясо противно. Вегетарианцы. А хочешь, расскажу кое-что? Только никому!

– Надеюсь, нескучное.

– Нескучное. Тебе понравится. Будешь подробностей просить.

И тут Анечка поведала, что примерно раз в две недели она спит с Мельником. Причём не столько спит, сколько:

– Я в основном им занимаюсь, – так она это назвала.

В качестве награды он отдаёт ей в работу самые дорогие изделия. Фёдор Д. мог бы написать об этом роман.

Анечка считает, что если откажет Мельнику, то вообще не получит ничего, кроме серебряных колечек. Однажды она выгнала его. За это Мельник целый месяц нагружал её всякой чепухой, вроде детских подвесок. (В декабре была огромная подарочная партия для детской сборной по танцам.)

– Он мне не очень нравится. Вернее, совсем не нравится. Не мой тип.

Женское, слишком женское. «Странно, – подумал я, – всех замученных патриархатом (отдельным филиалом крепостного права) женщин жалко, а вот конкретную Анечку нет».

Мы присели на скамейку в нашем районе. Из окна дома напротив запахло поджаренной картошкой, где-то играла музыка, почти стемнело и стало прохладно.

– И что же: вы прямо на работе?

– У меня. Иногда под утро может приехать. Я

Не то слово – странно. Я испытывал смесь отвращения и любопытства.

– Бьёт он тебя?

Зачем? Анечка заверила, что не сопротивляется. Подчинение – отличный способ против насилия. Не это ли способ победить зло как таковое? Кажется, такую телегу прогонял в своих истерических книгах Фёдор Д.

(Кстати, Мельник – классический персонаж Фёдора Д.: сначала истерика, потом в лужу упадёт, а потом поочерёдно пустит слезу, соплю, мочу и ещё что-нибудь. А после встанет и давай молиться. А если кто застанет за этим – убьёт, потому что соромно.)

– Наверное, извиняется, когда трезвеет?

– Однажды сказал: «Я у тебя там наследил. Не серчай и зови на чай». Он в обуви на руках притащил меня в комнату.

– Ты понимаешь, что он шантажирует тебя работой?

– Все начальники так делают. Поголовно!

Наступили те полчаса, когда почти стемнело, а фонари ещё не зажглись. Я видел только фигуру: обтянутые джинсами ноги, прямая осанка, бутылка в руках с длинными пальцами. Из темноты фигура рассказывала, что Мельник иногда моется у неё и порой кричит из ванной: «Ань, где у тебя мыло?»

Анечка советует гель для тела.

«Хочу быть гелем для тела», – думал я, пока, уперев руки в бёдра, Анечка пародировала Мельника:

– «От меня же бабой будет нести. Как мне тогда домой грести? За подробности прости».

Анечке смешно. Вот в чём сила вина, если вам ещё непонятно.

Потом, будто в унисон моим мыслям, Анечка призналась, что хочет уехать отсюда подальше и зря она купила квартиру.

– В Пэтэрбург?

– Нет. Что там? Холодно. В Алупку хочу.

«Надо меньше пить, чтобы накопить», – подумал я и произнёс… Конечно, произнёс:

– А мне Мельник только дешёвые изделия даёт. Зарабатывать совсем не получается.

Также, легко и на вздохе, Анечка ответила:

– Давай попрошу? Пусть понемногу и тебе что-нибудь стоящее подсовывает. Про тебя говорят, будто ты рукожопый, но это не так. У тебя уже прилично получается.

Я недавно подсматривала, как ты ловко сантиметровый «маркиз» глухой закрепкой ставил.

– «Маркиз» – это вид огранки? – Я в самом деле не мог всё это запомнить.

– Точно. А сантиметровый – это почти полтора карата. Я попрошу, – повторила Анечка.

Я должен был ощутить что-то вроде пальца Мельника в своей промежности. Но нет. Там было скучно и темно.

Анечка тем временем опустила пустую бутылку в урну:

– Если хочется, – сказала, – можем ко мне. Шампанское прошлогоднее допивать.

Дома у неё был порядок, свойственный людям, живущим без мечты. Всё свободное время уходит на уборку: подмыть, подмести, подчистить. Здесь можно было снимать дешёвые телевизионные сериалы. Интерьер их комнат мгновенно сообщает зрителю, что никто здесь не живёт. И даже в перерывах актёр не присаживается на стул или диван выкурить сигаретку. Павильоны для плохих сюжетов.

Я рассмотрел меченную Мельником территорию: узкую прихожую, спальню с белым ковриком у кровати, в разводах извести душевую. В квартире было сумеречно из-за неправильного освещения и пахло хлоркой.

Анечка накормила разогретыми пельменями. Предсказуемо призналась, что готовить не любит и не умеет. Я сидел с той стороны стола, с которой хозяйка никогда не садится. Там не было крошек и липких капелек застывшего варенья.

Выпив чашку выдохшегося игристого, Анечка ослабела, придвинулась ко мне, таща за собой табуретку, как деревянную ногу.

– Ну что? Нормально? Нормально тебе? – стала повторять она. – Хорошо? – Это она так заигрывала.

Я прозвонил свои отдельные органы – всё отозвалось.

Сонно подняв руку, я потрогал мешочки под её глазами. Успокоился мыслью, что любой контакт – это позитивно. Обратное – деградация.

– Давай… потихоньку, – сказала Анечка. – Постепенно только надо, и не спеши. Чего хмурый? Ну, вперёд.

Я почти не слушал, припоминая, как щенок, которому я швырнул огромный кусок свинины осенью, проглотил его полностью, а спустя секунду целым и невредимым исторгнул его на пыльный асфальт. Чепуха какая-то.

С первого же поцелуя я пропах женским. Анечка схватила меня за карман и потянула в темень – на ту самую помеченную Мельником кровать. «Развела, как сельскую дурочку, – подумал я. – И ладно».

У Анечки была отличная фигура, как у статуй в художественных школах. Однако ж ощущалось, что скоро, незаметно, как рассвет, наступит одряхление. Уже проглядывались морщинки на шее, мелкая апельсиновая корка на бёдрах, которая, впрочем, терялась, если Анечка приподнимала ногу.

– Ты как из обожжённой глины, – похвалил я.

Анечка свернула бельё и прикрыла его кофточкой.

Дальше у нас был контакт.

Лёжа под Анечкой, я содрогался и вертелся, как передавленный шланг под напором. Анечка ползала по кровати, словно жук по воздушном шарику. Слезала, садилась вновь, разворачивалась, требовала то согнуть ноги, то выпрямить.

Наконец хозяйка ослабела и заняла место под шерстяным настенным ковром. Гость наблюдал её тело, которое всеми своими дырочками, даже порами, втягивало последний в комнате кислород. Так было минуту или две. После гость тоже получил своё, не особенно беспокоя хозяйку.

А потом, вдруг хитро глянув на меня своими глазищами, Анечка сошла с кровати, потянулась к потолку и лихо встала на руки. Так – на руках – она медленно пошлёпала в сторону подсвеченной жёлтым ванной комнаты, подцепив на ходу трусики. Уже оттуда она крикнула:

– Здорово? Я по гимнастическому бревну так ходила. Но сказали: ерунда. Зад тяжёлый.

Послышался шум душа. Запахло женской косметикой. Во дворе Анечкиного дома кто-то очень плохо и непоследовательно запел «Про червячков» Летова. Стало прохладно.

Как Че Гевара, на спине, запрокинув голову, приоткрыв рот, прищурив остановившиеся глаза, неестественно согнув руки, я лежал на узкой кровати и размышлял о том, как я здесь оказался. «…И сюда нас, думаю, завела не стратегия даже, но жажда братства…»

Раскрасневшаяся и совсем без косметики Анечка подурнела. Особенно когда уселась на край дивана и принялась чесать мокрые волосы с таким звуком, будто пилила череп.

– Понятно, что никакой супруги у тебя нет, – сказала она, – Зачем соврал? А? Признавайся.

– Зато есть дети, и они некормленые. – С этими словами я потянулся за тряпками.

На прощание Анечка не поцеловала меня, а пожала руку.

– Весьма. Вот тебе шампанское. Я всё равно не буду, а в тебя как в литник течёт. Иди потихоньку.

И я пошёл сквозь полуночный двор, держа шампанское, как противотанковую гранату.

Через пару дней Мельник принёс мне то самое злополучное колье из белого золота и целый кулёк бриллиантов.

– Ты смотри не накосячь! Дорогая хреновина и не наша. Виктор

– Виктор Иваныч – старый мудак. Я один раз Ленина похвалил при нём за Декрет о мире, так он теперь доёбывает меня темой Советского Союза. Зачем вообще брать на работу стариков?

– Он на пять лет меня старше, – обиделся Мельник.

А потом в курилке, когда на нём держалась маска солнца, а не луны, он (молочный мой брат) почти нежно попросил:

– Ты вот что: сделай поскорее. Я обещал, – глубокая затяжка, – когда директора посещал.

Глава 4

За май я получил приличную премию. А потом и за июнь. Моя зарплата увеличилась настолько, что я научился разбираться в видах сыра из придомового супермаркета и даже слегка загордился. Всё же никаких излишеств я себе не позволял, а старался копить, складывая разноцветные купюры в «Стену» Сартра.

Искусственный бриллиант в том колье беспокоил меня недолго. Сначала я вздрагивал, когда ко мне подходил кто-то из руководящего состава. Колье могли вернуть на завод в связи с браком. Сломанный замочек, плохое родирование или вывалившийся камушек. Но уже после Дня России я украл бриллиант огранки «бриолет» или, как мы его называем, «груша». За день до этого я навещал младшего брата, а потом был скверный вечер и муторное утро. Такое настроение очень располагает к воровству. Впрочем, я склонен называть это «экспроприацией».

Братика звали Сева. Он был на четыре года младше меня. Недавно он окончил институт и работал теперь удалённо в IT. Все в нашей семье знали, что он не от отца, но предпочитали это не проговаривать. (Семейные тайны.) Отец, как водится, пил, когда понял. Помню эти его ночные уходы из дома и мамины причитания. Возможно, между ним и мамой были какие-то пояснения – не знаю.

Я с подросткового возраста замечал, что Сева не похож на нас с отцом. Мы оба высокие и худощавые, очень сильные, а он был низкорослый, кривоногий и тучный. У нас чёрные, как у мокрой кошки, волосы, а он был рыжий и кудрявый. От нас пахнет мокрой пылью, а от него пахло цветочным мёдом.

Да и не во внешности дело. Братик Сева всегда был как человек, пришедший на дорогое представление с фальшивым билетом: неуверенный, робкий, недоверчивый. А ещё он отличался патологической ранимостью, как все люди, которых редко ругали в детстве.

Пока ещё Сева жил в Рябиновке, мама думала: «Ничего, переедет в город – научится с людьми. Университет из любой телятины делает бычка». Подселили его на квартиру к парням из нашего посёлка. Мама без конца спрашивала, как ему – Севе – там живётся. Он уверял, что прекрасно, но она не верила и однажды попросила меня разведать обстановку. С порога я понял, что у них там дедовщина. Трёхкомнатная квартира находилась под двумя двадцатилетними пацанам, похожим друг на друга, как женские груди. А братику Севе был выделен уголок за шкафом, где он спал, ел и готовился к семинарам. Парням я предложил выпить и вынул из-за пазухи водку. Спустя пару часов я напоил их до дрожи в душе и устроил скандал. На одного грозно наорал, а другого, более пьяного, ударил под дых. Сева перепугался и принялся их защищать. Я ушёл, объявив напоследок, что эти двое теперь мне должны, что однажды я вернусь за долгом и что Сева живёт теперь в отдельной комнате. Я рассчитывал, что они испугаются «сумасшедшего братика». Через два дня я позвал Севу в кино. Он явился с рассечённой бровью. В ответ на мои вопросы он молчал и не то виновато, не то надменно, как все мученики, улыбался. Через неделю мы подселили его к старухе в двухкомнатную квартиру, где он и жил до самого выпускного.

А ещё он страдал агорафобией в хронической форме. Это началось после выпускного. Под прицелом внимания или в толпе Севе становилось нестерпимо дурно. Стараясь скрыться от чужих взглядов, он окукливался, совершая неловкие движения: плавные и длинные. И тогда, естественно, на него смотрели внимательнее. Хватающийся за сердце пухляк – это очень любопытно.

Сначала братик чувствовал резкий удар по вискам. Череп то сдавливается, то наоборот, наполняется воздухом. Потели ладони и краснела шея. Ноги – стоит только подумать о них – переставали слушаться. Дорогу из-под Севы будто выдёргивали, как тряпочную. Сдавливало грудь. Он пытается дышать ртом, но избыток кислорода провоцировал ещё большую панику. Мозг не успевал считывать команды. Артериальное давление поднималось до предела. В глазах темнело. Он приседал и закрывал глаза. Скоро это прекращалось. Он вставал и осторожно, как в кедах по льду, шёл в сторону укрытия – тихого места с удобными креслами. И тут второй раунд – удар по вискам, и всё заново.

Врачи говорили, что ему нужно пропить витаминов и побольше находиться на свежем воздухе. А ещё отказаться от вредных привычек, которых у Севы никогда не было, кроме разве что неконтролируемого питания. Я предлагал матери сводить его в какую-нибудь дорогую клинику для тщательного обследования, но она боялась, что тогда его признают невменяемым или вроде того. Сева же, наоборот, сразу после института нашёл это место в IT с небольшим, но стабильным заработком. Мы этому радовались, как дарованному бессмертию.

Мама переживала, когда Ве-ре-ра-ра ушла от меня. Новый год без жены я праздновал в одиночестве. Братик Сева только поступил и полгода как жил с теми парнями.

Мама приказала ему разбавить моё одиночество. «Один в поле не воин», – сказала она. Сева собрался и пошёл через загирлянденный город ко мне. Улицы глохли от петард и хлопушек. Люди – пьяные, громкие, разные – бродили повсюду. Сева остановился рассмотреть ёлку на площади. Взорвалось, небо озарилось фейерверком. Горожане восхищённо завопили, и заревела музыка. Сева схватился за голову и присел. (Тогда с ним это произошло впервые.) Братик был предельно растерян.

Он кое-как добрался до меня, пьющего водку под Тото Кутуньо. Я усадил братика рядом и предложил плов с водкой. Вскоре Севу начало тошнить, а потом он уснул. Я же сидел у окна до самого утра. Кажется, это был 2016 год.

На выпускной родители подарили Севе триста тысяч, накопленные за трудовую жизнь. Сева купил в ипотеку однушку в панельке спального района на восьмом этаже. Два месяца «старшой брат» жил с ним, но вскоре съехал в пустую однушку без кровати, холодильника, шкафа и стульев. Родителям мы в этом не признавались.

Я свыкся с новым жилищем. Оно находилось в том же районе,

Звонок у Севы был сломан с первого дня, и он его не пытался починить. Я долго стучал и дёргал ручку. Наконец дверь открылась, и полуодетый хозяин высунулся из-за двери. Братик Сева был всклокочен и пах потом. На его растерянном лице появилась извиняющаяся улыбка. Я рассмотрел его тоскливые округлившиеся груди, потом бока, потом сползающий на резинку шорт фартук брюха. Он жирел, как скот на комбикорме.

Как всегда, в его квартире был беспорядок. На большом мониторе одного из компьютеров шёл пересмотренный десятки раз сериал в зелёно-золотых тонах. Персонажи в нём были одеты в вычурные костюмы и носили идеального фасона лица. Этот сериал он пересматривал постоянно и ничем больше не интересовался.

Я вынул из рюкзака вино и спросил штопор.

– Откуда? – вздохнул он.

– Нужно иметь гостевой.

– Ну вот нет у меня гостевого штопора, – восприняв мой совет, как хулу, ответил братик Сева.

Я продавил пробку пальцем, уселся на пол и принялся пить вино. Братик Сева закинул ногу на ногу и упёрся подбородком в кулак. Так садилась мама. Он очень на неё похож.

– Глотнёшь?

– Нет, живот болит.

Он всегда у него болел. Помню, как младенцем он орал по ночам и не давал нам спать. Лет в двенадцать у него нашли какую-то не опасную, но дающую отсрочку от армии болезнь.

– Созванивался с предками?

– Мама сказала, что ты назвал её «старушкой». Обижается.

– Она всю жизнь на меня обижается. Я сказал не «старушка», а «старческие интересы». Она пытала меня темой несправедливости цен на карбонат.

– Как она сказала, так я и повторяю! Ты думаешь, я сам это выдумал?

Этот день остался в памяти. Совокупность его красок, запахов и звуков. Мы – братья – сидим в душной комнате среди коробок из-под пиццы и пластиковых бутылок с недопитой газировкой. «Интересно, – думаю я. – Терзает ли братика вожделение?» У него никогда не было девушки. Только школьные подружки. В университете он тоже дружил в основном с девочками. Мама считала, что это из-за загруженности на работе. Я же подозревал, что у всех, кто родились после миллениума, проблемы с социализацией. (Нам – ельцинским деткам – с людьми тоже тяжело, но мы научились себя заставлять.)

– Я недавно переспал с коллегой. После всего она ушла в душ на руках, представляешь?

– Акробатка? – спросил Сева, притворяясь, что ему скучно.

– В школе была, а сейчас закрепщица. А ещё я специально, чтобы не киснуть, познакомился с одной богатенькой женщиной. У неё очень унылая жизнь. На работу ей не надо, обязанностей никаких. Вот теперь хоть я появился: «Доброе утро. Спокойной ночи. А ты?» – такое у нас общение. Жалуется, что у неё строгий батя. Всего добился сам потому, что «верил в себя и много трудился». Приватизировал плиточный завод, на котором работал директором.

– Зачем ты нужен богатой девушке? Никогда она с тобой не будет.

– Экзотика. К тому же её батя в деньгах ограничивает. Лимит установил и строго его блюдёт. А у меня зарплата в этом месяце хорошая. Могу потягаться с ним в праве на внимание Жени. Слушай, Всеволод, тебе бы тоже девочку найти. Сейчас есть такие, знаешь… фиалки, растущие в домашних горшках.

– Разберусь сам. Я занимаюсь своим, а ты занимайся своим.

– Я ничем не занимаюсь. И ты. Знаешь, некоторые заказывают проституток. У тебя ведь бывают лишние деньги.

– Зачем мне проститутка?

– Это социальный контакт. Понимаю, что не хочется, но нужно. Чем больше не хочется – тем сильнее себя заставляй. Если у тебя нет принципов, то купи контакт с женщиной.

– Почему это у меня нет принципов?

– Есть. Конечно, есть. – Я выставил руку перед собой, чтобы Сева успокоился. У него глаза набрались слезами. Он отвернулся и притворился, что рассматривает окно.

– Я говорю о том, что некоторые люди принципиально не пользуются услугами проституток. Есть парни с политическими предрассудками. Марксистам противно, потому что за деньги. Нацистам – с женщинами другой нации нельзя. Либералам – с дешёвыми. Записным патриотам – за свой счёт.

– Пофиг мне на политику. Вот представь себе! У всех свои интересы. А с проститутками мне просто противно. – Сева подошёл к окну, ему давно было пора подстричься. – Клёвая у тебя футболка, – сказал он и, не оборачиваясь, добавил: – Я познакомился с одной девушкой. Может, сходим погулять. В парк, например. Мы пока только переписываемся.

Помню, что я сразу почувствовал тревогу. (А вдруг это воровка на доверии, а вдруг это старый извращенец под маской милой девушки, а вдруг Севу хотят заманить в секту?)

– В интернете найтихорошую женщинуочень непросто. У меня вот не получилось.

– Не меряй всех по себе. Я тебе сейчас её покажу.

– Так-так, – сказал я вкрадчиво, чтобы не спугнуть внезапную откровенность братика Севы.

Её звали Маша Истомина. Она выглядела криминально молодо. Чистое личико, тоненькое тельце, громадные глаза и губы в трещинах. Таких девочек снимают в национально-ориентированной рекламе или помещают на обложки школьных тетрадей. К сожалению, их очарование имеет ограниченный срок годности.

Листая фотки, Сева, видимо, чрезвычайно волновался. Прикасаясь к его руке, я чувствовал, какая она влажная и горячая.

Братик Сева рассказал, что Маша торгует подержанными вещами в социальных сетях. Севе для работы нужен был очередной дешёвый монитор, и он наткнулся на Машу. Она сама притащила ему товар, пересчитала деньги и попросилась на чай. По словам Севы, ей очень понравилось мамино варенье.

Маше приносят всякую ерунду: телефоны, одежду, компьютерную технику, дорогие продукты, а она её ловко продаёт. Однажды ей удастся открыть свой собственный магазин, но, скорее всего, это произойдёт не раньше, чем Маша окончит ПТУ. Специальность братик Сева не выяснял. Живёт Маша с матерью, отчимом и тремя младшими братьями. Любит находиться в больших компаниях, музыку и танцы.

– Ты как будто влюблён, – сказал я. – Звучишь, как персонаж «После бала» Льва Т.

Я не стал говорить братику Севе, что Маша Истомина, скорее всего, районная давалка, торгующая краденым. Услышав такое, он перестал бы со мной разговаривать.

– Эту фотографию

– Здесь?! Ты пил шампанское с девушкой?

– И кино смотрели.

– Вот это, которое ты всё время пересматриваешь?

– Я не так часто его пересматриваю! «Красотку». Это любимый фильм её мамы.

– Так-так, – сказал я. – А какой у неё любимый? «Все умрут, а я останусь»?

– Ей больше музыка нравится. У неё, знаешь, какая любимая? Ты должен знать… Тебе такое должно нравиться…

Сева долго тёр лоб, но так и не вспомнил. Сомневаюсь, что подразумевался Шопен.

На фото Маша Истомина стояла, прижавшись к стене, которая находилась за моей спиной. Её лицо скрывалось прядями белёсых волос. Сквозь серую маечку просвечивались лисьи мордочки грудей.

– Сева, это провокация. Она или деньги будет из тебя вытаскивать, или украдёт что-нибудь. Ты проверял: вещи все на местах? Тостерница, которую родители тебе подарили на днюху, где?

Братик Сева посмотрел на меня угрюмо, встал и быстро вышел из комнаты. Я остался один на некоторое время. Из темноты коридора он крикнул:

– У тебя закончилось вино.

– Ухожу, – махнул я рукой. – Займёшь мне денег? – Сева всё равно не тратил, а мне пригодятся. Деньгам со мной будет лучше.

Братик Сева перевёл мне деньги, сидя на кухне.

– Подойди попрощаться с братом, – сказал я, стоя в коридоре. – Подойди, сказал!

Естественно, братик не смог дальше бунтовать и подошёл. Я поцеловал его в потный лоб и попросил:

– Будь осторожен.

После, бредя домой, я созванивался с мамой. Она пожаловалась на здоровье, работу, отца, соседей, заваливших забор на её грядки, кота, приходящего ссать с улицы на палас, на подорожание всего, даже туалетной бумаги; пересказала сериал для домохозяек с авантюрным сюжетом, припомнила сон, в котором бабушка жаловалась на шатающийся памятник.

Я ляпнул, что присматриваю холодильник, и осёкся.

– Мы знаем, что ты не живёшь с Севой. Можешь не врать. Я понимаю – у тебя своя жизнь. Не переживай – мы и тебе на квартиру соберём. Ты у нас самостоятельный. Вера не звонит?

– Звонит каждый день. Дура, говорит, что бросила такого классного парня.

– Серьёзно? – В голосе мамы послышалась такая надежда. – Ты всё смеёшься. Что тут весёлого? Можно, я ей позвоню?

– Нет!

Дома случилось кое-что по-настоящему неприятное. Я включил фильм-лекцию о Сергее Нечаеве и открыл вино.

Сюжет был так себе. Нечаева, естественно, позиционировали, как кровавого психопата, развратившего целое поколение недолюбленных мальчиков и девочек. Цитировали куски из катехизиса, приводили мнение о нём толстого депутата, популярного актёра из девяностых и какой-то фигуристки. Потом минут двадцать советский режиссёр, призывающий всех верить в бога, президента и Россию, цитировал самые нудные куски из «Бесов» Фёдора Д. Стилистически Фёдор Д. не выдерживал никакого сравнения с катехизисом.

Демонстрировались фотографии, письма, выписки из уголовного дела. Говорящие головы историков с важным видом произносили все эти банальности про то, что империя готовилась к реформам, а чёртовы радикалы мечтали о взрывах. В итоге гражданская и никакого нам всем Нового года.

Я грыз холодные сосиски и уговаривал Женю Продан немедленно совершить променад. Она отвечала, что никак не может. У отца встреча со старыми приятелями. Будут стрелять из арбалета, играть в футбол, а вечером баня. Женя за хозяйку, хотя всё приготовит повар, а на стол накроют «помощницы по дому», которых у отца семь. Таким образом она отмазывалась уже который раз. Я стал настраивать себя на то, что пора забыть эту игрушечку.

Вдруг появились кадры Невского проспекта, потом Александровского сада, а потом взгляд камеры упёрся в обтянутую водолазкой грудь моей Ве-ре-ра-ры. Она держалась рукой за университетскую ограду и несла какую-то чушь о романтических отношениях Нечаева.

Ве-ре-ра-ра постройнела, сменила оправу очков с квадратной на круглую и перекрасилась в золотой. Северный город выбелил солёным воздухом её лицо и замутил взгляд.

«Ве-ре-ра-ра, как же так? Мы ведь из одного племени. Таких, как мы, не пускают в документальное кино, нам не доверяют микрофон. И какого хрена у тебя такое счастливое лицо? Здесь ты хмурилась и предпочитала бледную помаду».

Былое заклокотало в глотке, и я еле-еле смог продавить его вином. Во избежание повторного приступа я отправился за третьей бутылкой, но по дороге придумал кое-что покруче.

Спустя минут пятнадцать, боясь не успеть до закрытия, я дышал на стекло супермаркетовского стенда с фианитами.

– Какой вам? Смотрите: синенький симпатичный.

– Не надо синенький. Вот этот. Вроде похож.

Он идеально совпадал и по размеру, и по огранке – вылитый «бриолет».

Утром в понедельник задуманное не отступило. Навязчиво порхало над головой в алкогольных парах до самого обеда. Представлялось, как на вырученные деньги я веду Женю в ресторан при городской гостинице, там мы долго выбираем вино. Я небрежно листаю меню и украдкой интересуюсь стоимостью номера у официанта. Говорим о хорошем, время несётся, опьянение подступает на мягких лапах. Женя обманывается в том, что я социально свой, и влюбляется по ошибке, становясь ласковой и покорной, как сытый кот.

– Сегодня сдам в ОТК брошку, – доложил я Мельнику в курилке. – Один камушек остался.

Мельник будто не слушал. Самозабвенно хвастался отлично проведёнными выходными.

– В пятницу напились с женой, а потом до самого утра… ну ты понял. Утром поехали в супермаркет: купили семь пакетов еды, новую микроволновку с пультом, малому ружьё (я сам стрелял целый час – классная вещь), а потом заказали жратвы домой и слушали музон. А в воскресенье в баню с самого утра.

– Умеют же люди отдыхать.

– Ну а что? Подыхать? Ты скажи: не будет с колье проблем?

– Лучшая закрепка на этой планете.

– С ОТК поувольнялись все. Тот придурок, который прежде на родаже был. Все наши дела ему вообще не интересны. Модель, литьё, закрепка – не смотрит. Проверит, чтобы слой родия был нормальный, и окей. Поэтому ты крепи хорошенечко. Заказчик, я узнавал, жена мэра!

– Зовут её Лера? – Жену нашего мэра тогда действительно звали Валерия.

Мельниковские тёмные глаза заблестели. Достав новую сигарету, он подумал и отбил мяч:

– Когда приходит холера, надежда только на веру. Накупив эклеров… – запнулся, – ешь, молись, но знай меру.

Я инкрустировал в брошь фианит, а «бриолет» сунул в кроссовок, укрывшись в туалете. К концу дня мой носок намок от крови. Хорошо, что она не пристаёт к бриллиантам. Дома я спрятал камень в пачку из-под сигарет. Отныне всё украденное я буду хранить там. А потом, когда закончится место, выделю для этого специальный пакетик.

Глава 5

Татьяна и Мишка уговорили меня пойти

Широкие брюки, платья в пол, рубашки в клетку, сапоги со всеми возможными видами каблуков, пальто всех оттенков, шапочки, перчатки – всё это Татьяна не успевала носить. Надев тряпочку раз-два, она разочаровывалась и отправляла её на передержку в шмоточный лимб – громадный чёрный шкаф под старину, стоящий у них в зале. Из шкафа раз в сезон шмотки уезжали в женский монастырь, а оттуда – в детские дома или куда-то ещё. Несчастные люди, больные или неустроенные носили Татьянины штаны и не понимали, зачем в них вшит такой громадный гульфик.

Припоминаю летний вечер. Мы под кондиционерами. Татьяна долго вертит цветастую юбку, а мы маемся рядышком. У Татьяны шикарное настроение. Она говорит, что нам обоим подошла бы эта юбка. Она прикладывает её то к раздавшимся Мишкиным бёдрам, то к моей крошечной заднице. Наконец Татьяна уходит в примерочную. Я пытаюсь рассмотреть хотя бы краешек Татьяниного тела, подсматривая в плохо зашторенную будку. Это компенсация. Один час прогулки по супермаркету отнимает год жизни.

– Ну чё – вариант первый. – Татьяна вертится перед зеркалом, накручивая локон длинных волос на палец.

– Нужно короткие носить, – рекомендовал я.

– Миша, чё молчишь-то? Тебе как?

Мишка в те времена был молчалив, потому что всю энергию тратил на картину под названием «Ночь». Бедняга искренне считал, что служит искусству, а не мамоне. Правда, возможно, его вера основывалась на приличных премиальных, и это не стыдно. Я бы с удовольствием убирал говно за генеральскую зарплату. И ещё бы Ван Гогом себя ощущал. (А если бы мне платили громадные деньги за, скажем, красивые словосочетания! О, как я мечтал об этом.)

В отделе обуви Татьяна нас окончательно доконала. У меня разболелась спина. Мы уселись на пуфик, и Мишка заговорил о планах выплатить ипотеку в два раза быстрее.

– Слушай, а чего вы не делаете бейби? – спросил я.

У них не получалось.

– У меня тоже не получается, – утешал я Мишку. – Стараюсь-стараюсь, да всё зря. – Так я шутил.

– Кстати, – сказал он, – а помнишь, у тебя был стих про мальчика-сироту… – Он процитировал меня очень раннего:

…Плётки в масле на сковородке,

Ноги мои искупайте в водке.

Я делал, я делал ребёнка

Без ручек, без ножек сиротку.

Без тебя.

Да… Фёдору Д. бы понравилось.

– Даже я эту хрень уже не помню, – соврал я.

Мишка вздохнул, сам как сирота у пепелища. «Был горяч, а теперь остывает», – подумал я.

– Давно ты к холсту подходил?

– Кому это нужно? Мне не нужно. – Гибельные думы художника. Излюбленные язвы.

– Заставляй себя! – сказал я. – Это нужно, чтобы чувствовать себя Богом, а не жопой. Тебя начальство ценит. Ты же зодчий, а не плотник. Когда ты рисуешь серёжку во имя искусства, то и получается искусство. – Я входил в кураж; чувствовал, какое громадное значение имеют для Мишки мои слова. – А настоящее искусство делает людей лучше. И ещё у искусства полно обязанностей. Например, оно обязано быть понятным хотя бы одному человеку. У тебя есть такой человек – я.

– У меня короткие ноги в этих штанах! – прорычала тут Татьяна, приблизившись к нам плотную и обернувшись к моему лицу треугольником паха. – Да?

– Длина дурацкая. Как у Буратино.

– Да, – выдавил из себя Мишка.

В последнее время он рисовал только для работы, а о «настоящих» картинах только фантазировал.

– Пошли уже отсюда, – вдруг почти крикнул он, поднялся, взял Таню за локоть и что-то прошептал.

– Всё, на кассу, – согласилась она покорно.

Мы ели булки с котлетами, сидя у ювелирного бутика, когда я спросил:

– А можно на глаз определить, фианит в изделии или брилл?

– Сложно. Фианит мутнее разве что.

– У нас в Костроме, – подключилась Татьяна, – один чувак (ну, тоже придурковатый) цепи латунные золотил и продавал. И ничего – покупали. Потом когда хватились – он уже тю-тю.

– Времена дикие были, – возразил Мишка. – Начало двухтысячных. Тогда никакого учёта не существовало. Ноль контроля, типа ЕГАИС. Сейчас другие времена – всё схвачено. Ценится подлинность. Люди украшения с рук не покупают. А завод гарантирует качество. Сомневаться не приходится.

– Если руки не из зада-то растут, – сказала Таня, – и если наладишь сбыт, то хоть в консервную банку стекло засовывай и продавай. Народ не шарит! Вон Мельник-то ваш настоящий сапфир от поддельного не отличит. Зато языком всё время, как бабка старая: ля-ла-ля-ла. А слушать нечего.

Спустя час мы продирались к выходу с пакетами. Ревела музыка, пахло жиром и сдобой. Седой охранник, как собака, цеплялся ко всякому, кто шлялся по супермаркету без маски. Мы тоже были гололицые.

– Маску, молодёжь! – скомандовал он.

– Мы уже уходим.

– А почему при входе не нацепили? Так, штраф. Сейчас вызову.

– Кого ты вызовешь? Старый ты мудак. Тунеядец, блядь. Шестеришь на капиталистов… – не помню, что ещё я ему говорил.

У старика заблестели глаза. Он вцепился в рукав моего балахона и послушно ждал, пока я закончу.

– Я тебе руку сломаю, – зарычал я. – Брось немедленно!

Он послушно разжал пальцы, развернулся и пошёл в уголок к огромному аквариуму с пучеглазыми рыбами.

– Зачем ты так-то? – спросила Татьяна потом. – Ну придурковатый немного. Работа у него такая.

– А чего он именно к нам прицепился? Решил, что мы слабые. Сука, фашист! Я моложе, умнее, талантливее и злее, поэтому со мной так нельзя. Пусть цепляется к детям и старухам – они беззащитные.

– Это не по-мужски. – Татьяна вынула тонкую сигаретку и щёлкнула зажигалкой.

Во мне заклокотала ненависть. Я глянул на Мишку, но в его глазах тоже было осуждение.

– Ничего себе, интересное дело, – услышал я и обернулся. Женя Продан стояла у своего золотого «Порше» с пакетами. – А я думаю: ты или не ты? За покупками?

– Татьяну одевали, – объяснил я. – Раздевает только Мишка, а одевать и мне приходится.

Я представил моих друзей Жене. Впервые разглядев их как бы со стороны, я испытал шершавый стыд за Мишкины растянутые джинсы и исцарапанные Танины ноготки.

– Пошли сначала в секонд, – начала рассказывать Татьяна после неловкого знакомства, – но там оказалось полно подростков. Они хватали вещи и скидывали их в корзину не глядя, а потом друг другу перепродавали. Эта тупая продавщица в майке за двести рублей, конечно, орала на них, но им пофиг. В общем, мы свалили.

– Я тоже

Потом она проинспектировала Татьянины пакеты и принялась восклицать «ого!» или «вау!». Я подумал: «что значит твоё „вау“? В твоём доме тряпки, предназначенные для мытья пола, дороже, чем весь этот пакет. Твои возгласы снисходительны! Неужели только я это чувствую?» Девушки вмиг прикинулись старыми подружками: смеялись и хитренько поглядывали друг на друга. Мне представлялось, что Женя социопатка, а тут такие восторги. «Значит, она пользуется масками. Раз так, то какую она выбирает для меня?» Татьяна, в свою очередь, тоже приторно любезничала. Видимо, всё дело в золотом «Порше».

– Ладно, хватит. Вы же женщины. Вы должны сурово друг к другу относиться, – сказал я.

Они театрально рассмеялись.

– Женька, поедешь с нами пить красное вино и есть белый хлеб?

– В другой разок какой-нибудь удобный. Меня сегодня отец тащит на гадскую рыбалку. Такой дубняк, а ему неймётся.

– Жарко же, – удивилась Татьяна, покосившись на заходящее солнце.

– Говорю же: дубняк.

– Дубняк – это когда холодно, – вмешался я.

– Какая разница. Некультурное замечание! Как я не люблю, когда люди до языка цепляются!

– Он со всеми, как крапива, сегодня, – поддержала Женю Татьяна. – А меня магазины, наоборот, успокаивают.

«Да что же это такое? Делают из меня дурачка какого-то», – подумал я.

– Вместо рыбалок и пакетов со шмотками лучше бы говорить по-русски научилась. Поехали, ребята. Не будем лебезить перед этой барынькой, будем трапезничать вином за триста рублей и плавленым сыром за пятьдесят. «Трапезничать», Женя, – это значит есть или, как любят выражаться в ваших кругах, кушать.

Женя поджала губы. Её аккуратный носик втянул побольше воздуха, и она надменно спросила:

– Могу я с тобой наедине переговорить?

Ребята отошли, а мы встали за угол супермаркета. Оказавшись к ней так близко, я почувствовал, как разбух язык во рту и зачесался затылок. Уже много дней мы вели изнуряющую переписку. Несмотря на это, я по-прежнему не представлял, кто передо мной. Воображение заполняло информационные пустоты самыми паточными фантазиями. Тогда ещё Женя была для меня воплощением наивности и элементарности, помещённым в золотую тюрьму, где батя-самодур надзиратель на волю не пускает. В этом сюжете я отводил себе роль спасителя. «Со мной, – думал я, – она поймёт красоту простых вещей». Что под этим следует подразумевать – непонятно. А стоило бы разобраться. Ведь красота простых вещей – это поход в секонд с друзьями и две бутылки пива вечером на балконе. То есть не очень заманчиво.

– Не надо со мной так разговаривать, а то мы никогда не увидимся, понял?

– Мы и так не видимся.

Я испугался: а что, если она не блефует?

– У меня мало свободного времени.

– Ты не работаешь, не учишься и не воруешь.

– Просто я не готова к отношениям.

– Я тоже, поэтому до свиданья без свиданья. У меня вино греется.

– Подожди. Странный ты мужчина. Мы увидимся. Обещаю. Договорились? – Она протянула руку, и я аккуратно пожал её, хотя больше хотелось облизать.

Мы с ребятами пошли на автобусную остановку. Гуляли беззаботные дети, дворник скрёб асфальт, ревела реклама.

– Ну и бабища, – сказала Татьяна. – Заносчивая.

– Принцесска просто.

– Как она такую фигуру поддерживает? – спросил Мишка.

– Засмотрелся! – озлилась Татьяна. – На работе не надо согнувшись просиживать по девять часов, вот и фигура!

– Ты тоже красивая, – сказал Мишка.

Таня отмахнулась:

– Тощая сильно и жопы нет, – и мне: – Откуда ты эту королевичну знаешь?

– Она не королевична. Вполнехорошая женщина,просто ещё в периоде становления. Мы в библиотеке познакомились.

– Где?!

Следующий день я провёл в одиночестве. Прогуливаясь по району, я старался не встретить Анечку. Она частенько стала звать меня в гости или погулять. Иногда внезапно предлагала какие-то странные вещи: «Может, съездим на меловую гору пофоткаться?» Или: «Не хочешь со мной на курсы ударника?» Иногда она присылала фотографии без комментариев, и это была далеко не обнажёнка: кастрюля с чем-то серым, отдалённо напоминающим уху, две книги неизвестных мне авторов, явно купленные на кассе в супермаркете, распустившийся цветок. Видимо, ей хотелось бытьхорошей женщиной. Она не знала, что я весь уже заполнен Женей.

В субботу утром не иду зарабатывать. К ребятам вечером тоже. Опять одиночное бытие, бессюжетный вечер. Поглощаю неструктурированную информацию:

«Тайная жена Сталина».

«Признаки рака желудка».

«Чудо света – красные зайцы».

«Тайны Памелы Андерсон».

«Секс во время, до и после Хиросимы».

«Активист, плюнувший на флаг».

Ещё раз: «Секс во время, до и после Хиросимы».

«Минет под прицелом снайпера».

«Минет снайперу».

«Минет от снайпера».

«Отрывок из „Тихого дона“ о расстреле казаков».

«Почечный отвар. Рецепт».

«„Милый, чо“ – эпизод из „Афони“».

«Секс в космосе».

«Секс под водой».

«„Пусть мама услышит“ – песенка мамонтёнка».

Я ем пельмени, сидя на диване перед задравшим головёшку ноутбуком. Незаметно наступает вечер. В сердце у меня ноша, мешающая расслабиться. Чувствуя подступающую тошноту, ухожу гулять, чтобы спастись.

Навстречу бредут люди, совершенно на меня не похожие. Настолько, что мне начинает казаться, будто я уснул и продолжаю смотреть ролик под названием «Секс в космосе».

Бодрые, тупые и смелые подростки в мешковатой одежде слушают рэп с телефона. Непонятного возраста девки в коротких юбках, с надутыми губами и удушающими духами, скучно поглядывают то на меня, то мимо. В рубашечках и аккуратных брючках с куриными грудями шоркаются мужики по двое или трое. Надутые гноем, глупостью и похотью нимфетки в юбочках зыркают сразу на всех, не различая возраста, пола и уровня достатка. Старики медленно протискиваются между фланёрами в надежде спастись от грядущего инфаркта с помощью подвижности и свежего воздуха. Играет музыка, чужая, чуждая. Тянет дымом от шашлычной. Уныло опустили морды псы, скучают менты.

Часам к десяти людей становится меньше, и вот уже я один. Редкие прохожие в основном пьяные. В наушниках стихи. Скамейки облеплены гопниками. Я не боюсь их. Я и сам гопник, если потребуется.

Старюсь недоговаривать словечки, которые непроизвольно вырываются из меня. (Продолжение мыслей.) Общество боится тех, кто болтает сам с собой.

«Пора выбираться из этой сливной ямы. Заработаю, наворую, душу продам за золото, но выкарабкаюсь. Воровать – можно. Конечно, можно, если аккуратно. Красть у богатых не грех.

Мамона, милая мамона, возьми меня к себе учеником, послушником или рабом. Клянусь тебе, что ни тягостные раздумья о судьбах родины, ни слезинка ребёнка, ни плач Ярославны, ни проклятье матери, ни укор отца не отвратят меня от служения тебе, о прекрасная! Я пяточки тебе оближу, изомну груди ради капли золотого молока, локоны твои гребешком из собственных рёбер вычешу, если пожалеешь. Только заметь меня! Различи среди сирых и убогих в

Дома долго не могу уснуть сначала от избытка мыслей, а потом от воплей сношающейся за стеной соседки.

Пытаюсь припомнить, как она выглядит, но ничего не получается. Соседка, наконец, затихает. Сразу же после этого слышно, как у неё в ванной шумит вода, будто обмывают арбуз, а потом, очень быстро, будто покидая горящую квартиру, кто-то спускается по лестнице подъезда. Соседка, вероятно, осталась одна, если, конечно, у них там не групповуха.

И я один. Между нами – стена. Тихонько я выстукиваю единственную фразу, которую знаю на морзянке: «я тут» и ещё раз: «я тут».

Глава 6

Мне нравилось думать, что теперь я ворую ради Жени. Вернее, для нашей совместной будущности.

Второй брилл не был помещён в копилку. Хотя моё тщеславие у него в долгу.

Нежданно-негаданно Женя Продан сама позвала меня на свидание. Удивление выключило меня из рабочего процесса минут на десять. Как старик, я перечитывал сообщение, отдалял телефон от глаз и обновлял экран. «Сходим на свидание?» – написано. Шло совещание, на котором обсуждались вопросы брака и оптимизации рабочего процесса. За невнимательность я получил от Мельника порцию змеиного шипения.

Со времён знакомства у нас накопилась скудная переписка. Говорили мы в основном о Жене. Хватаешь ниточку и тянешь аккуратно: накидка ряд за рядом расплетается – душа оголяется. Вопрос за вопросом. Муторно, унизительно, но по-другому никак.

Женя Продан уважает, боится и недолюбливает отца. Невероятно тоскует по матери, умершей от рака, когда Жене было одиннадцать. (Подлый возраст: уже не ребёнок, но ещё глупый и слабый.) Мечты у Жени нет, а все желания давно реализованы. Друзей полно, но все они поступают «тупо» или думают «только за себя».

Главным достижением культуры Женя считает неизвестный мне фильм про драконов. Наиболее лестные отзывы она написала о друге отца, который был в Афгане, потом «делал дела», потом сидел, потом пил, потом опять «делал дела», и сейчас ему принадлежат почти все бизнесцентры в городе. (Но это секрет.)

Женя Продан устаёт, как хмельной грузчик, волочащий по снегу домой украденный мешок сахара. Поэтому раз в сезон она «срывается отдыхать»: летом на остров Са Феррадура (Испания), осенью (октябрьская промозглость Женю «вымораживает») куда-нибудь за обновками: Париж или Милан.

Отец Жени Продан патриот. Он состоит в партии, занимается благотворительностью (построил две церкви), восстанавливает наследие царской семьи (в нашем городе полгода жил внучатый племянник тёти жены Николая II) и лоббирует установку бюста Сталину в Парке Победы. Губернатор против, потому что его дед сидел на Колыме за убийство, но губернатор квалифицирует это как репрессию. И именно потому, что отец Жени патриот, каждую зиму на две недели (многолетняя традиция) он увозит дочь в Сочи: лыжи, чай, беседы. Пробовали в Севастополь, но сервис не тот: связи нет, такси не вызовешь, доставку не закажешь.

