Вячеслав Евгеньевич Ременчик

За гранью времени: Vita aeterna

От автора

Вячеслав Ременчик

И в ночи зияющая тайна

На пути настигнет всё равно,

Так ли уж случайное случайно,

Так ли уж грядущее темно.

Анатолий Аврутин

Эта история была рассказана одним незнакомым мне ранее человеком во время моей прошлогодней рыбалки на Любанском водохранилище. Я повстречался с ним в посёлке для рыболовов и охотников — милом лесном уголке, в котором приезжие любители рыбной ловли и сезонной охоты собирались компаниями и между выходами на воду или в лесную чащу коротали время за захватывающими байками под едкий матерок и традиционную хмельную чарку.

Мой новый приятель, в отличие от многих наших соседей по щитовым продуваемым всеми ветрами домикам, не имел тяги к спиртному и предпочитал ему крепко заваренный чай, сдобренный душистыми травами и луговым мёдом. Раз за разом отхлёбывая из большой алюминиевой кружки дымящийся ароматный напиток, он просиживал все вечера у небольшого аккуратного костерка, который разжигал прямо у крыльца своего временного жилища.

Неприветливое выражение смуглого бородатого лица и категорическое неприятие алкоголя гарантированно отваживали от его огня представителей необычайно разномастной и необычайно общительной толпы рыбаков и охотников. И было похоже, что он по этому поводу совсем не переживал, напротив, судя по всему, ему нравилось проводить время в одиночестве.

Уже на второй день пребывания в любимом и уютном уголке белорусской глубинки я, набравшись храбрости, подошёл к этому странному на первый взгляд незнакомцу и без лишних прелюдий попросил у него рецепт напитка, волшебный аромат которого каждый вечер проникал в комнату и не давал покоя чуткому к любым посторонним запахам обонянию. Как только прозвучало моё бесцеремонное обращение, мужчина скользнул по мне неожиданно заинтересованным острым взглядом и спросил:

— Вы тот самый столичный писатель, под которого здесь держали лучший домик?

— Да, действительно писатель, — ответил я и тут же переспросил: — А чем же мой домик лучше других?

— Этого я не знаю. Но все так считают.

Он достал из сиротливо висевшего на сучке берёзы старого вылинявшего рюкзака вторую кружку, такую же, как у него, и через несколько минут я стал счастливым обладателем душистого отвара из чудесного травяного сбора. Пока я, ещё не решаясь заговорить на другие темы, наслаждался необычайно приятным вкусом, мужчина раскрыл свой рецепт приготовления лесного чая.

— Смесь ягод клюквы и шиповника размять с листком-другим мяты, сыпануть щепотку чабреца, добавить столовую ложку мёда и несколько ягод облепихи. Если не любите облепиху, то можно заменить её малиной.

Он на мгновение задумался, будто вспоминая что-то, и с лёгкой улыбкой добавил:

— Главное при этом думать о добром, плохие мысли добавляют в напиток горечи.

Я добросовестно записал в свой дорожный блокнот подаренный рецепт, не забыв про рекомендации о позитивных мыслях, а он долил мне крутого кипятка в кружку, и душистый парок из неё зазвучал новым ароматом. Незамысловатая чайная церемония послужила своеобразным ключом к продолжению нашего общения, которое, начавшись этим вечером, длилось ещё пять долгих дней.

Мужчина представился Павлом Павловичем, военным отставником, а также счастливым мужем, отцом, дедом, прадедом, к тому же моим земляком из города Бобруйска. Он не скрывал своего довольно преклонного возраста, при этом совсем не походил на старика — крепкий, широкоплечий, с большими жилистыми ладонями и ясным молодым взглядом. Только резкие морщины на высоком лбу и вокруг глубоких глазных впадин, а также жёсткие борозды в уголках тонких, как ниточка, губ подсказывали, что этому человеку уже далеко не двадцать и даже не пятьдесят.

Я немного рассказал о себе и, между прочим, добавил про недавно вышедшую книгу.

— К сожалению, не читал, — признался мой собеседник, — но вас безмерно уважаю только за то, что вы писатель.

Заметив, как у меня удивлённо вздёрнулись брови, Павел Павлович пояснил:

— Поверьте, это не просто слепое почитание таланта, это уважение родилось благодаря одному вашему коллеге по перу, когда-то очень давно спасшему мне жизнь в тот миг, когда я сам готов был с ней распрощаться. Он сделал меня одним из героев своего романа, персонажем, скажем так, неоднозначным, что не помешало мне стать преданным поклонником его творчества. Я даже содействовал переводу и изданию книг этого автора во Франции, между прочим, достаточно большими тиражами.

Когда Павел Павлович говорил о моём коллеге, зрачки его глаз, отражая пламя костра, светились каким-то удивительно тёплым радужным светом.

— Ещё в прошлом году мы с ним здесь вместе рыбачили, и он с борта лодки поймал на спиннинг щуку аж на девять кило. А в этом году, к моему большому сожалению, уже не смог приехать. Сами понимаете — возраст, болезни. Так что воспринимайте наше знакомство как продолжение дружеской писательской эстафеты. Очень надеюсь, что и улов ваш будет соответствующим.

Узнав, что я, как и он, урождённый бобруйчанин, Павел Павлович уже в первый вечер задал мне вопрос, вначале показавшийся странным:

— Вы бывали когда-нибудь в Бобруйской крепости?

«Вот чудак, — подумал я тогда. — Кто же из бобруйчан не бывал на территории этой старинной цитадели, вернее, в тех её фортификациях, что дожили до наших дней?» Но ответил коротко:

— Бывал, и не раз. Ещё пацаном с друзьями излазил там каждый сантиметр и изучил каждый кирпич.

— Так уж и каждый? — с хитринкой в глазах подначил меня новый знакомый. — И под землёй бывали?

— Вы имеете в виду подземные ходы? — переспросил я, хотя сразу понял, что имел в виду Павел Павлович. — Лазили и там, насколько нам дозволялось, и играли в разведчиков.

— Я тоже там когда-то лазил, вот только не из праздного любопытства. И разведчики там тоже были, только с приставкой «контр».

Поймав мой заинтересованный взгляд, продолжил:

— Так сложилось, что в эти дни исполняется ровно сорок лет событиям, известным небольшому количеству ныне живущих людей и связанным с одной сокровенной тайной.

Павел Павлович пронзил меня острым взглядом, после чего морщины на его лице чудесно разгладились, и в отблесках горящего огня он показался мне намного моложе.

— Если вы составите мне дружескую компанию на рыбалке до ближайших выходных, я поведаю вам эту историю. Думаю, что для вас как для писателя она будет весьма познавательна.

Мой отпуск только начинался, свободного времени впереди было много, и я сразу согласился. Признаюсь, что рыбак из меня весьма посредственный, но слушать интересного собеседника я могу бесконечно. Правда,

Мой новый знакомый не обладал особым красноречием, однако имел прекрасную память. Рассказ его был наполнен мельчайшими подробностями, что позволяло с головой погрузиться в атмосферу. При этом я оценил Павла Павловича как мастера паузы, во время которой у слушателя появлялась возможность переварить и осознать услышанное в ожидании продолжения истории.

Многое из того, что было поведано у вечернего костра и среди серых любанских вод на борту крохотной резиновой лодки, показалось мне невероятным и даже неправдоподобным, но я отнёс это к погрешностям богатого воображения моего товарища.

«А почему бы не поверить?» — с вызовом говорил я себе. Разве этот человек похож на лжеца, который на протяжении пяти дней морочил мне голову?! Зачем? Да и рассказанное им настолько глубоко запало в сознание, что и сейчас, по прошествии времени, постоянно живёт во мне.

После долгих раздумий отдаюсь на справедливый суд читателю, как и подобает творцу, прикоснувшемуся к некой тайне. Не требую слепого безраздельного доверия, но очень надеюсь на сопереживание.

Ах да, чуть не забыл! Большую щуку я тоже поймал и распрощался с рыбаками, как и подобает, вкуснейшей ухой — янтарной, как вечерний воздух над водой, и душистой, как тёплая летняя ночь.

Всегда ваш,

автор

Вместо пролога

Из посмертного послания священника ордена иезуитов,

физика-биолога Вольвромея Янушкевича

Бобруйск, 25 марта 1748 года

Труд всей моей жизни завершён, и поставлена в нём последняя точка. Мысли мои о вечном, подсказанные свыше, и непрерывные опыты над всем, что было доступно разуму и рукам моим, изложены на каждой его странице. Однако тот жаркий огонь, что пылал во мне все эти годы, выжег дотла мою беспокойную душу, и ничего в ней больше не осталось — ни любви, ни ненависти, ни прошлого, ни будущего.

«Кто же я? — раз за разом вопрошаю Господа. — Несчастный безумец или гений во плоти? Или всё это рукою рока смешано в одной ипостаси?» Мне не дозволено сие познать. Так пусть же это решат другие, кому суждено жить после меня.

Зато познал я то, что во веки веков не дано познать ни одному из смертных. Мне единственному из когда-либо живущих дозволено свыше прикоснуться к самой сокровенной тайне человечества, к тому, что мы называем Жизнь, и совсем не разумеем, что сие такое.

Неужели теперь я способен повелевать случаем, и формула моя лишает вставшего перед выбором права на ошибку?! Наука и вера, слитые воедино, как будто в одном чудесном эликсире, открывают светлую дорогу в вечность!

Знаю, что открытие сие не принесёт мне никакой славы и имя моё вскоре забудется навсегда. Но гордыней не тешу себя и лишь жалею о том, что сделал, и в молитвах своих денно и нощно прошу Спасителя о прощении, ибо посягнул на то, чем владеет лишь Он, и Сын Его, и Святой Дух. Что это — сошедший ко мне дар Божий или кара небесная? Молю Всевышнего открыть истину, но мольба моя возносится к небесам, а они лишь дождят в ответ. Быть может, это есть горькие слёзы созерцающих меня ангелов? Ответь мне, Господь! И снова не слышу отклика.

Все тридцать долгих лет я творил в кромешной тишине, забытый людьми и Богом, и лишь приблудный пёс, огненно-рыжий, как солнце на закате дня, стал единственным на этой грешной земле, кто даровал мне свою верность. Его печальный взор, отражающий вечность, служит мне надёжной опорой и поддерживает веру в то, что жизнь моя прожита не зря. Прощаясь с жестоким прошлым, верю, что протяжный собачий вой на рассвете у моего крыльца — это плач обо мне, покидающем сей бренный мир, уходящем, чтобы снова вернуться, но вернуться в иной мир, в иные времена, в ином обличье, но в том же сознании.

Та единственная, ради которой всё началось, на этом свете уже не будет спасена. Она день за днём является ко мне в рассветной дымке и зрит в мои глаза с немым укором, и бледные болезные уста её сочатся алой молодой кровью. Завтра, как только солнце уйдёт за далёкий горизонт, мы снова будем вместе и, как много лет назад, сольёмся воедино, чтобы уже не разлучаться никогда. И пёс мой с огненной шерстью будет вечно звать нас, воя в небеса.

Сие творение оставляю потомкам, заверяя каждого, что помыслы мои были чисты, и только вера вела меня к истокам открытия, и не было в моих исканиях ни коварства, ни корысти. Ни о чём не жалею. Да не осудят меня понапрасну.

Тот, кто при жизни звался Вольвромей.

25 марта 1748 года. Впрочем, даты уже не важны…

Глава 1 Профессор. Явление первое

Любая случайность не случайна…

Продолжить наблюдение.

Из личных записей

профессора Э. Е. Пантелеева

Минск, 21 июня 1983 года

Если бы Василий Васильевич не оказался этим субботним вечером в центральном городском парке, то, возможно, его тихая, размеренная жизнь так бы и текла — размеренно, без лишней суеты и каких-либо потрясений. Что повлияло на выбор места для прогулки, сейчас трудно судить: или возникшее внезапно внутреннее ожидание чего-то нового, ранее ему неизвестного, или наконец установившаяся летняя комфортная погода.

Июнь в этом году выдался на редкость тёплым. Уставшие от капризной промозглой весны люди высыпали на улицы как по команде, и город сразу стал смотреться, как и подобает столице: пёстрым, шумным и суетливым.

Поддавшись всеобщему настроению, Василий Васильевич избавился от тёплых одежд и позволил себе вечерний променад по полутёмным парковым аллеям — без головного убора, в лёгком весеннем плаще. Эти неспешные прогулки в полном одиночестве позволяли отдыхать мыслям и настраивать их на позитивный лад после переполненных творческим бдением будней.

Сейчас Василий Васильевич, к собственному удивлению, испытывал истинное наслаждение от своего вынужденного одиночества. Страдания, которые его обычно терзали в покинутой женой квартире, бесследно растворились в предгрозовом воздухе, будто остались дома и поджидали, когда он, уставший и почти счастливый, вернётся в город. И вот тогда они снова обнажат свои мелкие остренькие зубки, вопьются в его нежное ранимое сердце и не будут давать ему покоя всю ночь и весь следующий день, пока ноги не вынесут уставшую от мучений

Это ещё не родившееся произведение он уже оценивал как свой очередной шаг к известности в кругах любителей современного детектива с захватывающим сюжетом, наполненным страшными тайнами. И в эти безмятежные минуты он с удовольствием погрузил в тёплую ласковую негу своё ещё нестарое тело и светлую голову, переполненную дерзновенными мыслями о предстоящем романе.

Нежданно-негаданно его душевная гармония испарилась, уступив место шершавому раздражению, когда, вежливо спросив разрешения, к нему подсел сухонький низкорослый старичок с профессорской бородкой, в осеннем драповом пальто, фетровой шляпе и с тросточкой в жилистой бугристой руке.