Весной Женя берёт с собой двух-трёх подружек, и они летят в Ки-Уэст (штат Флорида): «Америкосы хоть и ненавидят русских, но у себя дома относятся к нам терпимо». Именно в Ки-Уэст Женя испытывает особую ностальгию. Когда отец получил первые серьёзные дивиденды, то именно туда отправил их с мамой на отдых. Незабываемая американская весна две тысячи седьмого года.

– Если бы ты знал, как задалбывает отчитываться за все траты перед отцом. Конечно, есть хитрости. Например, тайная карта, куда я вывожу по чуть-чуть, чтобы тратить… ну на алкоголь, например. Это капец как муторно! Он не соображает, что я уже большая и тех денег, которые он выделяет, мне не хватает. Хочу жить сама. Хочу уехать.

Я всегда молчал в ответ. Однажды только спросил, сколько же ей нужно? Она прищурилась и ответила:

– На самом деле, не так уж и много. Я готова жить просто. Думаю, тысяч четыреста в месяц норм. Хотя, ведь ещё на отпуск… Но ничего. Можно откладывать. И не обязательно ездить в европейские страны. Я там все уже видела. Люди вон в Турцию гоняют, и ничего.

Видимо, это была малярия любви. Я всерьёз решил, что смогу обеспечить все Женины хотелки.

Таких, как Женя, у меня никогда не было и быть не могло. Природа одарила её красотой не с общего склада, а из хранилища «для своих». Дополнительно на это накладывались часы того, что женщины называютуходом.Женя являлась акционером абсолютно всех средств, преобразующих кожу, железы, волоски и подкожный жир. От неё трудно было отвести взгляд. Хотелось рассматривать, как капельку воды под микроскопом.

У братика Севы я обнаружил Машу Истомину. Выглядела она действительно молодо, но вела себя, как прожжённая шлюха. Её крошечное тело едва скрывалось за летним, неадекватным сентябрьскому похолоданию платьем. Братик Сева нарядился в тесные джинсы и рубашку. Вся их возможная совместная судьба встала у меня перед глазами: бедность, ревность, измены, истеричные ссоры, неуважение чад, ранняя старость, смерть от болезни и надгробье взаймы.

Девушка протянула мне руку:

– Маша. Только не называй меня Марина или Мария. – Её рука воняла крепким табачищем.

– А ты мне не тычь.

Ни один мускул не дрогнул на лице со сладострастными губами. Маша сказала, что я вроде не старый и всё такое, а ворчу.

– Бургеры трескаете? – Я поддел пальцем измазанную кетчупом коробку.

– Да, но они не очень. Я пробовала и получше. Говорила же: Сева, не спеши. Выбирай.

– Думал: дороже – значит лучше. – Сева ковырял сухие заусенцы на пальцах. Я понял, что ему плохо.

Маша между тем ощущала себя полноправной хозяйкой квартиры. Предложила мне чай, потребовала, чтобы Сева сменил рубашку на футболку (чтобы не заляпал), выкурила пару сигарет на балконе и созвонилась с мамой.

– Говорю же, – повторяла она в телефон, – я по делам ушла. Не знаю, когда буду. Завтра точно увидимся. А отчим что? Спит? Ну вот пусть спит! В комнату ко мне его только не пускай.

Потом эта стервоза рассказала, как вылила на голову суп нагрубившему ей посетителю. В свободное от ПТУ время она подрабатывала официанткой.

– Морда у него огромная и волосы длинные, как у тебя. – Маша коснулась пряди моих волос. – И вот прямо на волосы ему и ебанула всю кастрюлю. Хотела ещё тарелку одеть, но не получилось.

– Надеть, – тихонько сказал я. – Что у тебя за синяк на шее?

– А что? Зачем интересуешься? – улыбаясь, она походила на разомлевшую на солнце собаку.

Сева ненавидяще посмотрел на меня.

– Сева? Ага. Он побьёт. Дождёшься от него. Это я с одной сукой недавно потолкалась в туалете. Позавидовала моим волосам.

Волосы у Маши в самом деле были шикарными. Их хотелось заплести в косицы.

– Вопрос тебе, – она упёрла палец в мою грудь, – а правда, что в каждом человеке содержится пара грамм золота?

– Миллиграмм, – поправил братик Сева.

– И не в каждом, – добавил я.

Прежде Сева рассказывал, что его перевели в новое подразделение, где он будет меньше работать, но больше зарабатывать. Вот и теперь он обмолвился, что новый начальник постоянно срывается на него.

Маша слушала наш разговор внимательно, но не из любопытства, а от тупости. Боялась что-то упустить.

Ей хотелось казаться опытной. Она нелепо материлась и внимательно относилась ко всему, что касалось денег: к стоимости шмоток, разговорам о долгах и зарплатах. Сама же хвасталась, что недавно дорого продала палёные кроссовки.

– Держи, кстати, – сказал я, протягивая Севе десять тысяч. – Занимал ведь.

– Всё время так много занимаешь? Мне тоже одна дура пару тысяч должна. Хочу у неё с процентами потребовать. На неё можно в суд подать, не знаешь? Есть у меня один пацан – я спрошу. Опытный в этих делах. Сейчас позвоню. А нет, не позвоню. Телефон сел. Севка, где зарядка?

– Маша, сколько тебе лет?

– Вопросики какие дурацкие, – сказала она, прищурив глаза. – Ну да, днюха была недавно – семнадцать. Сева подарил туфельки. Ну я выбрала, а он оплатил. А друзья всякую ерунду надарили.

– Сева, ты был на празднике? – удивился я.

Сева замотал головой.

– Он же домосед у нас. А зря. Мы на природе отмечали. Напились все – до усрачки. Я вечером упала в мангал и чуть не уснула. Спасибо, пацаны в тачку загрузили и домой довезли. Открывай, говорю, мать. Машка твоя припёрлась.

Маша засмеялась. Я заметил, что Севе неловко. Он подошёл к окну и стал рассматривать клён, растущий за окном, так внимательно, будто тот вспыхнул пламенем.

– Опять есть хочется. Севка, давай ещё роллов, а? Запечённых хочется. А может, выпьем? Вы не выпиваете, когда встречаетесь?

– Маша, ты замужем случайно не была? – спросил я.

– Нет. Зовёшь?

Сева, очень волнуясь, разговаривал по телефону с доставщиком пиццы. Маша, глядя в поцарапанный, грязный, но дорогой телефон, спросила:

– Слышали, сказали, война скоро? – Она задрала платье и почесала синеватую ляжку. – И правильно, я считаю. Мужиков полно, а делать им нечего. Пиво бухают и бензин нюхают.

Стараясь обратиться только ко мне, поэтому тихо и невнятно, Сева спросил:

– Тебя призовут, если что?

– Нет, я не надёжный.

– Что? – не расслышала Маша. – Ой, – она хлопнула в ладоши, – сейчас прикол расскажу, в тубзик только сбегаю.

Прошелестев платьем, она убежала. Сева допил утренний холодный чай с плёночкой на чашке.

– Она слишком ещё таво, – я повращал в воздухе пальцами, – но уже таво, – я похлопал кулаком об ладонь.

– Выпендривается перед тобой просто. До твоего прихода она плакала. Её родители обижают и денег не дают.

– А ты даёшь?

– На проезд.

– Так-так…

Маша вернулась и поведала, что у них в училище одна девочка подхватила сифилис из-за того, что пьяная в шаурмячной сходила в общественный туалет.

– А что такое сифилис? – спросил Сева.

Потом Маша пригласила меня на балкон, велев Севе разобраться с доставкой.

– Блин, – протянула она, – ещё учага эта! Опоздала, прикинь, на экзамен. Под лестницей целовалась – не могла остановиться.

Серыми исцарапанными кошкой руками она сделала гнёздышко вокруг моей сигареты, чтобы я прикурил.

– Зову твоего брата в свою тусовку, а он упирается. Боится, наверное, что обидят. Здоровый такой, а боится. Да, у меня там придурков дофига в компании, но они меня слушаются. Недавно встряла по полной. Короче, звонит подруга и рассказывает, что к ней пришёл бывший и уже час гоняет её по квартире. Ну пиздит по-жёсткому. Я пьяная была. Поехала к ней. Стала орать на этого мудака. (Понятно, что она сама его вывела, но нельзя же баб бить, правильно?) В общем, ору я на него, а он бычит в ответ. Потом он дверь изнутри закрыл и раздеваться начал. Я в ванной закрылась и пацанам своим позвонила. Они приехали и… как это? Охладили его пыл! А ты женщин бил когда-нибудь?

– Нет, но планирую начать.

Маша пустила кольцо из дыма и задумчиво посмотрела на кончик сигареты:

– Ты на ювелирном работаешь, да? Признайся: золотишко подрезаешь по-тихому? Да ладно тебе! Точно подрезаешь! Вот бы колечко подарил.

– В нос, – предложил я.

Маша подошла ближе:

– Точно в нос хочешь вставить? А куда ты после? Мне в сторону вокзала ехать, а тебе? Можем на такси сброситься. Вообще, что вечером делаешь?

Я промолчал.

– Ой-ой-ой, – произнесла она и икнула всей утробой. – Так что насчёт такси?

Потом Сева обнимал Машу за талию. У неё были короткие ноги, но длинное тело, как у таксы. И волосы спадали на плечи, как огромные уши.

– За сколько брал? – спросила Маша, рассматривая мои кроссовки. – Я такие отчиму подарила недавно. Хотя он не заслуживает, конечно.

Я, который уже раз, не стал отвечать, а вместо этого напомнил братику:

– Сева, завтра едем к родителям. Не забудь. И не говори ей пин-код от банковской карты, – добавил я.

Маша прикрыла лицо руками – ей было смешно:

– Ой, ну начинается! Юморист – не могу, просто. Ладно, бывай! Заходи к нам почаще.

Жара стояла адская. Недель пять с неба ни капельки. Облачность редкая и минимальная. Люди падали в обморок в общественном транспорте. Псы волокли по пыльному тротуару языки. Пиво потреблялось в океанских масштабах. Смертность от гипертонических болезней зашкаливала.

Мы договорились встретиться у библиотеки, а потом импровизировать. Тайно я планировал произвести на Женю впечатление внезапным предложением поужинать, как говорят состоятельные люди, «где-нибудь».

В ожидании я готовился продемонстрировать то, что женщины называют общим словом «сила»: смесь из надменности, грубости и бесчувственности.

Наконец золотой «Порше» влетел на библиотечную полупустую парковку. Женя посмотрела в зеркало заднего вида, подвигала какие-то там рычажки и выскочила из машины.

На ней была майка без рукавов и короткая джинсовая юбка. Впервые рассматривая её почти обнажённую, я заметил (сделал открытие), что Женя высушена, как рыба. У неё была развитая мускулатура рук: камнеобразные бицепсы и трицепсы, рельефные плечи. Бёдра будто обработанные опасной бритвой – каждая мышца видна. Юбка обтягивала два черепашьих панциря задницы. Казалось, что об неё можно разбивать пивные бутылки.

Пока я преодолевал паралич, Женя объясняла пробками своё опоздание. Я посоветовал передвигаться пешком. Женя коснулась моего лба,

– Поужинаем, – вдруг предложила Женя.

– Может, просто погуляем? – Она обламывала мой сюрприз.

– Просто гулять? Это как-то тупо. Тут рядом есть клёвое кафе. Пойдём.

Она сама взяла меня за руку. По пути её заворожённо рассматривали не только мужчины, но и женщины.

– Тётка одна – подрядчица – у наших менеджеров (и не только у наших) набрала ювелирки для изготовления замочков миллионов на семь. И пропала. Наши боссы повелись из-за низкого ценника. Заключили договор, отвезли железки, а она тю-тю. Даже офис, говорят, фальшивый – снятый на сутки. Неужели по глазам не ясно: есть у человека деньги или нет?

– Какое противное свинство. – Женя сочувственно, как на траурных мероприятиях, покачала головой. – Ненавижу воровство. Это мерзко. И тупо, – добавила она.

Я пожал плечами:

– Воровать нельзя у матери-одиночки, оставшейся с куском хлеба и тремя детьми после пожара. А у тех, у кого денег полно, можно и подрезать чуток.

– Ужасные рассуждения. С какой это стати? – Женин носик сморщился – классовая ненависть.

– С такой, что это справедливо и полезно: перераспределение. Главное – не попасться, иначе милосердия не дождёшься.

– Надеюсь, тётку эту невоспитанную схватят за шиворот. Надеюсь, – Женя даже приостановилась, чтобы договорить, – она послушно вернёт всё до копейки, а потом отправится гнить в вонючую тюрьму.

– Её уже приняли. Наш начальник безопасности с подставного юридического лица вышел на бедняжку и предложил партию цепей в работу на десять миллионов. Она долго ломалась, а потом повелась. Её накрыли с ментами, но наворованного не нашли. Она молчит о том, куда всё спрятала. Делает квадратные глаза и уверяет, что ничего не брала. «Недопоставлен был лом по договору подряда», – говорит. Представляешь, где-то в подвале хранится золотишко, бриллы, серебро – дерьмо всё это. Настоящие сокровища.

В кафе Женя рассказала о мамином колечке – она с ним неразлучна:

– Отец хотел похоронить с кольцом, а я стянула. Недовольные лица помню.

С золотой цепочки на шее Женя сняла тонкое колечко и показала мне, не выпуская из рук.

– Папе было не до серьёзной свадьбы. А маме хотелось, чтобы всё по-нормальному: красивые наряды, щедрые угощения. Ну, психанула, короче, и сама купила скромные кольца. «Объявляю, – говорит, – нас мужем и женой». Папа ей шубу потом подарил. А нормальную свадьбу сыграли через год.

– Ты, наверное, тоже мечтаешь о свадьбе?

– Нет. Всё эти девочковые радости: платья, букеты, подвески – это все не про меня.

Разве я мог тогда придать значение этим словам? Она была изящно одета, пребывали в порядке ногти, волосы, зубы и брови.

Женя слишком много думала о матери. Богатые тяжелее переживают утрату, чем бедные. Я быстро устал изображать искреннее участие.

– Ладно, не будем о пессимистичном, – проявила милость Женя. – Чего хочешь? Тут отличные салаты и клёвые круассаны. Пышные сырники тоже рекомендую.

Она набрала целый стол яств и, конечно, вино. Я попросил американо. (Эспрессо слишком быстро заканчивается, а капучино – дорого.)

– Ещё чего-то вкусненького хочется? Я угощаю.

– Ничего не хочется, – ответил я, держа двумя пальцами чашечку.

За столиком, под чем-то вроде плюща, сидела брюнетка за тридцать пять с авангардным макияжем, в красном платье и с тянущимися к декольте кудряшками. Она потягивала имбирный лимонад. Я умилился её дряблым, вздрагивающим от каждого движения рукам.

– Тётку эту я угощать не буду, – сказала Женя, заметив мой взгляд.

«Значит, всё-таки ревнует», – подумал я.

А дальше Женя рассказывала о салюте в её честь на выпускном, о предпочтениях в выборе авиакомпании, об океане и звёздах в неведомых мне небесах. Этому племени нравится представлять, будто они в начале девятнадцатого века. В их любимом историческом отрезке, когда холопы в стойле жуют сено безвременья, а у них жраньё, шампанское и ранки от корсетов.

– У тебя насыщенный рацион, – перебил я. – Не боишься испортить тело?

Женя подкатила глаза:

– Понимаю, что это тупо, но по-другому не могу! Вкусного наемся сейчас, а потом буду жалеть. Но ничего. Я так тружусь в зале, что могу себе позволить крупного кабана в сливках.

Женя Продан – фабрика по переработке энергии.

Брюнетка в красном платье покинула кафе, на прощание улыбнувшись мне по-товарищески.

– Это компенсация за муки в спортзале. Чем больше мучений, тем круче должна быть награда. Ты пьёшь? Куришь? Наркотики? Все спортсмены на чем-то сидят.

Женя лишь фыркнула. А ведь так мила она была в библиотеке: доброе личико, трогательный пиджачок. Подбородок с ямочкой.

Женины пальцы были сильные, длинные и тяжёлые. Словно пришили чужие. С некоторым отвращением я вообразил, как она удовлетворяет себя (одинокую) этими пальцами, помещая их между мускулистых ног.

– Можно так? Чтобы кольцо отдельно (отдельно!) расплавили и добавили маленькую капельку золота для объёма? Мне сказали, размотать не получится.

– Раскатать. Хорошо, я сделаю. Сдам как лом на завод, а потом выкуплю как новое, и всё.

– Сколько я должна?

– У меня не бывает должников.

– А за золото, которое добавишь?

Я отмахнулся.

Уже можно было уходить. Женя, несмотря на обещание «угостить», счёт не требовала. Возникла пауза. Моя дама вертела головой, рассматривая птичек на ветке клёна. Я ёрзал на стуле, надеясь, что Женя все-таки выполнит своё обещание. Зачем обещать, если не собираешься выполнить?! Прошло пять минут, десять.

– Пойдём? – с самым наивным видом спросила Женя. – Я только в туалет сбегаю. Встречаемся у выхода, хорошо?

Прокисшим борщом во мне забурлила злоба. Официантка принесла счёт – четверть моей месячной зарплаты.

– А десерт у вас есть?

Паскудно улыбаясь, она порекомендовала какую-то кокосовую дрянь за две тысячи.

– Несите.

Ни на кого не глядя, Женя неслась к выходу, поправляя волосы и растягивая в ниточку губы. Я окликнул её и пригласил к столу.

– Десерт, – объявил я.

Кажется, Женины глаза увлажнились. Она хлопнула в ладоши, потянула вниз, по непослушным каменным бёдрам шорты и уселась за стол, притворно канюча:

– Не лезет уже.

– Залезет.

Десерт цвета яичницы размером с напёрсток был принесён минут через тридцать. Женя надломила его, попробовала и прокомментировала, презрительно скривившись:

– Какое-то оно солёное. Ты не обидишься, если я больше не буду?

– Ерунда, – сказал я и громко, слишком громко, потребовал счёт.

Стоя на парковке возле золотого «Порше», я рассказывал о Рябиновке – родном посёлке. Сюжет рассказа можно считать социальным. О его воздухе, испорченном крематорием птицефабрики, о разрушенном сахарном заводе, похожем на крепость, о дохлых рыбах, всплывающих осенью в местном пруду.

– А покажи фото брата. Совсем не похожи! Где он живёт? Это же в одном дворе с моей бабушкой. А Рябиновка

Женя никогда не окажется в Рябиновке потому, что ей там нечего покупать.

Попытка прощального поцелуя провалилась.

– Нет-нет. Тебе больше понравилась та мадам – в красном.

– Бред.

– Понравилась, – протянула Женя. – Вот когда я по-настоящему понравлюсь, тогда и поцелуемся.

– В другой раз у меня может не оказаться губ.

Я думал о ней даже во сне. Женя, Женя, Женя. Меня будто прокляли её именем.

Никто отдельно её кольцо, конечно, плавить бы не стал. Я создал заказ и сдал колечко на переплавку. В литейном цехе его швырнули в ведро с другим поцарапанным золотишком. Больше я его не видел.

На следующий день я подобрал похожее колечко из готовых, но с посадочным местом для брилла. В заказе я указал, что хочу обручалку с фиником и что финик мой собственный. Но на самом деле я решил инкрустировать в Женино кольцо бриллиант в полкарата. Я ссудил его у колье стоимостью два миллиона.

В ОТК кольцо отнёс сам. Сказал, что на подарок и что претензий от потребителя ждать не стоит.

– Чистенький какой, – залюбовалась бирковщица. – Подружке подарок?

– Одной сиротке. Живёт в страшной нищете. Племянница жены. Решил порадовать. Колечко – это же такое счастье. И хлеба не надо.

– Бедная девочка. Жалко, что не бриллиант.

– А я скажу, что бриллиант. Пусть порадуется.

– Что ты! Любая девушка бриллиант сердцем чувствует.

Мы пошли на выбранный мною фильм, который Жене совсем не понравился. Пришлось потратиться на дорогие диваны в самом конце зала. «Порше» удалось припарковать за километр от кинотеатра, поэтому мы целых десять минут шли сквозь дворы с панельками. Там-то я и подарил Жене кольцо.

– Какой милый камень. Но зачем? Хотя, блин, так даже лучше, конечно. Сколько я должна?

– У меня не бывает должников, – повторил я.

– Тут два карата?

– Половина, но будь с ним счастлива на целый карат.

– Мама теперь всегда со мной. И ты, получается, тоже. – Женя потёрла пальцем бриллиант и посмотрела сквозь него на солнце.

В полупустом кинотеатре достаточно настойчивая попытка поцеловать Женю вновь провалилась. Я притаскивал её к себе, но сил не хватило. Вспотел даже.

– Как тебе актриса? – спросила она, отстраняясь.

– Баба как баба.

– Да ладно. Ты даже дышать перестал.

По дороге к машине на автобусной остановке мы встретили братика Севу и Машу Истомину. Я представил всех друг другу. Маша пожала Жене руку, кокетливо скалясь. В другой руке у неё был фруктовый лёд. Братик Сева в обеих руках держал пакеты из супермаркета. По его шее скатывались капельки пота. Насупившись, он молчал и ни разу не улыбнулся, уставившись на экстремальную границу Жениного летнего платья.

– Зайцы, а вы тут что делаете? – спросил я.

– За покупками бегали, – ответила Маша, кивая на Севу.

– Бегали? Сева, ты и за покупками? Чем дурна доставка?

– Да там же некачественное всё привозят! Гнильё выбирают и брак, – опять ответила за братика Маша.

– Вы совсем не похожи, – так, будто это великое счастье, сказала Женя.

– Не рожей похожи, а кожей, как сказал бы мой начальник. Может, вас подвезти? Жень, можем?

– Легко.

– Нет, мы сами. Вон наш автобус, – отмёрз Сева. – До свиданья.

– А на какой вы машине? – крикнула Маша нам вслед.

– Мы на мотоцикле с люлькой, – отмахнулся я.

Раскрыв рот, держа фаллосообразное мороженое в руке, прищурившись, Маша застыла у распахнутой двери автобуса, пытаясь расслышать. Её пихнули в спину, и личико её искривилось до неузнаваемости.

– Какой он у тебя милый. Медвежонок. А девка гадкая, – сказала Женя.

Глава 7

Был какой-то будний вечер. Шёл дождь стеной, и я следил за ним через раскрытое окно. Громадные окна в человеческий рост – единственная гордость моей квартирки. Я сидел на полу и читал эпизод из одной книги, в котором застигнутый ливнем в лесу человек тщетно пытается развести костёр.

Позвонила Женя Продан и спросила:

– Работаешь в этот долгий день?

– Десятый час – какая работа.

– Я же не знаю, как у вас там. Правила разные бывают.

– Что случилось? Выпал брилл?

– Что? Нет! С ним всё нормально – прочненький. А где ты живёшь? – «Живёшь» Женя растянула до предела.

Пьяненькая, значит, с вымоченным в солёной воде сердцем.

– Приеду, – протянула она. – Мартини сухой привезу. Ты один?

– Мне завтра на работу.

– Да?! – удивилась Женя, потому что четверг у неё ничем не отличается от субботы.

Началась суета. Подготовка квартиры к приезду женщины – дело трогательное. Мебели у меня практически не было, поэтому пыль смахивать не пришлось. Но все же я вымыл старой футболкой пол, прошёлся губкой по ободку унитаза, спрятал кастрюлю с пригоревшим дном в единственный на моей кухне шкафчик. Сменил на всякий случай постельное бельё – вдруг что. Кровать, подпираемую с одного угла книгами, укрыл пледом. Посуда и так была вымыта. Стаканы, за неимением соды, я натёр сахаром и сполоснул.

Себя вымыл, как резиновый сапог в ванной, и надушился, используя последние капли одеколона.

Переодевшись, опять уселся за книгу, но не смог сосредоточиться. Осмотрел квартиру – так жить нельзя. Даже холодильника нет!

Некоторое время я искал б/у холодильники. Присмотрел пару советских, в которых можно спрятаться от ядерного взрыва.

Посидел просто так.

Сменил носки.

Жени всё не было. Я много раз обещал себе никогда и никого не ждать, и вот опять.

Наконец зашелестела медная лапка звонка. В Жениных руках болтался могучий пакет.

Войдя, она, как сомелье, вдохнула запах моей квартиры: нечто среднее между подъездом и мусоркой.

Такая красивая, в длинном, выгодно её обтягивающем платье, она экзотично смотрелась в пространстве моей прихожей. На шее у неё было нечто вроде ошейника, тянулись стрелки до уха и лоб слегка был припылен пудрой. Я сообразил, что прежде не видел на ней макияжа.

– Гостинцы! – завопила она, приподняв пакет.

– От тебя пахнет алкоголем.

Женя стала оправдываться. Она встретилась с подружками, но их вскорости увезли прикреплённые к ним мужчины. А она, как всегда, сама.

– Ты не против, если я осмотрюсь?

Я принялся разбирать пакет: мартини, виски, конфеты, колбаса, булочки, сыр, лимонад, бутылочка шампанского в мини-формате.

– Ты, наверное, прочитала где-то, что квартира многое говорит о хозяине, да? Так вот это все чепуха. Обстановка в этой хате никаким образом не отражает мою личность, потому что я не делал здесь ремонт, не покупал эту скудную мебель. Отсутствие штор – это скупость собственницы, а не признак моей открытости.

В ванной она нашла женский дезодорант:

– Ага, значит, ты всё-таки с кем-то живёшь? Дезик женский.

– Он прежде всего дешёвый. На мужской

– Да не ври ты!

– Могу подмышку дать понюхать.

Усевшись за стол над разномастными стаканами, мы молча выпили по несколько капель копчёного виски. По сияющему лицу, по вытянувшимся губам, по уверенному движению руки, опускающей стакан, я понял, что Женя опытная пьяница, а значит, раньше пяти утра мы не разойдёмся.

Оказавшись на таком близком расстоянии от красивой девушки, да ещё ночью, я разоткровенничался. Видимо, это мужское животное перехватило пульт управления сознанием.

Некоторое время мы толковали о моём братике. Я упомянул, что меня беспокоит его малолетняя подружка.

– Кажется, она ещё та сука, – сказал я. – Плотоядный какой-то у неё взгляд. И точно не любит книжки.

– А у меня?

– У тебя любопытствующий.

– Скромным парням нужны такие девушки.

– Он ранимый, а не скромный. Им нужно пользоваться осторожно, как хрустальным бокалом.

Потом расслабилась Женя. Жаловалась на то, что образование ей, судя по всему, совсем не пригодится. Чужие рты и зубы в них вызывают у неё отвращение. Как-то на практику к ней пришёл старик с чёрным зубом. Женя тронула его зондом, и тот, пустив из-под корней зелёный гной, отвалился. Женя свалилась в обморок. А ещё как-то старушка привела внучку лет девяти. Девочка плакала и в какой-то момент, сложив юртой руки, принялась молиться на осеннее окно. Женя решила, что никогда за детей не возьмётся.

– Когда поступала, глупая была, думала, что выбрала отличную профессию. Буду людям делать красивые улыбки. Видимо, я тупо сильно изменилась за эти годы.

– Например, я – дипломированный географ, но по профессии не работал и все мои знания о Земле сугубо теоретические. Выбор специальности не определялся моим желанием или способностями. Просто факультет оказался самым дешёвым.

– Что-то произошло серьёзное со мной за эти годы, – повторила Женя.

Где-то в полночь от выпитого мы совершенно перестали следить за структурой разговора. Перебивали друг друга, матерились, смеялись, недослушав, уходили в туалет, а вернувшись, спрашивали: «Так на чем я?»

Несколько раз я придвигался к Жене и, будто проламывая лицом невидимую фанеру, пытался свершить поцелуй. Она или отталкивала меня, опустив голову, или поднималась на ноги, чтобы погулять по кухне.

Около полуночи под рёв набирающегося унитаза Женя спросила, протягивая непонятно где найденный пропуск на местное телевидение:

– Откуда у тебя эта красная бумажка?

Где она его только нашла.

– А, это я пару месяцев работал помощником редактора. Помогал сценарии сочинять для исторического блока. Молод был, зол и неаккуратен. Поссорился по принципиальному вопросу с одним старым козлом и ушёл.

Неожиданно Женя назвала фамилию старого козла и потребовала подробностей.

Захотелось мне после очередного впечатлившего меня фильма создавать нечто подобное. (Юношеские желания.) Это было не то что до завода, а ещё до офиса. Я отправил унизительное письмо по электронному адресу местной телерадиокомпании с похвальбой в собственный адрес. На беду, мне прислали ответ. Предложили выполнить тестовое задание: написать сценарий или рассказ о любой значимой для российской истории или культуры личности. Тема свободная, объем небольшой, срок неделя. Должно быть интересно и со вкусом.

Я обещал.

На прогулке по осеннему парку, где-то под ломкими ветвями берёз с золотыми монетками, в моей голове (в душе? в желудке? в яйцах? в печени?) затрепетал замысел. У вонючей, покрытой ряской реки, глядя на отражение панельки, напоминающей скалу, я придумал текст. Это была альтернативная история гибели Лермонтова.

У меня получалось так, что на самом деле он инсценировал свою гибель, чтобы жениться на молодой чеченке и посвятить жизнь сочинению грустных од. В тайном заговоре состояли все участники событий, в том числе и Мартынов.

По моей версии, Михаил Юрьевич отправлялся на дуэль, имитировал ранение и притворно умирал. Далее, не очень суетливо и с ленцой, его осматривал подкупленный врач, а Мартынов сотоварищи, зевая, расходились по домам. И только мальчик-слуга, которого не предупредили, рыдал, как кошка у тряпки, ещё хранящей тепло утопленной тройни. Бабушка тоже была в заговоре, поэтому немедленно потребовала доставить тело на родину. Лермонтов прожил до 1864 года, и последняя запись в его дневнике относилась к оценке повести «Казаки» Толстого:

Благодарю, что оживил

Лазурь, утёс и облака,

Где юноша один служил,

На всех смотревший свысока.

Как мог бы я – ты написал,

Благодарю, что не зассал,

А впрочем, длинно и невинно.

В итоговой редакции я выбросил приведённое стихотворение, как всякий большой художник, не испытывая никакого сожаления. Неделю мою кандидатуру согласовывали, а потом пригласили оформляться с набором праведного гражданина: паспортом, ИНН, СНИЛС и серенькой «трудовой».

Появившиеся в Жениных глаза слёзы вызвали моё недоумение. Я подумал, что, как все склонные к пьянству женщины, она сентиментальна.

– Мама долго работала там, – промямлила она. – Главным редактором была. До самой долбаной смерти почти.

Она выпускала детские передачи. Тоже все время ругалась со старым козлом, который тогда ещё был средних лет. Там где-то даже есть памятный портрет её короткостриженой мамы. (Я соврал, что, кажется, видел его.)

Дальше Женя, захлёбываясь слезами, вспоминала, как внезапно заболела мама, как отец возил её по всему миру, тратил деньги, но ничего не получилось. Мамины глаза увеличивались и чернели, а сама она перед смертью весила, как мешок пуха. Женя не отходила от умирающей. Поила соком и просила держаться до лета.

– Я утром, свежим таким, проснулась и поняла, что мамочки нет. Спустилась на первый этаж, постучалась в её комнату – тихо. Я заплакала и постучала сильнее. Тихо. Дёрнула деревянную ручку – открыто. Она, лёгонькая вся, лежала на боку и не дышала. Перед смертью мама нарядилась в красивую ночную рубашку. Нужно было звать папу, а я села рядом и была с ней много времени. Любимый человек, и так быстро отняли.

– Смерть, – сказал я, желая её утешить, – это наша проблема, а не умершего. Не они уходят, а мы остаёмся без них. В идеале детей нужно учить не истории или биологии, а тому, как правильно отпускать своих покойников.

Я хотел ещё задвинуть что-то подобное, развить тему, но Женя буквально зарычала. По её мнению, я не вправе рассуждать на эту тему. Мама была единственным человеком, который интересовался ею по-настоящему. А я не должен раскрывать рот. И вообще: мужчины хотят только тело. Сегодня с одной, а завтра с другой – предатели и т. д. Все эти рассуждения были старше нашего города.

А ещё, видимо, подействовал алкоголь. В какой-то момент я неожиданно буквально заскрипел зубами от злости. Секунда полной потери контроля. Я едва сдержался, чтобы не вмазать по

Было так: Женя стояла у окна, а я сидел на полу, жевал сыр, привезённый ею, и прихлёбывал коньяк прямо из бутылки. Сыр размягчился от духоты и покрылся влагой, точно вспотел.

– В холодильнике сыра не осталось? – спросил я, пытаясь перевести тему разговора.

Развернувшись ко мне, Женя поджала губы, прежде чем ответить, и даже упёрлась руками в колени:

– Сходил бы да купил свежего! Сидишь тут, как хомяк.

Меня будто придушили. Рука с куском этого проклятого сыра сама по себе дёрнулась и застыла.

– Могу сходить. Сходить? Что молчишь? Сходить? Я спрашиваю. – Щёки мои запылали, я привстал, пошатываясь.

«Сука, – думал я, – Легко быть щедрой, когда на папином подогреве сидишь».

Женя хихикнула, покачивая головой. Это уже походило на семейный скандал. Я выдохнул, приказал сердцу уняться, и оно послушно снизило темп.

– Ты скандалистка, – сказал я как можно спокойнее. – Мне это неинтересно. Уезжай.

К счастью, Женя не поднялась со стула, но обернулась на дверь, услышав: «уезжай».

– Уезжай, – повторил я.

Впервые Женя сделала что-то, похожее на попытку поцелуя. Я не поддался. Кажется, её это испугало. Она совсем запуталась и не понимала, как действовать.

Помедлив, она встала в дверном проёме кухни, нагнулась, схватила край платья и сняла его через голову, потом щелчком освободилась от крошечного бюстгальтера и стянула резинку трусов. Теперь она была абсолютно голая, на ней осталась только штучка, напоминающая ошейник.

– Ради этого всё? Видишь: ничего интересного.

Она стояла против света (на кухне светло, а в коридоре темень), поэтому я не мог рассмотреть её мельчайших деталей и соединений. Помню, что чувствовал стыд, глядя на припухлости в том месте, где должна быть грудь. Зато впечатляла избыточная, на мой вкус, мускулатура. В общем, в одежде Женя волновала меня сильнее. И всё же было интересно.

Я понимал, как опасно произносить задуманное, но гордость гнала вперёд – на лезвия босиком.

– А на руках ты ходить умеешь?

– На руках? – Женя удивилась. – Нет, конечно.

– Жалко. Люблю, когда женщины умеют ходить на руках. Уматывай, – добавил я, и теперь этого оказалось достаточно.

Тогда Женя вернула на место бельё и платье. Я заметил, как сильно она захмелела. Никогда не стоит делать акт с пьяной женщиной. Тем более, может сложиться кровать, держащаяся с одной из сторон на Камю, Сартре, Достоевском и Маканине.

Икая, Женя обулась в коридоре и оттуда из темноты крикнула:

– Гуд бай!

Я размашисто перекрестил её, не провожая, и едва не расплакался, заперев дверь.

До начала рабочего дня оставалось два часа. Я ясно осознавал масштабы грядущего похмелья, но куда от него деваться, не знал. Умывшись и вычистив зубы, я уснул.

Засыпая, я отметил, что чувствую к Жене то же, что чувствовал к Ве-ре-ра-ре. Это не любовь, а некая реакция. Не чувства, и не поступки, а движения, что ли. Нежность обезьян из разных стай.

Следующий день был чудовищным. Я едва справлялся со своей оболочкой. На заводе гам и суета:

– Несите на склад взвешивать «сырые» изделия.

– Кто взял мой штихель?

– Ты его на восковке забыл, придурок!

– Бормашина сгорела – напишите заявку на ремонт. И муфель тоже.

Вечером я уселся прямо во дворе, свежем от вчерашнего дождя, и пустил в себя пиво. Среди накопившихся за день сообщений было и одно от Жени. Она просила позвонить.

Оказывается, приехав домой на такси, она не обнаружила в сумочке ключа от квартиры. Не придумав ничего лучше, она уснула в своём золотом «Порше». А очнувшись, позвонила папе. Его охранник немедленно доставил запасной ключ.

– Что же ты ко мне не вернулась?

– Ты бы убил меня. Злой сильно был. – В каждой женщине есть Настасья Филипповна Фёдора Д.

Порекомендовав пиво, я попрощался.

Вскоре ко мне подошла соседка с мужским животом и сказала, что здесь пиво пить нельзя:

– Кругом дети.

Никого не было. Только я, она и тоска.

– В голове у вас дети, – сказал я и побрёл к подъезду.

Там, под книгой, которая занимала меня до Жениного прихода, я обнаружил платинового цвета длинный и крепкий ключик с брелоком в виде металлической Эйфелевой башни. Поразмыслив, я сунул его в сигаретную пачку – туда, где хранился мой первый украденный бриллиант.

Глава 8

Вместе с Мишкой и Татьяной мы отправились на обед в ближайшую столовую. Вообще-то, ковид в отечестве, но все давно на него забили. Сразу стало ясно, что не так уж он и страшен. В нашем городе систематически душили масками разве что бюджетников, а остальных от случая к случаю. В общем-то эпидемия прошла почти незаметно. А в крупных городах даже книги об этом писали и называли это время «эпохой». Если бы не телевизор, то «эпоха» прошла бы мимо нашего города.

В столовой было просторно, потому что столы стояли далеко друг от друга – так увеличивали путь бактериям. Очередь за котлетами при этом была такой плотной, что возникал риск зачать ребёнка с впереди стоящей мademoiselle.

Уселись за стол. Мишка взял суп. Татьяна – салат и сладкое пирожное, а я по-советски: борщ, котлету с гречкой и компот.

Мои друзья ели трепетно, будто боясь разбудить прикорнувший обед. «Миллионеры, – думал я, – считают, что материальное состояние напрямую сопряжено с достатком ближнего круга. Если это так, то никуда я отсюда не уеду вместе с Женей, а наоборот: погибну в драке с бродячей собакой за мёртвого голубя».

– Мишка, ты слабо питаешься, – заметил я. – Мы – пролетарии – обязаны восполнять силы, взятые фабрикой.

В последнее время мои друзья стали жаловаться на нехватку средств. Мишка нахмурился и откусил хлеба. Таня посмотрела на него, на меня и улыбнулась. Я-то знал, что все деньги уходят на Танины платьишки и такси (у Татьяны русалочья болезнь – она не может сделать больше сотни шагов).

– Пролетарии – быдло, – жуя, заявил Мишка и постарался свернуть с темы: – Вот как, по-твоему, кто радикальнее: Малевич или Кандинский в русском авангарде?

– Нет, давай о пролетариях.

– А что я могу о них ещё сказать? Только то, что им и на Малевича, и на Кандинского плевать. Я поэтому не пролетарий.

– А кто же? – Я поразился приливу желчи в груди. – Ты можешь быть сколько угодно художником. Пиздеть на кухне можешь с сигареткой о Ван Гоге, Данте и Шопене. Даже понимать можешь всё про русскую историю и место народа в ней, но чисто экономически ты пролетарий – работаешь по найму. Продаёшь труд. И

– И что? – Мишка оставил ложку. – Чехов твой тоже работал, но какой он пролетарий? Можно одновременно быть и интеллигентом, и пролетарием, и мелким рантье. Это в твоих красных книгах написано, между прочим. – Тут Мишка подразумевал моё былое увлечение вопросами классовой борьбы. – Вопрос в том, – продолжал Мишка, – в какой роли тебя больше. Быть пролетарием я могу перестать, но подобные разговоры под сигаретку на кухне никуда не денутся. – Мишка улыбнулся: – И ты! Ты тоже интеллигент. И твоё упрямство наиболее выразительным образом это доказывает.

– Почему?!

– Потому что упрямство – это признак свободного человека. Быдлу отстаивать свои убеждения не дают.

Это заставило меня задуматься. Некоторое время я молчал, притворно улыбаясь, а потом спросил:

– Почему пролетарий противопоставляется у тебя свободе? Пролетарий – не значит быдло. Тут, в этой стране, был период, когда пролетарий не был быдлом. Свобода – это не классовый идентификатор. Свобода – это абстрактное понятие.

– Чисто пролетарские рассуждения, – оскалился Мишка.

Я всерьёз разозлился. Со мной такого не было много месяцев, видимо, нервы. Голова даже заболела. Так странно и так интересно – воскрешение какое-то.

– Противно хотеть быть интеллигентом! И… – я даже растерялся: говорить или нет? но всё же сказал: – И стыдно.

Мишка поиграл бровью и поводил в воздухе ложкой, как дирижёр. Татьяна попросила нас прекратить.

«Я русский интеллигент» – прочёл я у Юрия Олеши. Авторская смелость меня восхитила. «Неужели, – думал я, – можно в этом признаться?» Интеллигенцию как класс я презирал перманентно. Писал в юности рассказы о гопниках, обиженных советских людях и борющихся за лучшее место на свалке маргиналах.

Я тот, кто бродит по городу наугад, не глядя под ноги, с винной бутылкой в рукаве. Обо мне перед сном не думают женщины. Меня не уважают могущественные мужчины. Я позволяю Мельнику орать на меня.

Я потомственный полунищий. Мне заведомо известны пределы всяких щедрот.

Я мечтатель, не соизмеряющий свои способности со своими фантазиями. Мой интерес к жизни утрачивается с завидной периодичностью. Я всё меньше чувствую и всё больше прельщаюсь состоянием полного покоя. Не поступаю, а действую.

Я ворую бриллианты, вру женщинам, тайно презираю начальство.

Я пиво открываю ключом, живу в дикой провинции и подкатываю джинсы – какой я нахуй интеллигент?

– Татьяна, а ты тоже не пролетарий? (Пролетарка?)

– Чё?! Надеюсь, нет, – ответила Татьяна. – Пролетарка вон – Анечка Бойко. Видел, в каких она джинсах припёрлась? Они какие-то африканские!

– Тогда я торжественно объявляю себя пролетарием. Причём революционным. Я не просто осознаю своё место в экономической цепочке, я ещё и занимаюсь подрывом существующей системы. – Говоря это, я крошил на осколки котлету.

– Это как?

– В первую очередь – экспроприация.

– И что ты экспроприируешь?

– А все, что мне кажется незаконно приобретённым. Ну, например… – Я стал вертеть головой в поисках чего-нибудь интересненького. – Вот! – сказал я, указывая на стакан. – Он кому принадлежит?

– Владельцу кафе.

– А что такое кафе? Это помещение, посуда, электричество и работники. Помещение, если оно в собственности, то оно приватизировано…

– Подожди, – перебивает меня Мишка. – Приватизация – это нормально. Был такой закон, который это разрешал сделать. Что ж, нужно было сидеть всем и не пользоваться законом? А вот закона об экспроприации нет.

– Бывают, Мишка, незаконные законы. Не каждый действующий закон законен. Согласишься с законом, согласно которому каждому гражданину разрешено сжечь одного-двух евреев? Выходит, раз закон есть, то можно жечь, да? А потом, когда восторжествует здравый смысл, окажется, что закон был фуфловый. И все, кто действовали по этому закону, должны быть набиты свинцом. Так вот, про приватизацию. Это помещение, – я поднял палец, как современник Сократа, – владелец кафе не строил. Он его приватизировал (или купил у того, кто приватизировал). А вообще-то оно в принципе не могло принадлежать одному человеку. Поэтому я испытываю желание его экспроприировать и кормить вас здесь бесплатно. Для меня это выгодно и справедливо. А ещё благородно, как вы, интеллигенты, это любите.

– Хозяин кафе много трудился, чтобы у него получилось. – У Тани навернулись слезы. Едва сквозь них она могла видеть женщину лет пятидесяти, грузную, пыхтящую и прикрывающую глаза при каждом движении швабры.

– Ага, вон, наверное, хозяйка кафе, – указал я на уборщицу. – Или вон – кассирша. Вон, может быть, хозяин кафе в белом колпаке тащит чан с рассольником. А может, руки хозяина кафе принимают грязную посуду?

– Чего ты так завёлся? – спросил Мишка.

– Да ничего! Интеллигент должен думать о бедных, а не о богатых. Вот смотрите – экспроприирую. – Допив компот, я перевернул стакан дном, демонстрируя надпись: «Сделано в СССР». – У меня сестра деда работала на стекольном заводе. Гранчаки в том числе делала. Хозяин кафе тогда ещё не родился. – Я сунул гранчак в карман, который нелепо оттопырился.

– Вечером придёшь? – примирительно спросила Татьяна.

– Конечно. У меня теперь даже стакан есть. До вечера!

Я не пойду к ним вечером. После обеда на меня нападёт тоска, а ближе к концу рабочего дня случится кое-что волнующее.

Это было чудо. Мамона услышала мои молитвы. Она не просто подмигнула мне, а поцеловала взасос.

Я работал по женским часам. Бриллы, держащиеся за руки вокруг циферблата, были мелкими и чистыми. Для меня наиболее подходящими. Но часы – дело ненадёжное. Завтра хозяйка бросит их на столик и камушек вывалится. Часы вернутся на завод. И в ОТК определят, что вместо бриллов инкрустированы фианитики. В общем, я держал голову в холоде, чтобы иметь возможность согреть руки.

Я трудился медленно, без интереса. Анечка Бойко, сидящая от меня через проход, приставала с разговорами. Темы не переводились. Она пребывала в отличном настроении и ничем не напоминала о нашем контакте.

– У нас в Костроме, – рассказывала Анечка, – парень один ловко подворовывал золото.

– Так-так, – сказал я.

– Серьги золотые, цепочки…

– А почему не бриллы?

– Трудно с ними. Куда деть их? Дёшево реализовывать.

– Давай порассуждаем. Вот приносишь ты брилл за миллион, и сколько тебе за него выплатят?

– По-всякому. Смотря какое состояние, есть сертификат или нет.

– Сертификата нет.

– Если нет, и если без скола, то, увы, триста-четыреста тысяч. Хотя, может, больше, если он прямо огонь и ломбард знает, куда его сплавить.

– Ну нормально всё равно. И что там тот парень?

– Вор который? Он выбрасывал серёжки в окно, представь. Аккуратно, не демонстративно, конечно. Форточка маленькая была. Её летом открывали. Он, видимо, натренировался как-то. И вот, в определённый момент, втихаря, он вышвыривал серьгу туда. Она падала в траву на заднем дворе. Осенью дело было. Эту часть заводской территории в

– Инвентаризацию? – Я вовсе забыл, что есть инвентаризация. – Ань, а как определяют, кто виноват при утрате брилла, например?

– Конкретно у кого последнего он в руках был – тот и виноват.

– Так они у нас на столах пригоршнями лежат. Мы их от стола к столу таскаем. А в пробирку вообще сдаём почти беспорядочно.

– Понадобится – разберутся. По камерам видно. Ну, или мало-помалу накажут нескольких человек. Так вот, быстренько провели инвентаризацию и установили пропажу некоторых изделий. Там, кстати, оказалось не на миллион, а гораздо больше. Потом, когда следствие началось, то выяснилось, что ползавода воровало, нормально, да?

– Так-так. А как узнали про изделия, которые он в окно бросал? Сказал бы, что кольцо случайно в карман сунул и всё.

– Страшно. Он взял и рассказал всё.

– Идиот, что ли?

– Надавили хорошенько. Требовали, чтобы признался.

– Били, может?

– Вроде нет. Он мягкий был парень. Пугливый. Может, подумал ещё, что всю недостачу повесят. Он чётко про свои дела рассказал, а остальное брать отказался. Сидел недолго потом.

– Меньше ссать нужно, – сказал я. – Начал – обгоняй. Достал нож – бей. Жениться обещал…

К нам подошёл Гриша Мельник. Анечка оставила на столе свою работу и направилась в туалет. Гриша не отказал себе в удовольствии ужалить Анечку замечанием.

Нужно убирать работу, когда отлучаешься. Анечка вернулась и бросила серёжки в свой небольшой сейф.

– Ты как? Нормально? – Мельник похлопал меня по плечу. – Геммолог привёз бриллиантики, – сказал он, ставя на мой стол бумажную коробку литров на пять. – Твой корешок Михаил нарисовал колье, похожее на женский глаз. Василич сказал мне: будем отливать. И там, где у глаза зрачок, ты воткнёшь здоровенный брилл.

Он раскрыл коробку и стал доставать пакеты с разноцветными и разнокалиберными бриллами.

– Ты как ребёнок под ёлкой, – сказал я. – Сколько тут денег?

– Тебе скажу: в закупке – почти двадцать миллионов, а когда посадим в изделие… ну, я думаю, бюджет твоей Рябиновки получится.

– Рябиновка не вмещается в коробку, – возразил я.

Сначала Гриша доставал пакетики и рассматривал их. А потом, чтобы ускориться, перевернул коробку и высыпал всё содержимое на стол. Бриллы загремели, как выбитые зубы в стеклянной комнате. Коробку он швырнул под ноги. Я чуть подвинул её ногой и продолжил работу.

– У тебя взаймы не будет до аванса? – из-под маски луны спросил Мельник. – Сегодня же получка.

Отказывать начальнику – вредно. При этом занимать – всё равно, что выкинуть. Должников у меня не бывает.

– У нас с супружницей было отложено на отпуск, а я часть проиграл. Ставка не сработала. Я же в отпуск через неделю. Если узнает – будет сверхистерика. Как буйство Терека.

– А разве бывает так, что ставка срабатывает? Это же развод для студентов.

Гриша будто глотнул уксуса:

– Займёшь или нет?

– Пять тысяч могу. У меня донорские платежи ежемесячные.

– Донорские? У всех они есть, – вздохнул он, – каждый месяц отдавай ползарплаты: ипотеки, коммунальные, кредиты, детсады. Какой-то абсурд. Проще не жить совсем.

– Напомни – я переведу тебе, когда с завода выйдем. – Щедрым быть легко. Я шлёпнул Мельника рукой по плечу.

Гриша взял меня за руку и шепотком заговорщика произнёс:

– По заёму друзей узнаем мы.

Гриша сложил бриллианты в чёрный пакет, поднял коробку и смял её своими здоровенными руками до размеров конверта. Уходя из отдела, он швырнул её в мусорку. (В углу, перед самой дверью у нас стояло большое ведро для бумаг и пакетов.) В этот момент в моём мозгу застыл сфотографированный натруженным зрением ювелира небольшой пакетик с бриллиантами, прилипший к смятой коробке. Я чуть не закричал! Но вот прошла секунда, вторая, третья. Я выдохнул и сгорбился над столом. Теперь, самое главное, чтобы этот мусор не вынесли в моё отсутствие.

Вечером пришла уборщица и вынула чёрный пакет с мусором из ведра. Я едва прикусил язык, чтобы не предложить помощь. Перекатываясь с ноги на ногу, женщина за шестьдесят унесла пакет. Она пронесла его через рамку, пересекла заводской двор и швырнула мешок в ржавый мусорный бак, стоящий у забора.

Ночь, почти утро. Прошёл дождь. Я одет в старый спортивный костюм. На голове капюшон, на носу маска (ковид всё-таки). Кеды чвакают. Пахнет химией с витаминного завода. Идя вдоль кирпичного заводского забора со стороны пустыря, я несколько раз поскальзываюсь, но сохраняю равновесие. Жидкая грязь впитывается в спортивный костюм. К счастью, не холодно.

Я размышляю о том, что охранники иногда обходят территорию по периметру. От Калининграда до Сочи у каждого забора с колючей проволокой растёт дерево. И обязательно это дерево перекидывает одну из своих ветвей через забор. Спиливать его всегда ленятся.

Я разогнался, подпрыгнул, ухватился за толстую, но гибкую ветку. Поставил ногу на край забора, подсунув кед под волну проволоки. Закрепившись одной ногой, я переступил проволоку. Теперь она оказалась у меня между ног. Оставалось отпустить ветку, спрыгнуть вниз, рядом с мусорным баком, и при этом не порвать одежду. Проволока, конечно, впивалась в икры, но под спортивками у меня был намотан эластичный бинт.

Оказавшись на земле, я быстро вскочил на ноги и нырнул в мусорный бак, как в колодец. Включил фонарик и начал искать коробку, стараясь при этом угомонить сердце и уменьшить потоотделение.

В Рябиновке никаких других игр в детстве мы не знали, кроме как пробираться в старый разрушенный сахарный завод и погружаться в фантастический мир. В зависимости от настроения мы оказывались то в развалинах Чернобыля, то в осаждённом фашистами Сталинграде, то брали базу чеченских террористов, то ещё что-нибудь. На этом заводе работал мой дед и отец. Почти все мужчины и многие женщины трудились там. А потом его продали и обанкротили. Со временем он стал осыпаться.

Красный кирпич разворовали, вытащили железо на металлолом. И сам я таскал с пацанами чугунные плиты, весящие килограммов по шестьдесят. Громады развалин поросли американским клёном и прочей ботанической дрянью.

С возрастом мы стали лазить в заброшку, чтобы пить портвейн или пиво. У кого-то там случалась любовь, а у кого-то драки.

Сначала там дежурил пьянчуга-охранник, но потом, когда уже нечего

Не знаю, кто как, но мы лазили через ржавую колючую проволоку в завод именно таким способом: придерживаясь за ветку. Многажды мне приходилось это делать во хмелю. Частенько ночью и в ненастную погоду.

Достаточно быстро я отыскал размокшую коробку. Пакетик с бриллами я сунул в карман. Прислушался. Где-то далеко шоркал охранник. Я твердил себе, что ему незачем подходить к баку, а значит, опасаться нечего.

Наконец, стало так тихо, что я мог слышать телевизор охранника. Он смотрел про «ситуацию на Украине». Я встал на мусорный бак, сначала одними кончиками пальцев, а потом и всей рукой схватился за ветку и подтянулся.

Едва ступая на забор, я преодолел его и спрыгнул. Так моя сигаретная пачка пополнилась дюжиной бриллов.

Оказывается, я умею талантливо лазить в мусорный бак, а это уже кое-что.

Оказавшись дома, я первым делом переоделся и с невероятным аппетитом выел миску супа с куриным ливером. Рассветало. На моих глазах начинался очередной день. Солнце выплывало из-за дома напротив, натужно заработал копёр, вгоняя в землю сваи на стройке за углом, кто-то из соседей смыл унитаз, запахло табачным дымом из приоткрытого окна.

Я перепроверил свою добычу и… заплакал. По-женски совсем, со всхлипами и рукой у носа. Мне представлялось будущее, в котором не нужно рано просыпаться пять раз в неделю, и Женя, смотрящая на меня, как на равного.

Через несколько дней, в субботу утром зазвонил телефон. Гриша Мельник почти молил о том, чтобы я пришёл на завод помогать искать пропавшие бриллы. Через час я был на месте. Весь наш муравейник рыскал под столами, перетряхивал документы, открывал ящики и исследовал пеналы с карандашами. Именно в пенале я нашёл свой брилл, который пропал тогда весной. «Ну прямо преследуют», – подумал я и сунул его в носок.

У Гриши почернело лицо. Он заглядывал нам в глаза и спрашивал:

– Не видно никому?

Девочки с родажа не занимались поисками, а вымывали свои столы. 3D-модельеры, как всегда, уткнулись в свои компы. Восковщики вообще не пришли. Спустя час я взмолился:

– Да посмотрите вы по камерам.

– Смотрит уже безопасник, – чуть ли не плача, объяснил Гриша. – Я их, наверное, в литейном цехе уронил. В пакете дырка могла быть.

Пришёл начальник безопасности. Несмотря на духоту того дня, он был в свитере и с горячим кофе.

– Как говорил Шерлок Холмс: «Это дело на одну трубку».

– Так-так, – сказал я.

Раскрыв ноутбук, он запустил видео. Был видно, как Гриша выбрасывает смятую коробку с прилипшим к ней пакетиком. Я отметил собственную актёрскую игру. Моё лицо ни разу не обернулось в сторону уходящего Мельника. Только чуть косили глаза.

Гриша завопил, как чайка. Твердил, что на него навели порчу и подтверждение тому красные пятна на спине. Литейщики пробубнили, что сначала нужно было посмотреть, а потом лишать их субботы.

– Вот досада, – сказал я. – Был рядом и не заметил! А есть видео, где уносят пакет?

– Да. Утром унесли. Коробка там виднеется.

– Может, на свалку городскую съездить? – предложила Анечка.

Мельник глянул на неё зло, но орать не стал.

– В закупке, – сказал безопасник, – они стоили пятьсот десять тысяч. В понедельник зайди к шефу – может, десятку скинет. Юристам поручим, чтобы составили соглашение о компенсации и установили график платежей. За год справишься?

– Конечно, я не справлюсь! Два года нужно.

– Полтора, – сказал безопасник, потянул кофе и добавил: – Кредит, получается. Но без процентов.

Все потихоньку разошлись. Осунувшись, Мельник сидел за моим столом и смотрел на свои крутые коленки. Анечка вертелась у входа, видимо, поджидала кого-то. Я сделал вид, будто привожу в порядок рабочее место.

– Я же ещё и тебе должен, – вспомнил Мельник, – те пять тысяч. – Сквозь его маску луны проступали слёзы.

– У меня должников не бывает.

– Серьёзно?

– Конечно. Мы пролетарии – должны выручать друг друга, так ведь?

– Так. – Мельник пожал мне руку и позвал выпить водки. Я сказал, что у меня сегодня посещение братика Севы.

– Семья, – произнёс задумчиво Мельник, – это мне важнее всего.

И в самом деле, его походы к Анечке на некоторое время прекратятся. А потом начнутся вновь.

За время этой свалившейся на неё свободы Анечка предлагала вместе с ней сварить пиво (она купила всё необходимое), звала на концерт группы «Макулатура», угощала на работе пиццей с сыром и в конце концов прислала обнажённую фотографию. На ней она сидела на подушке, раздвинув ноги, и потягивала красное вино, сильно напоминающее сливовый компот.

Глава 9

Свежим утром воскресенья меня и братика Севу такси везло на автовокзал.

– Вот тут Маша живёт, – показал пальцем Сева.

За окном мелькали серые панельки «старого города». Тут дети когда-то просили меня разменять несуществующую банкноту. Пару раз ко мне цеплялись из-за волос. Ве-ре-ра-ру пытались ограбить. Она была спасена пьяным солдатом. Здесь полно маленьких магазинов, где нужно указывать на товар пальцем. Бродят хромые собаки и пахнет жжёным луком. Я снимал здесь квартиру лет в семнадцать. Это самая русская часть нашего города. Если случится ядерный взрыв, то эти дворы с деревянными скамейками и серыми бельевыми верёвками все равно сохранятся.

– Сколько мы в Рябиновке не были? – спросил я братика Севу.

Он спал.

Патриотические плакаты в стиле: «Мы – и никто кроме» или «Бог сказал: „мне здесь удобно“. А. Ю. Дубов (русский мыслитель)» меняются на центральных улицах Рябиновки с приходом нового главы, а потом выцветают до нечитаемости за первые два года его царствования. Улицы второго, третьего и четвёртого значения не меняют своего облика десятилетиями. Такими они были в моем детстве – такие же, только с покосившимися заборами и поржавевшими воротами гаражей они и теперь. В Рябиновке каждый год производят ямочный ремонт, и каждый год к осени на одних и тех же местах возникают ямы с невысыхающими лужами. Я знаю наизусть все ямы моего посёлка – это и есть патриотизм.

Отец встретил нас на Рябиновском автовокзале на своём зелёном УАЗике-таблетке. По его борту появились новые ржавые дырочки. Братик Сева полез вперёд на пассажирское, а я устроился сзади на пыльных сидушках.

Отец в чистой футболке под джинсовкой, пахнет одеколоном «Саша», и у него подстрижены чёрные усы. Он готовился к приезду сыновей.

Помню, раньше он советовал мне:

– Волосы носят только хиппари. Ты усы отпусти. Мужика с усами всегда видно и под любую профессию подходит: врач, инженер, начальник, мент, не дай Господь.

Теперь же, осмотрев мою гульку, он лишь причмокнул

На УАЗике отец развозил гробы и прочую похоронную атрибутику. Ему повезло заиметь подряды магазина «Ангел». Ночами (по постоянному месту работы) он охранял родильное отделение. Считалось, что для Рябиновки он зарабатывает почти прилично.

В молодости он трудился на местном сахарнике.

Потом была безработица – родители чуть не развелись. В какой-то период выращенный всей семьёй картофель отец возил продавать в Ростов и в Украину (Рябиновка в тридцати километрах от Харькова). С тех пор я ненавижу сельское хозяйство. «Каждой картошине поклонись», – любила поучать мама.

Помой, поцелуй, ублажи и посели с собой жить. Человек для картошки, а не картошка для человека. Мы не съедали её всю за зиму. Весной приходилось вытаскивать из мешка гниль.

В УАЗике я заметил лист серого железа размером с рыцарский щит. В последние годы отец болел грошовым накопительством: не мог пройти мимо куска ржавой трубы или кастрюли с отбитой эмалью. Он мгновенно находил применение огрызку пластмассовой канистры, обещая из неё сделать корыто для утят. Мотком проволоки надеялся закрепить шифер нашего забора, а ведро собранных с соседского участка абрикосов должно было стать вареньем. Если мама отказывалась их перерабатывать, случался скандал.

– Что там в городе говорят? Техники, я слышал, полно. Неужели попрут на нас, суки эти?

– Я не знаю. Не видел, – ответил Сева.

– Конечно, будет, но не сейчас и не в нашем городе. – Я хорошо запоминаю каждую сказанную глупость.

– Ты глянь: все против нас! Слава Богу, правительство из нормальных, трезвых русских людей. Правильно сформулировал один историк: «Народ наш не столько захватить хотят, сколько унизить!» – Отец плотнее обхватил руль. Тема его явно беспокоила. Ему хотелось к трибунам и выступать. Так же здорово раскладывать смысл на части, как ведущие в костюмах за полмиллиона. – У них смысл жизни – борьба против России. А мы то боком к ним повернёмся, то руки расставим для объятий – нет, не принимают. Улыбаются, суки, в глаза, а за спиной нож точат. Только расслабимся, займёмся собственными проблемами – на тебе! Новая подстава.

– А что за историк? – спросил я, но отец сказал, что не важно. Историк и всё, разве этого недостаточно?

Отец выкрутил руль, и мы свернули к бывшей проходной сахарного завода. На ржавых воротах было написано: «Цой – жив» и «Чермет куплю». Кирпичных стен завода почти не было видно. Не только вокруг них, но и из них самих росли деревца.

– Сняли колючую проволоку, да? – заметил я.

– Давно уже. На металлолом. Севка – ты в интернете больше сидишь – а правда, говорят, что японцы Курилы уже захватили, просто нам не сообщают?

– Не знаю. Сейчас посмотрю.

– А ты что думаешь? – Взволнованный отец не особенно ждал Севиного ответа. Ему хотелось дискуссии.

– Это, папа, паникёрские слухи – избитый сюжет. Я думаю, что конкретно мы с тобой ни японцам, ни украинцам, ни инопланетянам не нужны. Не дай себя развести!

Отец посмотрел на меня, подёргивая усами. Я прозревал ссору.

– Смеёшься, да? вот поколение, блин! Все в смех превращают.

– Постмодернисты мы, – я улыбнулся.

Каждый раз, когда я спрашивал у родителей о том, за кого они голосовали в 1991-м и 1993-м и что вообще они тогда думали, то всякий раз слышал: «Да мы не вникали как-то. Свадьба была на носу – все дела. Это там – в Москве, а тут что?» И вот теперь отец выставляет счёт, в моем лице, всему поколению.

– Моя страна находится вот здесь, в этом УАЗике. Мамы только ещё не хватает, – сказал я.

До конца пути мы молчали. Сева, чтобы сгладить эффект от мною сказанного, спросил у отца, чего ждать на ужин, и не получил ответа.

– Абрикосу спилил и орех, – разговорился батя во дворе. – Поможете бревна вынести вечером.

Мама, в отцовых спортивных штанах и моей старой футболке, но с укладкой, встретила нас в коридоре, заваленном пакетами, полупустыми банками с соленьями и сварочным аппаратом, находящемся здесь в большей сохранности, чем в гараже со сломанным замком.

– Переодеться не успела. Идите на кухню, а я сейчас.

Она всегда не успевала.

Дома пахло запечённой уткой с мёдом и курагой. В графине батин самогон. Кастрюля с картофельным пюре была укрыта старым пальто. По телевизору мужчина с раздутым, как у жабы, лицом рассказывал про «ситуацию на Украине». Демонстрировались кадры с зигующими молодчиками.

– Суки, – сказал отец.

– Не ругайся, – попросила мама.

Глядя на то, как вскидываются руки, слушая ту мерзость, которую они выкрикивали, я чувствовал, что могу утратить аппетит. К счастью, мы немедленно уселись за стол.

Показывали их бывшего толстого президента с заплывшими глазами, потом девочка с безумным взглядом читала плохие стихи, дети топтали российский флаг. А мы с большим аппетитом ужинали и разговаривали, не замечая ничего, кроме момента единения, чувствуя его значение.

Отвлёкшись на секунду, мама покачала головой и сказала:

– Дикари.

– Дикари, – согласились мы с ней, а я, как всегда, добавил: – Главное, чтобы у нас такой дикости никогда не было.

И отец, и мама перестали жевать, переглянувшись. Сева опустил голову. Я хлопнул рюмочку самогона.

– Обещали прибавку к зарплате, – рассказывала мама, – три процента к окладу и на процент, говорили, увеличат коэффициент. Плюс божились, что будет гарантированная выплата на каждого по две тысячи рублей. Вчера выслали тарифную сетку. Мы присмотрелись: у всех меньше получилось. У кого на двести рублей, а у кого-то и на четыреста.

– Уроды, – сказал отец, – Что хотят, то и делают, а наверх докладывают, будто всё в порядке.

Я отстранился от разговоров. Сева – хорошо ему – покусывал солёный огурец и смотрел в тарелку. Отец примирительно поднёс мне на вилке желтоватый кусочек сала.

Все мы наелись и перешли в зал. Сева лёг рядом с отцом на диван, а мы с мамой заняли кресла. Смотрели «Обыкновенное чудо». Когда начались песни, Сева ушёл в комнату – заскучал.

– Севушка, ты компот хочешь? – спросила мама.

Братик Сева промычал что-то.

– Я хочу, – сказал я.

– Ну, сходи в погреб. Там слева на верхней полке. – И братику: – Севушка, а варенье вишнёвое без косточек?

– Не, – крикнул Сева.

– Захвати баночку, может, согласится, – заговорщически шепнула мама.

Позже, когда мы остались одни, она спросила:

– У Севы девушка есть?

Я кивнул.

У неё округлились глаза и обнажились в улыбке плохие зубы.

– Красивая? Чем занимается? Серьёзная?

– Учится на философском факультете. Изучает поздний период Сартра. Очень скромная. Любит котят и хочет родить много-много детей.

– Ты не обманываешь?

– Может быть, самую малость.

– Целых две!

– Вот это я понимаю, – обрадовался отец, услышав.

– Мы тебе на жилье собираем, – шепнула мама. – Уже тридцать тысяч собрали.

– Я тоже собираю.

После с Севой мы прошлись по осенней Рябиновке. Конец сентября – это школьная суета. А школа – чистое и честное детство со всей его серьёзностью и поводами для стыда. Мы фланировали по нашей улице мимо огородов с убранной картошкой и уже кое-где вспаханным чернозёмом.

Посидели на стадионе. Припоминая старшие классы, я выкурил сигарету. Спустились к пруду и немного наполнили его переработанным компотом. Обошли по кругу сахарный завод, изучая его разрушающиеся кирпичные стены.

С закатом, когда бесфонарные поселковые улицы начали наполняться молодёжью, вернулись домой. Я не хотел встретить кого-то из детства. Разговоры, воспоминания – это лишнее. А Севе некого было встречать. Окончив школу, он тут же забыл своё детство. И о будущем он тоже не думал. Так и жил посередине, будто заново рождаясь каждое утро.

Спали мы вместе, потому что мама заняла мою кровать своей одеждой, которую ленилась вешать в шкаф.

– Уберу, – обещала она, а сама сидела в кресле перед телевизором и дремала.

Они старели каждый день, отдаляясь от тех весёлых тридцатилетних ребят, которые иногда мне снятся.

Братик Сева щелкал телефоном и мешал мне спать.

– Выключи, – попросил я.

– Ты Маше понравился, – сказал он.

– Это плохо, Сева. Нравиться ей должен ты. Будь с ней осторожен. Не думай, что это навсегда.

Вскоре я уснул, а утром, после завтрака, отец отвёз нас на вокзал. Прощаясь, мама что-то долго шептала Севе, крестила его и даже всплакнула; сунула ему тысячу рублей и поцеловала в лоб. Меня приобняла – она пахла котлетами.

По дороге мы заехали в бывший колхозный сад и полузлодейским образом выкорчевали три молоденьких саженца: два деревца райских яблок и грушу. Отец хотел высадить их вдоль забора. «Когда до моих годов дотянете – вспомните, как мы их добыли. Уже здоровенные вырастут!» Рыть землю пришлось мне. Сева копнул чернозём вокруг тоненького ствола, мгновенно упрел и побрёл в УАЗик расчищать от отцовского хлама место под саженцы.

Родители нагрузили нас двумя пакетами продуктов: яйца, овощи, домашняя курица, недоеденные вчерашние салаты. Персонально Севе выделили трёхлитровую банку домашнего томатного сока. Со всем этим богатством мы уселись в автобус и поехали из каникул детства в нормальную жизнь.

– Тебе работа твоя нравится? – спросил братик Сева.

– Первые месяца два нравилась. А потом я понял, что просто отдаю по восемь часов своей жизни, чтобы чьи-то уши украшали серёжки. Это называется «отчуждение» труда.

– Отчуждение? Вот и у меня.

Уже в городском автобусе братику Севе стало дурно. Мы были вынуждены выйти не на нашей остановке. Присев прямо на бордюр, он как старик взялся за голову и сидел так, не замечая прохожих.

– Подвожу. Подвожу тебя, – бормотал Сева, – Сейчас пройдёт. В автобусе тётка смотрела. Я задумался, а потом потемнело в глазах.

Пришлось тратиться на такси.

Доставив Севу и разобравшись с его гостинцами, я оставил его.

Машу Истомину я встретил во время вечернего променада по парку. Она смеялась как гиена, находясь в компании двух парней окраинного типа. Заметив меня, она шепнула что-то пухлому пацану и пришлёпала ко мне.

– Какие люди! – Она полезла обниматься, будто мы старые друзья. – Чего такой серьёзный?

Ко мне давно не прижималась женщина с мягким, как подушка, бюстгальтером. Тысячу часов женские руки не трогали мой затылок. Миллион лет глаза на крошечной мордашке не сигнализировали мне о безапелляционной доступности. Моё лицо не серьёзное. На нём растерянность и похоть.

– Друзья твои? – Я кивнул в сторону напрягшихся пацанов.

– Со двора моего. Мы пиво сейчас пойдём к реке пить. Хочешь с нами?

– Да они без соли меня сожрут.

– Чего? Ты же не будешь приставать. Или будешь? А? А?

Она уколола меня пальцем в живот, как маленького. А я лишь улыбнулся, как болван, и спрятал руки в карманы.

– Один живёшь? А то я недавно загуляла в твоём районе, а на такси не было. Думала: может, попроситься на ночёвку?

– У тебя есть мой номер?

Её довольно большой рот сжался и стал крохотным, как спичка:

– Нет, номера нет.

– С Севой давно виделись?

– У него много работы.

Она ещё раз предложила пиво, а я ещё раз отказался. На прощание она опять меня обняла, но теперь ещё и коснулась губами щеки. Впервые я увидел её со спины, уходящую. У неё оказались кривоватые ноги. Я следил за её голубиной походкой. Не мог оторвать взгляд от белых, совершенно не зашторенных платьем ляжек.

Перед сном позвонил братик Сева и спросил:

– Правда, что ты сегодня с Машей гулял?

– Нет, конечно.

Я в деталях, минуя поцелуй, описал нашу встречу.

– Значит, работы у меня много, да? – удивился братик Сева.

– Она так сказала. Не переживай.

– А чего мне переживать? Она номер твой просила, кстати.

– Зачем?

– Ты скажи.

– Я не знаю.

– Как это ты и не знаешь? Что-то новенькое.

Братик язвил, умел, оказывается.

– Ты ей номер мой не давай, Сева.

– Дал уже.

Засыпая, я невольно прислушивался к находящемуся в тумбе телефону. Я ждал звонка от девушки, в которую влюблён мой брат. Я не знал, как поступлю, если она напросится в гости. Вариантов отказа было изобретено несколько, но ни один её – наглую, как танк, – не мог устроить. «Похоть, чёртова похоть! Сосредоточься на Жене. Вспомни её мускулистую задницу, представь, как вздрагивают её бёдра при ходьбе. Ну почему она мне не даёт?!»

Зазвонил телефон. Я ответил. Это была мошенница. Она просила код от банковской карты.

– Чтобы ты, сука, мёртвых рожала. Чтобы у тебя промежность воняла квашеной капустой! Чтобы у тебя ногти на ногах сгнили и зубы высыпались, тварь. Это мои деньги! Мои! Я не отдам тебе их. Найди работу, мерзавка!

Она не выдержала – сбросила, а я пошёл смывать липкий пот с лица в ванную.

На следующий день много писала Анечка и спрашивала моё мнение о распаде Советского Союза. (Вот уж тема так тема!) Я молол, что всё дело в фильме «Маленькая Вера». У меня возникло ощущение, что она конспектирует мои ответы. Ещё она пригласила меня в гости, но намекнула, что может приехать Мельник, и тогда мне придётся ретироваться.

Потом позвонила Женя Продан. Как полагается, была пьяна. «Отдыхала с подружками» где-то за городом, куда такси стоит, как на Меркурий. Звала приехать. Я отказался, ссылаясь на внутреннюю мозоль в

– Ходить не могу. Могу лежать. Приезжай – полежим.

– Полежать зовёшь? Ничего себе! – Она была в восторге. – Я думала – всё. Из сердца вон. Скажи, а тебе никогда не казалось, что ты родился не в своём теле?

– Чем ближе тридцать, тем чаще кажется. Недавно купил пять литров пива и пока нёс – потянул руку. Это тело явно слабее меня. Приедешь?

– Я не могу. Ты приезжай.

– Это я не могу. Это ты приезжай.

Уже за полночь позвонил братик Сева, и я долго не мог понять, чего ему на самом деле надо.

– Вы меня достали сегодня! Телефон третий раз заряжаю, что такое, Сева?

– Просто, – сразу обиделся он.

– К тебе, наверное, Маша приезжала?

– Нет. Я к ней. Позвонила, говорит: родители свалили. Попросила вареньем домашним угостить. Я ей банку отвёз. Там были её друзья. Познакомился.

– Так-так. Ужас какой. А ещё чем-нибудь угощал?

– Роллы заказывал. А они мне пиво.

Севу – пивом! Он от крепкого чая чах. Я выполз из постели и пошёл на кухню.

– Как посидели?

– Меня стошнило два раза.

– Ну зачем ты поехал? Зачем?

– Да чтобы вы все не гундели! – вдруг рявкнул Сева и сбросил звонок.

В пять утра меня звонком разбудила Женя:

– Знаешь уже?

– Ещё не всё, – пробурчал я, – но скоро узнаю и буду повелевать народами.

– Ты дома? Там похож… Кажется, твой…

– Дома. Что такое? Пожар? Война? Революция?

– Пришлю сейчас видео, – сказала сдавленно Женя. – Посмотри.

На экране моего телефона появилась панелька в серых красках осеннего рассвета. Подъезд с рекламным стендом. Скамейка с фиолетовым пакетом. Клумба с жёлтой травой и увядшими цветами. Переполненное мусорное ведро. Черный асфальт и на нём в озерце крови братик Сева. Или кто-то очень на него похожий. Одежда его, а разломанное лицо замазано.

В комментариях к видео писали, что раз парень молодой, то, скорее всего, из-за любви. Эксперты постарше уверяли, что из-за наркотиков.

На первый звонок никто не ответил. Я, кажется, ходил по потолку от волнения.

– Алло, лейтенант О Смерти Сообщающий слушает.

Я позвонил маме и сказал о случившемся так чётко, что даже смерть расстроилась. Ей – драной суке – хотелось сумятицы и истерик.

Глава 10

Какой же короткой стала осень! Ждёшь её целый год, а она высыхает за неделю. Люблю её поступь. Изнываешь от африканской жары, но вот ветерок – и кислород как будто становится чище. Холодный дождь прошёл, запахло дымом. Закаты стали ярче. Прячешь руки в карманы и вытаскиваешь из шкафа мятый балахон с капюшоном.

Отяжелевшие соками листы вянут, сохнут и опадают. Клёны в октябре находятся на пике своей жизни. Они взяли из солнца и земли всё, что могли, и теперь, оголившись, как наконец решившаяся девственница, смиренно замерли, готовые ко всему. Такой молчаливый и понурый клён растёт под окном братика Севы.

Той короткой осенью я внимательно следил за всеми её преданабиозными ритуалами, сидя перед окном на стуле. Пару раз мне приходилось обнимать ствол клёна, чтобы тот не дрожал. Под его корою глухо стучало деревянное сердце. Его гул остаётся даже в опилках, главное – уметь услышать.

Как-то утром пролился ледяной дождь и почернело небо. Почувствовалось свежее дыхание зимы. От красот осени ничего не осталось. Одно водянистое уныние в серых тонах. И даже клён перестал меня интересовать.

Да, я стал сентиментальным, как постаревший Лев Т.

После похорон я ездил к родителям раза четыре. Уезжал всякий раз либо со скандалом, либо скрипя зубами.

Отец стал раздражительным, взрывался даже если спичка выпадала из рук или суп оказывался перегретым. Частенько срывался на нашего пса, дворянина Калачика: врывался к нему в вольер, чтобы дать пинка. Всё свободное от работы время он проводил за просмотром советского кино и, кажется, совсем перестал спать. Когда бы я ни заглянул в его комнату – там всегда мерцал телевизор: Янковский или Даль смотрел в окно, отвернувшись от камеры.

– Чего не спишь? – спросил я как-то.

Отец лишь хмыкнул, будто счёл мой вопрос оскорбительным. Подумалось, что он такой же ранимый, каким был Сева, и вполне возможно, что врала соседская бабка, намекая на грехи матери. И ещё я вдруг осознал, что ничего, по сути, о своих родителях не знаю. И более того: уже не успею узнать.

С мамой стало неладно. Если отец категорически не касался темы гибели Севы, то она толковала об этом круглосуточно. Ей казалось, что скорбеть про себя недостаточно. Нужно ещё и демонстрировать своё горе, чтобы никто в нём не усомнился.

По телевизору разбирали «ситуацию на Украине». Растолковывали, что Гоголь презирал украинцев, ссылаясь на его книги.

Мама сказала:

– Гоголь страшный писатель.

– Всё подлинное страшное.

– Сева его книги читал? Не знаешь?

– «Тараса Бульбу» в школе должен был.

– А «Утопленницу»?

– Сомневаюсь.

Мама скорбно покачала головой:

– Ты никогда не интересовался братом, – и добавила, подумав: – А мне всё некогда было за работой проклятой. За жизнь белого света не увидела.

Самые живые эмоции вызывали в ней разговоры о кладбище: нужно заказать и поставить памятник, когда осядет земля, выбрать скамеечку и оградку. А сейчас следует следить за венками и смотреть, чтобы собаки не разрыли могилу. На наше покатое кладбище она ездила каждый день. Плакала там и причитала. Отец насильно запихивал её в машину, а она держалась за дверь и упиралась. Каждому встречному рассказывала о своём горе. Не позволяла слушать музыку, смеяться или шутить.

Младший сын ей снился каждую ночь. Чтобы «ему там не было плохо», она ездила в местную церковь по воскресеньям. Службу выстоять не получалось – уставали ноги. Домой возвращалась злой и измождённой.

Мне она могла позвонить среди ночи, чтобы рассказать сон или спросить, какая должна быть фотография на памятнике. Ругалась, если я не проявлял энтузиазма.

Шорохи в доме, скрип оконной рамы, щебетание синички, увядающую в саду яблоню она принимала за привет от Севы. В такие минуты её горе ослабевало, и нам становилось легче с ней.

Буйным цветом расцвели в её сознании суеверия. Бедняжка усаживалась на табурет перед походом в магазин, обходила ту улицу, где могла появиться чёрная кошка, сплёвывала, стучала по дереву, смотрелась в зеркало, заполняла вёдра всякой ерундой, чтобы никого не подвести, переходя дорогу.

Помню тот скандал, который она устроила мне за ванную в воскресенье – не день для мытья задницы.

Если я говорил, что всё происходящее с ней – это психологическая реакция, требующая серьёзней проработки, то получал упрёки в равнодушии и ереси.

– Ты

Гнев сменялся жалостью:

– Какой у меня был нежный сыночек. Ты не такой, а он подойдёт, головку на колени положит, как кот, и спросит: «Мама, почему у тебя ноги холодные?» А я с огорода! Лук убирала. Как всегда – одна. Ни помощи мне, ни сочувствия. Сева любил мой салат с луком, помнишь? Тот, где варёное свиное сердце и маринованный лук с майонезом. А вы вечно нос воротили. Готовишь вам, готовишь. Хоть в жопу напихай – всё вам мало!

– Хорош причитать, – срывался отец. – Следить нужно было за пацаном.

– Я должна была? Я? А ты? Что же ты не следил? Бабок наслушался ебанутых и…

В конце октября я их обоих послал и долго не приезжал. Недели через две мы начали созваниваться – обменивались сигналами. Что я, что они – вздрагивали от звонков. Ждали этого: «Привет. Горе. Умер».

В диких племенах детей отнимают в трёхлетнем возрасте. Может быть, так и нужно.

Я переехал в квартиру братика Севы. Оплачивал ипотеку, надевал его громадные вещи, спал в его постели месяца полтора, не меняя бельё, даже чистил зубы его щёткой.

Вскоре образовался мой порядок, мной стало пахнуть одеяло, моими вещами наполнилась корзина для белья. Как я ни пытался, душа братика Севы покинула жилище.

Всю информацию с телефона и компьютеров он стёр начисто. Провёл санитарную чистку в своей электронной жизни. На ноутбуке остался только тот сериал, который он беспрестанно просматривал. (Всю технику я продам, а деньги – в копилку.)

Мне не удалось найти и следы Маши Истоминой. Братик Сева вымыл её отовсюду. Наверное, она или кто-то из её компании обидели братика, и всё же вины на них нет. (А вдруг я просто боюсь осознать необходимость мести?)

От ранимости следует отучать в детстве, как от сосания пальца. Таких, как я, хоть в дерьмо макай, а у Севы ничего не заживало, вот он и отказался терпеть.

Да, я приезжал в тот двор, на который указал братик Сева: «Тут Маша живёт». Думал: встречу – спрошу. На скамейках, в беседках, у пивнушки просиживали детство старшеклассники разной степени трезвости. Машу Истомину я так и не нашёл.

Моя сигаретная пачка с камнями была наполнена к концу осени наполовину. Помню денёк, когда я в каждую пятую пару серёжек (полкарата, огранка – радиант) инкрустировал финики. Своего рода децимация.

Пару якутских бриллов, три сапфира, один огромный (больше карата) изумруд и дешёвый, но симпатичный рубин я вообще не подделывал. А просто взял и вынес с завода в носках. Эти камни оказывались в моём распоряжении совершенно безотчётным образом. В случае чего – концов не найдёшь: инвентаризация, да ещё и меняли камеры в эти дни наши тормознутые и трусоватые айтишники.

С лучшими образцами своей коллекции я обошёл городские ломбарды. Продать удалось только часть и, действительно, дёшево.

Пугливая девочка хватала камушки, вертела их в наманикюренных пальчиках и спрашивала:

– Откуда они у вас?

– Наследство от бабушки.

– А сертификат есть?

– Какой сертификат? Их делали при Государе нашем – императоре, причисленном к лику святых.

– Без сертификата не можем принять.

– Вы спросите у своего босса – может, заинтересуется.

– Он в Китае сейчас.

Один мелкий, больше походивший на ремонт обуви, ломбард согласился принять наиболее ценные камни. Совокупно я выручил за них сто пятьдесят тысяч.

– Мастер, конечно, работал, – сказал старик-ювелир. – Вынули аккуратно. Ни пылинки.

– Да чистые они! Нетронутые.

– Мальчик, не пизди! – попросил он.

– Командировка, представляешь?! А транспорт не дали. – Я позвонил Жене, надеялся, что она предложит свозить меня в Курск, Белгород или Воронеж. Билеты на жалкий плацкарт стоили, как морской круиз, а она всё равно бездельничает.

– Предлагаю увидеться, как вернёшься. А я пока свои дела закончу. Только не в пятницу, а то отец тащит на рыбалку. Или на охоту – я запуталась. Целую!

Впервые мы поцеловались возле туалета на фудкорте. Женя покраснела и уткнулась носом в шарф. «Я видел её голой, но целую впервые, – подумалось мне. – Обычно всё наоборот».

– Чего это ты решила?

– Там, в туалете, парень с девушкой целовались. Я подумала: а я что – лысая?

– Парень в женском туалете?

– Ну, не знаю. Одет, как парень.

После этого поцелуя и особенно после того, как здорово: искренне, без кривляний, мы поговорили, мозг мой, видимо, совсем обессилел. В свободное время я бродил по городу в надежде увидеть её золотой автомобиль. Ревновал, когда Женя долго не отвечала на сообщения, и частенько, не дожидаясь ответа, звонил, чтобы по голосу, каким-то мне одному понятным способом, выяснить: одна или с кем-то? Тайно пару раз я приходил в её двор и сидел там на скамейке.

В общем, сквозь пейзаж осени я поехал в Белгород на автобусе, чтобы реализовать экспроприированное.

Дома в Белгороде или очень дорогие, или очень дешёвые. То же самое с машинами. Я погулял по набережной реки, благоустроенной так, будто на земле не осталось нищих. Обошёл по периметру площадь под взглядами офигевающих от скуки молодых ментов, посидел с пивом у реки, рассматривая гармошку панельных домов – красивое место.

В остальном неудача: в белгородских ломбардах меня тоже посылали.

Уже во второй половине дня я сунулся на ювелирный завод «Карат». Отделанный красным кирпичом, он скрывался за уютным парком.

На крыльце стоял лысый парень в очках с мордочкой ёжика. У него было озадаченное лицо.

– Слушай, братан, – обратился я, – у вас камни принимают?

– Чувак, я не знаю.

– Ну ты же работаешь тут.

– И работаю, и не работаю. Спроси там у охранника.

К нему подошла красивая девушка в очках-велосипедах.

– Привет, – протянула она. – Давно ждёшь?

– Полчаса.

– Ну извини. Пойдём, я сейчас укушу тебя за ушко.

– Девушка, – обратился я, – извините, а ломбард есть при заводе?

– Уф, – сказала она и, выставив длинный пальчик, стала подробно (с фамилиями и кабинетами) объяснять.

Я приободрился, но, оказавшись в нарядном холле завода, понял, что с моими нелегальными камнями никто здесь возиться не станет. А ещё, чего доброго, вызовут ментов и потребуют объяснений.

Уже к вечеру ломбард у автовокзала забрал у меня часть бриллов, выдав взамен двести семь тысяч.

Неплохо, но куда девать остальные?

На обратном пути писала Женя Продан и как бы оправдывалась, объясняя, что свозила бы меня, но утюг на плите, кошка рожает и тому подобное.

Если я заговаривал о книгах, своей работе,

Однажды, всего один раз, мы даже говорили о любви.

– Я очень любил жену – Ве-ре-ра-ру, но это было в университете, а потом мы повзрослели в разные стороны. А ты?

– В школе мне нравился один. Не знаю, любовь или нет, но умереть хотелось, если его не было рядом. А потом посмотрела однажды: самовлюблённый уродец с длинной, как у гуся, шеей – выросла.

– А меня ты любишь? – спросил я.

Она помолчала, а потом дёрнула меня за рукав и внушительно сказала:

– Кажется, да.

Отыскивая в ней какие-то потаённые качества: доброту, нежность, трепетность, я радовался, как золотоискатель, обнаруживший в мутной воде золотую пыль.

Между тем, наши свидания, вошедшие в привычку, проходили одинаково. Сплошные сюжетные повторы без дальнейшего развития темы.

Десятиминутная прогулка по парку. Женя жалуется: «Замёрзла и ножки бо-бо». («Бо-бо!» Это у неё – приседающей с сорокакилограммовой штангой четыре раза в неделю.)

– Винишка, может, вкусного, а?

– А руль? – возражаю я.

– Пусть стоит. Пацаны папины заберут, если что.

– Ты чрезмерно пьёшь.

Женя Продан смотрит и улыбается.

– Я – человек поконченный, как говорил Фёдор Д., а тебе ещё рожать, – напутствую я.

– Ещё чего! Я рожать не собираюсь. Неприятное мероприятие. Ты будешь вино или нет?!

– Да!

Она закупается, как на свадьбу. Я деликатно оплачиваю такси. Иногда она говорит: «С тебя чипсы». Я фыркаю как-то так, мол: «Да я могу на неделю вперёд закупиться, какие мелочи». Сам же выбираю небольшую пачку и плетусь к кассе. Она ведь не знает, что я коплю на совместное будущее. Отправляемся ко мне (к братику Севе) и в пути совсем не разговариваем, глядя в телефоны.

Напившись, упрямо, пребывая почти в макабрическом экстазе, я пытаюсь удовлетворить Женю, терзая её рукой через утеплённые осенние колготы. Она настороженно стонет и сжимает мою руку чугунными колодками бёдер. Я ощущаю, как ноет плечо и надувается от крови кисть. Будто упустив крупную рыбину, Женя выталкивает руку и говорит обиженно:

– Не надо. Говорила же.

Дальше мы пьём так быстро, будто трезвость стоит над нами с секундомером. Частенько Женю тошнит. Я смеюсь над этим, и она уже не обижается.

Как-то, долго умываясь в туалете, она вышла ко мне с листком из школьной тетради:

– Что это?

– На случай, если бумага закончится.

– Это стихи? Твои? Прочитай. Я любила в школе Чехова и Есенина.

– Из Чехова что любила?

– «И солнца луч прощальный, скользнув, сквозь что-то там…» Прочти, говорю! – Она врезала кулачком по столу. Я понял, что так ведёт себя её отец, набухавшись.

– Я уходил много раз,

Но возвращался, как менструация.