— Вы, случайно, не из соцзащиты? — неожиданно спросил источник раздражения, перед этим внимательно и довольно бесцеремонно прощупав взглядом Василия Васильевича от макушки до носков ботинок.

— Нет, — не скрывая досады, ответил Василий Васильевич.

Ему совершенно не хотелось вступать в какой-либо диалог с незнакомцем, поэтому он и сам удивился своему бессмысленному вопросу:

— А что, имеете желание пожаловаться?

— Напротив, — не моргнув глазом ответил старичок, — хочу поблагодарить. Хочу от души поблагодарить за счастливую старость.

— Разве старость бывает счастливой? — с удивлением спросил Василий Васильевич и, в свою очередь, внимательным взглядом изучил незнакомца. Несмотря на странное для летней поры одеяние, он показался вполне нормальным и, судя по всему, о счастливой старости говорил без единой капли иронии.

— Вы считаете, что драповое пальто и фетровая шляпа в летнюю пору — это показатель счастливой старости?

Шутка была довольно удачной, однако собеседник Василия Васильевича оценил её по-своему:

— А вы зря иронизируете по поводу моего облачения, молодой человек, — лицо старика не изменило своего благодушного выражения, похоже, что он совсем не обиделся. — Во-первых, мы, старики, постоянно мёрзнем, даже жарким летом. Во-вторых, это пальто — настоящий Burberry[1], и я его купил в Лондоне, а шляпу — в Мадриде во время моей недавней деловой поездки. Если вам повезёт так же, как и мне, то в старости вы тоже будете стильно и дорого одеты. Если, конечно же, повезёт, — многозначительно завершил свою тираду незнакомец.

— Не буду загадывать, — Василий Васильевич решил откланяться, и не только потому, что не любил драповые пальто и фетровые шляпы, а просто посчитал дальнейший разговор с чересчур приветливым старичком бесполезной тратой времени.

— Не сомневался в таком ответе, — подцепил его незнакомец и бережно за краешек полей поправил шляпу на голове. — У вас вид классического неудачника.

«Это уж слишком, — пронеслось в голове. — Этот антиквариат ещё смеет мне хамить!» Но Василий Васильевич продемонстрировал спартанское спокойствие:

— Интересно, по каким это признакам вы определили? По отсутствию у меня импортных пальто и шляпы?

— И по этим тоже, — продолжил наступление старичок. — Этот дешёвый плащик вам совсем не к лицу, его необходимо без промедления заменить нормальным пальто. Я уже не говорю о древних заношенных джинсах и давно не чищенных вульгарных туфлях со стоптанными каблуками. Вам безотлагательно следует придать себе приличный вид! Могу посоветовать неплохой магазинчик на бульваре Толбухина.

Василий Васильевич невольно задвинул ноги под скамейку, а старик, заметив это, понимающе улыбнулся.

— Но дело даже не в плаще и штанах. Если бы вы даже носили Prada[2]. я всё равно распознал бы в вас неудачника.

И, отвечая на вопросительный взгляд явно обиженного оппонента, старик старательно аргументировал своё вероломное вмешательство в личную жизнь:

— Я наблюдал за вами, когда вы прогуливались. У вас походка неуверенного в себе человека, к тому же вы не знаете, куда девать руки (а это всё от неуверенности в себе), и держите их в карманах. Но когда изредка извлекаете на свет, чтобы почесать нос, то неухоженность ногтей сразу бросается в глаза. И, главное, молодой человек, — это ваш взгляд.

— И что же не так с моим взглядом? — Василий Васильевич старался держать себя в руках и решил дослушать незнакомца до конца.

— Такую грусть в глазах я видел только у моего давнишнего друга Миши Кацнельсона, когда на центральном пляже солнечной Евпатории у него из-под носа увели новенькое кожаное портмоне с полутора тысячами рублей хрустящими банкнотами, припасёнными на шубу для любимой женщины. А я ему говорил, что она столько не стоит…

— Шуба или женщина? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Это уже не важно.

Собеседник на минуту задумался, наверное, возвращаясь воспоминаниями в солнечную Евпаторию, но, быстро спохватившись, продолжил издевательство над невинной жертвой:

— С таким взглядом, молодой человек, нельзя выходить в свет, если только вы не выбрались на паперть.

Видимо, посчитав, что он перебарщивает с «конструктивной критикой», старик немного смягчил тон:

— Я понимаю, что у вас могут случаться неприятности, но советую грустную мину, выходя в люди, оставлять дома. Здесь она никому не нужна, разве только в качестве экспоната кунсткамеры под названием «Так не надо жить».

Старик пристально посмотрел ему в лицо и, улыбнувшись краешками губ, сказал:

— Но усы у вас очень смешные.

После этих слов Василий Васильевич передумал уходить и решил во всеоружии принять бой.

— Извините, как вас зовут?

— Меня? — зачем-то перепросил его старичок.

— Вас, вас, — уточнил Василий Васильевич, — или в нашей беседе принимает участие ещё кто-то?

— «Ещё кто-то» здесь тоже присутствует, — старик посмотрел на собеседника с новым интересом и тут же представился: — Пантелеев Эраст Ефимович, доктор наук, профессор.

— Шаганов Василий Васильевич, — ответил мужчина, без удовольствия пожав сухонькую ладошку Пантелеева. Литератор решил пока не говорить профессору, чем занимается. Старичок уточнил неразборчиво прозвучавшую фамилию и что-то бегло пометил ручкой, играющей золотым отливом, в маленьком, извлечённом из внутреннего кармана пальто блокнотике в элегантном кожаном переплёте.

Шаганов же продолжил контратаку:

— Так вот, Эраст Ефимович, плохой вы психолог, никудышный физиономист и к тому же ненаблюдательный человек.

Не давая опомниться чересчур самоуверенному оппоненту, он стремительно развивал наступление:

— Одежду я ношу ту, которая мне удобна, при этом фасон, модный бренд и цена меня совсем не интересуют. Поверьте, в моём личном гардеробе имеются и пальто, и деловые костюмы, и даже фрак.

Василий Васильевич немного приврал, фрака у него в гардеробе никогда не было, но он посчитал, что упоминание об этом элитном предмете мужского гардероба должно впечатлить профессора. С чувством глубокого удовлетворения заметив, как округлились глаза

— Что касается моей походки, то это всего лишь ранний варикоз со всеми вытекающими последствиями. И последнее, чтобы у вас не возникало больше вопросов относительно моей внешности, — выражение моего лица, может, и не слишком радостное, ибо мне, как большинству живущих на этой планете, есть о чём грустить. Но в те моменты, когда вы так усердно и, не обижайтесь, бездарно изучали мою вполне заурядную внешность, я не предавался какой-либо грусти, а размышлял о своём будущем романе.

Старик открыл было рот, но, упреждая его вопрос, Шаганов продолжил уверенный путь к победе:

— Так как я зарабатываю себе на хлеб насущный литературным творчеством, то мыслительный процесс в моей голове, полагаю, как и в голове любого учёного, есть явление постоянное. И праздные прогулки — не совсем уединение. В это время я нахожусь рядом с моими литературными героями, с теми, о ком в данный период времени пишу или мечтаю написать. Я общаюсь с ними, пытаюсь подвигнуть на какие-то мысли, слова, действия. В общем, занимаюсь обычной писательской работой. Наверное, поэтому лицо моё не сияет весельем, а имеет маску сосредоточенности на творческом поиске, но никак не печали. А усы я отрастил ещё в десятом классе, чтобы казаться взрослее, а потом как-то свыкся с ними. Да, ещё… Таким нехитрым образом хоть чем-то внешне отличаюсь от своего брата-близнеца. Внутренне мы с ним полные противоположности.

— Так вы вершитель судеб?! — неожиданно громко воскликнул старик и, не давая опомниться оппоненту, с таким же задором продолжил: — Вы уж простите меня, ради Бога, я не желал вас обидеть. И произнесённый мною только что бессвязный бред — всего лишь способ познакомиться. Я, знаете ли, в отличие от вас, не люблю одиночества, даже боюсь его. Тем более скоро Всевышний представит мне вечность для этого неуютного состояния.

Шаганову стало искренне жаль старика. Чтобы хоть немного сгладить остроту своей стремительной контратаки перед тем, как откланяться, он решил перекинуться ещё несколькими словами, удовлетворив его жажду общения.

— Вы назвали меня вершителем судеб? По-моему, это перебор…

— Никакого перебора здесь нет! — мгновенно отреагировал Эраст Ефимович. — Нисколечко! Вы ведь только что сами сказали об общении со своими литературными персонажами: «Пытаюсь подвигнуть на мысли, слова, действия». По сути, вы дарите им жизнь и при этом говорите, как эту жизнь прожить. Что же это, как не судьбоносные решения?

— Вы вроде бы всё верно говорите, — согласился Василий Васильевич и добавил: — Но мне кажется, что вы меня необоснованно возвеличиваете.

— Это не я, а вы сами себя возвеличили. Это же не я сделал вас писателем, а вы сами, уверовав в свою исключительность, которую можно назвать литературным талантом, и взявшись за перо, выделили себя из серой людской массы, приподняли над безликой толпой в надежде обеспечить себе бессмертие.

Он пригвоздил Шаганова к спинке скамейки пристальным взглядом и кольнул вопросом, как острой иглой:

— Или я не прав?

Он был прав, и Василию Васильевичу снова захотелось уйти.

А старик как ни в чём не бывало продолжил:

— Прошу заметить, что я люблю читать и с большим уважением отношусь к писательскому ремеслу. Пушкин, Гоголь, Толстой, Достоевский, Диккенс, Лондон, Ремарк! Это боги и небожители одновременно! Я люблю их всем сердцем и душой! Я преклоняюсь перед ними, как перед вершителями людских и не только людских судеб!

Шаганова удивила эта вспышка восхищения, и его интерес к собеседнику значительно возрос. А тот в продолжение своей эмоциональной тирады вдруг обратился к стихам:

…Охрани меня, Боже, от искуса и нищеты,

Ты меня создавал как подобье своё… По дорогам

Поброди Человеком, в песке оставляя следы,

И позволь мне себя хоть мгновенье почувствовать Богом.

— В этом обращении к Всевышнему Анатолий Аврутин выразил не только своё пожелание, но и чаяния всех, я уверен, всех без исключения своих коллег по перу: «Позволь мне себя хоть мгновенье почувствовать Богом…» как смело и всеобъемлюще сказано!

После этих слов Эраст Ефимович вдруг умолк и устремил свой взгляд куда-то в высокую даль за верхушки безлистых тополей, ровнёхонько выстроившихся на широкой аллее. Он как будто вспоминал о чём-то. Василий Васильевич решил его не торопить и молча ждал продолжения проникновенного монолога. Наконец Пантелеев, мягко улыбнувшись, снова заговорил:

— Я ведь не спонтанно сравнил писателя — земного творца — с Творцом небесным. Оба они творят и оба творят в вымышленном каждым из них мире, согласитесь. — Шаганов не возражал. — Ведь Господь так же, как и вы в своих книгах, когда-то выдумал мир, в котором мы имеем счастье родиться, жить, страдать и умирать. Это голубое небо, эти летящие с юга птицы, эта зеленеющая трава, эти деревья с густыми ветвями, я, вы и, наконец, вон та девушка, печально бредущая в конце аллеи, — это всё гениальная, да, да, гениальная Божья выдумка! Но грош цена была бы этому творению, если бы оно осталось в своём первозданном виде. Это была бы книга, в которую не вдохнули жизнь. Вы писали такие безжизненные книги?

Шаганов не успел ответить, но старик и не ждал ответа.

— Книга без жизни! Это очень страшно. Книга, в которой нет мыслей, чувств и действий. Ведь именно этими свойствами вы наделяете своих персонажей, кем бы они ни были. Тем же, чем наделил Всевышний разумные существа на этом никчёмном голубом шарике. Он же и Творец, Он же и читатель своего далеко не совершенного произведения.

Когда старик сделал очередную паузу, Шаганов посмотрел на наручные часы и удивился: он ни с кем из посторонних так долго не общался. Но его жест с часами Эраст Ефимович воспринял по-своему.

— Вы торопитесь? Мне, право, неловко, что я отнял у вас столь много времени, но очень прошу ещё самую малость вашего драгоценного внимания. Я как раз подошёл к главному.

Он на мгновение отвлёкся, проводив цепким взглядом замеченную им ранее рыжеволосую стройную девушку, и с не меньшим воодушевлением, чем четверть минуты назад, продолжил изложение своих мыслей:

— Ответьте мне, пожалуйста, как писатель читателю, что нужно, чтобы сюжет романа заинтересовал и заставил проглотить книгу, как говорится, в один присест?

Шаганов задумался над ответом, а старик в уже знакомой Шаганову манере не стал дожидаться:

— Интрига! Вот что нужно! А что такое интрига? Это непредсказуемость! Сюжет, который предсказуем, априори не интересен читателю и не заслуживает его похвалы. А что такое непредсказуемость? Это синоним неожиданности! А неожиданность

Что значит предназначена? — писатель прервал увлёкшегося рассуждениями учёного.

— Странно слышать этот вопрос от того, кто ввергает в неожиданные ситуации своих персонажей, таким образом подчиняя их мысли, чувства и действия воле случая. «Предназначена», мой дорогой друг, это значит, что для каждого имеется своя неожиданность.

— Но неожиданность не может быть закономерной, — не сдавался Шаганов. Обращение «мой дорогой друг» ему было приятно, ибо его никто никогда так не называл.