Я обожаю цвет твоих глаз

И пиво люблю по акции,

– прочёл я по памяти, чтобы не разбирать то, что написано на листке. (Там была какая-то любовная чушь.)

– Хе-хех, – усмехнулась Женя. – Ненавижу менструацию. Тупая женская судьба. Лучше бы мальчиком родилась.

Женю не очень интересовал материальный мир с его нехваткой жилья, социальной напряжённостью, войнами, испорченной экологией. Потенциально лучшее в нём уже было куплено, оставалось только добраться до нужной коробки. Впечатляться она не умела, бояться и стыдиться тоже. То есть в жизни ей было – никак. Скучно и нелепо.

Отец разрешал ей уехать в Москву (знает, откуда в счастье забирают) и намекал, что лучше бы подумать о замужестве для начала. Женя настаивала на Испании.

– Он видит, что ты не очень его любишь, – поучал я её. – Боится, что в Испании разлюбишь окончательно. Им из телевизора рассказывают, что там людей гонят на убой.

– А у нас не гонят?

– Нет, у нас мочат на месте. – Нам было смешно.

Гриша Мельник теперь не снимал маску луны. Долговая гильотина поскрипывала над головой и лишала сна. Появились проблемы в семье. Очень незаметно мы отвыкли от его командирского тона и снисходительных шутёх.

И ещё он пить стал прямо в цеху. Над ним витало невыносимое облако перегара. Сидя над журналом учёта произведённых моделей, он моргал с перепою, как пёс, и дожидался окончания рабочего дня.

Как-то он подозвал меня:

– По писюрику ебнёшь со мной?

– Григорий Александрович, ты шо?

– А чего ты? Коньячок. Давай. Братишку твоего помянем.

На парковке, встав за джип Василича, Гриша протянул мне коньячную чекушку, уступая право первого глотка. Следом сам принял половину.

– Бедняк-коньяк, но ништяк. У тебя юриста знакомого нет?

– Откуда? У меня ж ни прав, ни имущества.

– Разводиться, наверное, будем с моей, – вздохнул Мельник. – Машину и квартиру делить. Я решил: дочке всё. Только дачу оставить хочу за собой. В Никольском у меня хатка-бухатка. Мы на второй год брака купили. Я туда электричество провёл. Ни души вокруг. Прудик у меня там – хорошо. Летом туман, как сыворотка, лягушки митингуют, навозом с полей несёт – охуенно до мурашек.

– Гриш, мне опять принесли помолвочные кольца с херовыми посадочными гнёздами.

– Да ну их нахуй! Они твои, что ли, – кольца те? Ставь, как у тебя ставятся, и всё. – Гриша допил, подобрел и пригласил под сигаретку в гости. Обещал познакомить с женой и угостить лучшей в стране водкой. Я отказался. Мне драл кожу брилл в носке огранки «ашер» и хотелось побыть одному. Одиночество в малых дозах полезно.

Как-то Анечка Бойко внезапно припёрлась ко мне домой. У меня гостили Татьяна с Мишкой. (Поддерживали меня – утратившего брата. Принесли вина и пирожков с капустой). Татьяна смешно пародировала наших с завода, а Мишка молчал и каждый раз вздрагивал, если я произносил его имя. Самоубийство братика Севы потрясло его ровно так, как может потрясти художника.

Когда написали в новостях, он пробежался по ребятам с завода и собрал мне похоронные. («Василич узнал и лично принёс десять тысяч».) Оказывается, у Мишки есть потенциал к профсоюзной работе. Как жаль, что он плевать хотел на сопротивление рабочих. Отдавая мне конверт, Мишка произнёс: «На гробик и костюмчик твоему мальчику». У него прорвалась слеза – он обнял меня. «В мире нет людей бесслёзней, надменнее и хуже нас», – думал я, поглаживая Мишкину спину.

Деньги я не

И тут заверещал дверной звонок. Открываю – Анечка Бойко. Татьяна что-то вдохновенно рассказывала, поэтому я молча втащил гостью за рукав в квартиру и привёл на кухню. Татьяна замолчала и попила из кружки, не отрывая её со стола. Мишка посмотрел на меня, как на чужую букву в родном алфавите.

– Аня, садись. Вот тебе тарелка. – Подвинув блюдо с закусками, я налил себе и Мишке водки, вина девушкам и приготовился тостовать. – Друзья, – сказал я. – Спасибо, что вы разделяете моё горе, понимаете его как горе и жалеете меня горюющего. Братик Сева не сумел справиться с несовершенством мира, людей его населяющих или со своим собственным несовершенством. Более конкретная причина мне не ведома, но я пытаюсь понять его жест. Признаюсь вам, дорогие: нас ничего не связывало, кроме тоски по детству и страха перед будущим. И того случая, когда он расковырял себе вязальной спицей нос, а я испугался и расплакался.

– Ну ё-моё! – Татьяна прикрыла губы ладонью.

– Интересно, а зачем он нос ковырял? – спросила Анечка, настороженно откусив сыр с плесенью.

– Бусинку туда засунул, а вынуть не смог.

– Знаешь, я недавно нарисовал… ну набросок делал. У меня там будет ребёнок без ушей, но с большими глазами…

На правах скорбящего хозяина я перебил Мишку:

– Ань, а что в пакете?

– Бульон куриный принесла.

– Зачем?

– Ты же болеешь.

– Кто сказал?

– Володя сказал, что ты заболел дня на три.

– Это он про запой, – я рассмеялся. – Ну ничего, доставай бульон. О, да тут ещё и апельсины.

У Анечки переменилось лицо:

– Неудобно! Вы сидите тогда, а я домой. Думала, болеешь.

– Аня, если ты уйдёшь, то и они уйдут, а там погода – дрянь.

Спорили насчёт слухов. Мишка им верил, а я, как последний кретин, смеялся опять.

– Весь город в военных машинах! Знакомого военного дёрнули из отпуска.

– Война – это дорого! Главарь Украины ювелирку продаёт – какая ему война? Видели, кстати, кольца его у бухгалтера с пятого этажа? Примитив, зато недорого.

Потолковали о подорожании вина и о том случае, кода пропала метровая золотая цепь, оказавшаяся в конце концов намотанной на ножку стола Гриши Мельника.

– Не, ну хамбец ему! Горбится, как медведь. Бухой постоянно. Я ему говорю: «Чё ты! Что делаешь-то с собой? Вон щеки опухли уже, как у жабы. А он своё это: „хиджабы“!» – У Татьяны явно загроблен артистический талант.

Смущённая Анечка между тем съела все закуски, не притронувшись к вину. Мишка был поглощён экранчиком телефона. А я в какой-то момент решил, что буду демонстративно молчать, чтобы они поскорее оставили меня.

Наконец гости засобирались.

– Анечка, ты, если хочешь, посиди, – сказала Татьяна.

– Незачем! Вот ещё что. Я с вами. Заодно и на такси сбросимся.

После этого визита, легализовавшего наши с Анечкой, так сказать, отношения, она стала предлагать вместе ходить за покупками, звала на фотосессию к «лучшему в городе фотографу», который спрятал её за ивой и, завалив горизонт, сделал дюжину одинаковых фотографий. Пару раз Анечка намекала на романтический ужин, присылая фото свечей и шампанского.

И вот в какой-то из этих вязких серых ноябрьских дней появился мой единственный университетский друг. (Здесь, учитывая дальнейшие сведения, мне придётся называть его вымышленным именем. Пусть будет Ромка.)

Последний раз мы виделись лет пять назад. Тогда он занимался бизнесом. Как он сам это назвал: «Перевозка из Харькова багажников в багажниках и бардачков в бардачках».

В университете он «решал» двойки и незачёты. Неформально в иерархии университетской коррупционной мафии занимал место где-то между замом по воспитательной работе и личной секретаршей декана. После выпускного пропал, потом появился где-то через полгода. Приехал ко мне на белом «Мерседесе», напоил какими-то немыслимыми напитками, а после предлагал «подписаться на реальную тему». Я сказал, что из меня бизнесмен, как из снега материал для строительства печки.

– Я не бизнес предлагаю, – говорил Ромка, – а реальную тему. Золотое дно.

– Не хочу на дно. Даже на золотое.

На какой-то из Новых годов он звонил мне по видеосвязи. Пунцового цвета, пьяный и с ирокезом, в окружении томных проституток, он сидел на фоне голубого моря, втягивающего раскалённую золотую монетку солнца. Разговор длился минут пятнадцать, но я не смог разобрать ни единого слова. Он точно шифровал или пережёвывал собственные зубы.

Ровно в семь тридцать мы встретились у моего подъезда.

Прежде Ромка носил чёрную чёлку, имел субтильное телосложение и был бел, как задница аристократки. Теперь передо мной стоял бритый татуированный качок с выгоревшими бровями и мясистым шрамом на шее. От него пахло дорогим парфюмом: смесь шоколада и каннабиса.

– Просю, – он указал на приоткрытую дверь такси.

– Круто, сэкономлю на маршрутке. Правда, я думал, ты на своей машине.

– Права отобрали. Но ничего. Вопрос решается. Пока только такси. А я так и знал, что ты до сих пор безлошадный. А Верку не ждём или она в декрете, а?

– Развелись.

Мы расположились на заднем сиденье. Таксист вслушивался в какую-то пропагандистскую чепуху, льющуюся из радио.

– Жалко. Хорошая девчонка была. Впрочем, я не удивлён. Тебе никто не нужен. Детей ведь тоже нет?

– Нет.

– Будут, но не от любимой женщины. Рассказывай: где работаешь? Хотя дай угадаю. Ты, наверное, в каком-нибудь Доме культуры. Нет! При театре этим… который пишет.

– Драматург. Нет, я закрепщик.

У завода мы посидели на скамейке. Сначала локомотив нашего разговора медленно катился в горку, а потом, когда вспомнили былые приключения, понёсся на скорости вниз. Я не заметил, как выболтал всё, что произошло со мной за эти годы. Ромка больше слушал и частенько приговаривал:

– Ну ты Моцарт, конечно.

Потом мы договорились о вечернем променаде. Ромка обещал угостить меня, как «розу пустыни» – чего бы это ни значило.

В тот день, как раз по расписанию, Анечка доставала меня дурацкими вопросами. Услышав моё рычание, прибежал Мельник, опухший и с блестящими глазами:

– Бойко, зачем ты закрепщика года дёргаешь без повода? Он на ОТК партию колец сдаёт сегодня. Успеешь? – обернулся он ко мне.

– Легко.

Минут за пять до этого я украл небольшой бриллиант. Так просто – от полноты жизни.

После работы Ромка потащил меня в самый дорогой ресторан нашего города, находящийся так далеко, что я успел задремать в такси.

Несмотря на будний день, в ресторане почти не было пустых столиков. Верхний класс жрал и бухал, не стесняясь. Значит, можно и мне, тем

Он заказал литр виски, два куска мяса, салаты и суфле.

– На сладкое тянет – капец, – прокомментировал он.

Пили мы молниеносно. Ромка схватил бутылку в одну руку, а стакан в другую и не выпускал эту пару, точно мы стояли по пояс в воде. Как некий царь со скипетром и державой он восседал в красивом кресле, хитро улыбался и плотоядно посматривал на официантку.

Опорожняя стакан, он тут же подливал ещё. Потому что руки были заняты, ничего не ел. В этом алкомарафоне я плёлся сзади, тяжело дышал и поминутно прихлёбывал водичку.

Ромка говорил о том, что служит по контракту в стране, которая находится на берегу Средиземного моря. Там у него есть «женщина, подразделение и пара прибыльных тем».

– Интересы нашей родины распространяются на весь земной шар. На шаре есть точка – небольшой посёлок – семь улиц. Конкретно в этом месте интересы родины представляю я. Клёво?

– Клёво. Слушай, а ты реально воюешь? Идёшь в атаку и орёшь «ура!»?

– Реальнее некуда, но сейчас потише стало. Охраняем. Серединка на половинку. Жёстко было пару лет назад. Смотри. – Ромка встал, расстегнул рубашку и показал шрам на животе с красивым прессом.

Сосущие текилу сынки местной знати, женщины, пришедшие менять гениталии на шампанское с кальяном, потные официантки, компания за пятьдесят, отмечающая юбилей, строгая администратор со взглядом шахидки – все посмотрели на выросшего над столом Ромку.

– Думаешь, снаряд или граната? Хер там. Во время тревоги упал с кровати на осколок стекла. Ладно, брат. Что-то спина заболела сидеть, и вискарь закончился. Пошли на бар.

– Вы готовы оплатить? – оправляя фартучек, спросила официантка.

– Мы только начинаем, сестричка, – сказал Ромка и сунул тысячу в крошечный карманчик её юбки.

На баре выпили пива. Ромка загрустил. Заговорил о погибших товарищах. Мы выпили за души неизвестных мне людей водки.

Время ускорилось. Похолодел пот и степень опьянения стабилизировалась. Когда Ромка предложил вызвать проституток, я понял, что пора валить.

– Ну или тут пособираем, походим. – Ромка прищуривался и методично выбирал.

– Ты гусар. Как в «Войне и мире» Льва Т.

В зале разговаривали громче, и музыка стала навязчивее. Я надеялся, что моему другу никто тут не приглянется.

– Есть чё взять. Ты какие-нибудь извращения практикуешь?

– Люблю, когда женщина на руках умеет ходить.

Ромка уважительно чмокнул губами.

– А ты? – спросил я, собирая салфеткой пот со лба.

– Так, по мелочи.

– Я не плачу женщинам, – признался я. – Не покупаю людей.

– Ну ты Моцарт. Уважаю. Слушай, да ты хорош уже! Ладно, мы так договоримся. Сейчас познакомимся с кем-нибудь и ко мне в гостишку. За всё плачу я – не беспокойся, а то знаю я тебя.

Играла музыка, пахло сладким искусственным дымом, девушки становились всё развязнее. Мужчины кучковались по двое-трое, как пингвины.

У Ромки проснулся аппетит. Прямо на барную он заказал опять салаты и суфле. Съел все за пять минут, глотнул пива и объявил, что пора на поиски.

Я сидел придавленный к барной стойке той тоской, которая знакома всякому пьяному, остающемуся в одиночестве среди бесноватого праздника.

Решив освежиться, я вышел на улицу. Дул прохладный ветер. Почти не слышна была музыка. Пахло табачным дымом. Я отошёл в сторонку.

Ко мне подошли двое. Не здоровые, а скорее толстые. Один тип – варяг, а другой – каспийского типа. Они принялись расспрашивать насчёт Ромки: «Что за борзый с тобой? Отсюда? Чем по жизни занимается?» – вот это вот всё.

Я пробубнил, что не хочу с ними разговаривать. Они попросили сигарету. Закурив, тот, что варяг, сказал:

– Да ты пьяный совсем, – и легонько толкнул меня в грудь.

Второй засмеялся и что-то шепнул первому.

Можно было уйти – жизнь, здоровье и свобода важнее гордости и чести, но униженное во мне животное среагировало мгновенно. Я врезал варягу по морде. Кулаку стало больно, заныла кисть. А потом боль распространилась по всему телу. Впрочем, я чувствовал что-либо не более первых двух секунд.

Наконец послышались Ромкины командные вскрики. С сырой тротуарной плитки я наблюдал, как технично Ромка месит двоих и ещё кого-то. После окончательной победы, без злобы в голосе, шмыгая носом, он объявил:

– А теперь на колени и извиняемся. – И мне с улыбкой: – Кино, блин, снимать можно.

Раздавая пинки ползающим на коленях, он будто разгребал сугроб, в который сгинула зажигалка.

– На колени не встану! – заревел кто-то из них.

– Да, конечно, – усомнился Ромка.

Очень ловко, как мануальный терапевт, он выставил всех троих перед собой на колени, потом вынул небольшой пистолет и продемонстрировал всем, как семейную фотографию.

– У тебя лоб грязный, – сказал я, присев на корточки, чтобы пережить колику в почках.

– Да ты что?! – Он провёл свободной рукой по черепу – посыпались кусочки чернозёма. – Так, – обратился он к стоящим на коленях, – давайте быстрее извиняйтесь, и мы пошли. Нельзя втроём бить одного.

– Они вдвоём. Этот мудак потом появился, – я показал на крепкого рыжего парня с разбитым носом.

Все это происходило у чёрного входа в ресторан. Изначально там никого не было, но вот стали собираться пьяные люди. Подошёл один мужик лет пятидесяти, в накинутом на плечи пиджаке, и сказал:

– Не кипишуй. Беспределом попахивает. Вижу, как со стволом обращаешься – оценил. Но теперь сныкай его от греха. Слышишь, я тебе как офицер говорю. Ты где участвовал? Я под Моздоком служил.

– Бать, не грузи. Мужчины, повторяем: «Уважаемый Роман Сергеевич и…» – Будто забыв моё имя, он взглянул на меня растерянно и виновато.

– Ром, ну их нахуй. Поехали отсюда, а? Менты сейчас приедут.

Он посмотрел на меня очень внимательно:

– Ладно. И правда. Поехали.

Сунув пистолет за пояс, Ромка натянул куртку. Мы проворно, как когда-то на первом курсе, когда нас гоняли по сонному парку менты за распитие пива на скамейке, скрылись за углом. Влезли в стоящее у ресторана такси и уехали.

В круглосуточном недалеко от театра мы попросили пива и коньяка. Испуганная нашими ранеными лицами продавщица спросила:

– Документы есть, ребят?

Ромка хитро глянул на меня.

На первом курсе, когда у нас, семнадцатилетних, требовали паспорт, худенький Ромка проделывал одно и то же. Он наливался кровью и свирепо орал, нередко стуча рукой по столу: «Какой паспорт?! Я за тебя в горячих точках кровь проливал!»

Никогда нам ничего не продавали, но я смеялся до похрустывания грудной клетки.

– Тёть, какие документы? Ты посмотри на нас – не по семнадцать же нам, правда? – Приобняв меня, он добавил: – Старшина мой. Золотой парень.

– Бриллиантовый, – возразил я.

Намокшие от мелкого дождя листики под

Мы сидели на скамейке и потягивали пиво. Я рассказал Ромке о братике Севе.

– Может, ты его обидел чем-то? Свои обижают сильнее, чем чужие.

– Не знаю. А ты когда обратно в пески?

– Может, и никогда. Ты что, за новостями не следишь?

– Правда, что ли, начнётся?

– Ты охуел такое у военного спрашивать? – Ромка посмотрел на меня в упор, а потом засмеялся: – Конечно, начнётся. Я с вещами сюда.

– А женщина? Та, которая там у тебя.

– Да какая там женщина, – Ромка махнул рукой. – Прибьётся к кому-нибудь. – Вздохнул. – Завтра к родителям в деревню, а потом… ну там ещё пару дел.

В тишине поскрипывали люльки спящего «Чёртового колеса».

– Меня на нём в детстве стошнило, – припомнил я. – Родители первый раз повезли в город. Молодые такие были. Моложе, чем я сейчас. А теперь стоит вот. – Тоска, эта вечная моя тоска опять свернулась клубочком за шиворотом. И Ромка это понял.

Прощались мы так: вынимаю из кармана бриллиант и говорю:

– Держи на память.

– Зачем?

Видимо, он заразил меня гордостью.

Ромка своими большими пальцами берёт камень.

– Фианит? – спрашивает он.

Говорю, что чистокровный брилл.

– Ворованный?

– Экспроприированный, – не сразу выговариваю я.

– Ну ты Моцарт! А что я с ним сделаю? Ему цена три копейки.

– На память.

– А ты знаешь, что бриллы – это моя тема? Ну там, понял, в песках.

Быстро он кое-что рассказывает мне. Шепчет прямо в ухо и часто спрашивает: «Понял?» Я говорю, что да, но понимаю не всё.

И напоследок Ромка спрашивает:

– А ещё есть?

Пожимаю плечами.

– Если нужно выгодно продать – обращайся. Выходы на заинтересованных лиц имеются.

Ромка хлопает меня по плечу (мужской поцелуй) и возвращает камень, мол: «Не губи коллекцию, пригодится».

Я обнимаю его. Остаюсь в парке один. По дороге домой читаю стихи и пою песни. Провинциальная немноголюдность. Светятся витрины магазинов. Луна до самой реки опустила язык.

С работы я отпросился ещё ночью. Несмотря на время, Мельник ответил немедленно и даже пригласил:

– Слышишь, гони-ка ты ко мне! У нас съезд с Вовчиком. Посидим тихо – вспомним, почём фунт лиха.

Пол-утра я спал, а потом бесцельно бродил по квартире, как по музею. С сумерками сначала ножницами, а потом оставшейся после братика Севы машинкой состриг волосы, открыв мозжечок равнодушному космосу. Я стал выглядеть агрессивнее и непроницаемее.

«О! А чего это ты волосы сбрил?» – не зная усталости, как мантру, наши будут повторять этот вопрос. Раньше спрашивали: «Чего ты такой волосатый?»

У них всегда есть вопросы ко мне, хотя я им, в сущности, совершенно неинтересен.

Глава 11

Снега не было, но, как всегда в декабре, природа ждала зимы. Пейзажу хотелось укрыть срам. Деревьям приходилось прятаться в серости дня и непроглядности сумерек. Как-то ночью выпал снег, но тут же растаял.

В ту ночь мы с Женей гуляли по городу. Никогда такого не было. Мы обошли весь парк, проинспектировали главный проспект и вернулись к вокзалу. Срезали путь через старое кладбище, купили кофе в киоске возле центрального рынка, свернули не в тот проулок, обходя больницу.

С непривычки Женя хрипела и каждые пятьсот метров предлагала присесть.

– Ты же спортсмен, – напоминал я. – Ходьба – полезнее штанги. Прокачивается всё. Особенно мозг.

– Тренировку осознавать нужно, а не тупо страдать. Слабенькая моя спина болит. Уууу! Нужно эффективные «австралийские подтягивания» поделать. А ты не уставший?

– Абсолютно. Я пеший с девяти месяцев.

Проводить свидания в привычном алкоформате я больше не мог. От попоек болели почки и не соображала голова. Беседы о святой матери и тиранствующем отце, присылающем ежемесячно на дочкину карту мой годовой бюджет, раздражали. От мастурбации через трусики ныло запястье.

На свежем воздухе структура диалога менялась. Женя даже вспомнила, что читала в детстве «Юшку» Платонова (не понравилось: «тупой рассказ») и что-то из Пушкина (он, «в общем-то, норм»).

Я делился историями о маминой псевдорелигиозности. Стараясь изжить комплекс вины и заговорить следующую смерть (мою? отца? свою?), она вырабатывала некие новые «правильные» принципы существования, которые сама же немедленно нарушала.

Её новый универсум состоял из смеси вульгарно понятого православия, тёмных суеверий, теорий заговора и почему-то агрессивного патриотизма. Последнее, видимо, передалось ей от отца.

До жути неожиданная материнская нежность сменялась материнской же ненавистью.

Она требует:

– Не стригись по понедельникам!

– У меня теперь короткая причёска – приходится часто.

– Хотя бы голову не мой.

– Как это возможно?

– Я тебе сказала, – срываясь на крик, командует она: – Что ты за существо такое? Ни слышать, ни знать не хочешь, что тебе говорится. Я же не враг тебе!

– Если не враг, то почему ты так кричишь?

Молчит некоторое время, а потом шепчет:

– Храни тебя Бог! Полночи за тебя молилась.

– Зачем?

– Чтобы всё хорошо у тебя было. На работе и вообще.

На удивление внимательно меня выслушав, Женя сказала, что это естественно. Её отец, например, тоже радикально взялся за воспитание дочери. Отдал девчонку на единоборство, таскал с собой на всякие футболы/шашлыки и, естественно, сторожил девичью мораль: никаких коротких юбок, яркого макияжа и прочих нимфеточных радостей.

В общем, мы хорошо погуляли. На прощание под фонарём, щурясь от смущения и снега, как-то по-киношному, поцеловались. Женя опустила голову и долго на меня не смотрела, а на прощание спросила, не хочу ли я поехать с ней в Барселону или Мадрид? Даже это не испортило вечер.

Я напомнил, что у меня нет денег, заграничного паспорта и ментальных связей с Оленцеро – их Дедом Морозом.

– Я там такого вкусного осьминога в оливковом масле с паприкой ела! Ммм. Испаряется во рту.

«Рано или поздно батя сдастся – отпустит, и Женя забудет обо мне на второй день после отъезда. Её чувство, если оно и есть, нестабильно».

Следующим вечером, обещавшим быть таким же, но оказавшимся совершенно невыносимым, мы поругались из-за ерунды. Приморозило, и Женя предложила вызвать такси (её тачке меняли масло), жаловалась на стынущие ноги. Я заметил, что следует выбирать обувь по сезону. «Мы вообще-то не договаривались гулять», – напомнила она, что было не совсем правдой. Стояли – спорили. Такси так и не вызвали, увлёкшись препирательствами. На полпути к моему дому она развернулась и ушла. Я не стал её догонять.

Анечка Бойко настойчиво звала в гости под разными предлогами. Это уже не было смешно. Предлагала смотреть футбол, просила починить ноутбук, завлекала на совместную йогу, намекала, что готова погладить мою одежду. «Сорочки», как она это назвала.

Хозяйка встретила меня в интересном наряде: чёрное великоватое платье, расклёшенное у колен. Такой покрой значительно сокращал Анечкины, и так не очень длинные, ноги. От декабрьской стужи хозяйка спасалась мужскими рифлёными носками. Они контрастировали не только с платьем, но и с накинутой на плечи серебристой шалью. Так одевалась бабушка, когда к ней внезапно заявлялись мои родители.

– Роскошно выглядишь, – сказал я. – Но не хватает головного убора.

– Так и думала, – встрепенулась Анечка и вынула из шкафа бежевую шляпу с огромной алой лентой. Поместив её на голову, она предупредила: – Держится плохо. Спадает. У меня маленькая голова.

Действительно, а я и не замечал.

– Чем это у тебя пахнет?

– Нынче паста, – ответила Анечка. – Пора подкрепиться, пока горячее.

Макароны были чёрные и пахли жжёным. Колбаса, порезанная кубиком, как на оливье, наоборот, оказалась холодной и липла к зубам. Все же я поблагодарил и ничего не оставил в тарелке.

– А что это за штрих в рубашке с коротким рукавом шарил сегодня по заводу?

– Какой?

– Молодой. Юркий, как ужик.

– А, так это прямо-таки следователь.

К гортани прилипла макаронина – я кашлянул и спросил:

– Зачем он нам?

– Известно зачем: пять браслетов мужских пропало. Золотых – дорого. В начале осени ещё дело было. Ну, когда у тебя… братишка твой, понял? Вот он и допрашивал сегодня кого-то.

А ведь браслеты я не крал. Это значило, что, как в романах Фёдора Д., у меня имелся двойник. «Это хорошо, – подумал я тогда. – Чем больше преступников, тем меньше тюремных камер, и мне элементарно может не достаться места».

Потом я чинил кран. Анечка пугалась, когда я переставал материться, и заглядывала в ванную.

Попытки с третьей я сдал кандидатский минимум сантехника. Хозяйка протянула мне тысячу рублей. Я напомнил, что должников у меня нет, а деньги пусть копит на переезд к морю. Признался даже, что и сам коплю на переезд.

– Если появится сырость – скажи.

– Где? – спросила Анечка.

– Ань, а правда, что у нас на ОТК новенький? – Мы пили чай.

– Точно. С Украины паренька взяли. Сначала хотели в литейный, но там пока занято. А на ОТК, как всегда, вакантно. Вот его и определили временно.

– И как он?

– Коренастый такой, в татуировках. Явно петлюровец.

– Почему петлюровец?

– Видно отчётливо. На шее трезубец крупно набит, – Анечка провела пальчиком по шее, – а на руке аккуратно кресты, как у немцев.

– Так бандеровец, получается, а не петлюровец!

Анечка махнула рукой:

– Ну бандеровец. А ещё хитрый, блин. «Так-то жильё не дали, – говорит, – обманули». «Тут никому не дают», – говорю, а он лыбится. Глазюки мелкие. В джинсе весь!

– О, ну это ужас. А с профессиональной точки зрения он как?

– В ОТК – никак. Только лить прилично и умеет. В камнях не шурупит. Вряд ли будешь кино со мной смотреть, да? – Я завис от этого неожиданного вопроса.

– Какое кино?

Анечка долго не могла вспомнить, роясь в телефоне. Объясняла, что нашла его в подборке «Топ–1000 лучших фильмов про любовь».

– «Золотой телёнок», – сказала она несколько одержимо. – Оставайся, хорошее должно быть. Мы недолго. Не всё же винище глушить.

Мы сидели на диване и смотрели в раскрытую пасть ноутбука. Остап (великий Юрский) поучал Балаганова (не менее великого Куравлёва), что «воровать грешно». Я не видел этот фильм со школы. С тех времён, когда мы каждый день собирались с родителями перед телевизором и смотрели какую-нибудь классику – от предельно «советского» «Зелёного фургона» до отменяющего все завоевания «низов» в борьбе с «верхами» «Собачьего сердца». Потом обсуждали увиденное и смаковали шутки.

Придвинувшись ближе, Анечка спросила:

– Любопытно, а кто такой лейтенант Шмидт?

– Офицер, поддержавший революцию.

– А Угарнэпа давно жила?

– Угар – отдельно и НЭП – отдельно. НЭП – это аббревиатура. Долго объяснять.

– А почему миллионер не может свободно тратить деньги?

– Потому что за него никто не заступится, когда их начнут отбирать.

Анечка попыталась меня поцеловать. С её головы слетела шляпа и, немного прокатившись по узорчатому ковру, улеглась, как у нищих.

– Анечка, мне нельзя с тобой целоваться. Чем больше поцелуев – там больше друг перед другом долгов.

– Я видела, как ты радостно с какой-то бабищей гулял. С ней тоже не целуешься?

– Там другая ситуация. Не обижайся. Тыхорошая женщина.Кстати, можешь книгу почитать, по которой снят этот фильм.

– Давай просто полежим?

– С тобой не полежишь просто так. Ты вон какая мягкая и мылом пахнешь. – Я улыбнулся. – Будем товарищами, ладно? Ты же не влюблена в меня?

– Нет.

Вскоре, восторженно чмокнув хозяйку в лоб, я ушёл. Мне были понятны её чувства. Она в чужом городе. Ей одиноко. Нет друга, любовника и защитника. Она подпустила к себе Мельника – ошиблась. Теперь срочно нужна замена, но причём тут я?

Пошёл снег. Оставшийся день я провёл с книжкой. Когда устал – ел мандарины и пересчитывал свои сокровища. Длинный-длинный день. Как же давно это было.

Глава 12

Освободив захламлённую коробками, красивыми пакетами, какими-то баночками и Татьяниными кроссовками мансарду, Мишка организовал мини-мастерскую. Смастерив громадный мольберт, он натянул холст на подрамник, сконструировал нечто вроде столика и приступил к огромному полотну, о котором разглагольствовал последние пару месяцев, как о строительстве БАМа.

Он планировал создать идеальный фантастический реализм: вроде бы бытовая зарисовка, а нет!

Татьяна с утра поехала на ежегодное ТО организма, а после в супермаркет за акционными рубашками.

Вернувшись вечером, она пожаловалась Мишке на все тяготы и лишения пациента, сунувшегося в бесплатную поликлинику, продемонстрировала новенькие кожаные штаны и предложила позвать меня на вечеринку. Мишка сказал, что, во-первых, я занят своей «сухой и взбалмошной» Женей Продан, а во-вторых, что ему не хочется напиваться, а со мной это неминуемо.

– Завтра проснусь и буду писать. И послезавтра.

– Куда картину твою девать-то потом? Она пол-окна закрывает. Зима – витамин D нужен.

На следующий день он действительно писал. Татьяна отвлекала, приставая с разговорами:

– Миш, чё будем на следующих выходных делать-то? Может, к твоим родителям сгоняем в деревню?

– Ага. – Мишка, измазанный краской, полуголый, с зачёсанной на затылок чёлкой, стоял спиной к Татьяне и размывал фон голубоватой краской.

– Капец! Ты читал про нациков хохляцких, которых арестовали? Они, конечно, придурковатые! Пишут, что планировали массовые убийства по всей стране,

– Ага.

Татьяна досмотрела модный сериал, заказала пиццу и какие-то сладости, позвонила маме и подруге, сделала педикюр, а Мишка всё пританцовывал с кисточкой возле мольберта.

Наконец, уже под вечер, воспользовавшись удачно подвернувшимся грошовым поводом, она устроила скандал. Мишка долго повторял своё «ага», а потом швырнул кисочку, наорал на Татьяну и стал одеваться.

– Куда ты собрался? Холодина же.

– Прогуляюсь.

– С кем это ещё?

Татьяна прятала ключи, вырывала у него из рук свитер и угрожала порезать полотно. Последняя угроза возымела эффект.

Мишка достал из шкафчика самогон, выпил дуплетом пару рюмок, закусил недоеденной коркой пиццы и сказал:

– Таня, каждый человек страдает от отчуждённости. Ты на работе – это не ты. В магазине ты – это не ты. Общественная мораль, политика, культура – во всём этом человеку трудно разместить хотя бы кусочек себя. Всё чужое и отдельное. – Подумав, он добавил: – Бывает и дома ты – это не ты.

– Понятно, блин. Знаю я, кто тебя науськивает.

– Человеку невероятно сложно беречь свою личность из-за этой отчуждённости. И вот в творчестве людское «я» становится цельным. Ты, процесс твоего труда и сам его результат – всё сливается воедино. Это маленькое, но счастье. Я всегда занимался каким-то творчеством. А потом перестал и почувствовал, что страдаю. Пытался убедить себя, что ювелирка – моё, но не получается. Товар и искусство несоединимы. Ты должна меня понять. Я об этом с утра до вечера думаю.

– Узнаю, узнаю! Рисуй, пожалуйста. Просто я замечаю в последнее время, как ты раздражаешься от одного моего появления перед твоим глазами.

– Это не так.

– Рычишь, ухмыляешься, глазами вот так делаешь. – Татьяна прищурилась. – Ты меня, видимо, разлюбил. Я ведь помню, что ты не хотел жениться. Художники не женятся, ёпта! Ну можем разойтись тогда!

– Тань!

В тот вечер Мишка не подходил к мольберту. И к супруге тоже. Спали далеко друг от друга. Между ними просторно расположилась жирная холодная обида.

В воскресенье Мишка писал только утром, пока Татьяна спала. Когда проснулась – перестал.

– Да работай, чего ты? У меня тоже есть дела.

– Устал.

Они готовили суп и наводили порядок в шкафу. Утром пошли на работу, где Мишка в курилке воспроизвёл мне в ролях субботний скандал, а вечером зашли в больницу за анализами.

Потный, голодный и злой Мишка стоял в коридоре плохо освещённой поликлиники. Татьяна наконец вышла из последнего кабинета, подошла к нему и шепнула:

– У меня в груди шишка. В правой.

Мы планировали отметить Новый год втроём, но Танина онкология всё испортила. Мишка работал теперь сверхурочно. Татьяна моталась между больничными кабинетами с толстенной пачкой разноцветных бумаг.

О поездке на праздники к родителям и думать не мог. Мама будет тужить, провожая первую зиму без второго сына, а отец ругать её, меня, Рябиновку, областной центр, страну, мир и планету.

Неожиданно Женя предложила:

– Давай отметим Новый год вместе? Лучше у тебя, а то у меня беспорядок. Не успею навести марафет.

Договорились, что с меня ужин, а с неё бенгальские огни и алкоголь. Я, как выяснилось, неплохо готовлю, а Женя не подведёт с напитками.

В последний день, чтобы успеть в магазины без очередей, я отпросился у Гриши Мельника раньше. В кармане у меня лежало пять небольших бриллов. Впервые я отдал на ОТК брошь, в которой не было ни одного настоящего камня, решив, что так будет сложнее заметить подделку.

– А следователь тебя на допрос не звал?

– Так-так… Меня? Зачем это?

– По делу о пропавших браслетах.

– Гриш, где я, а где браслеты?

– Действительно. Но они ведь и правда у нас, как гирлянды, везде развешены. Бери – не хочу. Потом заплачу, – добавил он, подмигивая. – А ты где на праздники?

– В запое.

– И я там. Слушай, а ты случайно фамилию не сменил?

– На какую это?

– На «Загосовский», – ответив, Гриша самодовольно улыбнулся.

За время финансового неблагополучия он совсем перестал следить за собой и сильнее располнел. Раньше о нём говорили: «здоровый мужик», а теперь приклеилось слово «толстяк».

– Сколько я уже зову тебя в наш дискуссионный клуб?

– «Любители пива, водки и женских губ»? Да ты знаешь, всё не получается как-то.

– Приходи в январе. Посидим – погорюем. Жена с дочкой – к тёще. Собраться будет проще.

Я пообещал, не собираясь сдерживать обещание.

Цены выросли страшно, я бродил по супермаркету часов пять, компонуя продукты, придумывая на ходу блюда – всякий раз получалось дорого.

Помню, как тесно и жарко было в супермаркете. На лицах сладостное безумство. Дети орут, а родители сосредоточены, как на предсмертной исповеди.

Я слушал новости в наушниках: военные провели испытания какой-то гигантской ракеты, в Конституционном суде заговорили о возврате смертной казни, учредили Трубопроводные войска. От новостей о коронавирусе хотелось зевать. Треть россиян, в соответствии со статистикой, считали, что новый год будет лучше предыдущего.

Город наполнился тёмно-зелёными военными машинами. В супермаркете в очередях к каждой кассе стояло по два-три солдата с корзинами, наполненными лапшой быстрого приготовления, сосисками, хлебом и прочими полевыми радостями. Офицеры младших рангов с жёнами (подругами) частенько встречались у кабинета нотариуса.

Отец рассказывал, что слышал ночью глухие металлические звуки. Наш сильно верующий Коля Бурцев из цеха родирования рассказывал, что в церкви на службе видел целую группу солдат за тридцать. Один был с автоматом.

Мама выбрала памятник для братика Севы. Раз пять она советовалась со мной насчёт цвета гранита и размера фотографии. Я согласовывал наиболее дешёвые. Несмотря на это, мама звонила и заново просила совета.

– Ничего нового сказать не могу.

– Никто не хочет помогать, – злилась она. – Одна. Всю жизнь одна! И отец носом воротит, когда заговариваю. Никто ни посоветует, ни посочувствует.

Памятник планировали установить весной, когда высохнет и осядет земля. Заказывали заранее, чтобы успеть до традиционного повышения цен – единственной незыблемой национальной гарантии.

За день до Нового года выпал и сразу растаял снег, ударил мороз.

Позвонила Анечка Бойко и спросила:

– Угадай, что со мной случилось.

– Выиграла в лотерею сто рублей?

– Почти. Неудачно сломала руку и два пальца. Кстати, нужно проверить лотерейный билет. Мне на почте давным-давно продали.

Я посочувствовал

– А ко мне подружка из Костромы должна скоро приехать. Приходи числа второго. Кино опять посмотрим. Там, у того фильма, ещё вторая серия есть.

– Я подумаю. Меня, кстати, и Мельник звал. Может, нам объединиться?

К чему сказал – и сам не понял.

– Иногда ты зверь, а не человек, – вспылила Анечка.

– Волк?

– Свин.

Квартира братика Севы удивительным образом не засорялась. Достаточно было разобраться с пылью и вымыть сантехнику. Личному имуществу я придумал свои места и не допускал их переселения. Таким образом у меня всегда был порядок. Маме я врал, что вещи братика сложил в шкаф, хотя почти всё выкинул. Умение выбрасывать вещи – признак мудрости.

На всякий случай сменив постельное бельё, я принялся за готовку.

Женю Продан, привыкшую к коммерческой пище, ждала буженина с чесноком под медово-горчичным соусом, картофель по-деревенски с паприкой, заправленный оливковым маслом салат: красный лук, помидоры черри, шпинат; дешёвый, но вкусный сыр и чесночные бутерброды с яблоком и тунцом по маминому рецепту. Эти блюда готовила обычно Ве-ре-ра-ра на Новый год.

Как все влюблённые люди, я был уверен, что моё чувство больше Жениного. У меня – любовь, а у неё так – сострадание к обречённому классу. А может, просто уже боится прогнать.

У нас не было контакта и того, что называют общими интересами. Отсутствовали у нас единые этические и эстетические воззрения, и верили мы в разное. Не было совместных детей, жилья, банковского счёта, одной на двоих болезни, совместного преступления, взгляда в одну сторону – ничего общего. Но именно в этом отсутствии я находил точку роста. Женя Продан могла статьхорошей женщиной.А моя задача состояла в том, чтобы обеспечить свободу её развития и минимальный комфорт, в минимальности которого (она это поймёт!) нет ничего ужасного.

И ещё уходили тревожные мысли, когда я с ней. Однажды она призналась, что и у неё такое.

Женин язык слегка заплетался. Передав мне пакет с бутылками, она отделалась от высоких сапожек и поцеловала меня в щёку:

– Интересный сюрприз сегодня для тебя.

Я был в недоумении. Она сняла пальто и упёрла руки в бока. Меня ослепило облегающее серебряное платье, напоминающее щучью чешую. На кухне – где больше света – стало понятно, что Женя без белья. Такой женственной, как в тот вечер, она не была никогда: красная помада, тяжёлые от туши ресницы, цветные тени, чулки.

Ужиная, Женя мурчала. Съела всю картошку и два раза добавляла салата, удивляясь, что из таких простых ингредиентов получились великолепные блюда. Потом мы опустошили полбутылки рома. Разговор зашёл о детстве:

– Когда братик Сева узнал, что Деда Мороза не существует, то так обиделся на меня и родителей, что два дня с нами не разговаривал. Как будто это мы авторы этого обмана.

– А я зря разодрала мамин портрет. Папе кто-то подарил. Она там изображалась в образе Клеопатры, обнимающей льва. Голая почти, видно всё. Не смейся!

Женя глотнула из бокала рома, промокнула губы и ушла в туалет.

А вернувшись, повела меня за руку в спальню.

Раздевшись, я сидел на краю расстеленной кровати. Мерцала гирлянда с наполовину перегоревшими огоньками, неумирающие звёзды телевизионной эстрады сверкали винирами и глотали подкрашенную под шампанское водичку.

Стянув через голову платье, Женя аккуратно повесила его на стул, оставшись только в чулках. Оно приятно шелестело.

– И как тебе только не холодно, – удивился я.

– Морозный сегодня вечер. Из такси до подъезда – как реку переплыть.

– Заметил только сейчас: у тебя короче волосы стали. Голова совсем кошачья.

– Концы подровняла. – Она подошла близко и провела рукой по моей голове: – В идеале хочу причёску, как у тебя – под машинку.

– По тебе можно анатомию преподавать, – я целовал живот, руки, бёдра, – каждая ниточка под кожей просвечивается.

Женя уселась на меня, как на стул, поёрзала немного и наконец нашла самое удобное положение. От неё пахло мокрой газетой. Потными руками она держала меня за уши и не поднимала глаз.

Контакт длился бесконечно долго. Иногда мы отвлекались на злые, нервные разговоры. Сначала было неудобно мне, но я терпел. Потом стало невмоготу ей, и она попросила:

– Давай стоя? Я буду на одной ноге.

Так у нас совсем ничего не получилось, тем более что я поглядывал в телевизор, где среди бумажных фейерверков пела какая-то старая шаболда с натянутой на затылок дряблой шкурой. В девяностые она прославилась короткими платьями и песнями для женщин, падких на кабацкую романтику.

– Ааа! Еее! – тянула артистка, побаиваясь свалиться со сцены.

– Не с того начали. Тебе нужна настройка, – я устроился перед Женей на полу.

– Не надо такое.

У меня онемели колени.

Мы попробовали ещё, но ничего, кроме раздражения, это у обоих не вызвало. Безучастно и скучно она поглаживала мою ногу и косилась в телевизор.

Мужчина в куртке, натянутой, видимо, на бронежилет, обещал, что год будет лучше прежнего. Призывал к послушанию и напоминал: мы вместе. Только он там – в столице, а мы с Женей тут – на кровати провинциального суицидника. Стылые, обнажённые, недовольные актом любви.

Многое запомнилось. Например, лёжа на боку, Женя сунула в рот ноготок мизинца, добывая застрявшую между зубами свинину. Её припухшая грудь теперь опадала, как заготовка из теста. Светилась её покрытая кремом или моим потом кожа. Угасли (а значит, прежде горели) фонарики глаз.

Саднили израненные паркетными досками колени, кровоточила прикушенная губа, колотилось сердце, пересохла гортань. И главное – болело всё тело, как после драки. Я был отбит Жениными мускулами, как куриное филе молоточком. На запястьях и бёдрах скоро появятся синяки. Будут болеть уши, сдавливаемые бетонными бёдрами.

Как мальчишка, хлопнув себя ладошками по рёбрам, Женя поднялась с кровати, надела мою футболку и ушла на кухню за ромом. Так завершился наш первый и последний контакт. Оказавшись на пике, наши отношения помчались в пропасть.

И ещё. Поводом для гордости некоторых мужчин служит их контакт с невинной девушкой. «Сделать женщиной» – это у них называется. Как выяснилось позже, я тоже имею право на некоторую гордость – женщину я в Маше уничтожил.

С улицы доносились взрывы салюта, пахло порохом. Салютуя стаканом, Женя поздравила меня.

– Похоже, год будет тяжёлым, – сказал я, размазав капельку рома по кровавому пятачку на коленке.

– Зато новым!

По телевизору десятую минуту шла реклама газировки, потом показали Киркорова.

Мы просидели до утра. Была попытка повторного контакта, но, как всегда, всё ограничилось бесплодной имитацией в темноте. Такое даже Фёдору

На рассвете, уже в ожидании такси, за которое заплатил я, у нас состоялся следующий разговор.

– Слушай, я всерьёз думаю уехать отсюда. Ты, если что, со мной? Поехали! Тут, говорят, скоро станет опасно жить.

– Куда? – Её глаза заискрили!

– Сначала в Питер. Мне сейчас стали хорошо платить. Я коплю. (Ты думаешь, куда я все деньги деваю – собираю.) Нам хватит на первое время. А потом я найду какую-нибудь работу. Такую, чтобы по душе.

– А какая работа по душе?

Об этом мне думать не приходилось. Главное, чтобы поменьше рутины и побольше денег.

– Он меня не отпустит.

– Отпустит! Если ты откажешься от его денег. – В задумчивости я прошёлся от мойки до стола. – Спустя какое-то время он отойдёт, успокоится и, возможно, опять станет помогать. А если даже нет, то… не пропадём. Я много накопил. И ты откладывай понемножку.

В первый миг Женино лицо было мечтательным, а потом погрустнело. Наконец она пожала плечами и опустила глаза.

Анечка позвонила второго января в час сырого туманного рассвета. Все это время я допивал разноградусные Женины гостинцы и пересматривал старое кино.

– Помощь нужна твоя срочно. Мы же…

– Товарищи, – подсказал я.

– Да. В общем, приходи. Культурно всё будет.

Она толком ничего не объяснила, а о сломанной руке я совсем позабыл. Нужно было проветриться, чтобы не свихнуться. Натянув балахон, я поплёлся через безлюдный двор к автобусной остановке.

– Шампанское холодное есть и водка, но мало. – Анечка встретила меня в махровом халате с короткими рукавами. В квартире пахло горелым мясом и было зябко.

– Проветривала? Холоднее, чем на улице.

– Батареи закручиваю. Экономлю по чуть-чуть.

Шампанское я открыл немедленно, расплескал его по кружкам и произнёс тост за все хорошее.

– Теперь выкладывай, – попросил я.

– Помыть голову надо. Пойду в театр завтра. Подруга сдуру билеты подарила. Тебе не хочется? У меня два.

Шампанское было приторным, негазированным и слабым.

– Не могу, Аня. Хочу закончить пасьянс, – нашёлся я.

– Я так и думала. Помоги тогда с головой. – Анечка слегка повела загипсованной рукой.

Ванной у неё не было, только кабинка. Вымыть в ней голову, не замочив гипс, действительно было непросто.

Пока я глотал шампанское и придумывал отмазку, Анечка стала развязывать халат. Показалась белая грудь – она поглядывала на меня из-за лацкана халата.

– Может, купальник наденешь?

– Ага, и шапочку, – улыбнулась Анечка, распуская волосы.

Халатик она повесила на ручку двери. В кабинке уже ждали приготовленные шампунь, гель, мыло, резинка для волос и пушистая, явно не бывшая в употреблении, мочалка.

– Интересно, а ты в куртке будешь?

Действительно, я стоял в пуховике и держал руки в карманах.

Не сразу удалось настроить душ. Мыльной рукой я дёргал носик краника то влево, то вправо: то ледяная, то кипяток.

– Тебе как?

– Можно холоднее.

– А теперь?

– Ещё чуть-чуть.

Прохладная вода Анечке нравилась. Она с наслаждением подставила голову под латунную лейку и растирала здоровой рукой по груди воду, будто гладила по голове ребёнка.

Я нанёс шампунь на её густые непослушные волосы, растёр мочалкой спину. Дверь в душевую была приоткрыта. Анечка придерживала её пальцем загипсованной руки. Из квартиры тянуло холодом. Две стужи: мокрая и сухая, как бы соревновались в упрямстве, а между ними были мы.

Наконец я не выдержал. Вывернул кран влево. Полилась горячая. Аничкина спина покрылась красными пятнами. Она все время оборачивалась ко мне, будто проверяя: не убежал ли я. Раздулась мыльная пена, в пар оделись стенки душевой. В этот момент у нас случился контакт. Он был недолгим. Анечка либо настороженно молчала, либо вскрикивала, как наживо прибитая к полу, а я хрипел и побаивался, что остановится сердце.

Потом, смывая пену с ног, мы ласково толкались локтями и щурились, как узники, бредущие на свободу.

Спустя некоторое время мы сидели на заваленном хламом балконе. Я курил, а Анечка чистила брызгающий соком мандарин. Говорили о заводе. О том, что шлифовщики мудаки, а отдел продаж – пиявки на наших шеях.

– Чего шампанское не пьёшь? Не хочется? – спросила Анечка.

– Да я как-то и забыл про него.

Вдруг её раскрасневшееся после душа лицо погрустнело:

– Перед душем ты напивался. Со мной по трезвому не делается? Старовата?

Мне не хотелось отвечать.

Защебетал дверной звонок. Анечка побежала в коридор, теребя пояс халатика.

Я догадался, кого принесло. Работник сквозь стены чует своего начальника.

Держа сигаретку на отлёте, я вижу, как входят в комнату Анечка с пьяным Мельником. Нужно быть очень талантливым человеком, чтобы успеть так набраться к обеду – он спотыкается о собственные коленки.

Анечка впереди, а Мельник задержался, разуваясь. Похоже, будто циркачка выводит на арену медведя. У Мельника в руках бутылка с красной этикеткой. Он рассказывает что-то про следователя и пытается схватить Анечку за край халата.

Выдохнув последнюю порцию дыма, я покидаю балкон. Анечка волнуется. Мельник стоит посреди комнаты раскрыв рот. Кажется, он подозревает, что ошибся квартирой. Осматривает меня, как невиданную красную ёлку. Врать про «забежал на чай» – глупо. Я без носок, а Анечка в одном халате.

– Вот это встреча, – говорит наконец Мельник.

– Сейчас будет вече, – поддакиваю я.

Рассевшись треугольником, мы приступили к обсуждению. Модерировал собрание я. Вначале пришлось про нас с Анечкой. Я сформулировал так:

– У нас с Аней отношения либеральные и независимые. – Анечка закрыла лицо руками. – А у вас, Гриша, отношения авторитарные. Ты знаешь, что в развитых странах мужиков за такое судят?

– За какое «такое»? – Мельник откинулся на спинку дивана. – Чего я вообще должен перед тобой оправдываться?

– А того, что с этой поры я запрещаю тебе припираться сюда и склонять Аню к контакту. Её это не устраивает. А сказать не может. Потому не может, что у нас в городе, как и во всём отечестве, работа – это высшая ценность, а начальник её гарант.

– Она всегда по согласию.

– И ты по согласию лишаешься премии, вопли Василича выслушиваешь по согласию, семь раз переделываешь заявки на договоры – всё по согласию. Но хорошо ли тебе в этот момент?

– Василич мне деньги платит, а я ей нет. – Мельник отхлебнул из бутылки.

– Так-так, – сказал я.

– Получается, – медленно произнёс Мельник, – мне ей платить нужно?

На всякий случай я незаметно глянул на Анечку. Её подбородок затанцевал.

– Да нет, Гриша! Это значит, что ты поступаешь ещё хуже. Тебя дрочат за деньги, а ты… Это не значит, что нужно платить. Это значит, что контакт нужно устанавливать в свободном пространстве, а не в зависимом.

– Это как ты? А я-то думаю, чего она за

– Ты стрелки не переводи. Нас – людей свободных – в свой сексуальный авторитаризм не втаскивай.

– Я тебе ни одного изделия больше не дам, понял? Ты вспомни, с кем разговариваешь.

– С кем? Со спивающимся мужиком в кризисе среднего возраста, которого не увольняют только потому, что он должен денег своему хозяину. Ты раб, не осознающий своего рабского положения.

Ещё я хотел сказать, что Мельник мог бы реализоваться иначе, но ему мешает примитивная, дегуманизированная система общественных отношений, требующая упрощения, подчинения и цинизма. Я мог бы долго говорить, потому что находился на подходящей стадии похмелья. Мог бы даже удачно комиковать, но Мельник подошёл ко мне, раскачиваясь, как на палубе, и посмотрел нехорошо. «Дуэль, – понял я ещё до Анечкиного вскрика. – Подставить щеку или как, а Лев Т.?»

Драка с начальником – это очень невыгодно, но отступать было некуда. Мельник ударил меня по уху, а я его шлёпнул по мягкой груди. Анечка наблюдала за нами не без любопытства. Пока мы примерялись к новой схватке, я принялся совестить Гришу, как партработник восьмидесятых годов: указывал на моральное разложение и фашистские наклонности. Мельник медленно замахнулся и по-деревенски ударил, но промазал. Я же угодил ему в глаз. Подавленный интеллигент завопил во мне: «Что ты делаешь? Ты выбил ему око!» Воспользовавшись замешательством, я толкнул противника со всей силы. Начальник отдела закрепки свалился на ковёр, перевернув чашки.

Будь он трезвый – я бы убежал.

Анечка заглянула Мельнику в глаза. Он удивлённо пялился на нас, как малыш, громко пукнувший впервые. На внезапный звонок жены Мельник не ответил.

Некоторое время он лежал на полу, бодрился и тяжело дышал, посвистывая лёгкими. Я его успокаивал. Пытался объяснить, что договорённость сильнее кулаков:

– Гриша, не переживай. Поднимайся. Пар мы выпустили. Теперь можем продолжить разговор.

Гриша прикрыл глаза. Сначала я подумал, что он сильно переживает, но вот дыхание его стало плавным и ровным.

– Не спи здесь!

– Не спизжусь. Кому я нужен. – Он перевернулся на бок.

Насилу мы его растолкали и усадили на стул.

– А может, нам втроём? – спросил Гриша, облокотившись на локоть.

– Да трезвей ты уже! – взмолился я, как будто не замечая Анечкиного заинтересованного взгляда.

Рассевшись за столом, как некая семья, мы выпили шампанского. Мельник признался, что намеревался сегодня посетить Анечку в последний раз. Вышла серьёзная ссора с женой из-за бытовых неурядиц:

– В общем, решил завязывать со всеми кайфами, – объяснил он.

Мельник планировал бросить пить, курить и изменять с нового года:

– В церковь буду ходить. И в спортзал.

– Это очень хорошо, – похвалил я.

Гриша взглянул на Анечку:

– Но, признайся: не всегда же ты была против?

– Разве что иногда и в самом начале, – сказала Анечка. – Совсем редко, Григорий Александрович.

Мельник накрыл руками голову.

– Аня, ты должна уметь сказать «руки прочь, прочь от меня», как у Цоя, помнишь?

– Я больше любила «Сектор газа» – весело.

– У них тоже что-то об этом должно быть!

– Так, – Мельник хлопнул себя рукой по коленке. – Всё! Прекращаем этот базар. И закрываем тему. Согласны? – Одной рукой Гриша схватил мою руку, а другой Анечкину. – Хлопнем моего вискаря?

– Ань, закрываем тему? – решил уточнить я.

Она кивнула.

– И нашу личную тему тоже, да?

Она кивнула медленнее.

После душа она так и не просушила волосы, поэтому теперь они завернулись в маленькие птичьи гнезда. Со стороны балкона на её лицо падал свет: алели прыщи, побелели глаза, обнаружилась неровная, точно обожжённая кожа вокруг носа. «Как же ты нехороша», – подумал я словами Льва Т.

Была такая стадия похмелья, что хотелось прочесть стихи собственного сочинения или пойти разжечь в лесу костёр. Это значило: «вали отсюда поскорее!». Я был рад, что мы вспороли гнойник. Он посаднит немного и угомонится, зарастёт корочкой, оформится в шрам и затеряется среди миллиона других.

– Гриша, я вискарь не буду. Дела ещё сегодня.

– Пасьянс? – спросила Анечка.

– Точно. Гриш, уйдём вместе? Ань, ты хочешь побыть одна или Грише остаться?

– Одна.

– Хорошо. Но, прежде, Гриш есть у нас одно дело. Аня сломала руку. Гипс месяца на два. Закрепщика, сам знаешь, как пианиста, кормят пальцы. Больничный рассчитывают от ставки, то есть – пять копеек. А что такое сидеть без денег мы все тут прекрасно знаем, верно?

Они кивнули.

– У меня есть идея, – я прохаживался по залу и делал пассы руками. – Гриша, поговори с Василичем насчёт того, чтобы он Анечку устроил продавцом в наш ювелирный после праздников. Татьяна говорила, что там требуется.

Услыхав это, Анечка вышла на кухню, маша на меня руками, мол, что за глупость придумал. Гриша шепнул мне, что в магазин берут только красивых. Я стал настаивать: Анечка знает каждое изделие. Часами может рассказывать. Наконец, Гриша согласился спросить.

– Нами проведена большая работа, товарищи! Мы забыли о половых, служебных, моральных и социальных предрассудках. Поговорили, как свободные люди. Аня, где мои носки?

На свежем морозном воздухе Мельник бессовестно напрашивался в гости. Указывал на набухающую скулу. Я обещал, что извинюсь после праздников. Насилу мы распрощались.

Вечер я провёл в одиночестве. (Как же противно было после драки. Хотелось себя зачистить и покрыть лаком, как исцарапанный табурет.)

Я пил пиво, подыскивая жилье и работу в Санкт-Петербурге. Переезд планировал осенью, ведь ещё предстояло вступление в наследство (я планировал отказаться в пользу родителей, чтобы на них легла забота по продаже квартиры братика Севы, но, как известно, раньше шести месяцев этого сделать нельзя).

К тому же нужно было как-то продать камни. Ромка подарил мне надежду, но я не очень-то ему доверял. Да и пропал он со всех радаров.

Следовало ли считать контакт с Анечкой изменой? Наверное. Но особых мук по этому поводу я не испытывал. Во-первых, всё это носило механический характер. Во-вторых, мы не клялись с Женей в верности друг другу. В-третьих, она никогда ничего не узнает. И, в-четвёртых (отлично помню это ощущение!), мне казалось, что Женя за что-то у меня в долгу, и значит, я могу себе позволить такую ерунду, как похмельный контакт с Анечкой или вроде того.

Вечером мы созванивались. Я источал нежность. Женя мурчала в ответ. Почему-то обоим нам было хорошо. Так было в последний раз.

Глава 13

Зимняя провинциальная жизнь засасывает, как огромный пылесос. Жаждет заглотить человека вместе с мусором и нестираными носками. Единственный способ противостоять этому процессу – быть энергичным.

После новогодних я вышел на работу раненый. На моем левом запястье красовался широкий слой бинта.

Вовчик, изнуряя бородавку

– Третий ты. Бойко руку сломала, Коля Бурцев, божественный который, на штык железный в деревне сел. Жопу зашивали.

– А где господин Мельник?

– Больничный взял. Почки застудил.

– Пристыдил?

Видимо, Гриша вошёл в такое крутое пике, из которого выбираются только опытные пилоты. Возможно, даже лёг прокапаться.

– Что с рукой-то? – спрашивали наши.

– В деревне об косу порезался.

– Зимой?

– Да, лезвие натачивал и вот.

Одна голубоглазая девочка с бирковки спросила осторожно:

– Выпилиться хотел?

Я развернул руку, демонстрируя просвечивающийся сквозь бинт порез, расположенный с внешней стороны руки:

– Говорю же, коса.

– Подумала: вдруг из-за брата.

Руку пришлось порезать канцелярским ножом. Получилось глубоко. Я придумал это, когда прочёл в общем чатике объявление о том, что во второй рабочий день на заводе не будет света.

Татьяны не было, Мишки тоже. Уехали в Кострому, где жила Татьянина мама. У неё имелись больничные связи – самое необходимое для онкобольного после денег. Татьяну исследовали, как новую планету, а Мишка терпеливо водил её по больничным коридорам.

Анечки тоже не было. Поговаривали, что закрепщицы Бойко больше не существует. Она теперь Бойко-продавец. Всякие наши придурки насмехались, а я ощущал себя настоящим творцом и подумывал написать на эту тему сценарий. Продать его Бондарчуку и никогда больше не работать. Заниматься блаженно лишь производством смыслов. Как же хорошо не работать, а только набирать в редакторе буковки. Насколько это легче и приятнее! А ещё лучше петь.

Праздники позволили как следует отдохнуть: выспаться, откормиться, пропиться, намыслиться, належаться. Но вот уже на третий день стало так же тошно, как до Нового года. Внезапно появившийся Ткач наорал на меня из-за работы без перчаток. (Мельника нет – защищать некому. Впрочем, я ничего хорошего после случившегося от Гриши не ожидал.)

Утром деляга Ткач принёс семь пар посредственных серебряных серёжек и пригоршню беспонтовых бриллов. Приказал расправиться с ними до обеда. А спустя полчаса притащил уродливую трапециевидную брошь.

– Сделай до обеда.

– Серьги же до обеда.

– Давай брошь сейчас, а серьги к вечеру.

Я едва успел до двенадцати часов разделаться с этой уродиной. Обед я собирался провести в столовой. Теперь я мог себе позволить обеды за триста рублей. Но тут у моего стола вырос Василич в своём дорогущем костюме. Сунув большой палец за ремень, он спросил:

– Серьги где, блядь?

Я указал на серебряный полуфабрикат, рассыпанный у меня на столе.

– Почему без камней?

Ответить я не успел.

– Почему, блядь, без камней? На хуй тут весь день наступаете. Мне их отдавать через час.

– Так начальник сказал… Ткач.

– И начальник твой тормоз такой же, как и ты! Чтобы через час были готовы. Принесёшь ко мне в кабинет.

– Три часа надо.

– Два!

– Как мне их вынести? Охрана не пустит.

– Предупрежу.

Какой там обед! К работе я приступил раньше, чем испытал привычную для пролетария гамму чувств, возникающую после разговора с начальством: страх, облегчение, ненависть, смирение, раболепство.

Заметив, что производство опустело и никому нет до меня дела, я побежал в цех по изготовлению обручальных колец. Везде: на полу, на полках, под столами и на столах валялись длинные, короткие, толстые, тонкие – разные, обрубки золотых трубок. Их нарезают на колечки разной толщины, потом обрабатывают, шлифуют, отправляют на родаж, и обручалка готова. Хочешь жениться – вываливай сорок тысяч за пару обрубков золотой трубы. Если вовсе нищий, то тысяч в двенадцать влезешь. И будешь до самой смерти таскать на пальце золотую волосинку, гнущуюся при рукопожатии.

Шумел только 3D-принтер и в литейном кто-то лупил молотком по металлу. Обернувшись спиной к камере (пошла она!), я нагнулся, выбрал обрубок размером с сигару и сунул его под резинку трусов. Потом укрылся в туалете, завернул его в плотный слой туалетной бумаги, вынул шнурок из рабочих брюк и с его помощью привязал украденное к щиколотке. Прихрамывая, как Паниковский, вернулся за свой стол и сосредоточенно занялся серёжками.

Расчёт был рискованным, но верным. На обеде охрана отвлекается от камер. Если сейчас не засекли, то пропажу (недостачу) обнаружат только во время инвентаризации, которая состоится в конце февраля. Долго станут выяснять, что и как, начнут перевешивать, пересчитывать и только потом сообразят, что украдено.

Седой шепелявый дед-охранник, являющийся на работу в День милиции в сером полковничьем кителе с дюжиной юбилейных медалей, полистает видео с камер, но ничего на найдёт. Не хватит его пенсионного терпения, чтобы отсмотреть сериал о работе производства, ибо длительность сериала – вечность.

В общем, не возьмут меня за задницу. Слишком она тощая и почти неотличима от спины и трясущихся ляжек.

Часа через два я подошёл к охраннику с серёжками в руках и сказал:

– К директору на пятый. Вот несу. Должен был предупредить.

– Да, иди.

Я сделал шаг, подволакивая ногу.

– Через рамку не ходи, а то верещать будет. Обойди.

Я прислушался, свернул направо, прошёл через холл и приостановился у лифта. Слева – дверь в туалет. Я нырнул туда, сунул золотую трубку, освобождённую от туалетной бумаги, в бачок, не сразу разобравшись, как снимается его крышка, смыл и, улыбаясь, вышел в холл.

– Правильно, – похвалил охранник. – Прежде чем идти к директору, нужно хорошенько облегчиться.

– Да, обосраться не хочется.

Секретарь – девушка за тридцать, с подкаченной верхней губой и негнущимися из-за обилия колец пальцами, хозяйка приёмной, отделанной под дерево, – усадила меня на диван, рядом с мужчиной в шикарном чёрном пиджаке. Я развалился на диване и стал перекладывать серьги из одной потной ладони в другую. Получив команду по телефону, секретарь пригласила мужчину в кабинет к Василичу.

– Слушай, а ты парень Жени Продан? – вдруг спросила секретарь.

– Наверное, можно так сказать.

– Понятно, – протянула она. – Я админом в ресторане её отца работала. На Преображенской, знаешь?

– Конечно, – соврал я.

– Капец она высушилась! Это ж сколько нужно трудиться. И отказывать себе во всем. Ни вкусностей, ничего такого.

– Она даже целуется осторожно, чтобы лишних калорий не цепануть.

Девушка одарила меня улыбкой, а потом, видимо, подумав, говорить или нет, все же сказала:

– Не могла её представить с парнем.

– Почему?

– Ну отец её говорил, что, мол, уже взрослая, а отношения не строит. Боялся, что придётся женихов гонять, а оказалось, наоборот. Платья не хотела носить, всё женское не любит. Переросла, видимо.

– Женя –хорошая женщина.

– Блин, ну как она себе такую фигуру сделала, а? И я такую хочу. Меня шоколадка с утра гипнотизирует.

– Съешьте и не мучайтесь. Вы красивая, что с шоколадкой, что без.

Наконец вышел потный и перепуганный мужчина в чёрном костюме. Лицо секретаря мгновенно приобрело презрительное

– Иван Васильевич, к вам с производства. Ага… Ага.

Она подмигнула мне и указала на дверь.

В кабинете из кожи и дерева было просторно и пахло так приятно, что я испугался: а вдруг посещение платное?

– Что у тебя? – не отрываясь от телефона спросил директор.

– Серьги.

– Какие?

– Вы просили. Срочно, говорили.

Он нахмурился и поднял на меня глаза. Подумал, повспоминал. Потом подумал ещё и, наконец, попросил оставить серёжки на столе.

– Тут семь пар, – я высыпал их на зеркальный стол, как семечки.

Директор кивнул, уже не глядя.

– Спасибо, – догнало меня уже у двери.

Как какой-нибудь статский советник, я безмолвно, покорно и невозмутимо поклонился и покинул кабинет.

Свет отключили чуть позже обещанного – в половину четвёртого. Я уже начал волноваться и жалеть о порезе.

– Кто без света не может работать, – объяснил Ткач, – можете быть свободны.

– Ура, – раздалось тут и там.

Все разошлись. А я, щурясь, имитировал самоотверженный труд, поглядывая сквозь прозрачную стенку цепевязального цеха. Там ещё гремели цепями, как кандалами. Но вот наконец в нём осталась только молчаливая тётка лет сорока, которая никогда ни с кем не дружила. Её звали Элеонора. У неё был холодный взгляд незамужней бездетной женщины, тонкие губы, старушечьи седые волосы и выдающийся зад.

Тут следует пояснить. Свои наблюдения я начал ещё до праздников. Утром Элеонора открывала сейф, вводя четырёхзначный код и доставала вчерашние недоделки. Например, мой код был: «1867». Цифры на крышке сейфа располагались по три в строчке. Всего, соответственно, четыре столбца. Последняя крайняя справа кнопка: «#», означающая: «открыть». Слева зачем-то «звёздочка», а между ними «0».

Сначала Элеонора нажимала один раз вверху, потом внизу, а потом непонятно где – какие-то кучные касания. Как я ни старался, а не мог разобрать, куда четырежды упирается её палец.

Как-то утром, подловив момент, я вбежал в их цех (она была одна) и заметил последнюю цифру: «0», а после сразу решётка.

– Чего тебе? – спросила она, осматривая меня с ног до головы, как делают все одинокие женщины.

Не успев придумать что-то путное, я спросил:

– Элеонора, вас на детекторе допрашивали?

– А что? Ну, проверяли. Всех будут проверять.

– Так-так, и как оно?

– Долго и нудно. После работы. Я в десять ушла. Желудок слипся. Куда, скажи, эти часы моей жизни ушли? В фонд мира? Я никогда чужого не брала. Грех это большой. А любой грех болезнями возвращается.

– Полностью согласен. Кто-то наживается, а мучают нас. Как думаете, недостачу среди всех распределят?

– Нет, конечно. Права не имеют. У нас такой бардак, что виновного не найдёшь. А раз так, то пусть идут лесом. Вот смотри. – Она взяла тяжёлую золотую цепь из переполненного сейфа. – Вот цепь у меня, – покачав золотую змею в руке, она вдруг швырнула её в мою сторону. Я еле поймал, зашибив пальцы. – А теперь она у тебя, – Классное плетение, да? Ручное. Давай обратно.

– Точно говорите, Элеонора. Я когда-то часы у литейщиков забыл. Кинулся искать через неделю, а они на бирковке валяются.

Элеонора развела руками, намекая на беспечность руководства и отсутствие порядка.

– Ладно, спасибо.

– А чего ты испугался детектора? Подворовываешь?

– Нет. Я пью много, боюсь, что узнают и выпроводят.

– Там такое не спрашивают. Только про то, с кем живёшь.

– Зачем это?

– Вдруг у тебя в семье есть преступники. Слушай, да не забивай ты себе голову. Закрепщиков не гоняют на полиграф. Вам воровать нечего, кроме бриллов, а они все на месте.

– Ну да, – согласился я.

Холодно, пахнет выхлопом парковки, сумерки, хочется кричать: «Отпустите!»

– Слушай, а сколько Элеоноре лет? – спросил я у молоденькой Лизы из отдела кадров в курилке.

– Восьмидесятого года – вот и считай. Старая жопа.

– Зато какая!

И вот с этими знаниями я дождался ухода Элеоноры из цеха. Убедившись, что никто не шастает по коридорам, я метнулся к цепевязам, сел за стол её, выдохнул и ввёл: «1980#». Сейф послушно щёлкнул.

Сверху лежала жирная и длинная цепь без замочка, явно недоделанная. Я долго, секунды две, смотрел на неё, но отказался. Взял чуть потоньше короче (граммов 120 вес и 55 сантиметров длина, ручная работа, плетение Гарибальди – лакшери хит нашего завода). Сунув её в карман, я захлопнул сейф, протёр кнопки ветошью и спокойно ушёл, держа руки в карманах.

В тёмном туалете я размотал бинт вслепую, намотал цепь и вновь сделал повязку. Цепь, конечно, торчала, но выступившая кровь отвлекала внимание на себя.

– Не виноватый я, – прошептали мои губы, – она сама ко мне пришла.

Рамка без электричества, естественно, не сработала. Охранник, седой, с бакенбардами и усами, достал ручной металлоискатель и сделала ленивый жест. Я поднял руки, как сдающийся в плен. Охранник вяло поводил своим прибором в районе моей груди, подмышек, паха, ног. Я развернулся. За спиной тоже ничего не пикнуло. Он едва скользнул по рукавам, закатанным до локтя, и кивнул: «Проходи».

Лениво, с лицом задолбанного пролетария, я направился к холлу.

– Эй, – окликнул меня охранник.

Я обернулся: потекло из-под подмышек и сдавило глотку. «Сейчас, вот сейчас всё закончится. Немного унижения и покой. Буду жить как все».

– У тебя ж волосы длинные были, да?

– Ага.

– А чего сбрил?

– Вши завелись.

– Серьёзно?!

– Шучу. Так просто… постарел.

– Гораздо тебе больше идёт. От души говорю. Мужик волосатым быть не должен. – У блюстителя эстетики была длинная речь. Я слушал её, приветливо улыбаясь, а сам думал: «Многих мужиков познал, да? Специалист по ним? Что ещё нужно, чтобы мужик тебе понравился, старый ты жирный пидор. Мне ещё трубку нужно в туалете золотую забрать, поэтому формулируй скорее. Небольшой гладкий жезл, чья стоимость равна размеру твоей годовой зарплаты после вычета налогов, быстрее, блядь!»

– Спасибо за комплимент. Мужик всегда знает, как мужика похвалить. Я в туалет на дорожку забегу?

– Конечно, сходи, – одобрил охранник. – Сам только оттуда. Только ж там не видно ни хрена.

Я нырнул в туалет, быстрее, чем вчера, снял крышку с унитаза и вынул клад. Во рту держал телефон со включённым фонариком.

Из туалета я вернулся миллионером. В моих карманах лежала плохенькая общажная комната в одном из депрессивных районов нашего города. За онкобольницей, например, или вблизи кладбища.

Дома я до рёбродробительной икоты напился кислым шампанским за двести рублей. Спал в итоге на полу, видно так показалось надёжнее.

Жизнь тайного миллионера разрушительна для нервной системы. Всё время хочется спрятаться под кровать или нырнуть в канализационный люк. Но нищета всё равно хуже.

Глава 14

В нашем городе она разбудила всех, а в вашем?

Звуки были такими, будто по главной объездной трассе движется гигантский металлический слон и ревёт от усталости. За окном при этом – ничего: парковка, собаки, переполненный мусорный бак и немного снега. Только вот головёшки людские были задраны к небу и воздух, как казалось, стал гуще.

Нельзя сказать, чтобы я удивился. Именно так и должно было быть, в соответствии с той оптикой, через которую я привык смотреть на текущую стадию антагонизма между обществом и государством. Но все равно это было: «ого!».

Сосед сел в свою старенькую машину, тронулся и задел правым бортом бетонную плиту, оставленную строителями. Не заметил. Остановив двигатель, он вышел из машины, глянул в серое небо, потом на правый борт: дверь и порог блестели от глубоких царапин. Пожав плечами, он вернулся в машину и продолжил движение.

На работе было так тихо (в смысле разговоров), что к концу дня, видимо, на нервной почве, мне хотелось спеть, и желательно хором.

Гудели шлифовальные машинки, постукивали молотки, шуршали принтеры, позвякивали цепи. Люди – больше ста пятидесяти молодых людей – молчали. Только на обеде отдельные тётки и совсем уж взрослые охранники выразили свою осторожную радость:

– Давно пора.

– Действительно. Сколько можно?!

– Я бы и сам пошёл, да годы не те.

– Ладно тебе! Есть к кому пойти.

– Да кому там идти? Соплячьё! Только за компьютерами сидеть умеют.

– Не скажи! Мой «пойду» сказал.

С того самого дня, всякий раз, когда начинались разговоры о сводках с фронта, я молчал. Не кивал, не спорил, не поддакивал. Так поступали многие.

Двое аналитиков распинаются на кухне:

– Это же ещё просто вооружение современное не применялось. А так – пиздец им за три дня.

– Главное, ты подумай: как так вышло? Братские же народы, а оно вон как. Ездили друг к другу на выходных бухать и просто по магазинам прошвырнуться. У них там сказка была: ассортимент – во! и дёшево. Все оттуда везли.

– О! Я любил в один ихний ресторан… там такое случалось…

Долго и смачно одни обсуждают дешёвую водку, вкусное сало и женщин. А другие – молчаливые литейщики, закрепщики, шлифовальщики, родажники – кто угодно – сонно жуют гречку и даже не переглядываются. Не комикуют и про неоплачиваемые переработки не заикаются.

Говоря вообще, вскоре стало ясно, что мнения в основном зависят от источника информации, а их выбор – от стартовых политических убеждений. Или их отсутствия. По выбору рубашек, умению прикуривать, по мелодии на гудке телефона, по выражению лиц отличали своих и чужих, в смысле: тех, кто – да, и тех, кто – нет.

Источники информации, между тем, сводились к аналитике, а не к изложению фактов. Говорящие головы выдавали свои предположения за истину. А мы, как безмозглые, пересказывали услышанное друг другу, хотя можно было просто метнуть карту с фамилией говорящей головы на стол и ничего не произносить: «У меня Борщёв, а у меня Петухов».

Если возникал спор, то аргументы использовались не собственные, а той говорящей головы, которой доверяешь. Сколько было склок в среде легко возбуждаемых! Какое отчётливое «главное переждать» читалось на лицах равнодушных!

А они – говорящие головы и пишущие пальцы – все, как один, не могли правильно выговорить название нашего города, близлежащих посёлков и сёл. Простые, знакомые с детства слова коверкали так, будто они написаны на плюкском.

«Рядом с хутором Введенско́м замечены танки». Рядом с хутором Введе́нским! Поэт такой был, хоть он к названию хутора и не имеет никакого отношения. Написал: «Вбегает мёртвый господин и молча удаляет время».

Через неделю стало ясно, что это надолго, а через полгода – что никто не уйдёт нетронутым.

Ненависть к спокойно спящим городам развилась даже в самых наивных душах. Им стало понятно, что происходящее – это не кино, снятое с частотой в двадцать пять кадров. Всё громаднее, подробнее.

Детали восстали против обобщений.

Схлынет волна и каждый запомнит своё. Кто-то лишь конвертацию страха, кишок и мазута в прибыль, кому-то останется вечная слава или вечное проклятье, свобода или плен. А что для всех? Что для всех сразу? Проверка с недостойным проверяющим.

В какой-то момент моё восприятие замедлилось. Я смог вглядеться в окружающих без суеты. И знаете, что мне открылось? Из, казалось бы, прежде нормальных людей полезло такое говно, что выноси живых и мёртвых.

Как это повлияло на меня? Мне стало легче договариваться с самим собой. При строгом сравнении мои самые худшие мысли и поступки зачастую оказывались не так уж плохи. А порой несли на себе следы святости.

Была ночь, когда мы с Женей Продан брели по тёмной безлюдной улице в сторону промёрзшей речки. Нам хотелось выйти на лёд – образец безгрешной романтики.

Мы болтали. Почти все Женины подружки разъехались, и она призналась, что совсем не скучает, хотя времени стало больше. (На заводе тоже образовались вакантные места. Например, опять никого не было в отделе ОТК. Я этим нещадно пользовался.)

Женя сказала:

– Отец говорит, что опасно и нужно уезжать.

– Из города.

– Из страны. Вот не знаю, как быть.

– Как быстро иссяк патриотизм твоего бати.

– Чего ты сразу нападаешь? Я могла бы поговорить с отцом. Я иногда брала подруг с собой. В этот раз возьму тебя. С чего такая гордость, если предлагают помощь, ничего не требуя взамен?

– Я что, собака? Ты знаешь, сколько денег я накопил? Могу уехать хоть в Америку.

Женя сочувственно улыбнулась:

– Вот видишь, как хорошо, – начала она, – просто мы, – раздался взрыв, заставивший её замолчать.

Мы подняли головы и увидели оранжевый хвост ракеты. Потом услышали ещё один взрыв. Из-за недостроя, расположенного в нескольких шагах, взметнулось пламя, поднялся черный столб дыма. Хорошо бы это снять без монтажа общим планом.

Мы не заметили, как подбежали к дереву, покрытому ледяной глазурью. Ещё взрыв. Женя закричала и кинулась бежать. Смотря на собственные, мелькающие под пуховиком ноги, я нагнал её и потащил обратно под деревья. Она вырывалась. Насилу я смог её удержать. Видимо, всё-таки масса значительнее мышц.

Её истерика была стыдной. Взрывов больше не раздавалось. Только угрожающее чёрное небо и умиротворение тихой одноэтажной улочки.

Небу ничего не стоило скинуть на нас что-нибудь железное. Равнодушие неба – вот то новое чувство, которое возникало у меня, когда я выходил вечерами на улицу, подходил к окнам, садился в переполненный автобус, из которого организованно выйти нелегко, а в случае паники

Особенно впечатлительные (молодые матери, не успевшие испытать все удовольствия жизни девчонки, трусливые мужчины) неделями не выходили из дома, хотя пока что погиб только один приграничный старик. (Кстати, пенсионеры единственные, кто ничего не боялись.). Скоро, впрочем, счёт смертей пойдёт на десятки и даже сотни.

Как-то мы гуляли с Мишкой по парку вдоль отмерзающей реки. Уже чувствовался мартовский игривый душок. Говорили, естественно, о насущном, как будто забыв, что Татьяна сейчас в Костроме, живёт у мамы. Её там и пичкают крепчайшими лекарствами.

Мишка твердил, что сейчас искусство должно осваивать реальность, но это запрещено, поэтому у него сейчас замирание плода – уникальная ситуация.

Я возражал. Окружающая нас реальность уже уложена в тысячу книг, пропета в миллионе песен и запечатлена на сотнях полотен. Старые мастера делом занимались, а не сопли жевали. А замирание плода у нерожавшего современного искусства связано с кризисом постмодернизма. Им – постмодернизмом – уже попросту никого не накормишь. Даже филистер нос воротит.

– Мы прокляты зацикленностью на истории, – сказал я очень умно. – Тот, кому нужны изменения в стране, – должен запретить историю. Те, кто влюблён в это время и связывает с ним определённые надежды, оправдываются в основном одной только историей, потому что это дерьмо ничем другим не оправдаешь.

– С историей ничего не понятно, хотя понятно всё, – сказал Мишка, прихлёбывая из бутылки. – Каждому поколению втюхивают новый вариант, который отличается от предыдущего только знаком. Вот Сталин, – предложил Мишка, а я подумал: «Ну естественно. Больше ведь в истории ничего не было, кроме Сталина». – С одной стороны тиран, – продолжал он развивать мысль, – а с другой – неравное противостояние вывез. Понятно, что вместе с народом, но что бы делал народ без сталинских танков?

– Миш, ну его, того Сталина, а? Ну Сталин и Сталин. Ядерную бомбу сделал, а Мандельштама убил – надоело. Думай о сегодняшнем дне.

– Подожди, – Мишка остановил меня. – Тебя вообще не трогает происходящее? Я спать не могу – думаю.

– И что надумал?

– Уезжать нужно. Тут скоро построят самую огромную в мире тюрьму. Люди, невинные люди гибнут у нас на глазах, в прямом эфире. Мы с тобой тоже в этом виноваты.

– Ты меня не виновать! Прокурор нашёлся. Я бывший анархист. Для меня само по себе государство – уже преступление перед человечеством. И ты себя сейчас ведёшь ничем не лучше какого-нибудь мента.

– Я веду себя хуже мента? Так, стоп, – он хорошенько хлебнул, – а почему ты анархист бывший? Считаешь, что ошибался?

Нет, я не ошибался. Просто я сдался в какой-то момент. Скомкал все идеалистические представления и отправил их в мусорную корзину. Ты носишься с лозунгами, агитируешь, уговариваешь, близких людей ненавидеть, как и ты, а они в ответ улыбаются и говорят что-то вроде: «Идеальный мир не построишь». Силы твои иссякают, надоедает быть посмешищем. Остываешь, примеряешься, пасуешь. И вот решаешь пожить для себя. Заняться спасением единственной жизни – своей. И как только это происходит, тебя начинают обвинять в преступлениях против человечества.

– Мишка, я гуманист. Самый настоящий. Но, похоже, в нашей стране я один такой со времён Фёдора Д. и Льва Т.

Раздался глухой взрыв сбитой ракеты. В небе вспыхнула и погасла огненная люстра. Мы пригнулись и вмиг оказались под навесом неработающего ларька.

– Вон, видел, – сказал я. – Это больше, чем споры о Сталине. Пусть о нём толкуют в уютных салонах Москвы и Петербурга. А у нас тут столица третьей мировой. Не до Сталина нам. Надо собственные мясные кусочки спасать.

Наконец мы заговорили о чем-то другом, о Татьяне, кажется, и я расслабился. Но и минуты не прошло, как Мишка заладил снова:

– Исторически сложились три формы взаимодействия с народом: умереть за него, отгородиться от него или пользоваться им… – Чем сильнее лектор прибухивал, тем чище стелил. Вдохновенно нёс околесицу.

Взорвалось ещё раз – вспыхнуло прямо у луны, так, будто это она отразила атаку. Потом с утробным натужным гулом послышались пуски ракет.

– Хорошо, Татьяны нет, – сказал Мишка. – Она трусиха. Эти ар-ти-лле-рийские дуэли не для неё.

Он глотнул и уронил бутылку. Попытался её поднять, но сам упал. Только теперь я заметил, до какой степени он набрался. И всю неделю так. Пришлось поднимать его.

– Ты пьёшь не по таланту. Так, будто «Чёрный квадрат» – ты придумал.

– У меня жена умирает. Я женился, чтобы нарисовать солнце на её беременном животе. А теперь какая-то дрянь жрёт её изнутри. Копошится в груди. В той груди, которую должен был сосать мой наследник. Теперь не родит. Да что не родит? Помрёт, скорее всего.

– Давай доживём до понедельника.

– Врачи травить будут облучением. У неё волосы выпадут, понял? Она просит, чтобы парик надели, если умрёт. Боится лысой в гроб ложиться.

Взорвалось опять, в этот раз поближе. Я давно заметил, что около реки почему-то не так страшно. Не то что возле супермаркетов, например.

– Зачем ракеты, если рак не умеют лечить? По старинке: облучают, блядь. Даже слово древнее. Ещё бы лоб кровью телячьей мазюкали. – Дальше Мишка стал ругать власть, проклинать историю и протестовать против природы.

– Как ты заебал, – сказал я сгоряча. – «Мужество нас не покинет», а ты, как мокрые трусы.

Мишка усмехнулся: «мокрые трусы». Я предложил передохнуть на скамейке.

– Садись, – сказал он, – а я пошёл.

– Куда?

– Надо мне.

Решив, что он в туалет, я погрузился в свои мысли. Людей в парке не было – боялись гулять. Пахло какой-то дрянью с витаминного завода. Я проверял сообщения в телефоне, когда послышались всплески. Сразу сообразив, что это Мишка топится, я рванул к реке.

Действительно, он барахтался недалеко от берега. Пришлось снять пальто, чтобы вытащить его. Некрепко он вцепился в воротник, но тут же его выпустил. Пару раз он погружался с головой, хотя река была не очень глубокой. Наконец, ему удалось подплыть к берегу. Я зашёл в воду по колено.

Мишка был холодным, как замороженный баклажан. Идти у него получалось с трудом. Была оттепель, поэтому волосы не превратились мгновенно в сосульку, а просто прилипли к черепу.

Я давал ему пинка, потом хватал за талию и толкал вперёд. Так мы брели к трассе. Выбежав на середину однополосной дороги, я попытался остановить машину. Какой-то придурок на БМВ чуть меня не увёз на капоте. Наконец остановилась чёрная «Приора». За рулём был молодой крепкий кавказец. Рядом сидел улыбчивый русский дядька лет пятидесяти.

Кавказец басом выругался на меня, произнося внятно только маты. Дядька его как бы успокаивал, повторяя: «Да подожди ты!» Я объяснил, что друг упал в

– Мужики, это близко. Давайте человека спасём?

– Бухой, – констатировал кабардинец.

– Я трезвый!

– Да не ти, – заревел кабардинец, – корэш твой.

– В очко пьян, – не стал спорить я.

Мишка лежал на газоне, покрытом коркой талого снега. Как бревно, втроём мы загрузили его на заднее сиденье и очень быстро доставили домой. Мужики помогли втащить тело в лифт, а дальше я сам. От тысячи – моей единственной купюры, мокрой и холодной, – они, не сговариваясь, отказались.

– Водкой его натри, – посоветовал кавказец. – А пить не давай. Хватит бухать. Война.

К счастью, хоть и в морозилке, но водка нашлась. Раздевшись кое-как с моей помощью, вмиг покрасневший с ног до головы Мишка улёгся в ванную и открыл кран с горячей водой.

– Кипятком нельзя, – закричал я, настраивая воду. – И ложиться не надо. Ноги только. Натирайся вот.

– Надо мужичкам магарыч. Денег дай.

Я фыркнул.

– Чего ты жопишься. Жизнь твоему другу спасли. Чего ты такой жадный?

– Сиди уже!

Сам я сел на край ванны и с блаженством опустил в воду ноги. Я долго ничего не чувствовал, а потом сильнее застучало сердце и стали чесаться пятки.

Мишка глотнул из бутылки и закашлялся. Его дерзание стало раздражать.

– Натирайся, скотина! – командовал я, стаскивая в один большой таз мокрую одежду. В тазу были Танины трусики и Мишкины футболки с авторскими рисунками: пьяные черти, повара с желтками вместо глаз, проститутки без лиц.

Мишка растёрся как мог, потом натянул Танин махровый халат, сел на край ванны и стал прихлёбывать водку. Он долго молчал, а потом произнёс задумчиво:

– Да… Не приняла меня вода.

Потом неудачливый утопленник улёгся на кровать и уснул. Почему-то я забоялся бросать его одного, да и обувь моя сохла на трубе в ванной.

Допивая водку, я долго сидел напротив гигантского холста. Мишка успел наметить пейзаж: луг, синяя река, прозрачное небо. В самом центре громадное колесо обозрения, перевёрнутое вверх ногами. Коты, с непропорционально огромными головами и глазами-блюдцами. Пара чёрных деревьев, цветущих кровавыми человеческими сердцами. След детской ладони и рядом – собачьей лапы. Все это было почти готово, по крайней мере раскрашено. На переднем же плане располагались, намеченные только карандашом, ещё не рождённые люди. Я так понял, что у них праздник.