— Мой дорогой друг, поверьте учёному-биофизику с огромным трудовым стажем: в каждой закономерности встречаются неожиданности. Вот, к примеру, чудо техники — авиалайнер — каждым своим движением в воздухе подчиняется законам аэродинамики, но достаточно маленькой неожиданности на его пути в виде небольшой стайки птиц, как он превращается в бесполезную жестянку. И хвала Господу, если молитвы пассажиров о спасении будут им услышаны.

Небо сверкнуло молнией, в вышине что-то заклокотало, затрещало и звучно охнуло. Эраст Ефимович посмотрел вверх и приподнял воротник своего добротного пальто, наверное, повинуясь привычке.

— Итак, мы с горем пополам подошли к самому важному моменту нашей беседы, так сказать, апогею. И мне потребуется ещё несколько мгновений вашего личного времени. Уж послушайте назойливого, но совершенно безвредного старика…

Шаганов не понял этого «с горем пополам», но не рискнул уточнить, хоть и был уверен, что аргументация будет озвучена незамедлительно, однако она может нарушить размеренный ритм разговора. Ему уже вовсе не хотелось уходить. Беседа, начатая с критики его внешности и незаметно переросшая в обсуждение теории случая, была интересна, и он ждал выводов из всего, что было озвучено профессором. Но, как оказалось, до резюмирующей части «лекции» не так близко, как обещал Пантелеев.

— Мы всё ещё говорим о литературе? — на всякий случай уточнил Шаганов, чувствуя, что вымысел и реальность начинают переплетаться в его сознании.

— Пока да, — заверил его старик и загадочно улыбнулся.

В этот миг писателю почудилось, что рядом с ним не обычный пожилой человек, а сказочный чародей, готовый вот-вот совершить волшебство. Словно в подтверждение его подозрений, старик заговорил о сказке:

— Вы, надеюсь, ещё не забыли тот самый былинный камень на распутье, что ставит богатыря перед выбором, недвусмысленно предупреждая: «Направо пойдёшь — коня потеряешь, себя спасёшь; налево пойдёшь — себя потеряешь, коня спасёшь; прямо пойдёшь — и себя, и коня потеряешь». Вот оно, вечное людское «если», то самое, что зовётся случаем!

— Но выбор всё же остаётся за богатырём! — воскликнул Шаганов и сразу осёкся, осознав пустячность произнесённого.

— Конечно же, за ним, милым, — мгновенно согласился профессор, — но вот выбирает он лишь из того, что ему предлагается. Может же повернуть назад и найти другие пути без этого дурацкого камня, так нет — упорно стремится туда, где его подстерегают роковые неожиданности.

— Действительно, — согласился писатель, — почему же он не идёт назад? Ведь это самое простое решение.

— Ответ на поверхности, мой дорогой друг, — тоном бывалого сказочника промолвил Эраст Ефимович. — Если он повернёт коня в обратном направлении, то всё равно рано или поздно столкнётся с выбором, случайным выбором неслучайных случайностей.

— По-вашему, выходит, что куда бы ни поскакал богатырь, несмотря на наличие вариантов, каждый его шаг предрешён заранее?

— Вы необычайно догадливы! — пошутил профессор. — Всё как в жизни! Достаточно привести в пример известный цивилизованному миру феномен Вольфа Мессинга. Его дар предсказывать будущее до сих пор не получил научного объяснения. Вместо того чтобы исследовать его, сделали вид, что этого не было. А ведь было! Он действительно безошибочно говорил о будущем! Этому имеется множество задокументированных свидетельств. И вот вам ответ на ваш вопрос: как можно предсказывать то, что заранее не предрешено? Конечно, как говорят некоторые доморощенные исследователи феномена Мессинга, ему ввиду врождённой способности к чувственному анализу на уровне подсознания удавалось выстраивать логические цепочки вероятных событий. Смешно и нелепо это звучит. Господа исследователи игнорируют главное! Случай! То есть ту случайность, которая способна мгновенно разрушить любую самую совершенную логику, и предсказание не сбудется! Дарованная свыше способность предсказывать будущее — это не что иное, как случайная или закономерная возможность получить доступ к тому, что уже задумано высшими силами и только ждёт своего часа.

Василий Васильевич смущённо улыбнулся. Он верил в феномен Мессинга, и поэтому аргумент сработал.

Эраст Ефимович делился с Шагановым своими мыслями так просто, словно делал это каждый день с любым встречным.

— Старик Эйнштейн мне как-то написал: «Всё предопределено, каждые начало и конец, над которыми мы не имеем контроля. Это предопределено как для насекомого, так и для звезды. Люди, овощи или космическая пыль — все мы танцуем под таинственную мелодию, которую наигрывает вдалеке таинственный волынщик»[3] Каково? И это слова великого материалиста!

— Вы шутите? — недоверчиво произнёс Шаганов. — Вы действительно переписывались с Альбертом Эйнштейном?

— И не только с ним одним. Вас это удивляет?

— Честно говоря, да!

— Как-нибудь я покажу вам его письма. У него были проблемы с грамматикой. А теперь! — профессор парадно посмотрел на Шаганова, вернул воротник пальто в прежнее положение и в очередной раз поправил шляпу. — Достопочтимых господ прошу встать во фрунт! Дамам оторваться от пасьянса! Официантам подать шампанское!

Василий Васильевич, прочувствовав торжественность момента, готов был встать, но, приметив озорные огоньки в глазах собеседника, лишь по-офицерски выпрямил спину и приподнял подбородок.

— Многовековая мудрость, мой дорогой друг, воплощённая в былинном эпосе, — это не нынешняя развлекательная литература, так сказать, а тайны таинств естества, когда-то распознанные нашими предками и из анналов матушки-природы извлечённые на свет Божий. Кстати, о Боге, — старик глянул в небеса, как будто собирался по-дружески подмигнуть кому-то, наблюдавшему за ними из-за тяжёлых дождевых туч. — Библия — это же по сути своей былина, я бы даже сказал, поэма о Тех Троих, кому неведома случайность, так как они знают обо всём наперёд. И не только знают, но и вершат судьбы людей через эти самые неслучайные случайности.

— Отец, и Сын, и Святой Дух? — выпалил Шаганов, почувствовав себя прилежным учеником у классной доски.

— Именно! — громогласно подтвердил старик. — Я верю в их существование, и это при том, что я учёный-материалист и принципиально придерживаюсь агностических взглядов. Нет, Те Трое — не порождение человеческой фантазии, это совершенное воплощение высшего разума, управляющего бессмертной и бесконечной системой, той, что мы называем Вселенная.

— А теперь снова опустимся на нашу грешную, погрязшую в человеческих пороках, распрях и ничем не объяснимом безумии Землю. Надеюсь, вы тоже, как и я, заприметили эту милую стройную рыжунью, вроде

«Ещё бы не приметить, — подумал Шаганов. — Она уже три раза продефилировала, но, судя по её скучающему взгляду, брошенному на наши изрядно потрёпанные временем обличья, мы оба ей вовсе не интересны. Девушка ищет других знакомств». Но вслух не произнёс ни слова, понимая, что Эраст Ефимович в его ответе совсем не нуждается.

— Что привело её в этот парк, мы с вами не знаем и можем только догадываться. Но пусть это останется для нас тайной. У девушки грустный взгляд, возможно, какие-то ожидания, возложенные на эту прогулку, не оправдались. Она уже скромно грезит о тихом вечере, проведённом в одиночестве на диванчике, укутавшись в тёплый плед, в своей уютной малогабаритной квартирке. В данную минуту девушка движется, может быть, не к самой лучшей для неё цели по центральной аллее в направлении выхода из парка. Обратите внимание, буквально через несколько шагов её ждёт развилка дорожек.

Эраст Ефимович не спеша протёр ослепительной белизны носовым платком толстые линзы очков и, когда они снова оседлали его переносицу, продолжил своё наблюдение.

— Если она пойдёт прямо, у неё есть все шансы вскоре оказаться под любимым пледом на диване у телевизора. Если она свернёт налево, то, вполне возможно, подвыпившие парни, вольготно разместившиеся на скамейке под старым тополем, могут создать для неё нежелательные проблемы. Я лично не хочу, чтобы эта милая девушка столкнулась с такой неожиданностью. Остаётся правая аллея. Если по воле судьбы она окажется там, то через шагов тридцать-сорок поравняется с очень похожим на моего аспиранта кучерявым парнем, который, слегка прихрамывая, движется навстречу. И если он обратит на неё внимание (а она действительно заслуживает этого), то многое в жизни девушки может измениться. Вот только не могу знать — в лучшую или худшую сторону. Ведь и за оградой этого прекрасного парка всё зависит от выбора и тех самых неслучайных случайностей: если, если, если…

— Разве он прихрамывает? Не замечаю. Но посмею возразить вам. Он не обратит на неё внимания. Уж слишком они разные, чтобы стать парой, — Василий Васильевич постарался придать уверенности своему голосу.

— Как знать, как знать… — задумчиво сказал профессор и повторил произнесённое ранее загадочным тоном: — Если, если, если…

Девушка уверенно свернула направо, но, поравнявшись с молодым человеком, скользнула по нему взглядом и отвернулась. Тот, погружённый в свои мысли, прошёл мимо. Красавица оглянулась, посмотрела ему вслед, на её милом лице читалось разочарование.

На мгновение Шаганову показалось, что эти двое знакомы. Когда же они разошлись и продолжили двигаться каждый в своём направлении, писатель самодовольно хмыкнул.

А Эраст Ефимович молниеносно отреагировал на этот хмык:

— В таких делах никогда не торопитесь с выводами, молодой человек.

Случайность — госпожа весьма капризная…

Не успел профессор закончить фразу, как тяжёлые тёмно-ультрамариновые тучи над бесформенными верхушками парковых тополей блеснули бледным светом молний, потолкались друг с другом, словно расшевеливая небесную тесноту, и лениво плеснули на землю мелким дождиком. Девушка снова бросила взгляд на удаляющегося парня. Тот, уже совершив с десяток торопливых шагов, неожиданно оглянулся и раскрыл над головой большой чёрный зонт. Молодые люди встретились взглядами.

Через мгновение укрытая под круглым пузатым куполом парочка с видом только что обвенчанных молодожёнов неспешно побрела в направлении сияющего яркими огнями города. Новый знакомый Шаганова проводил молодых людей тёплым взглядом, затем элегантным движением превратил свою трость в зонт, раскрывшийся с глухим хлопком над их головами. От звука падающих на плотную материю капель на душе стало тепло и уютно, и Василий Васильевич почувствовал приятное внутреннее желание задержаться на этом месте как можно дольше.

Профессор, будто уловив новую нотку в настроении писателя, продолжил свой эксперимент:

— С данной минуты эти двое находятся в одной лодке. Они погребут вёслами какое-то время или до конца жизни по волнам новых случайностей, многие из которых вольно или невольно будут делить пополам. Но прошу заметить, мой дорогой друг, сколько даже в этой простой ситуации неслучайных случайностей. Можете не считать, но обратить внимание на все «если». Если бы не пошёл дождь, молодой человек не раскрыл бы свой зонт. Если бы не было этого зонта, юноша ввиду своей врождённой скромности, вероятно, и не нашёл бы повода сблизиться с понравившейся ему девушкой. Она бы прошла мимо, не найдя повода сблизиться с ним, так как тоже скромна и к тому же знает себе цену. И пошёл бы каждый своей дорогой навстречу новым неожиданностям, которые предназначены ему единолично. Так что, мой дорогой друг, как ни крути, а счастье — это если, если, если…

Вместе с тем моё счастье — понятие не однозначное, ведь каждый вкладывает в него свой смысл. Для кого-то — кружка «Баварского» со свиной рулькой на ужин, а для кого-то — неделя беззаботного отдыха на Занзибаре. Но в любом случае это результат удачного выбора на развилке дорог, когда наши ожидания в той или иной мере удачно реализуются. И чем чаще эта удача сопутствует нам, тем счастливее мы чувствуем себя. Счастливый человек — удачливый путник. И, наоборот, неудачник — это тот, кто обрекает себя на несчастье, раз за разом совершая неверный выбор. Он несчастлив не потому, что не умный, ленивый или безалаберный. Отнюдь нет! Это всё вторично! Первичен выбор! И всё, что следует за данным выбором, — твой рок, твоя судьба, твоя стезя, назови как хочешь, — это то, что предписано тебе сверху ровно настолько, насколько ты заслужил вольно или невольно, что-то там выбирая.

Профессор произнёс это обыденным деловым тоном, как будто находился сейчас в своей лаборатории и проводил в присутствии желторотых практикантов привычные поднадоевшие научные манипуляции.

— По-вашему, выходит так: всё, что случается в нашей жизни, независимо от наполнения случившегося, кем-то предопределено? И, как ни крути, ты всё равно получишь то, что для тебя уготовано свыше? — спросил Василий Васильевич и невольно придвинулся ближе к профессору, укрываясь под раскрытым зонтом.

— Не совсем так, мой дорогой друг, свыше нам даровано право выбора. И уже за развилкой дорог нам уготованы те самые неслучайные случайности. Я уверен, что мой отец, испуская дух под толстым стволом сосны на магаданском лесоповале, очень пожалел о том, что уступил одноногому баптисту блатную должность бухгалтера в конторе.

— Но на Колыме-то, я надеюсь, он оказался не по своей воле? — Шаганов взглянул на зонт и отметил про себя, что он совершенно новый, добротный и явно не отечественного производства.

— Конечно же,

Я в этом плане удачливый человек. За все страдания, перенесённые моими предками, мне дарована долгая и счастливая жизнь. Мой выбор неизменно имеет желаемый результат. У меня есть любящая и верная жена. Согласитесь, так везёт далеко не каждому, точнее, подавляющему меньшинству. Её борщи и пельмени шедевральны! К тому же она талантливый учёный. Я обязательно приглашу вас к нам в гости в «пельменный выходной». Но готовьтесь внимательно слушать её бредни о популярной теории замедления времени.