Мишка говорил, что эта картина языческая. К своей работе он не подходил несколько месяцев. Татьянина болезнь спугнула ангелочка, который нашёптывает художнику.

Я намочил самую жирную кисть, окунул её в черную краску и по-детски, очень грубо, нарисовал нелепую ракету в небе, напоминающую скорее откормленного гнилого карася.

Проснувшись утром как ни в чем не бывало, Мишка растолкал меня и сразу спросил:

– Я ракету нарисовал или ты?

Я хлопнул себя ладонью в грудь.

– Талантливо, – похвалил Мишка, – но ты украл моё произведение.

Глава 15

У младшо́го друга Гриши Мельника Володи умерла мама в самом начале февраля. Мы скидывались на похороны. С тех пор он остался жить с сенбернаром в сталинке.

Гриша жил на съёмной квартире и иногда, приехав к младшому корешу Володе, оставался у него на два-три дня, чтобы «литники прочистить». В такие дни на нём была маска солнца. В курилке он комиковал и плёл свой бесконечный рифмованный чулок. Но вот наступала середина недели. Нужно было возвращаться в одинокую съёмную квартиру. В такие дни он, такой пустой, точно его промыли, безучастно заполнял наряды, отсчитывал бриллы и на всё кивал, не поднимая глаз.

Между нами прекратились рукопожатия. После случая у Анечки он как будто не замечал меня, тая гордую обиду. Почему-то из-за этого я испытывал напряжение. Словно мне назвали точную дату моей смерти.

Я подошёл к нему в курилке как-то и сказал:

– Григорий Александрович, надо что-то решать. Эти пидоры с мастер-моделями косячат, а у нас простой из-за них.

– Рад, что я Анечку устроил в магазин? – будто не расслышав, спросил Гриша. – Неделю уже работает.

– Конечно, рад. Гипс не мешает?

– Сняли. Руку разрабатывает.

– Ты молодец. Большой поступок.

– Кто молодец – тому пиздец. Я в долгах, жена выгнала, снимаю однушку. Ещё чувствую, что скоро с работы попрут: план второй месяц не выполняем. И бежать от этого кошмара некуда.

«Все только и делают, что ноют. Вот удивятся, когда меня посадят. „Как это? Что это?“ Да вот так! Нормальной, достойной жизни пацан захотел и начхал на ваши правила».

– Гриш, тебе нужно совершить радикальный жест. Не хочешь жить, как живёшь, – не живи. Устал от похмелья – не пей. Одышка – не кури. Хочется любви – найдихорошую женщину.Тоскуешь по семье – вернись. Полети на луну, если хочешь.

– Мне сорок скоро. Ты ещё пиздюк и не понимаешь, что человеческие возможности ограничены.

– Желания человеческие ограничены, а не возможности.

Гриша опустил в мусорное ведро окурок, взял снега и положил немного в рот, намочив бороду. Оказывается, он похож на большую неприхотливую собаку, стоящую на задних лапах.

– Ты чего со мной здороваться перестал?

– Низким стал пьедестал, – ответил он, уходя.

В конце марта, кажется, двадцать второго, младшой кореш Гриши Володя повесился в дешёвом хостеле, расположенном рядом с работой. Он провисел два дня, пока не пошёл запах. Дома остался запертым сенбернар. Два дня без хозяина он метался по квартире, вырывая провода из розеток и терзая одежду.

– В этот хостел он заказывал проститутку, пока с мамой жил. Видимо, там решил, потому что дома перекладины подходящей не нашлось, – предположил Гриша.

Менты приняли эту версию, закрыли дело и отдали на усыпление сенбернара. Приёмника для животных в нашем городе никогда не было, а теперь и не появится.

В день, когда это стало известно, никто толком не работал. Ткач метался между отделами и по-бабьи уговаривал:

– Ребята, отчёт завтра. Мне Василич вставит.

Ещё была одна смерть. К нам в начале весны в литейный устроился седой дядька – беженец. Он с семьёй поселился за городом в ветхом доме. На этот дом ночью упал осколок ракеты. Мы не успели привыкнуть к этому человеку, поэтому его смерть осталась почти незамеченной.

– Хорошо, что за городом всё падает.

– Там тоже люди живут.

– Понятно. Но там плотность заселения меньше.

– Осколкам пофиг. Они где хотят, там и оседают.

– Вот за что нам это? Люди живут и знать этого не знают. Обсуждают привычные вопросы, страдают от стандартных проблем. А я за ночь три раза просыпалась и пряталась в коридоре. Говорят, нужно, чтобы между тобой и окном было две стены. У меня в коридоре

Действительно, уже весной «на кухнях» перестали таскать по зубам подробности военного противостояния как такового и заговорили об обстрелах нашего и близлежащих городов. Появилось слово «прилёты». Для опытного исследователя, каким я себя тогда заслуженно считал, описанная смена настроений представляла колоссальную разницу. Идёшь по городу во время обеденного перерыва, слушаешь новый альбом группы «Shortparis» и тут эти звуки. Паниковать стыдно, поэтому ты просто ускоряешь шаг. Но вот уже все бегут вокруг тебя, в узких местах возникает подобие давки. Забегаешь в здание мирового суда (аптеку, магазин, секс-шоп). Там уже полно людей совершенно между собой незнакомых, но оказавшихся в одном каменном мешке. Старик со старухой – у них одна на двоих сумочка, а в ней звонит телефон. Они не слышат. Стоят молча и смотрят перед собой. Тётки, не отрывающие ни на секунду телефон от уха:

– Да, забежала… да! Куда там уезжать? Мне завтра на смену, и у Миланы понос.

Храбрящиеся мужички, студенты, пара патрульных ментов.

Позже включаются сирены, единственная польза от которых – повышение уровня тревожности.

Читаешь фатальные новости, пролистывая рекламу, звонишь близким, думаешь: «Как там моя конура?»

Вернувшись на завод, всасываешься в информационную воронку:

– Стереть их с лица земли и всё!

– Там тоже люди.

– Нет их там! Это «Точка-У» или «Искандер»?

– Меньше вы интернет свой читайте!

– А откуда мне новости брать? В телевизоре только про средние европейские туалеты.

– Ой, у меня мама не отвечает.

– Чего они медлят! В двадцать четыре часа всё решить можно! Знакомый майор говорил, что пайки протухшие!

– Сосед из жилнадзора шепнул, что трупов всегда больше, чем сообщают. Боятся пугать.

– А без этого разве не страшно?

– Страшно.

– Очень страшно.

– Зато взбодрились.

– Насколько же вам, в сущности, всё равно, – говоришь ты и на тебя оборачиваются, умолкнув.

В середине апреля случились Две Великие Недели.

Началось всё с того, что Танин диагноз подтвердился. Врачи сообщили: облучение, скорее всего, не поможет и тогда конец. Мишка уехал в Кострому. Я внёс его в поезд. Идти самостоятельно он не мог.

В середине недели почти в центр города рухнул снаряд размером с КамАЗ. От взрывной волны «Жигули» (как всегда, не «мерседес») залетели на минимаркет. В соседних домах вынесло стёкла, посреди улицы образовалась громадная воронка. Никто не пострадал – так по крайней мере сообщили.

Женя Продан в этот вечер ехала ко мне, но, естественно, развернула такси и вернулась домой. После каждого взрыва – не важно, тряслись ли от него стены или просто где-то глухо шлёпало, – она начинала истерить. Самая настоящая паника. Пару раз она падала на пол и ползла под стол. Просила меня накрыть её одеялом и закрывала глаза. Обо мне же она при этом никогда не беспокоилась.

Ракетную опасность объявляли по семь раз в день. Едва утихнув, сирена включалась опять. Мы почти не виделись. Женя сидела дома и во время каждой тревоги спускалась на подземную парковку и потом возвращалась обратно. Тревога гудела вновь, и Женя вновь шлёпала по лестнице вниз. В спортзал не ходила, стресс заедала мучным и запивала сорокоградусным.

Моё одиночество вернулось из отпуска. Ни друзей, ни разговоров, ни контактов. Наши отношения с Женей стали ещё более безгрешными. Мы оба ждали, когда это закончится само.

– Я вообще не буду выходить из дома под это дурацкое небо!

– Рано или поздно кончится бухло.

– Ой-ой-ой! Мне привезут на дом за деньги. Жить захочешь – не так станцуешь.

На выходные я уехал к родителям. Принялся было рассказывать о взрывах в небе, о жирной ракете посреди города, о заглядывающих в окна вертолётах, об автоматных очередях, слышимых в тишине ночи, но мама сказала:

– Да знаем мы всё это из новостей! Скоро, сказал один политолог, всё закончится. Ты мне скажи лучше, как ты считаешь: дверцу к оградке приделывать или не надо. Когда бабушке заказывала, то мне мужчина посоветовал взять с дверцей и оставлять её всегда открытой. Чтобы покойники могли домой приходить, когда им захочется. А когда дядя Валя умер, то ему поставили оградку без дверцы, а то её ветром закроет и будет он страдать взаперти.

В моем посёлке о том, какого цвета ныряющая из облака в облако ракета, как в какой-нибудь Москве, знали только из телевизионных новостей. Там она преподносилась, как нечто интересное, не страшное и даже иногда забавное.

Нужно обладать великим воображением, чтобы представить себе то, что находится за рамками опыта. Замученные бытом родители, что бы я им ни рассказывал о сонных рейдах в ванную под аккомпанемент глухих бахов, не могли вообразить, каково это. Я не обижался. Мне хватало ума понять, что в их сердцах другая сторона – духовная. Все легче и легче мне было примиряться с идеей отъезда. Однако я всё больше сомневался в том, что Женя поедет со мной.

Отец попросил помочь с машиной, но помощником я оказался никудышным. Отличить стартер от бензонасоса не смог. Родитель рычал на меня, а потом изгнал за пределы гаража.

Я обгладывал курицу. Мама смотрела телевизор. В нём показали женщину с лицом, испачканным сажей. Она проклинала убийц своего ребёнка. Мама тоже заплакала. Я бросил курицу и вознамерился уйти.

– Ну куда ты?! Посиди!

На её лице проявились новые морщины. Похудели руки, став похожими на веточки плодовых деревьев. Без косметики она походила на бабушку.

– Как ты жить собираешься? Никого не любишь. Ничего не хочешь, – сокрушалась она.

– У меня будет самая интересная жизнь.

– Не интересная она должна быть, а правильная, сынок.

Над моей головой сонно и медленно пролетела ожившая с первым дыханием весны моль. Я хлопнул в ладоши, пытаясь её прикончить.

Мамино лицо исказилось:

– Не надо! Прекрати! – Она привстала.

Рефлекторно я хлопнул опять.

– Да не надо, говорю!

– Почему?

– Вдруг это душа Севочки…

Я раздушил насекомое:

– Какая душа? Что ты несёшь?!

Мама заплакала. Её каприз был невыносим.

– Мам, не сходи с ума, а?

– Пошёл отсюда! Я тебя знать не знаю! Тварина рогатая!

Пришлось отправиться на обход посёлка. В городе уже совсем растаял снег, а здесь он уверенно сопротивлялся солнцу и тёплому ветру. Впрочем, уже обнажилось стадионное поле, почти высохли редкие тротуарные дорожки и сильнее стало вонять химией с птицефабрики.

У магазина «Ольга» в беседке пили пахучее пиво двое мужиков. Присмотревшись, я узнал в них одноклассников Сашку и Серёгу. Оба располнели и отпустили бороды. Сашка полысел, а Серёга разукрасился цветными татуировками.

– Давненько тебя не видно. В городе?

– Да, страдаю потихоньку. А вы?

– На птичнике. Сашка в убойном, а я на мойке.

– И как?

– Я малых в Сочи вывозил летом, – сказал Сашка.

– Нормально, – согласился Серёга. – Зарплата – пятьдесят. Зимой, правда, тяжело на мойке. Недавно, прикинь, курткой к фуре примёрз – еле отодрали. А ты где сейчас?

– На ювелирном закрепщиком.

– О! – восхитились пацаны. – А что такое «закрепщик»?

У пацанов было много вопросов. Для них всё это звучало, как отчёт о прогулках по Изумрудному городу. Я развеивал некоторые их заблуждения и тревожно поглядывал на часы.

Когда стемнело, позвонила Женя Продан. Я уже начал удивляться её напоминаниям о себе.

В новогоднюю ночь мы будто преодолели отведённый нам максимум. Если и было что-то вроде любви, то теперь стало другое. Мы превратились в надёжных товарищей. Нам бы партию строить, а не отношения.

Голос её звучал уверенно. Я насторожился.

– Ты в селе своём замечательном?

– В посёлке.

– Что делаешь этим тёплым вечерочком?

– Встреча одноклассников.

– Наверное, в самом крутом ресторане? – саркастически предположила Женя.

– Ага. А ты, кажется, в трезвом уме, несмотря на выходные.

– Да. И еду к тебе.

– Что?!

Женя Продан решила устроить сюрприз. В их мире любят сюрпризы. В моём они – причина инсультов.

– Уже в район вроде как въехала (дороги кошмарные!). Буду где-то через полчаса. Как тебя найти?

– Жень, да я… ты и ночевать будешь?

– Могу. Или ты меня стесняешься?

– Может, в другой раз?

– Ой, да не ссы ты! Погуляем и свалю. Ты же любишь прогулки. Только это, у вас там бахов не слышно?

– Купол над Рябиновкой. Не бойся.

Я попрощался с пацанами и ушёл в то место, которое у нас называлось парк. Там пахло пивом, прелой травой, мочой, сигаретами и дешёвыми духами. Все скамейки оккупировали пьяные школьники. Было темно, поэтому я лишь слышал их матерные окрики. Женю планировалось встречать здесь.

Ни спустя полчаса, ни спустя час она не появилась. Я порядочно замёрз и проголодался. На звонки моя гостья не отвечала, сообщений не читала.

Наконец она позвонила сама:

– Ждёшь, спокойный мой? – Голос был траурным. – Я не приеду. Меня изнасиловали.

– Что?! И где ты сейчас?

– Венгеровка, – с трудом произнесла Женя, – Как «Венгрия».

– Это рядом. Сейчас найду машину.

– Не надо. Тут уже ваши полицейские. Я сейчас домой. К папе.

– Объясни толком!

– Объясняю: я хочу, чтобы больше такого никогда со мной не произошло.

– Зачем ты ехала?

– Подстриглась. Показать хотела. Пока.

Утром с первым автобусом, холодно попрощавшись с родителями, я уехал в город. К Жене дозвонился только после обеда. Встречаться она отказалась, разговаривать не хотела.

Тогда я позвонил старому знакомому – Федько – рябиновскому полицейскому. Он обрадовался моему звонку, точно я министр внутренних дел.

Комикуя, в ролях, он сообщил о случившемся и даже прислал фото.

– Она тебе родственница? – спросил он напоследок.

– Нет, простохорошая женщина.

– Ты извини, братуха, но она больше похожа на мужика.

– Чем это?

– Крепкая такая, подстриженная. Будто тянула в зоне пару лет. Но у всех свои вкусы, братан.

Женя Продан мчала на своём золотом «Порше» по федеральной трассе. Где-то на середине пути двое мужиков, как сказал Федько, «кинули ветку». Женя согласилась их подвезти в Рябиновку. Проболталась, что едет ко мне. Те обрадовались. Сообщили, что знают меня с трёхколёсного велосипеда.

Один – Ковалёв – крепкий мужик лет сорока, работал на птицефабрике электриком, но был уволен за пьянку. Второй, молодой, – практически мой сосед, зовут Валик. Нигде никогда не работал, тощий, полубольной и немного «с приветом». Естественно, оба пьяные уже четвёртый день.

По дороге они травили байки, а Женя смеялась. Похвасталась, в свою очередь, что планирует съездить в Испанию или ещё куда-то. Ковалёв советовал Краснодарский край.

Когда въехали в Рябиновский район, Ковалёв предложил срезать путь через хутор Венгеровка. Женя страшно обрадовалась, что побывает на настоящем хуторе, и свернула на грунтовку. У посадки Ковалёв попросил остановить, чтобы сбегать в туалет. Спросил, не хочет ли Женя? Та сказала, что потерпит до моего дома. (Мама бы не пустила её в ванную комнату – там не убрано.)

Ковалёв вытащил Женю из машины, бросил на талый снег, расстегнул на ней пуховик и принялся стаскивать узкие непослушные джинсы. На фото, присланном Федько, он злобно смотрел в камеру разноцветными глазами. Кожа на небритом лице обветренная, губа разбита.

Женя, как говорится, отчаянно отбивалась, и тогда Ковалёв приказал Валику держать «сучку». Валик уселся Жене на лицо и схватил за руки. Как все сумасшедшие, он обладал невероятной силой.

Справившись с Жениными джинсами, Ковалёв спустил свои портки, не снимая высоких тяжёлых ботинок. Поняв, что и ему придётся ложиться на снег, он решил переместить Женю на заднее сиденье «Порше». Вместе с Валиком, впервые видевшим низ голой женщины, он пихал Женю в «Порше». Своими сильными ногами она лупила Ковалёва по лицу и кричала. Валику досталось пяткой в живот. Он отошёл в сторону и больше не приближался.

Ковалёв получил в глаз. И на несколько секунд растерялся. Тогда Женя втолкнула его в «Порше» и заблокировала двери ключом. Помогло то, что ноги Ковалёва были фактически скованы приспущенными спортивками. Валик поглядывал на это со стороны, не вмешиваясь.

Ковалёв долго искал кнопку центрального замка. От его копошений сработала сигнализация. Женя тем временем натянула джинсы и сумела угрозами запугать Валика. Тот стоял у машины, держась за ручку задней двери, и смотрел на искажённую ненавистью рожу Ковалёва.

В это момент мимо проезжал на своей «Ниве» глава сельского поселения с начальником экологического надзора района. Сразу сообразив, в чём тут дело, они закрыли Валика в «Ниве», а Ковалёва выпустили из «Порше» и стали стыдить. Женя кричала:

– Свяжите крепкой верёвкой! Он убежит!

– Куда он убежит? Ему на работу завтра, – сказал спокойно глава.

Ковалёв смирно стоял, прислонившись к тополю, курил и смотрел на заходящее солнце.

Скоро приехал Федько с товарищами по служению, зафиксировал попытку изнасилования, взял с Жени показания и увёз насильников в город, потому что в местном изоляторе ремонт. Женя сунула трусики в карман пуховика и тоже поехала в город.

– Зачем ты мне сказала, что тебя изнасиловали? Какая-то дебильная история, Жень! Я выяснил, как всё было на самом деле.

– А какая разница – полностью или почти? Этот тощий урод сидел на моем лице, а вонючий дед встряхивал своим синим куском над моими бёдрами.

– У тебя серьёзный стресс. Но ты должна понимать три вещи. Во-первых, я ни в

– Сама виноватая, да?

– Нет. Не совсем.

В самом деле, я хотел сказать, что дело не в виктимности даже как таковой, а в социальной разнице между жертвой и насильниками. Они – эти двое – никогда не видели такой ароматной девушки. Помимо классовой борьбы, существует ещё и классовая похоть. Нужно учитывать это и быть начеку.

– Послушай, я пережила чёрт знает что из-за тебя. Сюрприз хотела сделать. А тебе пофиг. Ну, пофиг, и мне тогда тоже пофиг, понял? Я пыталась понять тебя, а ты меня не пытался.

Это было в воскресенье. Она говорила о нас в прошедшем времени. Я не удивлялся. Спокойно ждал посредственного финала.

В понедельник на заводе появился молодой следак по особо важным делам. Я уже видел его раньше, когда пропали мужские браслеты. Теперь же, в ходе инвентаризации, обнаружили недостачу золота: та моя трубка, цепь из сейфа Элеоноры, а также какие-то серёжки, кольца и ещё чего-то по мелочи. С помощью камер ничего обнаружить не удалось.

Следак – худощавый, суетной, внимательный – одет в чёрный костюм с розовой рубашкой. У него было красивое квадратное лицо с двухдневной щетиной. Единственное, что его портило, – грубый шрам над верхней губой.

Василич поводил его по производству, показал сейфы, курилку, туалеты и рамку на проходной. Он практически, как я когда-то, вёл экскурсию, а следак повторял: «Угу».

– Монтировка, полировка, – Василич кивнул, не заходя в цех. – Тут у всех руки грязные.

Они как раз остановились близ моего стола, когда, демонстрируя невероятную память, следак кратко воспроизвёл всё услышанное:

– В литейном цехе в полимерную модель льют серебро, правильно? А цепевязы работают как с цепевязальной машиной, так и вручную, верно?

– Точно, – кивал Василич. – А тут у нас закрепщики. Там работала Анна Бойко, но она сейчас ушла на магазин. Ребята вот остались. – Василич провёл рукой, указывая на меня, Мельника и ещё двоих наших. – Григорий Александрович Мельник – начальник отдела.

Следак поздоровался со всеми за руку, представился Денисом Дмитриевичем и обозначил, что со всеми придётся отдельно побеседовать, но не сейчас, а в ближайшие недели.

– Нам бояться нечего – мы богом меченые, – сказал Мельник.

Следак кивнул и куда-то стремительно поскакал прочь, не прощаясь.

В среду с вертолётов выстрелили в нефтебазу. Половина города заполнилась чёрным дымом. На заправках и выездах из города образовались пробки. Многие не вышли на работу. Нефтебаза горела до четверга. Город наполнился вертолётами.

– Наши это вертолёты или не наши? Может, это вражеские, а мы рты разинули?!

Это была первая общегородская паника. Мой потерявшийся в масштабах карт городок показывали по CNN и даже президенты упоминали о случившемся.

Позвонил отец:

– Ты как там?

– Порядок. Я спал. Еду на работу.

– Врут в новостях, что только нефтебазу бахнули? Ещё что-то?

– Вроде только её. А у вас тихо?

Когда к окну завода подлетали вертолёты, то многие падали на пол или отходили подальше. Воспользовавшись таким моментом, я сунул в карман каратник, даже не намереваясь вместо него ставить фианит. Просто экспроприировал и всё. Настроение было апокалиптичное – присваивать стало легко.

Вечером позвонил Мишка и попросил сходить к их окнам – проверить. (В некоторых домах стёкла выбило взрывной волной.) Мне не хотелось, такси стоило в два раза дороже обычного, и я соврал, что боюсь.

– Там же укрытия поставили, – уговаривал Мишка.

– По дороге к вам они все без крыши. Я сидел недавно в таком – то ещё удовольствие. Синий квадрат неба и в нем, прямо над башкой, рвутся ракеты. Не пойду.

В четверг вечером приехала Женя Продан, попросила спуститься.

– Всё. Уезжаю завтра. В Испанию. Поругалась с отцом. Послала его почти. Я тут жить не могу и тебе не советую. Хотел в холодный Питер – езжай хотя бы в Питер. Не будь семи пядей во лбу.

– А деньги?

– Я накопила на первое время. Ты же говорил: «копи». Прислушалась.

«Предательница!» – подумал я, а вслух сказал:

– Ты всё время не к месту и неправильно употребляешь устойчивые выражения. Помнишь, ты про осьминога рассказывала?

– Какого осьминога? – перебила она.

– Не знаю. В каком-то ресторане ты его жрала… не помню. Ты сказала: «Испаряется во рту». Правильно: «тает во рту». Так про еду говорят.

– Блин, ну ошиблась.

– Ошиблась?! – я стал рубить воздух ладонью: – Тогда, в библиотеке, во время знакомства… Как же там…

А! «Предположение имеет под собой склонность» – что это? Это речь контуженного! Предположение имеет почву под собой, а наоборот: беспочвенное предположение – так можно выразиться.

– И что? Что из этого? Типа, я тупенькая?!

«У неё – такой элементарной и недалёкой – полно денег, а у меня – такого умного и сложного – их совсем нет. Вот чем она меня бесит! Не может быть. Не может, но как стало легко!»

– Ты уезжаешь навсегда?

Она пожала плечами.

– Из детства и из России уезжают навсегда, – сказал я, ощупав приятный вельвет Жениного рукавчика.

– Не поняла твою мутную мысль? Почему это навсегда?

«Если меня посадят, то её передачи были бы самыми крутыми. А так на кого надеяться? На Анечку? Она какую-нибудь свёклу будет передавать».

– Что за хитрая улыбка? – Женя тоже улыбнулась. – Тут вопрос смерти и нормального времени. Опасно очень. Квартиру сдавать не буду. Скотч только на окна крестом и всё.

Почему-то мне захотелось её поцеловать. Но так уже – бесстрастно.

– Ну все-таки, может, ты со мной? С деньгами помогу.

У меня застучало в висках и закружилась голова – приветы от братика Севы. Положив руку на лоб, я прикрыл глаза и пожалел, что не верю в Бога.

– Что с тобой?!

– Ничего. Пройдёт. Жень, с таким угрюмым лицом в Испанию не пускают. Да и зачем нам вместе куда-то ехать?

– Зачем-то же мы были вместе весь этот год! Наверное, есть какие-то сходства. Блин, вот умеют же люди строить отношения, а мы – нет.

– Что мне до людей?

– Ты мне сразу понравился. Правда! Знакомство в библиотеке – это так романтично. И ты красивый был. И сейчас. Располнел только немного. Ну и я тоже…

– Как глубоко ты научилась рефлексировать, как здорово стала изъясняться, – сказал я. – Езжай. Езжай спокойно и ни о чём не думай. Ты совершаешь поступок – великое дело! – Я поцеловал её в губы и добавил: – Прекращай резать волосы. Ты похожа уже на мальчишку.

– Я дворовый пацан в душе.

– Ну уж нет. Я проверял. Тыхорошая женщина.Жалко только, что

Женя Продан села в золотой «Порше» и триумфально уехала с моей улицы, из моего города и из моей жизни.

И кому теперь мои сокровища? Себе!

Глава 16

После отъезда Женя ещё некоторое время писала мне. Пару раз звонила. Впрочем, очень скоро оказалось, что говорить нам не о чем. Поговорили уже обо всём, о чём смогли. Если я тосковал, то не по ней, а по тем нашим дням. Я тогда, кажется, был счастливее.

Женя же источала счастье. Показывала съёмную испанскую квартиру – как в старом иностранном кино. Фотографировала туристов на пляже. (Многие из России.) Хвасталась экзотическими блюдами и напитками. Ещё у неё появилась подружка: крепкая и суровая бабища в шортах до колен, с короткими рыжими волосами. Она родом из Рязани.

В общем, она быстро привыкла жить без меня и это хорошо.

Оказывается, то унылое красное здание, находящееся за кладбищем, в самом укромном уголке города – это следственный комитет. Меня вызывал туда следователь Денис Дмитриевич Загоруйко.

– Да можно просто Денис или Дэн, – сказал он и нагнулся под стол за карандашом, матерясь.

– Хорошо, – я махнул рукой, – допрашивайте, Денис.

– Это опрос, а не допрос.

Мы проговорили часа три. Я как с листа стелил о нашем производстве, о взаимодействии между отделами и системе охраны. Судя по его скучающему лицу, он уже слышал это раз двадцать. Такое лицо было у братика Севы, пересматривавшего свой сериал.

– А ты, например, ну, чисто гипотетически, – уточнил он, – мог бы проникнуть в цех, где делают цепи, и что-то оттуда вынести?

– Конечно. Но только не из сейфа. Да и куда я с краденым дальше проходной? И ещё ведь камеры. В коридорах, по одной в каждом отделе и цехе, в столовой, перед курилкой, – я очень долго перечислял, чтобы вывести его из себя.

– С камерами у вас голяк. Ладно, слушай, а ты сам не знаешь, кто потаскивает золотишко? Если что – между нами.

– Понятия не имею.

– А вот выпилился у вас этот, как его…

– Зинченко Владимир, – подсказал я.

– Он не мог?

– Не знаю. Он дружил с Григорием Александровичем Мельником – спросите у него.

– Знаю. Мельник говорит, что Зинченко не мог.

– Ему видней.

Следователь Денис что-то резкими движениями чиркнул в блокноте с золотым теснением:

– Может, этот Зинченко всё-таки и украл? А потом продал, пропил и повесился?

– Сто пудов.

– Да?

– Точно. Сто пудов. – Я даже бровью вздёрнул, типа: «о, голова!».

Напоследок следователь Денис сказал:

– Кто-то бабками ворочает, а нам разбирайся, да? Вон вчера – износ как износ, а тут весь мозг с вашими родажами сушишь. Ладно, понадобишься – наберу.

Выйдя, я ощутил себя чуть более свободным, но вскоре сообразил, что из-за прогула потерял дневной заработок. Блаженство улетучилось. Немедленно захотелось стащить что-нибудь с производства в качестве компенсации.

На следующий день, в пятницу, мы пошли на похороны Марины Ивановны – уборщицы туалетов. IR – Иван Семёнович Деревянко пообещал двойной отгул тем, кто согласится. Татьяна, естественно, не решилась, а я, Мишка, Элеонора и ещё пару человек сели на двадцать пятый автобус и поехали.

Её убило осколком снаряда. Кусочек подбитой ракеты впился в череп – мгновенная смерть. Женщину провожали сын с семьёй, муж – растрёпанный мужичок лет шестидесяти и какие-то тётки, видимо, соседки.

– Мишка, скажи речь.

– Я? Лучше ты скажи.

– Не могу.

А я правда не мог. Я боялся, что начну материть всех к этому мероприятию причастных.

Его толкнул кто-то:

– Мишка, ты давай. Не трогай его.

Мишка сказал, что наш коллектив осиротел без тёти Марины и что её все любили; припомнил, как она угощала нас в юбилей пирожками. Видимо, её дочь – такая же рыжая женщина, полная и красивая, разрыдалась, не дав Мишке закончить. Он выдохнул с облегчением и подошёл к нам.

– Молодец, – сказал я. – От меня бы не заплакала.

Небо было серым, дул холодный ветер, продрогли ноги и испачкались ботинки отмёрзшим чернозёмом. Рядом, через три-четыре могилы хоронили молодую семью: он, она и двухмесячный ребёнок в гробике, больше напоминающем издали футляр для очков, – соседи тёти Марины при жизни и теперь.

Чуть дальше у посадки прощались с солдатом – зеленоглазым парнем, моего года рождения. Было много молодёжи. На всё кладбище кричала мать погибшего – её усадили в «Ниву» и заперли. Она билась в ней, пытаясь открыть дверь. Машина раскачивалась, как на волнах. Наконец, видимо, муж – отец солдата – отпёр. Женщина побежала к могиле, крича: «Не закапывайте!». Гроб с флагом на верёвках поспешно спускали в землю.

– Нажрёмся сегодня? – спросил Мишка.

– Нет, я до воскресенья потерплю.

– Займи триста рублей, я дома забыл кошелёк.

– Да не галдите вы, уроды! – Элеонора пнула меня локтем.

Только теперь я заметил её раскрасневшееся, совершенно мокрое от слез, обиженное, как у ребёнка, лицо. Бледные губы тряслись, волосы липли к щеке. Она собирала пальцами слёзы по переносице, но они не прекращались.

В автобусе молчали. В районе закрытого теперь Аэропорта включили сирены. Взрыв – рядом. Водитель съехал с обочины и велел всем выйти. Мы отошли от автобуса и стали у обочины задрав головы. Взрыв, но дальше. В небе, которое чуть прояснилось, появились следы от двух ракет. Взорвалось ещё раз, и мы даже присели. Элеонора прикрыла голову руками, шепча: «Ну вот куда бежать, а?» Мишка закурил. Кто-то снимал белые клубни и полосы в небе. Сирена выла громко – динамик находился вблизи аэропорта.

Элеонора опять расплакалась. Поймав мой взгляд, она сказала:

– Никогда им этого времени не прощу, – она выглядела старой.

Взрывы прекратились, но сирены продолжала выть.

– Поехали уже, – попросил кто-то водителя.

– Не имею права, – ответил он, швырнув окурок. – Пока не отменят тревогу – стоим.

– Холодно же.

Водитель нажал кнопку, и двери автобуса распахнулись. Мы расселись по местам и ещё минуты три ждали окончания тревоги. Потом водитель врубил радио – бойко голосил Газманов – и мы поехали.

«Уезжать. Немедленно уезжать, – решил я. – Здесь все умрут».

В воскресенье, первого мая, вместе с Мишкой и Татьяной пошли на шашлыки. В яркой олимпийке и синих джинсах, побритая налысо Татьяна напоминала трудного подростка из позднесоветских фильмов. После химии она похудела. Это даже шло ей. Особенно в сочетании со спортивным костюмом, купленным ещё до санкций. Её глаза сливались с голубым воротником.

По дороге они спорили по какому-то никчёмному поводу. Прекратить не давали накопленные обиды. Мишка, в отличии от очередью хамившей Татьяны, проявлял

– Миш, ты мне триста рублей должен, помнишь? – прервал я их спор.

– Отдам.

Не отдаст, хотя я напоминал два раза.

К моменту, когда перегорели угли, Мишка уже возлежал на прошлогодней травке и рассуждал о предназначении художника:

– Душу он… должен свою душу выразить. И чем больше в ней боли, тем выше, выше, выше искусство. А мне, блядь, говорят: разработай минималистичную модель, но чтобы бедно не смотрелось. Это как? Я им бабочку плоскую нарисовал и глазки изумрудные. «Херня, – говорит Василич. – Для нищебродов. А у нас заказчик глава какого-то там района. Вернее, его дочь».

Искусством нужно или заниматься, или вообще его не касаться. Все эти темы мне давно осточертели. Я зло насаживал мясо на шампур и прихлёбывал вино. Татьяна фотографировалась у деревца, прикрывая череп пёстрым рукавом олимпийки.

Мишка переключился на вторую по актуальности тему:

– Недавно видеоролик смотрел. Город разрушен. Дома обожжённые. Мертвецы лежат, изнасилованное всё. Ямы чернозёмные. Трупы в них с вывернутыми руками. А потом пацан молодой. Моложе нас. Череп в руке вертит. Это, говорит, мой трофей. Есть у нас мастер. Он сделает из него эксклюзивный кубок. Своих подписчиков он уверял, что когда-то его поделка станет раритетом.

– Кошмар! – протянула Татьяна. – Наш или ихний?

– Я про то, что… спор у нас, помнишь, был? – Мишка пытался подключить меня к разговору. – Я доказывал, что ювелирка – это искусство, а ты слал в жопу этот аргумент. Так это. Я признаю. Не нужно всё называть этим словом. А то и кубок из черепа станет искусством.

– Дарю тебе военный сюжет для полотна: два совершенно одинаковых черепа грызут с разных сторон здоровенный бриллиант, а над черепами разные флаги развеваются.

– Ага. А под бриллом мы с тобой на карачках. Не, за такое посадят на всю жизнь.

Татьяна молча пила сок. Её неровно поставленный на газету стаканчик перевернулся, когда начался обстрел. Она рванула в небольшой овраг, потом вернулась и присела под дерево.

– Бля, бля, бля, – повторяла она, пока гремели небеса.

Мишка принялся её успокаивать. Объяснял, что стреляют далеко и бояться нечего. Я глотнул вина из бутылки и посмотрел на впервые голубое за долгие месяцы небо. Белые полосы сдохших ракет медленно расплывались, становясь облаками.

– Вот так упадёт что-нибудь на голову, размером с подшипник, и навсегда дураком останешься.

Танины губы затряслись. Загремел поезд. Бахнуло ещё, но далеко-далеко. Татьяна заплакала. Разозлившись, Мишка сказал:

– Вина мало взяли. Давайте сходим? Тут минут пятнадцать до магаза.

– А мясо?

Оставлять Мишку с мясом я не хотел, но и отпускать одного боялся.

– Танюха, пойдём. – Он натянул монашеский капюшон балахона.

– Сам иди, придурковатый, – вдруг ответила она.

Мишка жаловался: «Ко всему придирается. Я во всём виноват. Стервенеет».

Мы остались одни. От костра и неистовствовавшего солнца стало жарко. Я разделся до футболки и снял первую партию румяных жирных свиных шашлыков.

Татьяна попросила налить ей вина на пальчик. Мы чокнулись «за здоровье».

– Знаешь, что мне сосок удалили?

– Нет.

– Думала, Мишка растрепал уже. Один ореол остался, прикинь. Хочешь, покажу?

– Ну ты что.

– Чё, брезгуешь?

– Нет, конечно. Просто это интимно слишком. – Это дух Фёдора Д. меня испытывал.

– Ой, да чё там. Смотри.

Татьяна расстегнула олимпийку и попыталась показать грудь, приподняв футболку. Не получилось. Тогда она повесила олимпийку на веточку и задрала футболку до горла:

– Видишь, какая теперь.

– Да ничего, Тань. Красивая грудь.

– Ага, красивая, – расстроилась она, не опуская край футболки. – Шрам вон какой. А потрогать хочешь?

– У меня руки в мясе, Тань.

– Вымою потом. Вон минералка есть.

Она стояла возле сухого дерева. Край футболки схватила зубами, а руками притянула меня к себе. К её серому стриженному черепу прилипла паутинка. Я коснулся пальцами её груди.

– Да нормально пробуй, чё ты! – Она выпустила футболку и стала неловко расстёгивать ремень на моему раздувшемся животе.

Запахло горелым свиным жиром. Татьянина какая-то тряпка упала на муравейник, моя тоже куда-то туда. Солнце согрело спину, ногу, грудь. Я не знал, чего я хочу, а чего не хочу. Что правильно, а что ошибка. Мир постоянно требовал от меня сопротивления, борьбы, действий. Сейчас, например, нужно было хватать Таню за руки и отталкивать. Пихать её в горло и держать за плечи. Или, наоборот, проворно ублажать её обезумевшую плоть.

Я ничего не делал. Устало я отгадывал Танины желания и подчинялся ей. Это была не надменность, а наконец придавившая меня, как пыльная перина, апатия.

Когда пришёл Мишка, мы успели установить полтора контакта. Мясо сгорело.

– Забухал, что ли, повар? – спросил Мишка.

– Жир капает, огонь вспыхивает, мясо горит, – ответил я.

– Тань, ты не помогала?

– Мне нельзя!

Удивительно женщины умеют предавать. К концу вечера, когда мы брели по мгновенно потемневшей посадке, Татьяна находилась в самом прекрасном расположении духа. Подтрунивала над нами, хмельными, и жадно целовала Мишку в губы, если представлялась возможность. Я мечтал об уединении в ванной с бутылкой коньяка.

На следующей неделе появился большой заказ на изготовление серёжек. За обещанные премии мы работали, как герои тыла в 1943 году.

Мельник даже признался мне:

– Подошьюсь, наверное. Укольчик – и не мудозвончик.

В начале июня он отозвал меня к окну в столовой и сказал, протягивая деньги:

– Вот держи. Долг.

– У меня должников нет. – Конечно, я знал, что он уговорит.

– А у меня кредиторов. Василичу сегодня отдал всё за те сраные бриллы и тебе вот.

Я сунул деньги в нагрудный карман и спросил:

– Накопил, что ли?

– Имущество с женой поделили. Думаю: надо оно – новую квартиру покупать – или нет? Живём в самом опасном городе страны теперь.

– А ребёнка поделили?

– Вижусь с сыном по средам, субботам, в первые три дня зимних праздников и вот на майские хотели сходить в зоопарк, но из-за того, что обломки рядом упали, не получилось.

– Валить не думаешь?

– Нет. Валерка с родажа уехал в Воронеж. Хандогин – зам. цеха восковки – умотал в Москву, а Черных – юрист, сказал, что жить в этой стране не может и мчит в Канаду. Смотрю на низ – и подташнивает.

– А если кусок «Точки-У» на крышу свалится?

– Пусть. У меня крыши своей нет, а чужую не жалко.

Помолчали.

– А бывшая, – будто вспомнив, сказал Мельник, – с Серёжей собираются к матери в Тулу. Там тихо. А ты? У тебя ж ни дома, ни семьи. Чего не уезжаешь? Родители?

– Честно говоря, Гриш, я, наверное, июнь доработаю и свалю. Но не из-за сраных ракет, а просто так: ради новой жизни. Вот как ты хочу – с нуля

– Придурком называть не буду.

– Этого я не забуду, – срифмовал я, надеясь, что Мельник включится в игру. Но он только хлопнул меня по плечу.

Трогательным был Григорий Александрович. Я даже решил, что компенсирую ему потери, если продам бриллы, но вечером, естественно, передумал.

А утром, сидя на унитазе, я прочёл новость: «В Рябиновке бои».

Рядом находится посёлок Красный холм, граничащий с Украиной. Ночью туда прорвалась разведывательная группа из двадцати пяти диверсантов. Завязалась перестрелка. Оставшиеся в живых отошли в Рябиновку. К новостной публикации было прикреплено видео со стреляющими из-за дома военными.

Я долго пытался сопоставить два этих понятия: перестрелка и Рябиновка – место, где всё у меня было впервые. Задача оказалась неподъёмной.

Вспомнилось самое первое первое сентября. Родители нарядили меня в костюм тройку, дали гладиолусы, показали, где держать, чтобы не сломались, и отвели в школу. На линейке выступал директор, потом какой-то мужчина в тёмных очках и наконец-то из колонок такие же дети как я, только более талантливые, затянули «Учат в школе». Здоровенные одиннадцатиклассницы, одетые как артистки из перестроечных клипов, провели нас вокруг стадиона и ушли курить за тир. После состоялся первый урок, на котором не заставляли писать и читать; учительница рассказывала о значении книги в жизни каждого человека.

– Серёжа, скажи нам: для чего нужно читать?

Мальчик долго не решался, скручивая в валик край пиджака, а потом наконец-то сознался:

– Не знаю.

– Может быть, для того чтобы становиться лучше, Серёжа, а? Как думаешь? Серёжа, подними голову. Ну подними! Чего ты испугался? Не бойся, Серёжа. Ты согласен со мной?

Серёжа тихо заплакал, вжимаясь в пиджачок.

Мне было жаль его, и я тоже не знал, зачем читать книги.

После урока нас отпустили домой. Я очень устал из-за жары, пережитых впечатлений и узких туфель. Хотелось поесть и посмотреть телевизор. Я заметил, что встречные разглядывают меня внимательно и ласково. Сняв бабочку, я сунул её в карман – не задохнётся, не настоящая. Пыль липла к туфлям, пахло прелою травой.

Дома шла работа. Родители тогда ещё строили дом, поэтому повсюду сновали друзья отца – строители. Сам он сидел на крыше и со свистящим звуком прибивал шиферный лист.

Это был наш дом, то место, где я должен был вырасти, а родители состариться. Главная точка на земном шаре.

– Ученик пришёл, – объявил один мужик, закуривая.

– Иди ешь, – скомандовал отец, – мать картошки поджарила.

Есть перехотелось. Я сел на перевёрнутое ведро, положил пиджачок на коленки и стал следить за работой. Вскоре отец слез с крыши, о чём-то поспрашивал меня и ушёл к мужикам, которые в тени сарая стояли толпой над деревянным стулом. Из их угла пахло свежим огурцом.

– Есть иди! – приказал опять отец.

Я направился в дом с одной-единственной готовой комнатой, как слышу – плач. Не плачь, а писк! Кошка!

Я обошёл дом, заглядывая подо всякие тряпки, вёдра с присохшим раствором и всё такое укромное – ничего. Сходил в погреб, осмотрел сливную яму, корыто с водой, вышел на огород. Вернувшись в исходное место, я вновь прислушался. Мужики говорили громче и матерились. Это мешало.

– Кошка где-то плачет, папа.

– И пусть.

– Она сильно плачет.

– Где?

– Не могу найти.

В тот день отец выложил дымоход из красного кирпича. Он торчал над крышей, как палец великана. Кошачье существо плакало оттуда.

Задрав головы, мы смотрели на дымоход. Кошка кричала с самого дна дымохода.

– Только разбирать.

– Может, крюком каким подцепить и вытянуть? А ну, дай верёвку!

– Нет. Только разбирать, – возразил отец.

Начались споры. Большинство считало, что ломать дымоход из-за кошки глупо. Мужики толковали. Горячились, курили, рисовали палками по песку.

– Не ругайся! – прикрикивал отец на того или иного мужика, услышав маты.

Мужики пробовали совать в дымоход верёвку в надежде, что кошка вцепится когтями, искали способ вынуть нижние кирпичи, но всё сводилось к тому, что придётся разбирать конструкцию. Или, как сказал один седой мужик, мешок бензином облить, в дымоход палкой затрамбовать и спичку бросить.

– А снизу нельзя её вытащить? – спросил я, услышав это предложение.

– Никак.

– Может, подождать, пока сама?

– Сама никак.

В общем, я всерьёз испугался, что кошку или сожгут, или она там сдохнет от голода. Я всё стоял под яблоней и ждал решения. Его принимал отец.

– Ты иди обедай, – сказал он мне, в который уже раз. – И переоденься заодно.

– Ага, сейчас, – соврал я, заподозрив худшее. – А дымоход долго разбирать? Это дорого?

Отец не отвечал. Высокий, сильный, в драных джинсовых шортах, с широкой, густо поросшей чёрными волосами грудью, смуглый и пыльный, с густыми капельками пота на лбу.

Все мужики занимались покрытием крыши, а отец возился с дымоходом. К вечеру, когда солнце, и само измучившееся, и измучившее нас, уплывало за дубовый лес, отец вынул замусоренного чёрного котёнка, ещё вчера, видимо, слепого. Он недовольно пищал и царапался. Мама напоила его молоком, а один из мужиков предложил половинку котлеты. Котёнок полизал молоко, понюхал какую-то травку и улёгся спать. (Целые сутки спал.)

Пошёл дождь. Котёнка я отнёс в дом на тряпку.

Его судьбу я не помню. Столько их передохло от клещей и собачей ненависти. Их в деревне никто не считает.

В тот день мужики разошлись по домам поздно. Особенно долго отцу пришлось выпроваживать того мужика, который предложил идею с мешком. Он был очень пьяным и всё обещал, что скоро поднимется и пойдёт. А сам сидел и сидел.

Разобранный дымоход выглядел как сломанный зуб или неумелая работа. И подумать было нельзя, что это памятник состраданию.

Утром отец приступил к его восстановлению.

Наш дом дышит через этот дымоход уже двадцать лет. Сейчас лето и у него каникулы.

Сколько случилось всего в этом доме. И теперь, быть может, его стёкла вздрагивают от автоматных очередей, покрытая тонким слоем мха шиферная крыша трескается от пуль. Кто-то топчет аккуратные мамины грядки, обустраивать которые я в этом году не поехал, а больше помочь и некому.

Отец трубку не взял. Мама ответила, но не сразу:

– Лазят по посёлку, как собаки. Наших нет. Даже полиции нет. Отец рвётся пойти воевать с лопатой, а я не пускаю.

– Блядь, это же не кино! Пусть ещё в штыковую с отвёрткой пойдёт. Держи его за шиворот, пожалуйста.

– Слышишь: стреляют?

– Нет.

– Если к нам заявятся – кормить не буду.

– Мам, вы только не геройствуйте. Ваш подвиг стране не пригодится. У неё своих полно.

– А кто будет геройствовать? Ты? Вон твой одноклассник Илья Мочалов – добровольцем пошёл, а ты что?

– Илюша

– Он о семье заботится! А ты бобылём живёшь, потому что со всеми через губу и «обосрусь, но не подчинюсь». Скромнее надо. Из какого ты куля такой уродился только, а?

– Ладно, мама. Если к вам заявятся боевики – позвони.

Я помню, что я тогда подумал: «Мама уже старая и поэтому её не изнасилуют, а вот отца могут убить».

Тот день был долгим, скупым на новости. Впервые я включил телевизор: вдруг там что-то скажут. Показывали улыбающегося президента, потом, в студии с софитами, раздувшаяся тётка кричала на какого-то седовласого старика с красными глазами, школьники слушали бородатого ветерана в дерматиновых берцах.

Я не выпускал телефон из рук всё воскресенье. Чем занимался – не помню.

В родной дом никто не заявился. И отвага отца, сидевшего на дырявой покрышке у края огорода с лопатой, никому не пригодилась.

Диверсанты были ликвидированы спецназом во дворах бывшей сельхозтехники.

Там работал дед каким-то небольшим начальником. А году в две тысячи седьмом я повёз туда отца к его приятелю на машине. У отца были права, а у меня нет. Но он накатил свежего самогона, поэтому решено было, что лучше ехать мне. Права-то у меня не могут отобрать.

Я слушал эмарьские песни, сидя в машине, а отец долго болтал с приятелем – охранником базы. На мои просьбы поехать домой (смотреть какой-то популярный сериал) отец отвечал или: «Ага, сейчас поедем», или ещё более невнятное: «Завтра посмотришь».

Всё это время я рассматривал осколок советского предприятия: у стены свалены гнилые шпалы. Рядом с синими воротами гаража – бетонные плиты со сколотыми краями. Повсюду бочки, пустые бутылки, деревянные ящики, школьный шкаф без дверей, пара карнизов. Через приоткрытые двери гаража виднелись горы рыжего металлолома – главное сокровище, которое охраняет приятель отца. В вольере из сетки рабицы лает кавказская овчарка Батыр. У пса добрые глаза и гигантские лапы. Иногда к вольеру подбегает маленькая дворняжка и смотрит на Батыра. Бывает, приподнимает лапу, мочится на столбик и бежит дальше. Летний вечер, кеды жмут, гитарный рифф из автомобильных колонок, пахнет горелой травой, и большая жизнь впереди, как кажется, счастливая и интересная. Как много обещало будущее и как бессовестно кинуло!

Тела убитых держали в гараже за синими воротами. Вечером в Рябиновку приехали военные грузовики и увезли их. За время своего рейда диверсанты убили выстрелом в голову Игоря Бычковского – одноклассника моего отца, мы здоровались. Прежде он работал охранником в нашей школе, а теперь на дому чинил микроволновки и холодильники. Интернет в Рябиновке – явление относительное. Многие о случившемся узнали лишь к обеду, когда скомкано, с убаюкивающей интонацией новость извергнул из себя телевизор. Жена Бычковского очень испугалась и предложила уехать в соседнюю Венгеровку.

По дороге их «Жигули» наткнулись на диверсантов. Обнаружив в машине георгиевскую ленточку, они устроили допрос дяде Игорю. Он послал их и получил пулю. Его тело лежало возле «Жигулей» до вечера, а жена шла пешком домой через пустой посёлок.

Глава 17

В июне Мишка уволился с завода, потому что нужно было опять ехать с Татьяной в Кострому. Отпуск Василич больше не давал. Мишке шепнули, что уже появилось объявление о поиске нового специалиста. Тогда он отнёс в кадры заявление об увольнении, написанное великолепным почерком. Для него это было, как для пятидесятилетнего мужика сбрить усы, гревшие верхнюю губу с армии.

Наш прощальный вечер совпал с Мишкиным днем рождения. Именинник заказал пиццу и купили коньяка. Я вручил Мишке написанный от руки на упаковочной бумаге стих:

Поэт в России меньше, чем пакет,

А ты художник с огромных буков «ХУ»,

Тебе сегодня тридцать лет —

Скоро вспыхнет седина в паху.

И пусть спокойно серебрится,

И снова день, и снова бой!

Раз уж выпало в империи родиться —

Ею нужно насладиться. Я с тобой.

– Нормально, – сказал Мишка.

– Посматривай объявления о работе. Следи за Татьяной. И за собой. Не пей. А если пьёшь – не похмеляйся. А если похмеляешься, то только с часу дня и пивом. А если раньше и не пивом, то не выходи из дома. А если вышел – не бери с собой нож.

Татьяна позвала меня помочь достать чемодан, пока Мишка дожидался над кастрюлей момента всплытия пельменей.

– Ты это, чё… за лесные те приключения прости, что ли. Я виновата. На стрессе, на гормонах. Думала, разжирею, как корова. Начала уже. – Действительно, она округлилась. «Не беременность ли?» – подумал я с тревогой. – Короче, не считай, что друга предал. Это я предала чуть-чуть. Но мне можно. Я умру, похоже. Знаешь, каково это – сидеть среди людей, которые, скорее всего, сдохнут в больницах? Тётки эти, в шапках. Старухи с грустными глазами. Торчишь в очередях по три часа, а потом, когда наконец сунешься к врачу, то думаешь: «И чё?!» Они и не смотрят. Мне палбоциклиб, гозерелин и бесконечный золедрон назначили, а это точно не лечит. И анализы постоянно – вся вена исколота. И УЗИ. Уколы были один раз в день, а теперь раз в четыре дня – сливают, короче. Ну, а чё им…

– Тань, ты едешь в Кострому. Там Островский, Волга и климат умеренно континентальный. А тут вон, – я показал на вертолёт, стрекочущий за окном, – за пивом сбегать, как языка на фронте добыть.

– Пуля тебя точно не убьёт.

– А как я умру?

– В глубокой старости от отравления водкой. Кстати, ещё в тот раз хотела сказать: у тебя очень вонючий пот. Проверь щитовидку. – Она обняла меня и коснулась стриженым лбом моего подбородка.

В пакетике лежали украденные мною золото и выпуклые драгоценные камни, но их некуда было девать. Целых трихорошие женщиныпроявили ко мне благосклонность за прошедший год, но я снова один. Мои родители живы, но мы не можем разговаривать. Кто-то в окопе, а я подстригаю ногти, сидя на краешке ванной, и это комфортно. Но в любой момент, волей бессовестной ракеты, я могу быть законсервирован в эту ванную, как килька. У меня появилась уютная квартирка с мебелью и видом на клён, но здесь повсюду тень братика Севы – здесь не хочется жить. Я успешно воровал целый год, и меня не поймали, но Гриша Мельник, уборщица, двое охранников, Элеонора с цепки и тётя Вера из восковки уже ходили на детектор лжи. Скоро моя очередь. У меня есть план – уехать в Санкт-Петербург.

Братик Сева никогда не ездил на море, но для отпуска у него существовал специальный ритуал. Он набирал вкусной еды и напитков, запирался в своей комнате и безвылазно неделю пыхтел над компьютерными играми. Потом неделю спал. После таких сеансов он преображался. Мог гулять по торговым центрам или даже пойти со мной на День посёлка. Видимо, так успокаивались его нервишки.

Татьяна после свадьбы потащила Мишку в Турцию и Египет. До этого он предпочитал пить коньяк на берегу Невы (где же ещё!). В Турции у него случилось страшное несварение, а в Египте украли телефон, в котором хранились фотографии всех раздаренных картин.

Гриша Мельник раз в два года вывозил семью в Италию. Посещал футбол, фоткался у Колизея и часами рассказывал о неаполитанской пицце, виски и о том, как приятно закусывать шампанское ризотто. В этом году он поехал к маме в Белгород.

Родители не были на море никогда. В отпуске мама занималась грядками, а отец заливал бетоном дорожки во дворе, которые рассыпались каждую весну.

Про Женю Продан всё понятно. Она, кстати, позванивала.

– Хорошо ли тебе, девица? Хорошо ли тебе, красная?

– Отличные дни. Так спокойно! Папа тоже уехал. В Берлине сейчас. Можно не волноваться за него.

– Храни вас Господь.

– Не смейся. А ты знаешь, забывчивый мой, что мы с тобой познакомились ровно год назад? Жаль, что ничего нормального не вышло. Но зато я кое-что важное про себя поняла. Важнейшее кое-что.

– Так-так?

– Пока не могу сказать. Позже.

Мы вспоминали былое. Женя бормотала, что встречала того самого режиссёра, фильмы которого я пытался ей показать. Видимо, речь о Соррентино. Как у меня дела и что творится в нашем городе, она так и не спросила.

(На море я был один раз. Ездил в Ялту после смены её прописки. Там многое становится ясно о государстве (о государстве вообще!). Государство – это рука, относящаяся безразлично к здоровью своих пальцев, но только благодаря им существующая.)

И вот у меня впервые появились деньги, чтобы куда-то съездить, но теперь ехать было некуда. И все же я взял неделю отпуска, чтобы не встречаться со следователем – Денисом Дмитриевичем, который опять стал таскать наших на допросы.

Мне виделись два варианта развития сложившегося сюжета.

Первый: Денис Дмитриевич выясняет, что пропажи связаны со мной, и наверняка вешает сверху оставшуюся недостачу. Тогда я иду к Василичу и сдаюсь. Приношу всё украденное и прошу меня простить. Наверняка он согласится, увидев пакет с золотом и камнями. Если откажется, скажу, что содержимое пакета никак не относится к заводу, и пусть следак доказывает мою виновность, раз время Василичу не дорого. Всегда можно договориться.

Второй вариант был гораздо лучше. Пусть следствие зайдёт в тупик и останется там навсегда. В таком случае Василич спишет пропажу в счёт недостачи, а я спокойно уеду в Питер за счастьем.

В первые три дня отпуска я пил пиво, сидя перед монитором ноутбука. Опять смотрел тот сериал, который не давал покоя братику Севе (настолько бессодержательное зрелище, что завораживает).

Один день посвятил потреблению: одежда, новый сливной механизм в унитаз, сковородка, что-то ещё.

Утро пятого дня началось с обстрелов, которые возобновлялись через каждые два часа. Я просидел в коридоре с книгой целый день. И даже хотел там же лечь спать, чтобы не посекло осколками, но передумал. Я не собака, чтобы спать на полу. Вся артиллерия мира должна с этим считаться.

В субботу внезапно для себя я отправился в поход. Собрал рюкзак, нашёл в недрах захламлённого братиком Севой шкафа нашу старую палатку и двинулся в сторону посёлка Никольское – прочь из города. (Когда-то Мельник расписывал это место, как рай «для своих». У него там дача.) Почти всю дорогу можно было двигаться по тротуару или лесными тропами.

Жарко не было, дождя не ожидалось. К вечеру я был недалеко от посёлка: пруд, огороды и уютная посадка. Выкупавшись в реке, я установил палатку, развёл костёр и поужинал консервами. Моему уединению мешали только местные рыбаки. Я жаждал опрощения и очищения, как Лев Т.

Стемнело. Квакали лягушки, шелестели насекомые в траве. Было немного страшно из-за темноты и тишины. Я сунул в карман брюк нож и успокоился.

В какой-то момент спел негромко. Потом сидел, глядя на костёр, придавленный воспоминаниями. Тогда-то во мне и зародился замысел. Я размышлял о судьбе родины, о том, что такое «родина» (прежде, кстати, уточнять данное понятие как-то не приходилось), об истории, о будущем. В общем, забивал себе голову опасной абстракцией, как самый замшелый интеллигент. Пытался понять алгоритм, по которому строится отечественная судьба. Скоро, однако, все мои мысли сосредоточились на собственной судьбе. Я делал много выводов, и все они казались невероятно масштабными и мудрыми, такими, какие записывают мудрецы в дневники. Лежал без сна в палатке и прислушивался к шороху ежа в траве, обожая себя и гордясь собой.

Уснуть удалось только после полуночи, а в четыре часа утра я вскочил от взрывов. Как кошка с горящим хвостом, я метался по палатке, пытаясь из неё выбраться. Застёгнутый на молнию выход пропал, как его и не было. Тогда я прильнул к сетчатому окошку палатки и смотрел, как над деревьями, совсем близко, взрываются сбитые ракеты и железными искрами осыпаются на землю. Всего я насчитал семь штук.

Наконец это закончилось. Я нашёл выход и выполз из палатки. Пахло горелым железом. Поднималось солнце. Туман, как дым, стелился в овраге и над прудом. Позавтракав свиной тушёнкой с помидорами, я собрал палатку. До дома планировал доехать на автобусе.

А потому придумал вот что. Раздевшись донага, я разбежался и нырнул в пруд, поверхность которого была покрыта туманом, точно мелом. Вода показалась ледяной, но скоро я привык. Поплавав немного, я вылез на берег, обтёрся небольшим полотенцем, оделся и побрёл к Никольской автобусной остановке. К девяти утра я вернулся домой. Я чувствовал в себе какую-то перемену. От этого было грустно, будто ампутировали что-то или наоборот, пришили лишнего.

Глава 18

Денис Дмитриевич уехал в командировку в Москву. За время следствия он

– Продлевает, сказал, все свои процессуальные сроки.

И свалил. И слава Богу. Хуже налоговика.

– Действительно, достал и костью в горле встал, – сказал Мельник.

Подошёл Коля Бурцев и положил на стол конфеты:

– Помяни дядьку моего, новопреставленного Георгия.

– Что случилось, Коль?

– Написали, что в плен попал, а потом уточнили, что на мину наступил. Привезут через три дня.

Шли унылые летние дни. Жара стояла беспощадная. За что всё это нашему городу. Ладно городу – мне за что?

И тут позвонил Ромка. Тихим голосом сообщил, что в городе и не прочь увидеться.

– Опять в ресторан?

– Нет, – возразил он, – посидим в парке. Мороженое поедим.

Такого предложения я не ожидал и сразу догадался: неладное.

Вечером я подошёл к недвижимому колесу обозрения. Ромка поздоровался со мной левой рукой, потому что правой у него теперь не было.

– Такие вот дела, – сказал он, пошевелив культей.

Я кивнул.

– Мне алкоголь пока нельзя. Давление. Давай лимонаду попьём?

– Схожу, – предложил я.

– Я с тобой.

И мы пошли вместе. Он был в военных штанах и футболке; осунулся, похудел, разговаривал медленнее.

– Ты в Московский аэропорт прилетел? – спросил я, думая, что Ромка ещё вчера был на Ближнем Востоке.

– Какой аэропорт? Я тут лечился. В третьей городской. А привезли меня на УАЗике из-под Харькова.

Разговор без алкоголя, а может, из-за отсутствующей, прежде сильной и загорелой, руки, не клеился. Мы молча кусали мороженое, сидя у фонтана. Потом я попросил рассказать, как там у них всё устроено.

– Как везде.

– Кто победит?

– Родина. Родина, как всегда, победит.

– А проиграет кто?

Ромка впервые улыбнулся. Он разъяснил мне много всякого. Я не задавал вопросов, давая другу выговориться. Материала у него хватило бы на целый концерт. Вынув телефон с треснутым экраном, он хотел показать мне что-то.

– Не хочу. А руку как?

– Случайно. Я из-за машины выглянул, и на тебе! Осколок. Большой. Они летят в метре от земли. Нужно падать всем телом, а не на кортах сидеть, понял? Город будут обстреливать, ты должен сразу упасть, где бы ты ни находился. Желательно за бордюр или ещё что-то укрыться. Откатись, если нужно. – Тут Ромка встал, зашёл за клумбу с какими-то мелкими цветочками и лёг на плитку.

– Да я понял. Не надо показывать.

– Вот так надо лежать. – Ромка, прикрыл рукой затылок. – Лежишь, не поднимаешься. Надо что-то, – он тяжело и неровно откатился к дереву, – вот так, и опять лежишь.

В парке было полно людей. Прилётов не случалось больше недели. В основном дети и мамаши с колясками. Они сразу обратили внимание на солдата в клумбе, но предпочли сделать вид, будто его нет.

– Если глянуть нужно, – выделывал своё Ромка, – смотришь одним глазом. Голова на земле.

Я подошёл и попытался Ромку поднять. Почувствовав на себе мои руки, он не стал сопротивляться. Встал на одно колено, выдохнул и приподнялся. Я обстучал землю с его одежды.

– Это очень важно, понял меня?

– Понял, Ром. Слушай, у меня к тебе дело есть. Ты говорил, что с бриллами работал.

– И что? Квартиру в Москве купил на Арбате. Вот и всё счастье.

– У меня камни есть, а продать не могу. Копейки предлагают, а они неиспользованные, новенькие. Поможешь?

– Сколько их у тебя?

– Пакет.

– Что? Какой пакет?

– Целлофановый, как хлеб продают. Чуть больше половины пакета.

Вечером я пил вино, разложив свои сокровища на ковре. Окна были зашторены, горела только настольная лампа в виде тюльпана, поэтому камни как-то особенно не мерцали. Взяв листок бумаги (какие-то мои древние стихи), я произвёл опись бриллов и золота, указывая примерный размер, вес и название. Этот листик до сих пор со мной, хотя это и не безопасно.

На следующий день я отдал Роману все свои камни. Он шелестел ими, как кубиками подтаявшего льда. Мне было жалко, что они бьются друг о друга.

– Нормальная коллекция. Количество и вес знаешь?

– Да, я всё записал.

– Продам по хорошей цене.

– Какая твоя комиссия?

Роман удивился:

– Никакая. Твои камни, а не мои. Я же по-дружески.

Моя тревога, и так зашкаливавшая все это время, усилилась: «Заберёт камни и исчезнет. Протез себе купит и ещё что-нибудь. А сидеть мне».

Он деликатно подбросил кулёк в одной руке, причмокнул и подмигнул мне.

– Новую жизнь хочу начать. Очень нужно. Уеду, квартиру куплю. Поменяю работу. Сколько твоя комиссия?

– Ну ты Моцарт! Я тебе повторяю: нисколько! Через два дня уезжаю в часть. Недели через две будут новости. Позвоню. С деньгами смогу приехать, если все будет путём, через месяц. Возможно, пришлю кого-то из солдат.

«Украдут! Украдут мои деньги твои солдаты. Или ты украдёшь! Кинешь меня, сука», – думал я, но сказал:

– Спасибо. Буду ждать. Спасибо, – повторил я.

Ромка, помогая себе зубами, раскрыл рюкзак, в котором лежал свёрнутый зелёный свитер, сунул туда кулёк, закрыл замок и на прощанье протянул мне руку. Я потряс её, не сводя глаз со спокойного Ромкиного лица.

Всё. Ромка унёс мои бриллианты. Ощутив тошноту, как от глотка бензина, я тихонько помолился, чтобы все было хорошо.

Искренне в Бога я верил только в детстве. Я боялся не грозы, а здоровенных чёрных туч, нависающих над посёлком. Когда ещё миг назад было ясное небо и вот уже эта громадина поглощает свет. Всегда казалось, что из такой тучи может пролиться не только дождь, но и камни, искры и, быть может даже, тела давно умерших людей. В такие летние вечера я просил Бога защитить себя и маму. Потом религиозное чувство атрофировалось. Как можно верить в Бога, когда виновный сажает невиновного, сильный пасует перед слабым, а честный врёт, чтобы выжить? Да ладно это. Когда платёж за коммуналку в однушке четыре тысячи, как можно верить в Бога?!

Молясь Мамоне, я впервые за долгие годы ощутил надежду, знакомую пассажиру взлетающего самолёта. А что, если достаточно искренне попросить? Ведь многим попросту некогда об этом подумать.

Золото (цепь и трубку) я сдал в курский ломбард. Специально пришлось ехать для конспирации. Обратно деньги вёз в сумке, размером с книжку. Всю дорогу не выпускал её из рук. Дома спрятал рублёвый кирпич в громадную кастрюлю, пригодную только для большой семьи.

Без бриллов было тоскливо, будто вновь Ве-ре-ра-ра ушла. Я не очень доверял авантюристу Ромке, но моя тревожность была обусловлена чем-то другим. Я знал каждый камень, мог долго и интересно о любом из них рассказать. Прежде я иногда доставал их, рассыпал на листах со старыми заметками и проверял их сохранность, ведь порой мне казалось,

Оказавшись рядом с магазином, где работала Анечка, я решил засвидетельствовать своё почтение, как говорится.

Я не сразу её узнал. Воистину деньги и покой преображают женщину. Видимо, она сделала чистку кожи. Никаких прыщей или этих её пятен теперь не было. Загорелая гладкая кожа, аккуратные брови, нарощенные ресницы. Кто-то, видимо, из коллег, научил её наносить макияж. В белой фирменной блузке, в строгой юбке и на каблуках Анечка была просто потрясающей. Увидев меня, она заулыбалась и громко сказала:

– Проходите. У нас большой ассортимент! – Глазами она показала на выход и подмигнула. Я понял, что наше товарищество должно быть скрыто от неуёмных камер.

Повертевшись возле витрины, я ушёл на улицу. Вторая продавец демонстрировала пузатому мужику цепи.

Я сел на крылечко магазина. Солнце жарило нещадно. Было страшно смотреть на небо. Вышла Анечка и повела меня к сирени, в тень. У неё было приподнятое настроение. Очень складно барабанила, что работа ей нравится, коллектив дружный (не то, что у нас), а продавать у неё получается ещё лучше, чем инкрустировать камни. Живёт она с приезжим молодым парнем.

– Наш – пролетарий? – поинтересовался я.

– Да. Современно всё у него. Бизнес собственный строит.

– Ясно, значит, дома сидит и смотрит лекции о мотивации.

Поговорили о планах. В конце лета Анечка собиралась в Сочи, а весной зачем-то в Сызрань.

– Знаешь, что Володя повесился?

– Да, нелепо это. Подозреваю, что его повесили.

– Почему?

– Мне снилось это. Ярко так.

– Но признаков нет. Кому это нужно?

– Непонятно. У всех есть враги.

«Какой безалаберный бред. Снилось ей!»

– Ань, а тебя к следователю не вызывали?

– Вызывали. Уже и детектор прошла. Утомительно: три часа.

– И как? Подозрений нет?

– Нет, конечно. С завода не украдёшь втихаря. Вычислят. Там камеры даже в туалете, поэтому я там никогда не ходила.

– С чего ты это взяла? – насторожился я.

– Чувствую.

Чуть погодя, будто вытягивая из себя слова за тонкую леску, Анечка сказала:

– А вот тут, – она кивнула на магазин, – украсть можно. Знаешь, как?

Она предполагала, что можно поменять бирки и продать серебряную цепь, как цепь из белого золота. Визуально они ничем не отличаются. Нужно только серебряную цепь подходящую по весу купить.

– А если покупатель на пробу посмотрит?

– Сомнительно. Кому она нужна? Если что, скажу, что на заводе бирковщики в спешке накосячили или в отделе продаж заменили. Крайних не найдут. У нас есть цепи по триста тысяч, – добавила Анечка.

– Ань, я совсем не против экспроприации. Даже более того. Но все равно не советую. Мероприятие это нервное и рискованное. Нужно подобрать правильного покупателя-растяпу, перед девочками-коллегами не спалиться. И камеры заметят, как ты бирки меняешь.

Анечка засуетилась:

– Я просто так. Рассуждаю. Слушай, а тебе хочется шампанского? Только ко мне нельзя.

– У меня сухой закон.

– Повезло – шампанское сухое, – она улыбнулась.

«Первая шутка. Самая первая Анечкина шутка», – обрадовался я, но напрасно: лицо продавщицы было серьёзным и даже суровым. Она недовольно погладывала на выпустившие солнечные лучи облака.

– Береги себя, Анечка. Я скоро уеду. Парень у тебя надёжный? Сердце тебе не разобьёт?

Анечка недоумённо пожала плечами. На прощанье мы обнялись. Всё это было трогательно.

Через пару дней вернулся из Костромы похудевший и с усами Мишка. Мы отправились в супермаркет за кроссовками для Татьяны. Ей очень хотелось какие-нибудь белые.

– Ты там спортом занимался? Резвый такой.

– Бег по больничным коридорам.

– Что Таня?

– За бутылкой хотел рассказать, ну ладно. В общем, облучение не помогло. Будут делать ещё одно, но, скорее всего, и оно мимо. Если так, то будет долгое лечение. Бабло нужно. Очень много денег. И не факт, что поможет.

– С баблом всегда так.

Мы сидели на скамейке в торговом павильоне. Пахло дешёвым парфюмом, орали чужие дети, парочки бродили от бутика к бутику. Я пытался поверить в то, что Таня вот так возьмёт и умрёт. Как такое может быть? Кому нужна её смерть? И ещё я очень не хотел оплачивать её лечение, но эта мысль выкручивала мозги.

– Буду квартиру продавать, – решил Мишка. – Платёж большой. Не тянем уже. Жить будем в Костроме. У Таниных родителей.

– А потом?

– Когда? Когда Таня сгорит?

– Когда выздоровеет.

– То будет новая жизнь – там и посмотрим. Когда ты уезжаешь?

– На днях. Идём. Жрать хочется. Булками пахнет.

Пока мы выбирали кроссовки, Мишка буркнул, что хочет уехать в Норильск:

– Вахта. Или как там это называется.

Такого я от Мишки не ожидал. Художники здесь не нужны, а на Севере тем более. Аккуратно я пытался его разубедить, но он и слушать не хотел.

Кроссовки мы так и не купили. За бешеные деньги продавалось только китайское дерьмо, а Татьяна такое носить не станет. Тем более перед смертью.

Через пару дней я помогал Мишке собирать вещи: пучки кисточек, карандаши, бесконечные чёрные балахоны.

– Не спеши с квартирой, – сказал я. – Если совсем труба, тогда и решишь вопрос.

– Выставил вчера. Уже и так труба. Не обижайся, но тебе, что называется, не понять.

«Вот ты удивишься, когда будешь читать письма из зоны в Норильске своём, вахтовик».

В начале августа, коверкая слова из-за неуверенного приёма связи, Ромка назначил встречу. Я так обрадовался, что не смог уснуть. Если что-то и тревожило меня по-настоящему в последнее время, так это мои сокровища. Они обещали покой после этой гонки длиной практически в год.

Я почти убежал с работы, но тут, уже на проходной, меня нагнал очевидно загорелый под иностранным солнцем Денис Дмитриевич. Он выяснил, не менял ли я место жительства и не собираюсь ли переезжать. Мои ответы были отрицательными.

– Надо детектор пройти. Только без обид, ладно? – так, будто мы родственники, сказал следователь.

– Да хоть сейчас, – ответил я, не дёрнув глазом.

– Куда там сейчас, – он махнул рукой, – как свободен будет специалист – скажу. С бухгалтерией у вас бардак, конечно. – Он хотел сказать что-то ещё, но я прервал:

– Можно, я пойду, раз не сегодня?

В назначенном месте я долго ждал Ромку. Сидя на скамейке, я злился сам на себя, за все себе доставленные неудобства. «Не хочешь жить, как живёшь, – не живи», – вспомнил я собственный совет от всех ненастий. Попробуй тут не живи, если

Насчёт Ромки я думал таким образом: «Если половину отдаст, то брошусь на грудь, сопливый от счастья».

– Руки вверх, – услышал я. Оборачиваюсь – Ромка.

– Испугался? Извини. Настроение хорошее. Протез готовят! Скоро пришлют.

Я молчал.

– Держи и не трать сразу. – Протянутый пакетик был тяжёлым.

– Какая твоя комиссия?

Ромка в ответ лишь печально выдохнул.

Ему удалось выручить гораздо больше, чем я ожидал. Настолько больше, что мне стало стыдно, впервые за всё время:

– Ты обязан взять что-то себе за помощь, – сказал я, молясь тихонько, чтобы Ромка отказался.

И он отказался. Причём настойчиво и принципиально. Я даже стал подозревать какую-нибудь провокацию. Соседняя скамейка была занята молодыми, сильными и серьёзными парнями с лопатообразными лицами. Заметив тревогу в моих глазах, Ромка успокоил:

– Да это мои. Что купить собираешься?

– Новую жизнь. Свободную от труда. А сколько стоит, чтобы уголовное дело закрыли?

– Смотря какое. Проблемы?

– Нет ещё, но могут появиться.

– Половины должно хватить.

Обнимая Ромку, я едва сдержал слёзы. Ведь он ничем, ничем совершенно мне не был обязан. Скорее наоборот.

Деньги я сложил в офисные файлы, присвоенные на заводе, и сунул в оставшиеся после Ве-ре-ра-ры чёрные плотные колготы. Бруски были размером с красный кирпич и гнулись, сообщая рукам приятную упругость. Получившийся чёрный мешок нужно было убрать в надёжное место. Ничего лучше, чем вспороть подушку и сунуть туда деньги, я не придумал. Естественно, на этой подушке я не собирался спать, но отныне она всегда лежала рядом, и её кривоватая форма внушала спокойствие.

И всё же что-то было не на месте. Мучила какая-то заноза, делающая моё счастье неполным. Придя домой и спрятав надёжно деньги, я сообразил: Татьяна.

Что-то утром случилось со мной на работе. Из-за плохого сна я стал приходить на завод раньше всех. В то утро на производстве уже успели оказаться Ирина-геммолог и пара менеджеров-оптовиков. Они шептались и хихикали. Перед ними на столе лежали трехкаратные алмазы: пара голубых, штук пять зелёных, один коричневый и два розовых. Несколько дорогущих разноцветных квартир, которые способны обеспечить не только меня, но и моих нерождённых детей.

– А это зачем? – спросил я.

– Есть идея у шефа, чтобы мы сами алмазы обрабатывали, – ответила Ирина. – Красивые, да?

– Хочу сфоткаться, – сказала менеджер.

– На что? Телефонов нет, – возразила другая.

– Ладно, можете взять на проходную один и попросить охранника сфоткать. Только под моим присмотром.

Девушки выбрали голубой алмаз и отошли в сторонку.

Ирина что-то записала в блокнот и спросила:

– Можно попросить?

– Так-так.

– Посторожи, пока мы сходим.

– Легко.

И они ушли. Не знаю, зачем и как у меня поднялась рука, но я схватил зелёный алмаз, сунул его, подлеца, в рот и направился к той проходной, которая вела на парковку. Навстречу мне брёл понурый Гриша. Пряча своё слегка удивлённое лицо, я опустил голову, почти кланяясь. Мельник протянул свою лапу и задумчиво произнёс:

– Подожди-ка секунду. – Подумав, он махнул рукой: – После обеда лучше давай.

Я пошёл дальше.

«Неладная затея. Куда я несу этот алмаз? Сейчас вернётся Ирина и всё поймёт. Можно ли заразиться африканской чумой, если держать алмаз во рту? Сколько он стоит? Ах ты моё щепетильное сердечко».

В сознании возник ответ только на последний вопрос: «Около двадцати миллионов». Как счастливо и спокойно можно жить на эти двадцать миллионов! Ох как бы я на них жил! И ведь не нужно больше. До пенсии можно протянуть, не напрягаясь.

Я прислонился к стенке коридора и подумал. Почесав немеющую щёку, я пошёл вслед за Мельником – обратно в цех. Вынул слюнявый алмаз и положил его на стол. Ещё минут пять я сидел рядышком и целомудренно охранял камни, как орлица яйца в гнёздышке.

Ближе к обеду Гриша отозвал меня в сторонку. У нас было шумно, душно и пахло горелой пластмассой.

Точно скидывая с плеч тяжёлый рюкзак, Гриша начал:

– У тебя кольца в работе…

– Ещё та забота, – перебил его я.

– Возвращай. Василич сказал ничего тебе не давать.

– С какой это радости?

– Колье принесли. Там вместо брилла циркон стоит.

– Какое колье? – Я притворно нахмурился.

– Ты делал год назад. Уродливое.

– Может, ошибся?

– Может. Но тут одно на другое наложилось. Следак считает, что цепь мог украсть кто-то из закрепщиков, а ты самый подозрительный. – Мельник глянул сквозь мутный стеклопакет цеха: – А вот и он бежит.

Следователь Денис Дмитриевич приближался к нам через лабиринт отделов и цехов. Вид у него был озабоченный, в руках папка с пачкой бумаги, точно сценарий какой-то.

«Постановление об аресте», – подумал я, а Мельнику сказал:

– Недостачу на меня повесить решили. Ну, ничего. Я принимаю бой.

– Не ной и не уйди в запой, – подбодрил Гриша.

– Какой запой? Разве что с тобой. Я Ной, и мой ковчег пустой.

– Сейчас заплатишь за простой. – Мельник кивнул на следователя. – Слушай, ты извини, если что. – Гриша протянул руку и улыбнулся. За что он просил прощения, я не знаю.

– Тогда и ты меня, – сказал я.

Со следаком мы ушли в столовую, ещё не успевшую наполниться голодными рабочими. До обеда оставалось семь минут.

– В сейф к цепникам… – начал Денис Дмитриевич.

– К цепевязам, – поправил я, расширяя ментовской кругозор.

– Да. К цепевязам влезли, скорее всего, в тот день, когда не было света, и, скорее всего, уже после рабочего дня. У охранника есть журнал. Он там отмечает, кто когда приходит и уходит. Я это только что выяснил. – Его глаза светились азартом. Он чувствовал, что встал на твёрдую почву.

– Какой журнал? – Моё несчастное сердце удручающе затрепетало. – Охранники наши и писать-то не умеют.

– Умеют. – Следак показал потрёпанную скан-копию. – Последними в тот день выходили ты и ещё пятеро рабочих. Но именно закрепщики сидят рядом с…

– Цепевязами. Нихуя вы на меня не повесите. Я платить ничего не буду. У меня денег нет и никогда не было. – Руки мои затряслись. Глаза наполнились слезами. Хотелось зажмуриться, открыть глаза и проснуться.

– Может быть, – не дрогнув, предположил следак. – В среду на полиграф. Вчера его проходил Николай. Выяснилось, что подворовывает. Я тут же, вечером, его допросил. Он, оказывается, маленькие крестики выносил. Себе на цепь вешал и выходил. Теперь даже сотрудникам с религиозными убеждениями нельзя будет на работу с металлом приходить. В общем, твоя очередь на проверку. Жду в следственном комитете послезавтра в семь утра.

– Легко! – Я поднялся.

– Стой. Тебя в деле ещё нет. Может, и не надо тебе там появляться?

Я всё понял, но виду не подал. Успею ещё.

Трудно было идти навстречу рабочим, несущим в

Я ушёл на парковку и попросил у кого-то сигарету. В курилке было полно народу. Отойдя к забору, я укрылся в тени того самого дерева, благодаря которому мне удалось перелезть через забор, чтобы забрать из бака бриллианты.

Думать ни о чем не получалось – мешала растерянность и жалость к себе. Я курил и смотрел в небо. Плыли тяжёлые серые облака, дул прохладный ветер.

Требовалась мысль, способная успокоить. Я решил, что прямо на детектор принесу следователю часть денег. А если не выйдет, то поеду сознаваться прямиком к Василичу. В крайнем случае дадут условку. Жизнь на условной свободе – она тоже новая.

Швырнув окурок в мусорный бак, я пошёл между рядами машин к проходной. Оказавшись за громадным чёрным джипом Василича, я услышал взрыв. Он был громким и не таким, какие мне приходилось уже сотни раз слышать раньше: теперь близко совсем. Секунду или две – тихо, а потом ещё взрыв и скрежет металла, звон разбитого стекла.

Влекомый потоком пыльного воздуха и какой-то разухабистой силой, я рухнул под джип, как учил Ромка, и покосился одним глазом на кирпичную стену завода.

Ещё взрыв, а дальше треск, гром и скрежет. Громко, так громко, что больно глазам. И тут я увидел, как над крышей завода поднялся огненный клубок, потом такой же, но из дыма. Я прикрыл глаза и почувствовал тесноту. Мне показалось, что джип меня давит. Зашаркав руками по битому стеклу, я откатился под другую машину. Воняло дымом, гарью и пылью. Укрыв голову руками, я переждал ещё несколько взрывов, а потом, даже как-то удивившись относительной тишине, чуть высунул голову и осмотрелся. Потом пошевелился – прозвонил все конечности. Ничего не болело, руки работали, ноги слушались, гнулся позвоночник. Только ладони пекло – они были грязными и неопасно исцарапанными стеклом. Страшно было так, что описать не хватит мощностей у Льва Т. и Фёдора Д. вместе взятых.

Голова ясно соображала. Облизав пыльный палец, я убедился, что рецепторы в норме. Закрепщик был невредим, а вот завод горел. На моих глазах сложилась стена, и я опять прижался к асфальту. Было жарко. Где-то кричали люди. Почти во всех машинах были разбиты стекла. Джип Василича присел на правое спущенное колесо. Я побежал туда, где кричали.

Дома я замечу острый кусочек то ли брилла, то ли фианита. Он неглубоко впился в мой жирный бок. Дрожащими руками он будет брошен в унитаз.

Глава 19

Завода отныне не существовало. Удивительным образом сохранилась часть столовой, раздевалки и кабинет Ткача, который тоже, естественно, выжил, находясь в приёмной Василича. Остальное сломалось, сгорело или лопнуло. Ещё вчера тут бурлила жизнь, а теперь – руины.

Когда достали все трупы, мы скакали по бетонным обломкам стен и собирали в пакеты бриллы, обломки золотых трубок, почерневшие от грязи цепи. Василич, впервые одетый в спортивный костюм, работал с нами. Собирал камни и металл в пластиковое ведро.

Я подошёл к нему и сказал:

– Игорь Василич, я сожалею, но у меня просьба. Игорь Василич, я уволиться хочу. Жить тут невозможно, а теперь работы нет. Храм искусства наш разрушили.

Василич кивнул. Кажется, он был так далеко, что не заметил бы даже повторный обстрел. Нагнувшись, я вытащил мокрую серебряную цепочку и швырнул её в ведро директора:

– Игорь Василич, подпишите без двух недель увольнение?

– Подойди к Светлане Ивановне, – начал он, но осёкся, вспомнив, что она погибла, – к бухгалтеру – Валентине Сергеевне подойди. Пусть подготовит расчёт. С расчётом и заявлением потом ко мне.

– Куда?

Его кабинет был разрушен. У нас почти не осталось целых помещений.

– Я буду в юридическом отделе сидеть. Запрещают вообще-то. Непрочно там, но больше негде. Не бросишь же. Хорошо, что застраховались вовремя.

Гриша Мельник погиб: небольшой, но острый осколок впился в самую маковку. Пытливый следователь Денис Дмитриевич с его версиями тоже. Говорят, от него остался только низ тела, прежде такого подвижного и гибкого. Ира-геммолог погибла, держа алмазы в картонной коробочке. Коля Бурцев скончался от ран в больнице ночью. В общей сложности – тридцать семь человек. Элеонора-цепевяз выжила (была в столовой). Много раненых. Но выживших и совсем, как я, не пострадавших гораздо больше. Всё равно нас больше. Всё равно.

Я провожал Мишку. Сидя на вокзальной скамейке, мы глотали кофе и ждали злосчастного звонка от Татьяны. Готовились к самым страшным новостям. Она должна была позвонить три часа назад, но что-то там помешало.

Квартиру он так и не продал. Снижать цену не хотелось, а «по рынку» в городе, где как карточные домики складываются здания, брать никто не хотел.

– Ты пока вообще объявление убери, – советовал я.

В рюкзаке у меня лежала большая часть денег. Я решился на частичную благотворительность. Это было нелегко. Я будто надвое разделился: одна половина требовала отдать деньги умирающей подруге, а другая била по рукам. Татьяне нужно было чуть меньше, чем у меня есть. Выдумывать я ничего не собирался. Планировал честно признаться, что занимался экспроприацией, и вот теперь передаю вырученные средства в фонд Татьяниного здоровья. Я не видел в этом ничего благородного. Просто понял, что так придётся сделать. В глубине души я рассчитывал, что после выздоровления Мишка наберёт кредитов и вернёт мне деньги – он гордый. Оставалось узнать, сколько точно нужно. Врачи обещали всё посчитать, когда придут результаты. На положительные показатели мы не особо надеялись. Но я решил так: если до отправления поезда мы узнаем, что с Таней всё плохо, то деньги я отдам Мишке немедленно, а вот если информация не поступит, то значит Мамона оберегает меня от трат, хочет, чтобы я хранил денюжки.

Вообще говоря, моя участь должна была решиться не позже девяти утра. Потом перенесли на двенадцать, потом на пятнадцать часов. Потом Таня написала, что точно скажут до конца рабочего дня. И вот уже шёл семнадцатый час. Таня не читала наших сообщений и сбрасывала звонки. Чем ближе было к отправлению, тем сильнее мы нервничали.

Переезжать я планировал в любом случае. Думал: сниму комнату в петербургской коммуналке, устроюсь на любую работу и потихоньку буду доживать свою новую-старую жизнь. Оставшихся денег хватит, чтобы преодолеть адаптационный период, и можно даже не бояться нищеты.

– Если бы Таня не заболела, то меня бы уже закопали, – сказал Мишка. – Вместо этого сижу, пью посреди недели. Только вот мою весёлую, легкомысленную Таню будто похитили. Теперь она циничная и злая.

Утром

– И Таню! И Таню её же болезнь спасла от этой долбаной ракеты. Теперь с ней точно всё будет хорошо! – Я почувствовал раздражение. Мои нервы вообще не хотели сопротивляться. – Не надо сопли размазывать. Сейчас позвонит Таня и скажет, что химия помогла и апельсины.

Подошли менты и проверили наши документы. Я испугался обыска: объяснить, откуда у меня три пачки денег, я не смогу, даже если дадут подумать неделю. Обошлось. Они полистали паспорта, позаглядывали в глаза, как дети или коты, и не прощаясь ушли, причмокивая.

– Я давно тебе хотел сказать, – Мишка отвёл глаза, – ты жадный очень. Тебе нужно это как-то прорабатывать.

– С чего ты это взял?

– Да с того. Каждую копейку считаешь. Это заметно. Ты вот что: хотел переезжать – переезжай. Масштаб увидишь. Я с Таниной болезнью и не знал, что можно так быстро и просто тратить большие деньги. Знаю теперь. Ты не обижайся только. Я по-дружески.

Мы долго молчали.

– А ты, – наконец сказал я, – занимайся тем, к чему душа лежит. Если постараешься, то выпутаешься из омута нищеты и ада пролетарского быта. Пиши на свободную тему, продвигай картины как-нибудь.

– Творчество к деньгам и благополучию не выводит. Оно душу освобождает.

– Опять ты про душу!

– Не идёт у меня. Я однажды ночью молился вот так: «Господи, пусть Таня выживет! Если хочешь, отбери талант и подари другому. Пусть вообще ничего больше придумать не смогу – это ничего! Только пускай она живёт. Здоровая и со мной».

– И?

– И, – Мишка улыбнулся, – пусто сейчас там, где раньше сила ощущалась. – Вот, – он вынул дощечку размером с пачку сигарет, – это тебе.

На дощечке был изображён голый парень, сидящий на стуле с сигареткой на отлёте. На заднем фоне угадывалась моя старая квартира с её обнажённым интерьером. Над головой – нимб.

– «Икона»?

– Да. Моя последняя работа.

– Это же я!

– Конечно. Кто же ещё.

Через час, минут за двадцать до отправления, позвонила Таня и радостно проорала, что лечение, то самое – дорогое и спасительное – не потребуется. Динамика положительная. Ещё много всего впереди, но риск так снижен, что о нём можно шутить. Весь наш житейский вздор вмиг испарился.

– Таблеток нужно купить, но это нормально.

«Купите сами», – подумал я радостно, и мы обнимались с Мишкой. Последние дружеские объятия. Вспомните свои и поймёте меня.

– Выпить бы, – сказал я.

– Поезд, – возразил Мишка. – Мы что же, не увидимся теперь?