Шаганов сглотнул слюну. Он любил пельмени и уже жаждал оказаться в профессорской квартире в кругу идеальной семьи, даже через пытку теорией замедления времени. А Эраст Ефимович, озаряя окружающую дождливую морось своей лучезарной улыбкой, продолжил:

— НИИ, который я долгое время возглавляю, — это моя вторая семья. Я люблю свою работу, и она любит меня. Остаётся только одно — жить и этой жизни радоваться. Эх, если бы знать, сколько мне ещё отмерено, чтобы не плодить невыполнимых планов.

Его улыбка потеряла свой благостный свет, но через мгновение снова залучезарила.

— Не подумайте, что моя долгая жизнь — результат каких-то опытов или унаследованные от предков гены. Ничего подобного! Это обычное везение, тот самый случай… И это везение меня иногда пугает. «Не может быть, чтобы человеку непрерывно везло», — иногда говорю я себе. Конечно, чтобы мои откровения не вызвали у вас сомнений, признаюсь, что мелкие неприятности иногда случаются, к примеру, внезапное обострение артроза или жирное пятно на новом галстуке. Но эти случайности меня даже не расстраивают.

Шаганов с грустью слушал своего нового знакомого. Василий Васильевич считал себя классическим неудачником — и в жизни, и в творчестве. Ему вдруг показалось, что если его дружба с профессором Пантелеевым продолжится, то госпожа удача, принадлежащая этому невероятно успешному человеку, обязательно коснётся и его.

Тем временем Эраст Ефимович продолжил свои откровения:

— Потребности мои с каждым днём становятся всё скромнее и незамысловатее. Проснуться в моём возрасте — уже большая удача. Этого я и желаю себе каждый вечер, укладываясь почивать. Ни спокойной ночи, ни добрых сновидений, а только одного — проснуться утром и прожить для чего-то дарованный мне ещё один день. Признаюсь, днём сегодняшним я вполне доволен, ведь он подарил не только тёплую погоду с любимым дождём, но и утреннее общение с нашим дворником и по совместительству народным поэтом Альбертом Францевичем Кузиным, близким другом вездесущего Бахуса, почитателем великого Петрарки, человеком образованным, редчайшим интеллектуалом и прекрасным собеседником. Но самое важное моё приобретение — зарождение дружеских отношений с личностью далеко не ординарной, безусловно, талантливой, неустанно ищущей истину в бездне абсурда и бессмыслицы. Вершителем судеб!

Шаганов сразу и не сообразил, что речь идёт о нём, но профессор, заметив замешательство на его лице, молниеносно расставил акценты:

— Да, да, молодой человек! Это всё о вас! Я благодарю судьбу за нашу встречу. Уверен, что и старый выживший из ума профессор не принёс вам особых неудобств и может рассчитывать на продолжение знакомства.

Василий Васильевич снова не успел ответить. Эраст Ефимович в уже полюбившейся ему манере безостановочного монолога, словно с учебной кафедры, продолжил фонтанировать соображениями из теории неслучайных случайностей:

— Даже страшно представить, мой дорогой друг, что наша встреча могла бы не состояться. Для этого мне достаточно было, согласно своему обычному распорядку, выдвинуться на прогулку часом позже или хотя бы присесть на другую скамейку, допустим, вон ту, что еле видна в конце аллеи под старым ветвистым клёном.

— Почему же вы этого не сделали? — поинтересовался Василий Васильевич.

— Всё банально просто. В сегодняшнем вечернем телеэфире — прямая трансляция футбольного матча Лиги чемпионов. Буду болеть за «Валенсию». Вот и решил вопреки традиции прогуляться пораньше. А эту скамейку я облюбовал очень давно. Мы на ней прошлым летом с моим соседом Аристархом Амвросиевичем Гусевым, царствие ему небесное, каждый день состязались в шахматных баталиях. Эх, видели бы вы гамбит Кохрена в моём исполнении!

Добрый взгляд Эраста Ефимовича заиграл яркими шкодливыми искорками, и старик показался Шаганову ещё моложе. Писатель улыбнулся в ответ и сразу получил очередную порцию откровений:

— Мне по душе эта скамья ввиду её удобного расположения: сверху — густая тенистая акация, а перед глазами — развилка в виде трёх аллей. С этого места открывается прекрасный обзор людской суеты и людского выбора: прямо, направо, налево, прямо, направо, налево… У каждого свой выбор, своя стезя, своя судьба.

Выбор, выбор! Мы постоянно выбираем, следуя изо дня в день по дорогам случайностей! При этом сам случай влияет на наш выбор для чего-то великого. Вы знали, что основатель ордена иезуитов Игнатий Лойола[4] создал это могущественное сообщество единоверцев благодаря случаю?

Шаганов этого, конечно же, не знал. Удовлетворённый его беспомощным молчанием Эраст Ефимович продолжил:

— Тринадцатый ребёнок в семье, он не мог рассчитывать даже на мизерную долю отцовского наследства. Ему оставалось искать удачу на военном или духовном поприще. Выбрав первое, Лойола в одном из боёв вскоре был ранен в обе ноги. Прикованный к постели развлекал себя чтением религиозной литературы, в результате чего уверовал в своё сверхъестественное предназначение. Всего лишь случайное ранение — и мир потерял, может быть, талантливого полководца, но однозначно познал гениального авантюриста и обрёл его воистину бессмертное творение, живущее и поныне. Вот он, случай, повлиявший на выбор!

Лишь в двух природных необходимостях нам право выбора не дано — в нашем рождении на свет и естественном уходе в мир иной. Сии великие таинства пока подвластны лишь Тем Троим. Но это пока…

После многозначительного «пока» старик умолк и снова устремил взгляд поверх деревьев, в серое дождливое небо, будто там, за тяжёлыми свинцовыми тучами, он высматривал Тех Троих. Заметив, что дождь прекратился, он бережно закрыл зонт, вернув его снова в состояние трости, потом опять старательно протёр носовым платком линзы очков, в очередной раз поправил и без того идеально восседавшую на голове шляпу и, наконец, повернулся к собеседнику лицом.

— Так что наша встреча, мой дорогой друг, — результат моего выбора. Поверьте, я никоим образом не умаляю ваш выбор. Без него бы я сейчас сидел на этой скамейке в одиночестве.

Любая встреча — преднамеренная

— Нисколько, — незамедлительно ответил Василий Васильевич, опустил взгляд на часы и не поверил своим глазам: прошла вечность с момента их встречи! Внимательный профессор заметил этот мимолётный взгляд, брошенный на фосфоресцирующие в сумерках стрелки.

— Вы правы, пора прощаться. Футбольный матч начнётся через четверть часа. Надеюсь на такую же тёплую встречу завтра вечером, если случаю это будет угодно. Но выбор всегда за нами. Поверьте, мы найдём о чём поговорить.

Профессор, по-родственному опираясь на плечо Шаганова, с трудом оторвался от скамейки и замер на месте, близоруко оглядываясь по сторонам. Василий Васильевич из чувства солидарности покинул насиженное место и стал рядом. Пантелеев даже с учётом шляпы оказался на полголовы его ниже.

— Вот думаю, какой аллеей мне выдвинуться домой. Их три, и на каждой свои случайности.

— Идите тем путём, который короче других, — попытался подсказать Шаганов. — По-моему, это самое верное решение. Дома вас ждёт футбол, домашний уют и приготовленный заботливой женой ужин.

— Не берите на себя неблагодарную роль провидца, мой дорогой друг. Помните — об этом знают только Те Трое. И в данную минуту я знаю лишь одно. То, что я хочу с вами встретиться снова! Завтра в это же время на этой же скамейке. Прошу не опаздывать! — с тоном лектора произнёс он и на прощание бросил: — Но не будем смешить Всевышнего, посвящая его в наши планы…

Шаганов долго смотрел ему вслед, желая этому странному, но, безусловно, неординарному и талантливому человеку благополучно добраться до дома и провести вечер так, как тот задумал.

Небо очистилось от туч, дождь больше не намечался. Только усилившийся ветер, озорничая, сбрасывал с густых крон деревьев крупные капли воды на траву, асфальт и редких прохожих.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Петропавловская крепость, 11 марта 1827 года

С великим сожалением и болью в душе узнал сегодня из письма Насти, или, вернее будет сказать, княжны Анастасии Ильиничны Тумановой, суженой моей, что она таковой уже для меня не является. Не скрою, что с трепетом в душе ждал этого известия, но всё же надеялся, что оно не придёт, хоть по-иному и быть не могло. Наказанный Всевышним Правителем и державной властью бунтарь — не ровня светской красавице, звезде бомонда и дочери высокопоставленного чиновника.

Голубушка моя! Знаю от маменьки, что батюшка Ваш ещё боле повысился при Дворе, то и есть причина Вашего отречения от меня — вечно Вашего покорного раба.

Я прощаю Вас! И слова худого о Вас, голубушка, никогда не промолвлю! И вы будьте милосердны ко мне, простите, ради Христа, за принесённые страдания! Да дарует Вам Всевышний бескрайнее счастье с Вашим новым избранником. Насколько мне ведомо, он человек достойный и к тому же высокого сословия. А я продолжаю любить Вас с не меньшей страстью, хоть уже и без надежды. И даже если было бы мне дозволено свыше каким-то чудом жить бесконечно, то, не задумываясь, отдал бы Вам каждую кроху своего земного бытия, а иначе не вижу в нём никакого смысла.

Некогда питавшая меня верой в завтрашний день жажда жить в исстрадавшейся груди иссякла и уже совсем не ощущается.

Завтра этапом с сотней таких же, как я, несчастных, отправят меня на прежнее место моей службы — крепость на Березине. Вот только стены её уже не будут как прежде родными мне, как не может быть родным острог для кандальника. Одно лишь желание — хоть мельком увидеть стариков моих и сестрицу Глафирушку, перед тем как отправиться в адово чистилище. Так Богу, значит, угодно — теплит жизненные силы в моём бренном теле.

Глава 2 Неудачник Вася Шаганов

Если бы начинающий юный писатель Вася Шаганов не посвятил свой первый рассказ с немудрёным названием «О любви» однокласснице Эле и если бы после его публикации в популярном молодёжном журнале «Смена» красивая Элеонора Наумкина не обратила внимания на автора этой, по её определению, «милой баечки», вероятно, жизненный путь автора был бы иным — более удачливым, более светлым и сполна насыщенным многими добрыми событиями. Но что случилось, то случилось.

Ещё в школе парень понял, что обречён дальнейшую жизнь влачить жалкое существование классического неудачника. Конечно же, всё познаётся в сравнении. А Василия было с кем сравнивать. Удачливый во всём брат-близнец Алёшка был всегда рядом. Контраст между ними бросался в глаза даже самому ненаблюдательному болвану.

— Эх, братики, — иногда, будучи в состоянии вечернего подпития, говорил им отец Василий Григорьевич, простой литейщик, передовик производства. — До чего же вы одинаковые! И до чего же вы разные!

Алёшка после этих слов неизменно улыбался, а Вася хмурился. Он хотел во всём походить на брата — не только лицом, но и характером. Однако абсолютное сходство было априори невозможно, а к старшим классам их, наконец, стали различать одноклассники — вечного весельчака Алика и серого угрюмыша Васю.

И та самая Эля — героиня Васиного рассказа — всегда тянулась к его брату, но всё изменилось после публикации в журнале, когда эта неприступная для всех красавица поцеловала при всём классе не балагура Алёшку, а его, скромнягу Васю. Тогда он понял, что тоже достоин счастья.

Он даже изменился внешне: из вечно угрюмого отрока с потухшим, уткнутым в пол взглядом волшебно преобразился в лучезарного симпатягу. Теперь их с братом различали с трудом. Пользуясь этим, братья делили сдачу выпускных экзаменов на двоих, в результате чего и хорошист Лёшка, и троечник Вася отчитались за весь школьный курс на отлично.

Парень сиял от счастья, когда прибыл на выпускной бал, трепетно держа за руку Элю — мечту каждого одноклассника, и ловил на себе завидущие взгляды мужской части гостей, находившихся в огромном спортивном зале, украшенном разноцветными шарами и плакатом с надписью «В добрый путь!».

Не сговариваясь, Вася и Эля выбрали для поступления московские вузы: она — ГИТИС, он — литературный институт. Жили вместе в крохотной съёмной квартирке на Хитровке, которую юноша оплачивал, подрабатывая по ночам и в выходные водителем хлебовозки. Пара поженилась на втором курсе. Благодаря усилиям состоятельных Элиных родителей свадьбу сыграли в Минске в одном из лучших ресторанов.

Василию тоже было чем похвастать. Он издал несколько сборников рассказов, а на счету его жены, актрисы Эльвиры Шагановой, был не один десяток ролей на сцене столичного драматического театра. Детей они так и не завели и были по уши погружены в свою любимую работу, постепенно отдаляясь друг от друга.

Мама Василия и Алексея ненадолго пережила мужа и, уйдя в мир иной после тяжёлой болезни, оставила братьям в наследство крохотную двушку на бульваре Толбухина, где и проживала сейчас творческая чета Шагановых. Ту долгожданную семейную встречу Василий Васильевич запечатлел в своей памяти как одно из самых тёплых воспоминаний, словно чувствовал, что эти счастливые мгновения уже никогда не повторятся. Брат вихрем ворвался в их тусклую однообразную жизнь — и в вечно безмолвном жилище в этот вечер стало шумно. Эльвира отнеслась к нежданным гостям холодно (в качестве желанных гостей она воспринимала только свою высокочинную родню и многочисленных подруг), а Василий был по-настоящему счастлив.

Как только накормленные всем, что было на столе, близнецы Славик и Владик без чувств свалились на приготовленное им на полу в гостиной лежбище, а женщины удалились на кухню мыть посуду, братья Шагановы вышли перекурить на балкон. Они впервые за весь день остались наедине друг с другом, а это значило, что, наконец, можно поговорить о сокровенном без стеснения и притворства, как когда-то давно, по-братски.

Но это откровение для Василия было неожиданно острым и больно задело его ранимую душу, и без того измученную внутренними противоречиями.

— У тебя, брат, со зрением всё в порядке? — спросил Алексей, глубоко затягивая дым сигареты.

Василий сразу понял, о ком пойдёт речь, и внутренне напрягся. Вслух же ответил коротко:

— Не жалуюсь…

— А ты изыщи в своём писательском графике часок-другой и сходи к окулисту! Пусть он тебе резкость наведёт. Может, тогда внимательнее рассмотришь своё ближайшее окружение! — Брат снова пыхнул сигаретой, уколол Василия острым взглядом и, давая понять, что отпираться перед ним бесполезно (всё же контрразведчик с опытом), резанул наотмашь: — Меня не проведёшь!

А Василий и не собирался отпираться, но и говорить ничего не хотел. Зачем говорить, когда и так всё ясно без слов.

— Одно тебе скажу, брат: таких пустых глаз, как у твоей благоверной, я давно не видел. Она за весь вечер произнесла одну фразу: «Хочу к морю». Не твоя она и ты уже не её! Зачем мучаетесь друг с другом?! Жизнь-то одна, но, если бы она длилась триста лет, не стоит даже часть её тратить на бесполезное. Знаешь, что мне Маша шепнула после оценки обстановки в вашей семье? И это при том, что моя жёнушка — человек совершенно не наблюдательный. Она щекотнула моё ухо короткой, но очень ёмкой фразой: «Они чужие!»

Слова брата Василий вспомнил тогда, когда захлопнулась дверь за ушедшей к другому женой.

— Я не хочу жить с неудачником! — таким был её прощальный вердикт на фоне упакованных чемоданов.

— Какой же я неудачник? — вяло возразил Шаганов. — Я достиг в жизни всего, о чём мечтал.

— Сними розовые очки, Шаганов! Посмотри вокруг! Ты об этом мечтал?! Об этой задрипанной двушке с холодильником ЗИЛ? О столетнем письменном столе в спальне, за которым ты живёшь? О дешёвых платьях на твоей красивой жене и бюджетном отдыхе в санатории «Рассвет»? Или ты ослеп, Шаганов, от своей безостановочной дешёвой писанины?

Муж молча слушал жену и вспоминал недавний разговор с братом. Прав был Лёшка, действительно ослеп… Ежедневно общаясь со своими литературными героями, не видел, что происходит у него под носом.

Когда он выглянул в распахнутое окно, то сразу заметил припаркованный у подъезда новенький жигулёнок и узнал в курящем рядом статном седовласом мужчине Аркадия Дружина — ведущего актёра драматического театра, в котором работала Эля. Со слов жены, Дружин был «талантищем, каких свет не видывал, и мужчиной олимпийской красоты». Шаганов мысленно пожелал Элеоноре удобно устроиться на новом месте и продолжил начатую утром работу над очередной повестью. Однако бурную деятельность он только изображал перед уходящей женой, которая всё никак не уходила, бестолково топталась в прихожей и что-то возбуждённо говорила, словно оправдывала свой уход. Чувствовалось, что она готовила свою речь, но произносила её взволнованно, сумбурно и чересчур театрально, как будто играла роль на сцене перед восхищёнными почитателями её таланта.

— Что же ты столько времени терпела неудачника, как будто Господом тебе даровано триста лет жития? — неожиданно вырвалось у Василия.

— А я надеялась, что ты когда-нибудь прогреешь! Но чуда не случилось! Придётся оставшиеся столетия прожить без тебя! Ах, какая утрата!

Эля схватила за ручку громадный чемодан, но, не осилив его вес, беспомощно посмотрела на мужа. А он не сдвинулся с места и спокойным, холодным тоном произнёс:

— Ты ошибаешься, я прозрел. И, слава Богу, это случилось не через триста лет…

Глава 3 Странный блокнот профессора

Если бы Василий Васильевич в тот вечер без промедления отправился домой вслед за профессором Пантелеевым, то вряд ли бы обнаружил забытый блокнот в красивом кожаном переплёте со странным для непосвящённых содержанием. Но сегодня домой он не торопился, впрочем, как и в любой другой вечер. Парк плотно укутался вечерней темнотой и совершенно обезлюдел. И только писатель Шаганов одиноко сидел на скамейке под большой ветвистой акацией, вглядываясь в глубокую июньскую темень, как будто пытался рассмотреть те самые неслучайные случайности, ожидающие на жизненном пути.

Собеседники расстались полчаса назад, и его новый знакомый, вероятно, уже приближался к своему парадному. Поэтому Василий Васильевич, движимый намерением завтра же вернуть находку, небрежно опустил её в просторный карман плаща,

Помучившись какое-то время, Василий Васильевич сообразил, что эти неудобства создаёт его собственное любопытство — жгучее желание узнать содержимое блокнота, особенно ту фразу, которую профессор занёс у него на виду. И он решил прекратить свои мучения, решительно выдернул книжицу из кармана и без промедления распахнул её в ладонях. Открытые в полутьме страницы ослепили своей идеальной белизной. Контрастно на них выглядела чёрная бязь заметок, небрежно изложенных крупным неровным угловатым почерком: где поперёк линеек, где по диагонали листа.

«Мысли о вечности», — эти слова украшали первую страничку блокнота и, по всей видимости, являлись заголовком следующего за ней содержания. А содержание было вот каким:

«Любая случайность не случайна, продолжить наблюдение.

Законы физики написаны не нами. Нам же позволено раскрыть лишь малую часть из них. А большее недоступно… Узнать больше, пока живу.

На квантовом перекрёстке выбор всегда за тобой, и только тебе дано выбирать направление дальнейшего пути.

Нет ничего невозможного. «Невозможно» хранится у нас в голове. Достаточно вычеркнуть из своей жизни это странное слово — и тебе откроются новые, неведомые ранее горизонты. Но возможно лишь только то, что предрешено.

Если воскрешение Иисуса Христа не воспринимать как чудо, ниспосланное сверху Создателем, а принять как физическое явление, соответствующее законам физики, ещё доселе неизвестным, но определённо существующим вне нашего понимания, то это приведёт к великому открытию, о котором человечество и мечтать не смеет.

Жизнь конечна, и исход наш предрешён, пока Вершитель судеб о нас помнит. Пока помнит! О Господи! Неужто Ты денно и нощно заботишься о каждом чаде своём без устали и передыху? Или всё же…

Наша жизнь — уравнение со многими неизвестными, неизвестными только нам. Однако любое уравнение имеет своё логичное решение.

Формула жизни может меняться. Но лишь избранным сие подвластно. Кто эти избранные? Есть ли они среди нас? Продолжить наблюдение.

Шаганов Василий Васильевич. Мой удачный выбор! Моя неслучайная случайность! Он напишет об этом…»

Его, конечно же, взволновала последняя запись. Он прочёл её несколько раз. «Шаганов… Мой удачный выбор… Он напишет об этом…» Действительно, на страничке значилась его собственная фамилия, хоть и написанная весьма неразборчиво. При этом на него возлагалась обязанность о чём-то написать. О чём?! Это просто мимолётная блажь сумасшедшего профессора? Или он стал участником игры с пока ещё неведомыми ему правилами, в которой на него возлагается какая-то важная миссия? Что имел в виду хозяин блокнота?

Василий Васильевич вернулся к первой странице и более внимательно перечитал весь текст, попытавшись вникнуть в смысл. Понимание приходило с трудом, вернее, не приходило вовсе. Ясно было только одно: в блокнот заносились мысли, которые внезапно в различных обстоятельствах приходили в голову профессору — человеку, судя по всему, незаурядному, к тому же прекрасно образованному. Вникнуть в суть каждой записи было невозможно, так как неведомым было то, что подвигло автора на эти выводы, что стояло за ними, какие цели он преследовал, фиксируя их на бумаге.

Не вызывало сомнений одно: весь этот явный эклектизм был объединён общей темой, которую можно было бы сформулировать как гармония науки и религии. «Однако! — подумал Шаганов. — За такие дерзновения можно и по шляпе получить в виде партийного нагоняя или выволочки на учёном совете». Но тут же остудил себя: «Может быть, он самый обычный шизофреник и сейчас переживает стадию весенне-летнего обострения? Может быть… А пока будем считать, что Эраст Ефимович — человек заслуженный и в научных кругах авторитетный, поэтому его мысли можно воспринимать как безобидную блажь заматеревшего светила. В любом случае при следующей встрече нужно будет расспросить об этом. Несомненно, он сам жаждет продолжить начатый сегодня разговор».

«Он напишет об этом…» — что же всё-таки имел в виду старик?

После запоминающегося эффекта, произведённого на своего случайного (или не случайного?) читателя, блокнот, словно успокоившись и выполнив долг, соскользнул с ладони и плавно опустился на дно кармана.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйская крепость, 25 марта 1827 года

Вот и прибыл я после долгой отсидки в Петропавловке в числе таких же несчастных за высокие и толстые стены неприступной, когда-то родной мне крепости на реке Березине. Только нет больше на мне офицерского мундира с золотыми эполетами. Его мне заменила позорная арестантская роба да кандальный звон. Не думал не гадал я, ветеран недавней войны, что эти стены, некогда державшие суровую осаду Бонапарта, станут для своего верного защитника лютым острогом на долгие годы. В один миг после судебного приговора будущее перестало видеться мне добрым и радостным и вовсе прекратило для меня существовать. Думается только о прошлом, о том, что когда-то волновало душу мою.

Стоял я сегодня в серой безмолвной толпе каторжан у Минской брамы в ожидании приёмки и под шум ломающегося льда на бурных весенних водах с замиранием сердца обозревал величественную и никем не побеждённую фортификацию: её высокие валы, бастионы, равелины, башни. Здесь прошло 13 лет моей офицерской службы.

Когда каторжане под размеренное громыхание кандалов по каменной брусчатке понуро побрели к баракам, я озирался по сторонам, вдыхал полной грудью родной воздух и узнавал каждый кусочек земли, обильно политой потом и кровью моими и боевых товарищей. Вот она, Соборная площадь, с пригожим домом коменданта, вот величественный собор Александра Невского. В мою служебную бытность он только строился — и вот уже упирается башнями в серое небо. А вот виднеются красные крыши казарм, а за ними — многие склады. Если свернуть на восток, то упрёшься в ворота артиллерийского, а за ним и инженерного парков. Но мы идём мимо казарм, там выстроены в ряд убогие деревянные бараки для каторжан. Для тех, кто за прегрешения свои пред данной Богом властью присланы сюда умирать.

И подступают к сердцу огненные и в тот же час наполненные гордостью воспоминания. Как трепали мы французов месяц за месяцем у стен цитадели, одерживая славные победы. И не прошёл враг! Трусливо по-рачьи пятясь, направился в утомительный обход!

До конца жизни не забыть мне тех дней, когда князь Багратион, умело совершив манёвр, укрыл своё войско за крепостными стенами, заманив тем самым польский корпус в ловушку, связав его долговременной осадой. Вот

А началось всё с того, что наши пластуны встретили князя на левом берегу Березины и указали тайный ход под её быстрыми водами. Как в сказке, волшебно исчезнув под изумлёнными взорами неприятеля, на рысях прошла там вся конница в полный рост, пока пехотные полки старательно изображали переправу.

Не знал я тогда, что ход этот тайный навсегда войдёт в мою судьбу, приоткрыв то, что по сей день никем из живущих не изведано, а посему и не может быть никем понято.

Глава 4 Подполковник Шаганов и исчезнувшая карта

Бобруйск, 21 июня 1983 года

Если бы особый отдел Белорусского военного округа, или на профессиональном языке Центр, принял решение об отпуске начальника особого отдела Бобруйского гарнизона на день раньше, то, возможно, дальнейшие события развивались бы по-другому. Но что случилось, то случилось — по воле судьбы или воле случая, сейчас это уже не так важно.

Подполковник Шаганов Алексей Васильевич давно мечтал об отпуске и в этот душный преддождевой июньский вечер, покуривая в своём маленьком уютном кабинете, грезил о нём особенно. В сизых клубах дыма плавали стены и потолок, волшебно манила лазурная гладь моря, искрящаяся под южным солнцем в обрамлении зубатых горных высей с нанизанными на них ватными клочьями облаков. Он не был в отпуске два с половиной года. В сентябре тысяча девятьсот восемьдесят первого пузатый Ил-76 доставил его с женой Машей и близняшками Славиком и Владиком из сурового Забайкалья на аэродром Мачулищи, что под Минском. Вечером этого же дня он с нескрываемым удовольствием восседал за обеденным столом в столичной родительской квартире и в близком семейном кругу общался со своим братом Василием. Общение это было чистым и искренним, каким оно и должно быть между родными, любящими друг друга людьми. Вася поначалу даже смущался от неподдельной откровенности брата, а Алексею казалось, что он слишком сурово общается с братом, потом он даже будет жалеть о том, что так резко изложил свои наблюдения за неудачной семейной жизнью Василия и Элеоноры.