– Завязывай! Почему это? Или я к вам, или вы ко мне.

В тот вечер шёл дождь. Я бродил по городу и глотал дорогущий виски. «Иконка» с моим изображением немного намокла. Кое-где рисунок поплыл, но так ещё лучше.

Впервые в жизни я был свободен, мог позволить себе что угодно и, самое главное, испытывал одновременно сотню желаний. Вот только одиночество опять.

Мишка и Татьяна не вернулись в город, а наоборот, сделав доверенность для распоряжения имуществом на родителей, двадцатого сентября покинули отечество. Вещи: склад Татьяниной одежды, какие-то старые Мишкины картины – доставлялись грузовой почтой.

За пару дней до моего отъезда позвонила Женя Продан. Это было так неожиданно, что я заволновался. (Тревожность вошла в привычку.)

– Я в городе. Неделю назад приехала.

– Увидимся?

– Да. Сегодня. А то поезд ночной.

– Куда? В Испанию свою?

– Сначала в Германию. Отдохнуть.

«Да сколько ж можно отдыхать!»

– Ты про завод хоть слышала?

– Про какой завод?

– Ни про какой уже. Чего хотела?

Мгновение.

– Увидеться.

– Давай на нашем месте – возле библиотеки.

– Дождь противный, – возразила Женя.

В самом деле, который день шёл мелкий дождь. Осень, как всегда, сгорала за неделю на глазах.

– Приезжай ко мне, – сказал я.

Я приготовился ко встрече схорошей женщиной:вымыл квартирку, сменил постельное бельё, приготовил отбивные.

Себя тоже вымыл, выбрил, вычистил. Долго смотрел на выросшие бока и живот – когда это произошло? Незаметно, как рассвет.

Вопреки моим томительным ожиданиям, Женя явилась вовремя – ровно в семь.

Выставив на стол мясо и достав из холодильника вино, я побежал открывать.

Из темноты подъезда Женя вошла в прихожую как-то настороженно и позволила себя рассмотреть. У меня не закружилась голова, не подкосились ноги, но сердце ёкнуло. Мгновенно я всё понял и понял даже то, что проиграю, если выдам свою истинную реакцию.

Глава 21

Той же ночью я оделся во всё чёрное, сделал из старой шапки маску, взял большую сумку, вынул ключ, который давным-давно оставила у меня Женя, и поехал по тому адресу, по которому многажды ей вызывал такси. Номер квартиры мне был известен, хотя в гости меня Женя так ни разу и не пригласила.

Нацепив маску и натянув капюшон, чвакая по лужам драными кроссовками, я вошёл во двор. Это был элитный дом для самых-самых богатых: клумба, свежий ремонт, детская площадка с баскетбольным кольцом, паркинг. К счастью, не было ворот, а только шлагбаум.

В такую тёмную и дождливую ночь, с блестящим, как киноплёнка, асфальтом и непроглядным, как горе, небом, да ещё и в маске, я не боялся камеры. Знал, что во дворе я сливаюсь с лужами, стенами, растущим у мусорного бака клёном и сточной трубой.

В пахнущем моющим средством подъезде с яркими ящиками для корреспонденции я опустил на грудь подбородок и медленно стал подниматься на десятый этаж, бормоча собственный старый стишок. По дороге натянул перчатки. Главное, подняться выше третьего этажа, а дальше уже никого не встретишь – все пользуются лифтом.

Наконец, следя за дыханием, я подошёл к двери с атмосферостойким порошковым полимерным покрытием, приложил к холодной замочной скважине ухо и прислушался. Убедившись, что в квартире тихо, я тронул ручку – заперто.

Разобравшись с замком, я открыл дверь, проскользнул в квартиру и застыл, прислушиваясь. Один шорох, и меня здесь нет.

Меня встречала лишь равнодушная темнота. Пахло прежней Женей. Двери всех комнат были открыты. Сделав пару осторожных шагов, я заглянул в каждую. Две были переполненные вещами самого разного рода. А дальняя, очевидно, служила Жене спальней: высокая и широкая не застеленная кровать, зеркало до самого потолка, пыльный телевизор, лампы и шкаф. Везде была разбросана одежда. Тут же какие-то бумаги, тетрадки, коробка из-под фена. В общем, беспорядок, свойственный принцессам.

Вернувшись в прихожую, я захлопнул дверь, опустил жалюзи на кухне, не сразу разобравшись с причудливым механизмом, включил свет и приступил к экспроприации.

Спустя час я ждал такси, стоя в соседнем квартале. Денег оказалось

Также в моей сумке лежал ноутбук. Женя бросила его, как старьё, а взамен купила новый (рассказывала). Та же участь, видимо, постигла и планшет.

Попался мне и «сундук с сокровищами». Среди косметичек я обнаружил шкатулку с украшениями и парой золотых часиков. На кухне в верхних ящиках хранился набор серебряных столовых приборов в целлофане, а в прихожей пара новеньких изящных (с бирками!) кожаных женских сумок (Жеке точно не понадобятся).

Прежде чем захлопнуть дверь, я поковырялся в замке отвёрткой, чтобы сымитировать взлом. На такси поехал не домой, а по адресу круглосуточной пивной, чтобы запутать следы.

Купив там сидра, я побрёл пешком домой, стараясь двигаться через дворы.

Хабар я спрятал в квартире, а в освободившуюся сумку уложил кроссовки, шапку-маску и балахон. Всё это я отнёс в мусорный бак, находящийся в соседнем дворе. Мусор, я знал, увезут утром.

Светало. Я не чувствовал угрозы, плевать было даже на семь разорвавшихся подряд ракет совсем близко и визжащую сирену. Наоборот, азарт, раскачивающий сердце, не давал уснуть. Я чувствовал, что сделал почти всё, что мог, для новой жизни. Осталось совсем чуть-чуть.

Через два дня я уехал в Санкт-Петербург.

Мама утром посетила храм – молилась за моё благополучие. После того как я выжил во время бомбёжки завода, её религиозность пошла на качественно новый виток. Она почувствовала обратную связь. Теперь в её жизни появились поездки на автобусе к святым местам, посиделки с более «просветлёнными женщинами» и специализированная литература. Это значительно облегчает её существование в мире перманентной отчуждённости. (Завидую результату её духовного пути.) Именно от отчуждённости, отравляющей душу страхом пред смертью, придавливающей свободой выбора, парализующей бессмысленностью, травящей одиночеством, я бежал в новую жизнь.

День был хороший, солнечный. Я покидал свой город и не чувствовал ни стыда, ни сожаления. Пошёл бы пешком, когда бы поезд запретили. В сумке хранился хабар, а в специально купленном для новой жизни чемодане – немногочисленные вещи, выдержавшие мой неестественный отбор. Взглянув в родное небо, я вошёл в вагон, разделив жизнь на «до» и «после». Поехали.

Было кое-что странное во время поездки. Я уже засыпал, натянув простыню до подбородка, и тут, сквозь храп соседа-солдата, послышался знакомый женский голос. Есть такая интонация: сюсюкающее-недовольная, будто постоянно жалующаяся. Некоторое время я вспоминал.

Тем временем в темноте плацкарта появились две проводницы не из моего вагона: матёрая, в стоптанных туфлях, и совсем молоденькая, ещё неловкая. Сложно узнать человека в форме – она ведь для того и нужна, чтобы стирать всякую индивидуальность, но мне показалось, что молодая – это Маша Истомина, та девушка, после свидания с которой братик Сева вышел в окно. Они задержались в проходе всего на миг. Стояли ко мне боком. Из обрывков их диалога я понял, что для молодой это чуть ли не первый рейс. Да, за это время Маша могла стать совершеннолетней, пройти курсы и оказаться здесь.

Братик Сева (о, как тяжело ему было себя преодолеть!) попёрся к придурочным Машиным друзьям и вернулся оттуда уже отравленным. Что там произошло? Какая сука его унизила? Эта мерзавка Маша могла сказать, что провела вечер со мной.

А может, всё это мои фантазии, вызванные комплексом вины перед погибшим? Хорошо бы эти вопросы задать Маше Истоминой. И вот она здесь, и всё возможно, но теперь, когда мы подбирались к Москве и только ночь оставалась до Ладожского вокзала – теперь нет. Стоит только заговорить с ней и конец! Я попросту не доеду.

Выпрыгну на ходу, вскрою вены в трясущемся туалете или меня спящего кто-нибудь прирежет.

Я укрылся с головой и до самого рассвета не показывал глаз. Тени проводниц двинулись дальше, задевая пилотками ступни спящих.

В Санкт-Петербурге («Питер» – говорят только гости) я снял очень скромную квартиру на Маяковского, в доме с магазином «Во весь голос». Несмотря на то, что под кроватью у меня хранилось несколько миллионов, к поиску работы я приступил немедленно. Человек без работы – буржуй, а у буржуя нет будущего.

Параллельно я присматривал квартиру из нового фонда. Естественно, я не намеревался обойтись без ипотеки, но имел все шансы отделаться всего несколькими годами рабства. В наше время – это великое достижение. Я – сын библиотекарши и звездочёта – всего за три-четыре года выплачу ипотеку в Санкт-Петербурге! Ещё вчера отказывал себе в столовском пирожке, а теперь такие перспективы.

Как же мне повезло быть лишённым интеллигентских комплексов. Иначе ничего бы от меня не осталось. (Как личность я почти иссяк: нервы, страхи, сомнения, унижения, раздумья, но ведь и осталось достаточно для мучительной, но стабильной регенерации.) Я не стал ломиться в парадную дверь, а, царапаясь и потея, медленно вполз в форточку, не оборвав штор.

Женины вещи я продал. Это было легко и даже весело. Сумки удалось продать проще всего. Украшения дотошно проверяли в ломбарде.

Некоторое время я пытался влезть в ноутбук и планшет, чтобы украсть пару Жениных фотографий той поры, когда она состояла из сорока трех килограммов нежных мышц, но обойти пароли не удалось. Это к лучшему: вон из памяти!

Насколько я понимаю, сейчас она живёт где-то в Европе. В социальных сетях свой новый облик она не светит. Там выморочные, испорченные миллионами фотокамер индустриальные пейзажи.

Наш город сильно пострадал. На дорогих моей юности улицах поселился страх. Он смотрит вслед прохожим из-за бетонных домиков с надписью «укрытие». Женин отец вернулся и занимается восстановлением церквей. Его бизнес не пострадал. Если в этом есть связь, то пусть будет.

Шефы отстроили четверть завода, благодаря страховой выплате и подматрасным накоплениям. Теперь наш завод не ювелирный, а просто цепевязный. Многие наши работают, как и прежде. Другого ювелирного производства в нашем городе нет.

А я… Я провёл две беззаботные недели в Санкт-Петербурге.

Помню, как на третий день проснулся в четыре утра, сердце колотилось, и я не смог больше уснуть. Пошёл бродить по городу. Прекрасное было утро. Пустынный Невский. Тёплый и безветренный. Нулевой коэффициент туристов. Максимальное значение счастья.

В музеи я не ходил, в барах не просиживал, довольствовался минимальным набором пищи. Квартирка моя имела самый скромный интерьер. Кстати, правильно называть её комната. Мне нравится улица Маяковского и то, что лысая голова поэта смотрит в мои окна, но всё же уже через месяц я понял, что придётся сократить расходы на жильё. Спускать деньги на это не хотелось.

Временами я увязывался за группами

Часами я сидел на берегу Невы, подкладывая под задницу рубашку. В один из дней подбежал ошеломлённый мужик, тоже хотел полюбоваться водичкой. Он подошёл слишком близко. Его кеды поплыли, и он свалился в Неву. Я помог ему выбраться и посоветовал валить отсюда на такси – ветер пронизывал. Его жена ржала, а дочь смущалась.

Ещё долго я пригибался во время полуденных выстрелов пушки, но вскоре, как и все вокруг, позабыл о печалях своей родины. Грустный ангел отлетел.

Анечку Бойко привлекли к уголовной ответственности. Она всё-таки продала несколько серебряных цепей под видом золотых. И всё бы ничего, но одну, достаточно дорогую цепь, купил дальний родственник Элеоноры – нашего цепевяза. Они почти случайно встретились в новогодние праздники. Родственник расстегнул рубаху и похвастался тридцатиграммовым «Бисмарком». Элеонора прищурилась, подёргала, рассмотрела пробу и засмеялась. Родственник хотел бежать немедленно в магазин, но дождались второго января. Об этом деле написали в местных СМИ и, естественно, оставшиеся пятеро или шестеро покупателей «белого золота от лучшего производителя региона» кинулись проверять пробу. Вместо заветной «585» стояла таинственная: «925».

Прокурор – кровожадный безумец – просил для Анечки четыре года заточения. Бесплатный защитник оказался человеком совестливым и убедил суд, что хватит условного срока и штрафа. Он часто просил Анечку самостоятельно отвечать на вопросы суда. Понял, видимо, что её непосредственность отлично контрастирует с безжалостностью прокурора.

– Какова была конечная цель реализации подложных ювелирных украшений?

Анечка пожала плечами:

– Ради денег.

– Это понятно, подсудимая. Но деньги вам зачем?

Анечка рассматривала собственные руки, опустив голову. (В сети есть видео из зала суда.)

– Может, требовалось лечение вашим родственникам или у вас имелись долги? – подсказывал судья, гневно косясь на бесплатного адвоката.

– В Краснодарский край думала переехать. У меня от мороза лицо прыщами обсыпает.

– Вы на миллион почти наворовали. Можно было в Париж эмигрировать!

– Я французский не знаю.

– Вы хотя бы раскаиваетесь?

– Конечно. Но на самом деле они ничем не отличаются. Носили бы и носили.

Бедная, бедная девочка. Да разве они могут это понять? Ничем, ничем совершенно это дерьмо не отличается. Только у них – у этих сумасшедших, готовых отдать за кусок метала триста тысяч, – по-разному колотится сердце и всё. «Чем дороже – тем красивее», – говорят им. В ответ их бычьи головки кивают: «Ага, красивее. Дайте две. Нет, три! Тёще ещё подарю».

Мама звонит мне по два раза в день и не верит в то, что я до сих пор жив. По-прежнему она убеждена, что меня или украдут, или ещё что-то. Отец больше склоняется к тому, что меня выкрадут коварные финны. В плохом настроении он пророчит мне судьбу «предателя родины», но вяло, без энтузиазма.

О своих успехах я им почти не рассказываю, а если и проговариваюсь, то это вызывает у них ступор. Молчат, а потом вздыхают: «Понятно. Молодец».

Мишка и Татьяна уехали в Батуми. Они живут очень бедно и уже имеют долги. Мишка печёт пиццу «два через два» в местном кафе, а Татьяна восстанавливается после лечения. Ей ничего нельзя. Иммунитет слабый. Впрочем, они иногда устраивают посиделки с вином и шлют мне фотографии. Я не отвечаю.

Спустя год после переезда крупная отечественная киностудия заинтересовалась моим киносценарием. Я написал его быстро, потому что придумал давным-давно. Я знал, что он понравится. Его написанию способствовало то, что я переехал в тихий Красносельский район. Подрабатывал грузчиком и ночным сторожем – охранял стройку. Там по ночам и писал.

Дело в том, что мы не живём, а реконструируем прошлые эпохи. По моим прикидкам это началось в 2000 году.

Будущее– категория запрещённая. Тот, кто о нём заикается, признаётся либо сумасшедшим, либо экстремистом.

То, что могло бы бытьпрошлым,настолько аморфно, что говорить о нём возможно только при условии предварительно согласованной оптики. (Метамодернистский тезис.)

Настоящее– это реконструкция, в которую вовлечены как отдельные индивидуумы, так и целые группы. (Модус отечественный. Говорить о других обществах не готов, в силу отсутствия эмпирического опыта.)

Все кругом реконструкторы, всё реконструируется. Глобальный театр от Калининграда до Краснодара, от Воркуты до Брянска.

Воронежский поэт (не важно, гений или бездарь) мнит себя не просто так поэтом, а Мандельштамом. Первый, второй или последний писатели спорят о кровавости или святости царей, императоров или генсеков.

Один мнит себя белым офицером, хотя морда бендюжья, другой красным замполитом, хотя весь «крузак» увешан иконами и до сорока душ обслуги.

Народ, что постарше, какправильный советский человек позднего апгрейда,пьёт «Жигулевское» в гаражах, смотрит «Иван Васильевича» и презирает «буржуазные ценности», но при этом исправно погашает кредит с рассрочкой на сорок дней, оплачивает болонское образование детям и одновременно ничего круче и ничего чмошнее Европы вот уже тридцать лет как представить себе не может.

Молодежь утопает в мещанстве и тупости, выступая статистом истории, как курсистки начала минувшего столетья.

Реконструкторы и реконструкция… Как самозабвенно они рядятся в форму прошлых эпох, вытаскивают пыльные флаги, твердят бесполезные лозунги. Никто не хочет быть просто поэтом, функционером, зэком, революционером. Кругом Пастернаки, Громыки, Буковские, Че Гевары.

Богатенькие думают, что они графья, ограждённые от реальности толстым слоем золота, тонкими салфетками, верными слугами и вечным предателем – плебсом. Чернь покорно соглашается на свою извечную роль крепостного. Кивает ещё до того, как барин начал повелевать.

Был моложе – мечтал зажечь фонарь будущего. Сначала опасался замыкания, а потом сомневался: а вдруг кого-то ослеплю. Теперь всё. Теперь я хочу только укрыться от этой реконструкции, не быть участником или зрителем театра с пыльным занавесом. Хочу быть сам по себе.

Поняв всё это, я сел писать мой сценарий, прочитав пять-шесть почти одинаковых книг по технике этого ремесла.

Ещё купил курсы. Там тщедушный мужичонка поучал, что автору прежде всего следует эксплуатировать миф. «Усугублять реконструкцию, возводить её в квадрат», – подумал я. Зачем использовать миф, если гораздо интереснее его создавать?

Работал я усердно и почти сразу набело. Справился за полгода. Работу подписал псевдонимом: Всеволод Продан.

Приведу выдержку сценарной заявки.

Итак, мы имеем национально-ориентированный, направленный на популяризацию отечественной культуры, новаторский, но в то же время традиционный проект с частично государственным финансированием. По сути, это театр размером с небольшой город под открытым небом. По периметру забор

Этот проект воспроизводит ключевые моменты отечественной истории и иллюстрирует наиболее выдающиеся элементы российской культуры. Здесь снимается кино, устраиваются театральные постановки, проводятся экскурсии и проч. Декорации разрабатывались семь лет, причём одну строили в космосе. Половина главных актёров с государственными наградами, режиссёры тем более. Из образа никто не выходит, приметы цивилизации запрещены, за периметр – только по пропуску, зарплаты сумасшедшие.

Тут у нас Владимир крестит в озере народ русский. Девушки в белых платьях, мужики с бородами. Далее Иван III противостоит игу, а рядом Иван Грозный принимает парад опричников. Дальше Минин и Пожарский, Пётр Алексеевич в почти полностью воссозданном Петербурге (по крайней мере, те его части, где я успел побывать). Все императоры, мыслители и нарядное офицерьё.

Писатели, тут же и их персонажи. Бродит задумчивый Толстой, плывёт на лодке Тургенев. А вот и Наташа Ростова, Базаров, Левша с блохой, поручики, капитаны, статские советники, коллежские асессоры, станционные смотрители – все рядышком.

Естественно, Блок, громадный Есенин, горластый Маяковский, авангардисты, композиторы – боги двадцатых годов.

Ленина я помещать туда не стал. Только на плакатах.

Сталин, наоборот, в двух образах: до войны и после. Чтобы каждый нашёл своего: пламенного революционера, геройствующего на эксах, и «мудрого отца народов».

«Военный» квартал самый подробный и громадный – я очень старался, трижды пересмотрев «Освобождение».

Потом трифоновы, евтушенки, аксёновы, окуджавы, тарковские, Гагарин, наконец. Пиво в кружках, сосиски с горошком, «Жигули», панельные дома, дымящие кирпичные трубы, и всякий прочий «миру-мир».

Потом ерофеевы, высоцкие, водка с килькой, олимпиада, солдаты в синих тельняшках, женщины с начёсом, «варёные» джинсы, Саша Белый на всякий случай, Ельцин, естественно, Цой, который жив, и пластмассовая, страшноватая, но податливая и весёлая «перестройка». Пелевин, в конце концов.

Наш герой, молодой человек без конвертируемого прошлого и с неопределённым будущим, наделён всеми отвратительными чертами: трусостью, тупостью, презрением, эгоцентризмом, консьюмеризмом, бодростью. С другой стороны, есть в нём и кое-что хорошее: порой чуткое сердце; иногда он безвозмездно делает то, чего совсем не хочется. На поворотных этапах сюжета он совершает благородные поступки; бывает, стыдится.

Героиня немножко Маша Миронова, только неразборчива в связях.

Антагониста два: циничный, практичный и лицемерный управляющий проектом – Макс (или Феликс, Герман и т. д.) и въедливый следователь, хорошо выполняющий свои обязанности не то от безмозглости, не то от страха. Фамилии почётные: Макаров или Волков.

Наш герой начинает как актёришка, изображающий «Кота Бегемота» в дурацком костюме, но вскоре он подрастает до «Павлика Морозова», а потом и до опричника «Кирибеевича». А потом и вовсе карьерный рост таков, что антагонист Макс (или Феликс, Герман и т. д.) делает его своим первым помощником.

Спустя ещё некоторое время он тащит всё, что плохо лежит. Заключает договоры на мелкий ремонт павильона, а деньги присваивает. Ворует тихонько и продаёт строительные материалы, вывозит костюмы, предметы быта, технику. Обманывает иностранных туристов, собирает дань с наёмных работников и шантажирует наркозависимого актёра, изображающего «Ивана Денисовича». Доходит до того, что однажды он не гнушается сутенёрством: сводит женщину, играющую советскую актрису, и знакомого индивидуального предпринимателя, вставляющего бутафорские окна в разбомблённый «Дом правительства».

Героиня его трагически любит и ждёт. Верит ему, как пенсионер телевизору. Лишь однажды, практически случайно, она предаёт его: «Гришка Мелихов» вскружил бедняжке голову, за что немедленно был вышвырнут за пределы проекта.

В общем, в самом конце на проекте поднимается бунт. (У меня народный, а в итоговой редакции мелкобуржуазный.) Проект вспыхивает, и начинается праздник со страшноватыми кострами нового времени. (В итоговой редакции горе-бунтари осознали ошибочность своих методов и покаялись.)

Главный герой же вместе с героиней хватают награбленное и уматывают в город, воспользовавшись беспорядками. Они рассчитывают на прекрасную обеспеченную жизнь. Он говорит ей какие-то елейные слова, а она поддакивает в унисон.

Город, наконец-то город с супермаркетами, настоящими квартирами и фаст-фудом. Но не тут-то было! Оказывается, что в городе тоже взрыв гражданской активности. Кругом перевёрнуты машины, выбиты стёкла витрин магазинов… Там и тут пожар, кричат женщины, выкрикивают в мегафоны маты мужчины.

В тёмном панельном дворе, где оказываются наши герои, случается стычка горожан с ментами. Нашего героя несмертельно ранят (в итоговой редакции смертельно). Он теряет сознание (в итоговой редакции тут конец фильма, но у меня было лучше – см. далее). Он приходит в себя уже на рассвете, видит повсюду следы ночного кошмара. На балконе одной из квартир реет алый стяг. Ему помогает подняться какой-то мужчина. Участливому незнакомцу около пятидесяти, волосы зачёсаны назад, он в тёмном старомодном костюме. Лицо у мужчины некрасивое. Наш герой не сразу понимает, в чём дело. Ах да, у него косоглазие. Это не сразу заметно из-за очков с громадными линзами. Наш герой вглядывается в некрасивое лицо, силясь вспомнить человека.

– Кто вы? – спрашивает наш герой наконец.

– Жан-Поль Сартр, – отвечает мужчина.

«Естественно, это никуда не годится, но ты молодец. Смешно», – похвалил меня продюсер.

И предложил за сценарий приличные деньги. Такие, которые нельзя платить ни за один, даже самый великий текст. Я почувствовал, что можно попросить больше.

Продюсер сказал, что подумает. Позже, мелочно торгуясь из-за нескольких сотен, он намекал, что мой сюжет ворованный, но никаких прямых доказательств предъявить не сумел.

Свои деньги я не трачу. Они хранятся в надёжном месте, до которого никто не доберётся. Правда из-за этого приходится частенько проверять их сохранность. За время жизни в Питере я не только ничего не потратил из накопленного мною, но и смог отложить кое-что. Ставки по ипотеке растут, как бамбук. Да и не в этом дело. Заботиться о комфорте, тратится на некую бетонную коробку, где спишь и ешь, – это абсурд.

Мои накопления – это труд, слёзы, страхи, алчность, концентрат чужой и, главное, моей жизни. В каждой купюре, как в капельке крови, содержится специальный код, суть которого богаче самой умной книги. Они кричат, смеются и плачут, горько плачут эти деньги. Их вопли будят меня по ночам.

У меня нет и не будет круга общения, я не посещаю кинотеатры, музеи и концерты. Четыре ночи в неделю я пишу, три дня работаю грузчиком, разъезжая с глухонемым газелистом по городу, а в оставшееся время фланирую вдоль Невы. Недавно я продал свой телефон и выручил за него приличные деньги. Позже подберу новый.

К моменту приезда в Санкт-Петербург я набрал двадцать лишних килограммов. «Распёрло от нервов», – как любил говорить Мельник. Дух балтийских болот и эмигрантские лишения действуют лучше всяких диет. Я похудел на три размера, что крайне невыгодно. Новый гардероб обходится в копеечку, а старые джинсы спадают, приходится

Жду, что после окончания переговоров с продюсером выйдет фильм по моему сценарию. Предчувствую споры и ругань – это мне на руку. В конце концов, не во всяком фильме увидишь, как «Бродский» клянчит денег на погашение кредита у «Ельцина», а всё потому, что актёры, их изображающие, старые друзья.

Для белогвардейцев у меня есть «Николай II» со слезящимися глазами, для сталинистов весёлый «Берия» и мудрый «Виссарионович». Для девочек – красивые поэты, художники и музыканты. Отличная линия для извращенцев с «Распутиным», «Клюевым» и «Екатериной II». В общем, каждому мозгу по розге, как мог бы сказать Мельник, если бы его некогда рифмованные рассуждения не прервала разорванная на части и частички ракета.

Недавно я написал письмо продюсеру и предложил рассрочку платежа. В прошлый раз я запросил увеличение гонорара на 23%. С тех пор он не писал. Проверяет мои нервы, подонок. Ну и пускай. Они у меня из твёрдых металлов – я с ювелирного завода золотые трубки вытаскивал. Меня так просто не возьмёшь!

Продюсер скоро сдастся и заплатит мне. А потом ещё один и ещё. Идей у меня полно, главное, написать. Ничего меня особо не отвлекает, так что это вопрос времени. А когда накоплю достаточно, то можно перейти в спокойную, абсолютно автономную стадию жизни. Главное сейчас – терпение, иначе – крышка. Повторится всё, как встарь: завод, заботы, в день – косарь. Я выстрадал уникальный шанс (да, шанс можно выстрадать!), дающий возможность взойти не на трамплин, а на шаткий мостик, с которого, тем не менее, подпрыгивают в счастье. Важно сохранить равновесие.

Хорошую женщинуя и тут не нашёл, и это не особенно меня беспокоит. С нетерпением жду собственного одряхления, когда это уже не понадобится. Социальные контакты даются мне всё тяжелее. Семейная жизнь – это обуза. Финансовая, в первую очередь. Найти классово близкого партнёра практически невозможно. В итоге приходится либо входить в зависимость, либо покровительствовать. Апофеозом покровительства являются дети. Пожалуй, самая рискованная инвестиция. Восемнадцать лет (а с нашей системой образования и уровнем доступности жилья все тридцать) нужно полностью содержать кровинушку, а потом ещё подбрасывать на дни рождения, свадьбы и на взятки всяким голодным до чужих денег упырям.

Ещё насчётхороших женщин:была одна невероятная встреча, больше похожая на наваждение. Всё в этом городе-призраке сон.

В сумерках я брёл через Марсово поле в сторону Дворцовой набережной. Мне приспичило в туалет и, пользуясь относительным сезонным безлюдьем, я пристроился к какому-то кустику. В нескольких метрах от меня шла девушка в сером длинном пальто. Я сразу узнал её по походке. Это была моя Ве-ре-ра-ра.

Торопливо окончив своё служение организму, я устремился за ней следом.

– Вера, Ве-ре-ра-ра, – выговорил я.

Она обернулась.

– Не узнаешь?

Она смотрела на меня, щурясь и, видимо, не узнавала.

– Бывший твой муж! – я развёл руки в стороны.

– Хто?

Я улыбнулся. Ну уж теперь-то меня не проведёшь.

– Ты хто? – повторила девушка, в которой я узнал Ве-ре-ра-ру.

– Вера, я… – я запнулся. От волнения моё собственное, придуманное родителями имя, выскользнуло, как обмылок в тёплой воде.

Она что-то произнесла, но я не разобрал. Прижал ладонь к подбородку и стоял так. Мои веки надулись слезами. Девушка нахмурилась и быстро пошла прочь.

– Вера, – крикнул я и шагнул следом, но её серая фигурка скорее потрусила по дорожке сада кривой змейкой. Вдруг я почувствовал удар по вискам, закружилась голова, задрожали руки. Я понял, что братик Сева смеётся над своим нелепым братцем.

Ве-ре-ра-ра обернулась, оценила моё хромое, пингвинье преследование и уже спокойнее ушла в темноту, потерявшись в ней.

Я присел на корточки, перевёл дыхание, успокоился, потом встал и побежал. Я нагнал её в Аптекарском переулке. Она нырнула в арку дома, я за ней. Мы оказались в полной темноте. Испугавшись, она замерла и прижалась к стене, положив руку в перчатке на кусок торчащей из стены арматуры.

– Верочка, ну это же я. Пойдём со мной. Выйдем к свету.

Я легко тронул её за плечо и попытался увлечь за собой – к выходу из арки. Она закричала и ударила меня сначала по руке, а потом по лицу. Весивший теперь не больше шестидесяти пяти, я закачался.

Она орала своё: «Пожар!», а я тащил её к свету обеими руками за пояс пальто, будто строптивую лошадь за поводья. Мы почти вышли из арки, когда он ударил меня по затылку. Развернувшись от неожиданности, я получил кулаком в глаз, и потом ещё пару слабых ударов ногами. Это был тучный парень с большими синими глазами и бородой. Кажется, он испугался, что убил меня. Из рассечённой губы выступила кровь, и я размазал её по щеке, пытаясь проверить цела ли челюсть. Голова моя кружилась. Попытавшись подняться, я тут же упал на что-то холодное и мокрое. Ве-ре-ра-ру я не видел, а только слышал, как она сказала:

– Пойдём. Не трогай его. Он сумасшедший.

– Он же хотел тебя изнасиловать! – Голос парня успел налиться гордостью победителя.

– Нет, он хотел меня украсть. Это больной человек. Пойдём.

И они ушли.

Такси стоило, как поездка в Африку, поэтому я долго добирался на всех видах общественного транспорта до своего дома. На меня, побитого, пялились в метро, боялись случайного прикосновения к моей куртке.

Дома я первым делом проверил сохранность своих накоплений – всё было в порядке. Отнести бы их в банк и положить под проценты, но ситуация нынче такая, что никому доверять нельзя. Дома надёжнее.

Пока заваривалась лапша, я вспомнил, как тот парень кричал Ве-ре-ра-ре:

– Ты его знаешь?

– Нет, не знаю, – отвечала она.

С готовностью я пробубнил на это:

– Это же я… – но вновь запнулся на собственном имени, – я. Ну я же, – повторил автор этих горестных строк и растерянно уставился в небо без звёзд.

Конечно, я помню свою имя. Оно записано в паспорте, и мама может подсказать. Всего-навсего переволновался. А Ве-ре-ра-ра просто слишкомхорошая женщина,поэтому предпочла не узнать меня.

Новый год я проспал. Мне снился июльский дождь в моём городе. Пузырились ручейки, окрашенные белой свежей разметкой. Кивали кронами зелёные, до оскомины во рту зелёные, деревья. В узких проулках толкались автомобили. На крылечке завода под навесом стояли мои бывшие товарищи, пережидая дождь. Я укрылся за кирпичной стеной и наблюдал за ними. Никто меня не заметил.

Послесловие

История этой рукописи весьма незаурядна, поэтому не

Раз уж книга вышла за моим авторством, то придётся упомянуть немного и о себе. Надеюсь, что не утомлю читателя этими, на первый взгляд, излишними подробностями.

После окончания университета я сразу же принялся работать по специальности, то есть юристом. В своей профессии я достиг определённого успеха, но зародившееся ещё в юности желание писать меня так и не покинуло. Однако в силу занятости мои пугливые попытки на этом поприще не увенчались особенным успехом. И вот я уже отчаялся опубликовать книгу, не представляя даже, что у провидения время движется по-своему.

А всё ж замечу, что довольно досадные обстоятельства позволили мне наконец-то воплотить свою мечту. Зимой минувшего года фирма, в которой я трудился юрисконсультом, обанкротилась, я и ещё с десяток юристов оказались не у дел. Поскитавшись по собеседованиям, я, увы, не нашёл ничего лучше, чем должность репортёра в одном интернет-ресурсе, наверняка известном читателю, но не пригодном для упоминания здесь по гражданско-правовым причинам. Редакция специализировалась на криминальных новостях. Мои первые, ещё стажёрские заметки понравились редактору, и довольно скоро я был принят в штат. Ощутив возможность для воплощения своих писательских амбиций, я с головой погрузился в работу. Брал интервью у сотрудников правоохранительных органов, мониторил другие, родственные и не очень новостные каналы, изучал сводки и даже выезжал на места совершения преступлений. Не чураясь ничем, я мотался на «бытовухи», напрашивался участвовать в интересных следственных мероприятиях хоть понятым, хоть статистом, и много-много времени проводил в компании следователей и дознавателей.

Писать лаконично у меня не выходило, но острый взгляд главного редактора вычёркивал всё лишнее, оставляя лишь самые животрепещущие подробности. Первую крупную публикацию я отмечал в баре, пригласив коллегу из редакции, подружку и старого приятеля, успевшего получить адвокатскую лицензию. Этот малый ещё не наработал приличную практику, но в тот же вечер принялся напрашиваться ко мне анонимным (естественно) информатором. Такой статус ему почему-то крайне льстил. Весь вечер он требовал с меня клятв в том, что полученная от него информация не нарушит принципа адвокатской тайны, которому он, как порядочный защитник, искренне присягнул и не планировал его нарушать.

Утром знакомый молодой следователь разбудил меня звонком и пригласил на вызов. «Возможно, убийство, – сообщил он как можно загадочнее. – Ты ведь давно хотел».

Рискуя вновь оказаться на осмотре трупа беспризорника, наполовину разложившегося в подвале одного из домов на окраине Васильевского острова, я сперва вежливо отказался. Следователь настаивал – это льстило: очевидно, он нашёл в моём лице товарища, способного скрасить его серые служебные будни.

Через сорок минут я уже дремал в его новеньком автомобиле, задыхаясь от дыма бесконечной водительской сигареты. По дороге следователь пояснил, что эксперт и участковый уже на месте и что труп принадлежит молодому человеку. Обстоятельства смерти не установлены, но, возможно, оперативники уже все раскрыли без нас. Заметив разочарование на моем заспанном лице, он ободрил меня надеждой на «глухаря».

Весной в Красносельском районе ещё бесприютнее, чем зимой, а потому настроение моё ухудшалось тем сильнее, чем ближе мы подъезжали к месту происшествия. Грязный питерский снег, наваленный на обочину, навевал тоску.

Наконец мы оказались в крошечной душной квартирке, расположенной на первом этаже хрущёвки. Коридор, прямо кухня, налево дверь – там скудно обставленная комната, в которой, свернувшись калачиком на диване, лежал труп. Жилище это, казалось, было предназначено исключительно для того, чтобы незаметно умереть и беспрепятственно разложиться. (Кстати, это настоящее чудо, что по счастливой случайности труп был обнаружен почти сразу – на вторые сутки.)

Некоторое время я неподвижно рассматривал труп. Молодой человек, очень худой, даже тощий, короткостриженый, с длинными конечностями и бледной кожей. Развернув его на спину, мы обнаружили мелкие черты лица с серыми глазницами и заострённым носом. Следов насильственной смерти заметно не было. Признаков наркотического или алкогольного отравления тоже. «Быть может, яд?» – предположил я, вызвав тем самым сардоническую улыбку у следователя; эксперт же, даря мне повод для гордости, задумчиво повёл плечом.

Далее следователь произвёл осмотр, надиктовывая сам себе данные для протокола, который он заполнял с невероятной скоростью образцовым почерком. Хмурые понятые ждали у входа и кивали, когда это было необходимо, участковый, видимо, нервничая, поминутно оправлял рукава кителя.

«Осмотр производится в дневное время при искусственном освещении. Труп обнаружен собственником квартиры. По прибытию на место происшествия, со слов собственника, входная дверь и окна были заперты. Визуальных следов взлома не обнаружено. Следы борьбы отсутствуют. Квартира состоит из одной комнаты, кухни, коридора и ванной комнаты. Балкон отсутствует». Далее он указал размер комнат, описал их скудный интерьер и принялся описывать позу трупа, способ его расположения на диване.

Мне и раньше приходилось видеть мёртвых, что всё же не позволяет мне солгать здесь, что я привык к их виду. Всякий раз я испытывал скверные чувства и с нетерпением ждал окончания следственных мероприятий.

Соседи ничего толком не смогли пояснить, и напрасно им пришлось надиктовывать показания в тёмном коридоре с тусклой лампочкой, болтающейся на проводе. Жильца они не знали, хотя и встречали его на лестнице – всегда одного и без ручной клади. Бабушка в растянутой тельняшке припомнила, будто покойный обязательно здоровался и никогда не был пьян или в каком-либо другом виде изменённого состояния организма.

Потом начался обыск, в самом начале которого не было обнаружено чего-либо интересного для настоящего повествования. (Спустя несколько минут на моих глазах было кое-что обнаружено – вещь, значение которой сперва никто не придал и о которой позже.)

Отмечу лишь, что личных вещей у покойного практически не оказалось. Отсутствовали также телефон, компьютер и прочие средства коммуникации.

Присутствующий во время обыска собственник квартиры – студент вызвал подозрение у следователя, когда объявил, что жильца видит впервые. Сам он постоянно проживал в Стрельне и сегодня впервые явился навестить арендатора. Квартиру сдавал дистанционно, не имея возможности присутствовать при сделке. Жилье покойному демонстрировала приятельница собственника, живущая в квартале от места происшествия; она же передавала ключи.

«Давайте его паспорт. Копию хотя бы при заселении запрашивали? Мы не нашли никаких документов». Растерянный хозяин пояснил, что жилец обещал прислать паспорт, но это как-то забылось, когда пришла оплата за два месяца вперёд. В общей сложности срок аренды составил пять месяцев и одну неделю. Оплата аренды и коммунальных услуг производилась в полной мере и без задержек. Жалобы от соседей не поступали.

«Как же без документов?» Молодой человек, совсем перепуганный, сослался на положительное мнение приятельницы и собственную занятость.

Отодвигалась мебель, простукивалась плитка в ванной.

Привезённая участковым приятельница Юлия – женщина лет тридцати, – подтвердила, что труп принадлежит именно тому молодому человеку, которому она передала ключи. Он же встретил её, когда она приехала проверить состояние квартиры за неделю до Нового года. «Точно, я же просил Юлю проверить квартиру. Она сказала, что все окей», – спохватился хозяин квартиры. Насчёт документов Юля сказала, что считала этот вопрос урегулированным.

Иными словами, установить личность погибшего не удалось, как во время осмотра, так и позже. Отсутствовали даже отпечатки пальцев иных лиц, какие-либо биологические следы, подозрительные предметы или предметы одежды, не подходящие покойному.

В самом конце обыска, когда все уже извелись от бессмысленности происходящего, оперативным сотрудником в нижней антресоли шкафа, под ворохом старой одежды и обуви, в женском чулке были обнаружены деньги в размере четыре миллиона двести одна тысяча. Денежные знаки (валюта – рубли) хранились в плотных пачках и имели опрятный вид.

Теперь самое время рассказать о наиглавнейшей находке. Среди немногочисленных книг, изданных советскими издательствами, была замечена рукопись, набранная компьютерным способом и распечатанная на ста сорока пяти листах формата А4.

Полагаю, читатель догадался, что именно с ней он ознакомился в данном издании.

Дальнейшие следственные действия не позволили установить личность погибшего. В соответствии с экспертным заключением смерть произошла ввиду аритмической болезни во сне. Следов лекарственных препаратов, алкоголя или наркотиков в организме не было, равно как и следы внешнего воздействия на теле. Прекращение кровообращения, вызванного нарушением ритма сердца, могло стать следствием общего истощения организма. Покойный плохо питался, много нервничал и совсем не следил за своим здоровьем.

Анализ рукописи и дальнейшие оперативные мероприятия, вытекающие из написанного покойным, также не позволили установить его личность, равно как подтвердить или опровергнуть авторство покойного.

Указанные в рукописи топонимы не помогли установить личность покойного.

Так, посёлок Рябиновка не обнаружен на карте Российской Федерации близ реально существующих городов: Белгород, Курск, Воронеж и Харьков. Исходя из представленных местными ОВД данных, за исключением, естественно, Харькова, установить наличие описываемых в рукописи событий не удалось. В оперативных сводках, запрошенных в южных областях страны, не значится информация о том или ином ювелирном заводе, подвергнувшемся ракетной атаке. Выявлены сведения о частичном повреждении крыши ювелирной мастерской в городе Белгороде, но указанные данные никаким образом не отразились на следствии.

Лица, упомянутые в рукописи, также не были установлены. Встречались однофамильцы, проживающие в указанных областях, но полного совпадения, с учётом рода занятий данных лиц, их возраста и социального положения ни в одном из случаев выявлено не было. Реальные следственные мероприятия на этом прекратились.

Говоря откровенно, я всё больше склоняюсь к тому, что это произведение не больше, чем фантазия неудачливого, отказавшегося от анализа реальности фантаста.

Не совсем законно я сделал копию рукописи и добросовестно отредактировал её. На всякий случай, опасаясь того или иного вида ответственности, я изменил все фамилии и имена героев, старясь подобрать наиболее созвучные.

Мною же рукопись разбита на части и главы, выделены отдельные абзацы. Проделывая эту работу, я исходил из собственных литературных пристрастий.

Проснувшийся во мне редактор выбросил отдельные, на мой взгляд, излишние куски, представляющие собой философствования автора или описания природы.

Некоторая редактура была обусловлена правовыми, морально-этическими и эстетическими соображениями. Мне пришлось сократить излишне натуралистическое описание сцен сексуального характера, эпизоды, способные оскорбить чувства той или иной группы лиц или конкретных личностей.

Так, например, удалён выделенный в отдельную 20-ю главу эпизод последней, кульминационной встречи Жени Продан с главным героем. Нелёгкое было решение. Глава обладала несомненной художественной мощью. Знали бы вы, каких красок лишился этот роман! Мою мусорную корзину не сдвинуть с места от тяжести вышвырнутых в неё метафор. Новаторство и самобытность автора остались в этих нескольких трагических листах. Впрочем, раз его некому защитить, то и я не полезу. Вслед за двадцатой главой я выдрал из текста всяческие радикальные допущения повествователя и его друга, названного здесь Михаилом.

Помимо этого, наш неизвестный сочинитель чрезмерно и совершенно бесчеловечно описывает похороны его трагически погибшего брата. Мне показалось, что читателю не стоит портить настроение этими тремя абзацами. Также пришлось сократить выдержки из сценария фильма покойного, который также нигде не был обнаружен.

О проведении собственного, крайне скромного расследования по мотивам, так сказать, данной рукописи, стало известно моему начальству, а потом и сотрудникам следственных органов. Желавшего со мной приятельствовать следователя наказали, а мне пригрозили уголовной ответственностью. Из редакции меня попросили, о чём я теперь ничуть не жалею, так как нашёл работу по специальности и имею загруженность более пятидесяти часов в неделю, что, к сожалению, не коррелирует с моей заработной платой.

Подготовленную рукопись, на которую пришлось потратить уйму месяцев, я отправил в издательство, предупредив, что авторство её сомнительно. В сопроводительном письме я честно указал обстоятельства, благодаря котором текст оказался в моём распоряжении. Издательство сочло историю любопытной. Главный редактор предложил мне заключить договор. Не в силах отказать в объятьях давней мечте, я немедленно согласился.

Почему я решил, что рукопись этого несчастного должна быть обнародована? (Моё желание поместить собственную фамилию на обложку книги не в счёт.)

Я затрудняюсь ответить на этот вопрос. В самом поверхностном виде я могу сформулировать так: читая и перечитывая рукопись, я почувствовал родство с её автором, какое чувствуют, быть может, обезьяны разных видов, имеющие при этом одинаковое устройство конечностей. Не знаю, как выразиться точнее.

Уважаемый читатель! Может случиться, что описанные в книге обстоятельства тебе известны или ты узнал кого-то упомянутого на этих страницах, быть может, даже себя! Если так, то прошу: сообщи об этом в издательство или мне лично.

И постарайся избегать одиночества.

Примечания

Спасибо за чтение

Вернуться к книге