А наутро с предписанием Центра на дребезжащей всеми рессорами санитарной «буханке»[5] майор Алексей Васильевич Шаганов прибыл в Бобруйский гарнизон. Не успел молодой заместитель начальника отдела как следует разместиться в служебном жилье в военном городке Киселевичи, как громыхнули на весь Белорусский военный округ масштабные учения «Запад-81». Манёвры преподнесли ему первый после назначения сюрприз в виде бесследно исчезнувшего пистолета в роте охраны. Пропажу, несмотря на все усилия, так и не нашли. А как только стихла канонада на полигонах, перспективного офицера направили на курсы в Москву, по окончании которых он, уже в подполковничьих погонах, принял отдел от аксакала военной контрразведки подполковника Владимира Никифоровича Шубина. Об отпуске тогда и заикаться не приходилось, и Шаганов денно и нощно оправдывал оказанное ему высокое доверие. А в прошлом году, когда отпускной билет уже был на руках, Москва объявила проверку боевой и мобилизационной готовности округа, и Маша с мальчишками в очередной раз уехала в гости к маме без мужа.

Весной этого года подполковнику Шаганову назначили зама — молодого ретивого майора, прибывшего из Группы советских войск в Германии. Притирались они друг к другу недолго. Майор Егор Михайлов, выпускник Высшей школы КГБ, сразу пришёлся ко двору — смышлёный, исполнительный, расторопный. Алексей Васильевич стал подумывать об отпуске. И вот Центр дал добро! Отпускной в кармане! Завтра он с семейством, большим чемоданом и томиком Агаты Кристи погрузится в скорый поезд Минск — Симферополь, и через полутора суток — здравствуй, солнечная Ялта!

Он уже передал дела заму и докуривал за рабочим столом последнюю на сегодня сигарету, когда противно затрещал прямой телефон с командиром N-ской воинской части, которую он курировал и в штабе которой размещался его отдел. Ох, как же не хотелось снимать трубку!

— Василич, у нас ЧП…

Шаганов знал, что полковник Терентьев такое зря не скажет. ЧП у командира — это что-то действительно важное, способное привести к «негативным непредсказуемым последствиям для вверенной ему воинской части». Последний раз эту фразу он слышал от Терентьева год назад, когда служивый из танкового полка исчез среди ночи, прихватив с собой автомат с полным боекомплектом. Тогда всё обошлось.

— Все живы?

Это было главным при любом ЧП — жизнь людей. Остальное решалось, разруливалось, так как существовало множество вариантов решений выхода из любой, даже самой безвыходной ситуации, но только в том случае, если в этой ситуации все её участники были живы. Гибель военнослужащего исправить было невозможно и оставалось только искать виновных, чтобы потом их жестоко наказал суд или карающий меч вышестоящего руководства.

Поэтому, когда в трубке раздалось короткое командирское «да», Шаганов облегчённо выдохнул.

Командир, не доверяя телефонным проводам, скромно спросил:

— Зайдёшь?

И он, конечно же, зашёл, хоть мог свалить эту заботу на зама. Шаганов не был подчинённым Терентьева, его руководство находилось в Минске. И это руководство вчера санкционировало долгожданный отпуск. Если все живы, то о ЧП минскому начальству можно будет доложить утром, когда поезд будет уносить его в сторону черноморского побережья, а отдуваться за всё будет молодой перспективный зам. Так можно было сделать, но не Шаганову. Во-первых, он уважал полковника Ивана Ивановича Терентьева за честность, порядочность, мудрость и боевые награды за Афганистан. Во-вторых, не в его правилах было уходить от ответственности. В-третьих, он пока не доверял своему новому заместителю, не знал почему, но не доверял.

В кабинете командира было сильно накурено. «Значит, о ЧП командиру стало известно не минуту назад, — подумал Шаганов, уткнувшись взглядом в хрустальную пепельницу с солидной горкой окурков, — минимум час-полтора разбираются».

За приставным столиком на виду у командира восседал начальник штаба подполковник Маланчук. Его заметно дрожащие руки, покрасневшие глаза и виноватый взгляд говорили о том, что ЧП произошло в его «епархии».

— Присядь, Лёша, — командир обратился по-свойски, значит, дело серьёзное и начальник особого отдела приглашён не в качестве представителя надзорного органа, а как коллега, которому доверяют. Алексей Васильевич сразу оценил это.

Терентьев не спешил с докладом. Он протянул Шаганову пачку «Орбиты» и набрал трёхзначный номер на диске телефона, на другом конце провода что-то забулькало.

— Ну что? — спросил кого-то командир.

В ответ снова забулькало.

Когда трубка опустилась на рычаг, Терентьев закурил и, глубоко затянувшись, бросил тяжёлый взгляд на Шаганова.

— Карта пропала, секретная… Комиссия сегодня в секретном отделении отработала. Одного экземпляра не досчитались. Перепроверили всё десять раз, акты утилизации перелопатили. Одна

Терентьев перевёл взгляд на начальника штаба, тот, не дожидаясь вопроса, устало вполголоса произнёс:

— «Пятидесятка»[6] с обстановкой на местности, включающей в себя крепость и расположенный рядом участок Березины с прибрежной территорией… И, главное… — Маланчук запнулся и косо взглянул на командира.

Терентьев рявкнул на него:

— Говори! Здесь все свои!

И Маланчук послушно продолжил:

— Главное — в нанесённой на неё учебной обстановке имеются специальные объекты, — он снова запнулся, но, встретившись с суровым взглядом командира, сам же прервал паузу: — Это передислоцированные сюда по условиям учений «Пионеры»[7] с ядерными боеголовками.

Да, дела! Такого за его многолетнюю службу ещё не случалось. Бывало, что у нерадивых офицеров изредка пропадали, а потом неизменно находились различные документы с «ограничительными грифами доступа». Но чтобы исчезла карта — бумага, приобретающая какую-то ощутимую ценность, когда на неё наносятся командирские решения, раскрывающие обстановку и действия войск, — такого в служебной практике подполковника Шаганова ещё не было.

В мирное время такой документ важен только во время учений, по окончании которых его списывают решением комиссии и незамедлительно утилизируют. Кому нужна карта с учебной обстановкой, пусть даже содержащей так называемые специальные объекты? Этот вопрос в данную минуту не находил ответа в голове опытного контрразведчика, не знали его и сидящие рядом не менее опытные офицеры. В неожиданно возникшем ребусе обиженно исчезла в заоблачной дали, даже не помахав на прощание, мечта подполковника Шаганова об отпуске. Он спокойно прикурил от зажжённой начштабом спички и без удовольствия затянулся.

До краёв наполненный немой укоризной взгляд жены Маши сквозь мутное стекло плацкартного вагона он запомнил надолго.

— Я приеду, как только завершу важное дело, — эти слова, произнесённые на сером утреннем перроне, она слышала от мужа не в первый раз и, как всегда, обречённо улыбнулась в ответ.

Когда поезд тронулся, завопив протяжным хрипучим сигналом на весь мирно спящий Бобруйск, Славик и Владик радостно, почти синхронно замахали отцу из вагона. Они верили, что папа «немного задержится и через денёк-другой к ним присоединится». А Маша верила с трудом: она-то уж знала, как муж мечтал об этой семейной поездке, и теперь хорошо понимала, что задержать его могло только действительно важное дело.

Железнодорожный состав ещё неспешно тащился вдоль пыльного безлюдного перрона, а служебный уазик со сверхсрочником Серёгой за рулём уже увозил хмурого начальника особого отдела по направлению к штабу, где не прекращались поиски пропавшей топографической карты.

Тщательно умытый ранним июньским дождиком город радовал взгляд свежестью листвы на тополиных аллеях и зеркально блестящим под восходящим солнцем асфальтом. Редкие прохожие доброжелательно поглядывали на неделю назад снятый с «НЗ» армейский уазик. В этом вечном гарнизоне к военным всегда относились с почтением, да и как иначе, ведь воинские части, рассредоточенные по всему городу, являлись местом работы и службы многих тысяч бобруйчан. Если же посчитать с членами семей военнослужащих, то причастных к гарнизонным делам окажется в разы больше.

И как среди этих тысяч причастных отыскать того, кому для чего-то понадобилась секретная топографическая карта местности? Профессиональное чутьё подсказывало Шаганову, что карта не затерялась в штабных коридорах и многочисленных шкафах с бумагами и не была по ошибке утилизирована. Он чувствовал, что кто-то выкрал её не ради забавы и не в качестве упаковки для бутербродов, а для чего-то более важного. Кто? И для чего? Это он и хотел узнать и узнать как можно скорее.

Дознание, которое назначил командир части, начальника особого отдела совсем не интересовало. Шаганов решил в этот процесс не вмешиваться. Пусть копают, насколько хватает силёнок. Но пропавшая карта с грифом «секретно» — это сугубо дело военной контрразведки! Он был уверен, что его вчерашняя шифровка уже рассмотрена в Центре и ответ ждёт в штабе. Вчера, уходя домой после полуночи, Алексей Васильевич отдал распоряжение заместителю утром положить на его стол подробный список военнослужащих, посещавших секретную часть в период после последней ревизии; а также объяснительные записки от ответственных должностных лиц — начальника «секретки», начальника штаба и его заместителя; рабочую карту заместителя начальника штаба с той же обстановкой, как на похищенной; и рапорт Михайлова с предложениями по проведению первоочередных оперативных мероприятий — это было для него не менее важным.

Последняя задача, прозвучавшая безапелляционно в форме приказа, вызвала недоумение на лице зама, что очень не понравилось Шаганову. И сегодня он жаждал увидеть этот рапорт.

Ответ из Центра поступил в форме лаконичной телефонограммы, которую чересчур радостно вручил ему дежурный при входе: «Найти безотлагательно!» Генерал обладал редким качеством формулировать свои распоряжения кратко, при этом ёмко и многозначительно. Кто не умел распознавать эту видимую краткость, долго на своих должностях не задерживался. Шаганов умел. Вот и сейчас в этих двух с виду незамысловатых словах он прочитал: «Центру нужен результат! Любые уловки командования типа «случайно утилизировали» в расчёт не брать! Найти: 1. Похищенную карту (Центр уже не сомневался, что карта похищена, на то он и Центр). 2. Похитителя карты, кем бы он ни был. 3. Виновных в этом вопиющем безобразии (это уж как водится). Центр Вам доверяет и вмешиваться, во всяком случае, на этом этапе, не намерен!» Последнее Шаганову особенно понравилось.

На рабочем столе подполковник обнаружил картонную папку, а в ней — бумаги, подготовленные заместителем. Они включали: короткий список посетителей секретки — всего четыре офицера, кроме начальника секретной части: командира, начальника штаба, его заместителя (дважды) и командира инженерной роты; объяснительные секретника, ЗНШ[8] и ротного, написанные как под копирку: «Не знаю, не ведаю» (другого он и не ожидал); аккуратно сложенную «пятидесятку» — топографическую карту местности — и рапорт майора Михайлова, изложенный убористым почерком школьного отличника.

Не успел он приступить к подробному изучению документов, как в дверь осторожно постучали. Он не ответил, так как никого не хотел видеть. В кабинет робко вошёл начальник штаба подполковник Маланчук. Шаганов ожидал этого визита, так как за последние два года хорошо изучил этого человека. Маланчук родом из Житомира, военное училище окончил на тройки, но успел дважды послужить за границей — в Германии и Венгрии, после чего ни с того ни с сего с кабинетной должности в штабе Ленинградского военного округа был отправлен на понижение в Бобруйск. Поговаривали, будто за постоянную дружбу с лукавым Бахусом. Здесь эта дружба продолжилась, и её пока

— Нашли карту? — Шаганов сразу настроил предстоящий разговор в максимально лаконичное и конструктивное русло.

— Нет, ну что вы… — словно извиняясь, проблеял Маланчук и притворно кашлянул в кулак.

— Принесли свою объяснительную?

— Нет, я её ещё не написал…

— Значит, имеется устная информация по этому делу? — Шаганов буквально сбивал с ног незваного посетителя своими вопросами, и, если у того в голове и была хоть какая-то даже самая примитивная схема разговора, она рушилась на глазах.

— И информации пока нет, — начштаба покосился на стул у приставного столика под большим фикусом, но хозяин кабинета не предложил ему присесть.

— Зачем же вы пришли? — Шаганов принял выжидательную позу и по-актёрски изобразил на лице крайнюю заинтересованность. Он, конечно же, хитрил, так как подозревал, что принёс ему подполковник Маланчук.

— У нас имеется предложение…

— У вас — это у кого? — Алексей Васильевич хорошо был осведомлён об умении начштаба перекладывать свою личную ответственность на чужие плечи и сразу решил пресечь его очередную попытку, так как был уверен, что командир в очередную схему Маланчука не вовлечён.

— Это в смысле… у меня, — подполковник снова посмотрел на стул, и снова его недвусмысленный взгляд остался «незамеченным».

На этот раз Шаганов промолчал и ничем не нарушил тягучей паузы, любезно предоставив незваному гостю возможность мучиться в полном одиночестве.

— Мы, точнее, я… — Он, наконец, собрался с духом и выпалил на одном дыхании, как из пулемёта: — Я предлагаю, Алексей Васильевич, списать эту злосчастную карту — и дело с концом! Вот!

Начштаба сразу же обмяк и стал походить на прислонённый к стене бесхозный рюкзак, забытый рассеянным туристом на железнодорожном полустанке. Только в его красных глазах читалось неимоверное внутреннее напряжение.

Шаганов продолжал молчать, понимая, что услышанное им — это ещё не вся «гениальная идея» Маланчука. И не ошибся.

— Последняя проверка наличия топографических карт проводилась месяц назад после учений, по её итогам комиссионным актом утилизировали девять картографических документов. В таблице осталась незаполненной одна графа, туда мы аккуратно и впишем номер утерянной карты, — начштаба рассеянно улыбнулся, как будто он говорил о какой-то невинной шутливой затее.

Пора было заканчивать этот балаган. Алексей Васильевич старался сдержать себя от нахлынувшего гнева, прижимая тяжёлым взглядом просителя к входной двери, и он, медленно проговаривая каждое слово, спокойным металлическим голосом произнёс:

— Вы пытаетесь мне подсказать, что свободная графа в таблице утилизационного акта осталась незаполненной неспроста?

Начштаба испуганно замотал головой, да так, что фуражка съехала на ухо:

— Нет, конечно же, ну что вы…

— Даже если это не так, то вы предлагаете мне должностной подлог! Вы или не осознаёте то, что говорите, или совсем меня не знаете! Уверен, что у нас ещё будет возможность познакомиться поближе. А пока будем считать, что этого разговора не было.

— Вы меня неправильно поняли, — начштаба густо покраснел и сцепил на животе дрожащие руки. — Дело в том…

— Я вас правильно понял! — Шаганов повысил голос, кроме гнева и отвращения к этому человеку, он ничего не чувствовал и в данную минуту даже не подозревал, что в этих нахлынувших эмоциях закралась маленькая, но очень важная ошибка, о которой он очень скоро пожалеет.

Маланчук мгновенно ушёл в себя, робко и рассеянно покинул кабинет, осторожно прикрыв за собой тяжёлую дверь. Эх, не знал тогда Алексей Васильевич, что ключик от разгадки в этом деле был в дрожащих руках начштаба! И он этот ключик не разглядел.

Рапорт Михайлова был блёклым и неинтересным, а Шаганов ждал от молодого заместителя даже не поражающих креативом предложений, а хотя бы какой-то заметной инициативы. Вместо этого он каллиграфическим почерком с грамотной пунктуацией старательно изобразил то, что не требовало каких-либо особых усилий: «опросить офицеров, прапорщиков и сверхсрочнослужащих, посещавших секретную часть в период после последней ревизии»; «активизировать оперативные мероприятия в подразделениях и на территории военного городка»; «провести соответствующий инструктаж негласного аппарата» и так далее. Единственное предложение, которое немного тронуло подполковника Шаганова, читалось так: «Подробно изучить все доступные объекты долговременного фортификационного сооружения, водной артерии и её прибрежной части, изображённые на топографической карте». «Вот и поручу ему изучать эти доступные объекты, и не только доступные», — подумал подполковник, вызвал заместителя и поставил задачу самостоятельно в максимально короткий срок реализовать последнее предложение в рапорте.

Это «непосильное» поручение совсем не расстроило майора — напротив, он вприпрыжку бросился его выполнять, обрадовавшись, что наконец оторвётся от бумажной работы.

Снова оставшись наедине со своими мыслями, Шаганов вытащил из тоненькой стопки документов на столе полную копию исчезнувшей карты и стал водить взглядом из квадрата в квадрат. В этом путешествии он ясно представлял знакомую местность: возвышенность со старинной крепостью, по форме похожей на потерянную на берегу реки конскую подкову, обрывистый берег, омываемый быстрыми водами Березины, и равнину с небольшой рощицей на противоположном берегу.

Сегодня крепость — это уже не грозная фортификация со всеми соответствующими строениями, а всего лишь охраняемая территория с многочисленными армейскими складами и одинокой гарнизонной гауптвахтой. Излучина реки у её стен тоже ничего особенного собой не представляла, единственное, на что можно было обратить внимание, — резкая разница глубин в этом месте и образуемые, как следствие, опасные водовороты, о чём знал каждый местный мальчишка. Что же заинтересовало похитителя на карте? Или её всё же никто не похищал, и пылится она сейчас в каком-то неисследованном штабном шкафу, и не ведает, какие страсти разгораются вокруг.

Ему вдруг вспомнился растерянный взгляд Маланчука, и Шаганов готов был пожалеть, что не дослушал того до конца. Не исключено, что хотя бы косвенно подтвердилась версия об утере карты, которую робко и неуверенно пытался подсунуть ему начальник штаба.

Он набрал номер телефона Маланчука, трубка отозвалась заунывными протяжными гудками; командир же на его вызов ответил мгновенно.

— Иван Иванович, мне бы с Маланчуком повидаться, что-то он со своей объяснительной медлит, — документ был поводом, на самом деле Шаганов решил продолжить вчерашний разговор.

Такого ответа он не ожидал:

— А Маланчук, Алексей Васильевич, внезапно почувствовал острые сердечные боли и безотлагательно слёг на лечение в гарнизонный госпиталь. Ты же знаешь, что он сердечник и кардиологические дела у него внезапно обостряются в самые важные для части моменты.

В голосе командира

— Ничего, Иваныч, — Шаганов постарался хоть немного ободрить загрустившего командира, — придётся мне проведать нашего больного.

Но это дело он сразу отложил, хотя поступок начштаба ему показался странным. «Неужели таким примитивным способом тот решил спрятаться от ответственности? Или всё же сдали и без того слабенькие нервы? Придётся проработать его более подробно. Но потом. А сейчас займёмся местностью. Что-то в ней есть такое, что при первом прочтении незаметно, и надо бы пристальнее всмотреться», — рассуждал Шаганов.

Ровно через пять минут начальник особого отдела под любимые водителем Серёгой душещипательные мелодии «Ласкового мая» мчался по городу на служебном автомобиле по маршруту «штаб — крепость». Он ещё не знал зачем, но подсознательно чувствовал, что поступает верно, что крепость подскажет ему путь к разгадке этой истории или хотя бы намекнёт.

— Алексей Васильевич, может, заскочим? — Серёга блеснул взглядом в сторону ресторана «Бобруйск», в котором они иногда обедали и изредка ужинали во время поездок по гарнизону.

— Ты меня, Серёжа, высади на Форштадте[12], а сам езжай на обед, потом — в автопарк. Я сам доберусь.

Сегодня караульную службу по охране складов нёс зенитно-ракетный полк, расположенный здесь же. Соблюдая служебную этику, за разрешением посетить охраняемую территорию Шаганов заглянул к командиру подполковнику Ерошевичу. Тот сам вызвался сопровождать важного гостя, но контрразведчик вежливо отказался:

— Вы, Андрей Михайлович, дайте команду начкару[13], пусть выделит разводящего, чтобы часовые не волновались. Я не с проверкой.

— Не с проверкой? — удивился командир. — Что-то случилось?

— Случилось, — не стал скрывать причину своего визита Шаганов, — но пока об этом не стоит распространяться.

Ерошевич понимающе кивнул и энергично крутанул ручку телефонного аппарата для соединения с караулом.

Через десять минут улыбчивый, со скуластым веснушчатым лицом сержант-разводящий встретил Шаганова у хозяйственных ворот старинной фортификации и, следуя на два шага впереди подполковника, обеспечил беспрепятственную прогулку по всей охраняемой территории.

— Стой! Кто идёт?! — останавливали их уставным окриком часовые, хотя при свете дня отлично видели, кто идёт. Но устав есть устав.

Разводящий с начальником особого отдела подполковником Шагановым! — звучно проговаривал каждое слово сержант, притормаживая перед каждым постом.

Два склада на территории крепости были вскрыты — вещевой и продовольственный. Разводящий на всякий случай продемонстрировал постовую ведомость с соответствующими записями начкара. Именно в момент этой демонстрации первые крупные капли дождя упали на развёрнутые листы. Сержант, по-детски широко улыбаясь, запрокинул голову и взглянул на небо. Шаганов непроизвольно последовал его примеру. Маленькая, еле заметная тучка под ярким солнечным диском испарялась на глазах, и веселящий душу лёгкий тёплый дождик готов был, чуток пошалив, прекратиться. Но бесцельно мокнуть ни подполковнику, ни сержанту не хотелось, и они, не сговариваясь, заскочили в открытые ворота продовольственного склада, или «царства дяди Паши», как шутливо называли эти несколько небольших помещений военнослужащие гарнизона. А название приклеилось к продовольственному складу после прошлогодней окружной ревизии, когда молодой неопытный проверяющий рискнул учить дядю Пашу, а по удостоверению личности — старшего прапорщика Жука Павла Павловича, правильной раскладке продуктов на стеллажах, при этом позволил себе съязвить:

— Это при царе Горохе так продукты хранили, а сейчас, согласно приказу Министра обороны…

Дядя Паша прервал безусого майора из штаба округа:

— А вы, товарищ майор, откройте приложение четыре к инструкции, утверждённой этим же приказом. — Озадаченный ревизор стал рыться в портфеле, а прапорщик, и глазом не моргнув, продолжил: — Не ищите, товарищ майор, я эту инструкцию наизусть знаю: «Порядок временного хранения продовольствия в неприспособленных для данного хранения помещениях определяется приказом командира воинской части…» А приказом нашего командира определён именно такой порядок хранения, как при царе Горохе, — он протянул смущённому проверяющему картонную папку с приказом, — а ответственным над этим царством поставлен я! Следовательно, я и решаю, на каком стеллаже хранить гречку, а на каком — пшено.

Проверяющий, конечно же, нажаловался на строптивого прапорщика командиру, но тот, не усмотрев никакого нарушения, Павла Павловича даже не пожурил, а, напротив, по итогам проверки поощрил. И продовольственный склад с его лёгкой руки стали называть «царство дяди Паши».

Глава 5 Полочки жизни прапорщика Жука

Если бы прилежный ученик Паша Жук после окончания 18-й средней школы города Бобруйска стал студентом нархоза[14], чего очень желали его родители — ответственные работники отечественной торговли, то из смышлёного юноши мог бы получиться не менее ответственный работник важнейшей отрасли народного хозяйства страны. Светлое будущее тренера по боксу неоднократный призёр многочисленных соревнований отверг сразу, как только это предложение поступило, и неожиданно для всех с радостной улыбкой на молодых, играющих кровью губах пошёл служить в войска связи доблестной Советской армии. Там на скромной роли ефрейтора взвода материального обеспечения он не остановился и продолжил сверхсрочную службу в краснознамённом полку тропосферной связи в предместье города Читы далёкого и капризного на погоду Забайкалья. И как ни отговаривали сына в один голос желавшие ему только добра родители, старший сержант Жук поступил и с отличием окончил школу прапорщиков Забайкальского военного округа. После этого счастливого момента он всё в своей жизни разложил по полочкам, как на продовольственном складе в родной воинской части, который возглавил в скромном, но ответственном звании прапорщика. Полочки размеренной и насыщенной служебной деятельностью жизни (что было исключительно важно для прапорщика Жука) он шаг за шагом заполнял скромным, но стабильным жалованьем, квартирой (не в центре, но двухкомнатной и с большим метражом), семьёй с некрасивой, но верной женой, послушными дочкой и сыном — школьными хорошистами, а также любимыми всепогодными занятиями — рыбалкой и охотой. И не было у простого бобруйского паренька Паши Жука, всей душой полюбившего суровое Забайкалье, никаких видимых проблем. И лицо его неизменно светилось счастьем, и завидовали этому простому, но желанному для каждого благостному состоянию многие сослуживцы. В то счастливое и безмятежное для семьи Жуков время Пашкин отец был назначен на должность торгового представителя СССР во Франции, и родители дружно укатили в Париж, откуда присылали сыну и внукам посылки с импортным шмотьём и открытки ко дню рождения, Новому году, Первомаю и Дню Великой Октябрьской социалистической революции.

И жизнь прапорщика Жука, постепенно возмужавшего и превратившегося в дядю

Прапорщик Жук, перед тем как по состоянию здоровья отправиться в Бобруйский гарнизон на смену «залетевшему» по уголовному делу предшественнику, заглянул на огонёк к Шаганову и принёс с собой бутылку французского «Наполеона». Алексей Васильевич брать презент категорически отказался, но, почувствовав, что гость обиделся, пригласил его на семейный ужин, который опытная жена Маша накрыла на кухне за считаные минуты.

За неспешной беседой, постепенно перетёкшей в откровенный разговор добрых товарищей, «Наполеон» был побеждён очень быстро. Раскрыл тогда дядя Паша перед Шагановым схему хищений на продовольственных складах округа, в реализации которой главную роль играли ревизоры, назначаемые штабом тыла на плановые проверки в войсках.

А дело было так. Сарафанное радио загодя приносило на один из продовольственных складов, как правило, с новым и неопытным начальником, весть о скорой ревизии. Уважающий себя начальник склада встречал проверяющего во всеоружии — без недостач, без просрочек, с идеальными маркировками и документацией, как говорится, с хлебом, солью и хмельной чарочкой. Но не тут-то было! Ревизор исправно отрабатывал свою роль, а его жертва — молодой прапорщик — даже не догадывалась, что её ждёт. А ждало вот что… Проверяющий — непременно офицер с опытом, не один год возглавлявший продовольственную службу какой-нибудь воинской части, — скрупулёзно совершал ревизию согласно инструкции штаба тыла. Не найдя существенных недостатков, он под традиционную, вернее сказать, обязательную трапезную бутылочку как бы невзначай просил о дружеском одолжении — выдать ему на недельку-другую пару коробочек свиной тушёнки. Кто же откажет ревизору за безупречный акт проверки?! Тем более этот самый ревизор клятвенно заверял начальника склада в том, что в ближайшие полгода какие-либо проверки не планируются. Но не успевал простыть след ревизора со свиной тушёнкой, взятой под честное слово, как на пороге склада волшебно возникал новый ревизор, который тотчас же обнаруживал недостачу той самой пары коробок, что совсем недавно уехали с его коллегой. Прапорщик, конечно же, пытался оправдаться и честно рассказать о должнике, но новый проверяющий проявлял непоколебимую принципиальность. Ситуацию спасали ещё несколько коробок свиного деликатеса. Не успевал начсклада ознакомиться с актом ревизии, как в часть прибывал очередной проверяющий продовольственник. В результате череды таких проверок склад облегчался на солидную часть запасов тушёной свинины, которые вскоре оказывались на прилавках местных рынков. Отдавать долг никто не собирался, а прапорщик, подвешенный на крючок, становился послушной игрушкой в руках мошенников и делал то, что ему приказывали, а точнее, обворовывал себя и свой склад, пока не оказывался в поле зрения надзорных органов — военной прокуратуры или контрразведки. После всех разбирательств на смену штрафнику приходил очередной «желторотик» — и отработанная схема запускалась по новому кругу.

Прапорщик Жук одно время сам болтался на таком крючке, и, если бы не помощь местных цыган, с бароном которых он водил близкую дружбу, сидеть бы молодому начсклада на судебной скамье. Как только дядя Паша понял, что его провели, он обратился за подмогой к тому самому барону, и вся тушёнка с местных рынков (конечно же, не бесплатно) в течение недели с лихвой была доставлена обратно на склад.

Тогда было арестовано девять человек, а за раскрытие дела майора Шаганова поощрили почётной грамотой. Но к тому времени прапорщик Жук уже убыл к новому месту службы.

Глава 6 Царство дяди Паши и 15-я камера

Спустя некоторое время Шаганов и Жук встретились снова, чему оба были рады — всё же старые приятели. И Павел Павлович как коренной житель, хорошо знакомый с местными нравами, обычаями и уникальным менталитетом бобруйчан, здорово помог Алексею Васильевичу «внедриться в обстановку». Многое из этой науки потом помогало молодому начальнику в ежедневных заботах. К примеру, Шаганов сразу усвоил, что местную власть бобруйчане безмерно уважают и неизменно относятся к ней как к Божьему дару, но, кроме этой самой власти, в городе есть известные всем или многим авторитетные люди, как правило, еврейской национальности, способные решать любые важные вопросы.

— Вот, положим, недавно, — рассказывал ему дядя Паша для лучшего уяснения, — перед руководством одного предприятия встал выбор: покупать дешёвые, но недолговечные станки из Китая или дорогие, но надёжные из Германии. Директор склонялся к дешёвому варианту, ибо не собирался править заводом вечно. Но к правильному решению его подтолкнул дядя Зяма, бессменный продавец известного всему городу маленького магазинчика «Военохот», что скромно ютится недалеко от центрального входа на городской рынок. Племянник дяди Зямы — «простой» инженер в отделе снабжения — так и сказал на планёрке после оглашённого директором самоличного решения: «А дядя Зяма сказал брать немецкие!» Директор на это растерянно улыбнулся, и через неделю на завод завезли немецкие Weiler.

В могуществе авторитетных евреев Шаганов убедился лично, когда безуспешно рыскал с Машей по городу в поисках обоев для новой служебной квартирки. Хорошие обои, даже отечественные, были тогда в дефиците, и найти что-либо приличное было практически невозможно. Помогла тётя Рая — «простой» продавец отдела бытовой химии магазина «Тысяча мелочей». По протекции дяди Паши на клочке обёрточной бумаги она написала короткую записку «простому» кладовщику универсального склада: «Фима, его от меня», — и некий Фима, а по паспорту Ефим Адамович Ахтверд, с удовольствием и приветом тёте Рае осчастливил семью Шагановых десятью трубками модных польских обоев, а за красивые глаза — чешской люстрой.

— Пал Палыч! Принимай гостей! — окликнул старого знакомого Шаганов, когда

Ему никто не ответил. Только подвешенный к толстой потолочной балке большой боксёрский мешок с сильно потёртой на плотных боках кожей обращал на себя внимание. То ли от сквозняка, то ли от недавнего прикосновения мешок слегка покачивался, заставляя поскрипывать деревянную балку с металлическим креплением по центру.

— Дядя Паша, отзовись!

И снова молчание.

— Начсклада где? — спросил разводящий заглянувшего в помещение часового.

— Так здеся он, — ответил удивлённый солдат, — с девяти утра туточки копошится.

Вдруг в самом тёмном углу за большим стеллажом с мешками какой-то крупы будто из-под земли возник дядя Паша собственной персоной — небольшого росточка, но широкоплечий, кряжистый, в вечной фуражке с козырьком набок, начищенных хромовых сапогах в гармошку и рабочем переднике поверх военной формы.

— Ты, видать, дядя Паша, используя бобруйские связи, оккупировал царство Аида! — приветствовал старого приятеля Шаганов.

Дядя Паша хорошо учился в школе и потому знал, кто такой Аид.

— Нет, Алексей Васильевич, не оккупировал, а взял в аренду до завершения моего пребывания в рядах доблестной Советской армии.

Они крепко пожали друг другу руки.

— Вот благодаря предшественникам оборудовал отличное хранилище для овощей и солений. Продукты в этом подземном бункере лежат как в холодильнике, — дядя Паша кивнул в сторону открытого люка с широким квадратным проёмом.

— Подвалы здесь, наверное, знатные, — по-дружески, но без видимого интереса поддержал тему Шаганов.

— Ничего особенного. Обычные крепостные помещения, — дядя Паша внимательно посмотрел на подполковника, словно измеряя степень его заинтересованности в услышанном. — Наши предшественники, видать, в них тоже картошку хранили. Этот родной для начпрода запах даже порохом не вытравишь.

— Точно, — безразлично бросил Шаганов.

И дядя Паша решил сворачивать своё повествование. Он глянул на наручные часы, цокнул языком, стал стаскивать с себя рабочий фартук и одновременно подытожил:

— Зато капуста там в бочках засаливается на зависть врагам — такая же белая, как на грядке, и притом хрустит, что в глазах искрит.

Дождь за воротами прекратился. Шаганов, поблагодарив дядю Пашу за приют, направился к выходу.

— А ты, Алексей Васильевич, чего заходил-то? Неужто про капусту мою прознал?

Шаганов в ответ на шутку также отшутился:

— Капуста твоя, дядя Паша, на весь гарнизон благоухает. Я в следующий раз, чтоб слюной не давиться, со своей посудой за ней приду.

— Под это дело не грешно и чарочки хмельные пригубить, — заулыбался прапорщик. — Приходи, Алексей Васильевич, тебе всегда рад.

Приятное общение с давним товарищем подняло настроение Шаганову, он даже похлопал разводящего по плечу и с улыбкой произнёс:

— Вот такая, брат, у нас с дядей Пашей дружба…

Крепость своими добротными красными строениями огораживала их от всего остального мира, и жизнь на этом кусочке земли казалась уж слишком неспешной. Встретившаяся им новая смена постов бесшумно, как в замедленной киносъёмке, двигалась по тропке, обильно источающей пар после дождя, и птицы кружили над головой медленно и вальяжно.

Вещевой склад, находившийся в ста метрах от «царства дяди Паши», был уже закрыт и сдан под охрану. Его сообразительный начальник, прознав о визите высокого гостя, решил на всякий случай ретироваться, дабы «не напрашиваться на комплименты». У свеже-опечатанных ворот с новеньким амбарным замком высилась неаккуратная стопка деревянных ящиков, низкорослый часовой в плаще с капюшоном отмеривал шаги по периметру здания.

— Давай-ка, браток, заглянем на гауптвахту, — обратился Шаганов к заметно приунывшему разводящему и постарался его приободрить: — И я тебя отпущу восвояси.

Серая глыба гауптвахты, как неприступный бастион, хмуро возвышалась в стороне от основных укреплений. Она представляла собой бесформенное здание, будто бы строившееся в несколько этапов, каждый из которых помогал ей обрастать новыми конструкциями. «Странно, — подумал тогда Алексей Васильевич, — гауптвахта совершенно не гармонирует со всей остальной фортификацией, как будто строилась отдельно».

Приблизившись по извилистой тропке к территории, где отбывали наказание нарушители воинской дисциплины, Шаганов остановился, ещё раз окинул внимательным взором серое крепкое, как монолит, здание с крохотными окошками-бойницами и снова про себя удивился. С первого взгляда можно было понять, что этот высокий дом когда-то выполнял иные функции и под гауптвахту был приспособлен благодаря толстенным стенам, маленьким окнам и открытому, хорошо обозримому пространству вокруг. Только бастионы крепости в пятистах метрах по фронту немного закрывали обзор, а в целом приближающихся к зданию можно было заметить даже на приличном расстоянии.

Часовой у калитки пропустил их во двор, где начальник караула — молоденький круглолицый лейтенант в новенькой форме и до блеска начищенных сапогах с франтовскими наглаженными голенищами — смотрел за тем, как прибывшая с постов смена разряжает оружие. Когда начкар молодцевато представился, Шаганов по-отцовски притронулся к его плечу и доброжелательно произнёс:

— Ну, лейтенант, веди, показывай своё хозяйство.

Начкар, видимо, был не из робкого десятка, на просьбу подполковника смело ответил:

— Конечно же, покажу, вот только я здесь хозяин на сутки, а вот он, — лейтенант указал рукой на какого-то человека, стоявшего у самого входа в здание гауптвахты, — на этом хозяйстве вечно.

Мужчина спокойно ждал приближения проверяющего, а когда тот подошёл к нему на расстояние в пару шагов, так же спокойно представился:

— Старшина гауптвахты прапорщик Урбонас.

Шаганов посмотрел на прапорщика и невольно задержал на нём взгляд. Старшина гауптвахты — худощавый высокий мужчина лет сорока — сорока пяти. Но особого внимания заслуживало его лицо — узкое, матово-бледное, будто никогда не видевшее солнца, с острым подбородком, крупным горбатым носом и тонкими, как ровная ниточка, губами. Из-под козырька фуражки на Шаганова пристально смотрела пара бесцветных то ли серых, то ли голубых глаз. Их выражение было настолько умиротворённым, что состояние покоя мгновенно передалось Алексею Васильевичу. Он как будто утонул в этом необычайно тихом взгляде. Удивительная безмятежность стоявшего напротив человека пронзила его насквозь, затаилась где-то глубоко внутри, и жизнь вокруг словно замерла. На какое-то время Шаганов даже забыл о цели своего прибытия на объект, а когда мысль о пропавшей карте снова вернулась, то вокруг уже были серые стены гауптвахты и широкие металлические двери, расположенные по левую сторону широкого коридора.

— Камер здесь немного — всего двенадцать. Сейчас в них размещается девятнадцать человек, — казалось, что этот густой незнакомый ему голос раздаётся откуда-то издалека.

Он видел перед собой узкую спину прапорщика, неспешно идущего впереди. Начальник караула, как и положено по уставным нормам, сопровождал его, для приличия чуть-чуть приотстав. Три пары подкованных каблуков издавали громкий раскатистый звук, который на удивление не заглушал рассказ старшины гауптвахты.

Словно угадав его мысли, прапорщик сделал небольшую ремарку в своём

— Здание построено так, что любой, даже самый незначительный звук отчётливо слышен в каждом уголке, но в камерах, когда-то служивших подсобными помещениями в храме, что бы ни случилось, всегда царит полная тишина.

— Особенно в 15-й камере, — шутливый возглас начкара совсем не вписывался в общую картину всё больше захватывающего Шаганова повествования, но профессиональное чутьё взяло верх.

— Камер всего двенадцать, а у этой номер 15. Почему так? — подполковник посмотрел на прапорщика, но тот в ответ лишь пожал плечами. — А что там такого особенного в этой 15-й камере? — Шаганов обратился к начальнику караула.

— Ничего, — ответил за лейтенанта Урбонас, — камера как камера. Насочиняли небылицы и тешатся ими, словно дети малые.

Он даже не повысил голоса, а проговорил спокойным, монотонным тембром, не повернувшись к собеседникам.

Лейтенант недовольно хмыкнул, но в спор с прапорщиком не ввязался. Шаганов чувствовал, что того так и подмывало возразить старшине гауптвахты, но он, вопреки бойкому нраву, смог сдержать эмоции.

Полутёмный коридор с камерами быстро закончился, и в его торце у зарешечённого небольшого окошка Шаганов заметил дверь с белым номером 15 на серой свежевыкрашенной поверхности. Тщательно покрашенной была не только эта дверь, но и всё, что её окружало: такие же двери со смотровыми глазками наружу, стены и даже каменный пол с идеально подогнанными друг к другу квадратными плитами. А высокий арочный потолок с закруглёнными кверху древними сводами блистал идеальной белизной. Умелая рука и опытный глаз хозяина здесь просматривались в каждом уголке.

— А вот и моя «келья», — сказал Урбонас, остановившись возле неприметной низенькой дверцы напротив камеры номер 15, и радушно пригласил: — Проходите, товарищ подполковник, отдохните немного. — И вдруг выдал то, что Шаганов не ожидал от него услышать: — Найдётся ваша пропажа, обязательно найдётся.

Подполковник застыл в изумлении на пороге: «Неужто весть о пропавшей карте уже долетела из штаба сюда? Однако… Господа офицеры — верные хранители тайн», — и сразу задал осведомлённому прапорщику вопрос:

— А с чего вы взяли, что я что-то ищу?

— А у вас вид ищущего человека: глаза внимательно изучают всё вокруг, словно вы что-то спрятали и где-то это спрятанное забыли. А руки, — он посмотрел на кисти рук Шаганова, — у вас чересчур напряжены и раз за разом сжимаются в кулаки. Вы как будто готовитесь к поединку, но противник вам ещё не известен. Похоже, что вы очень хотите найти пропажу и разобраться с виновными, чтобы как можно быстрее заняться другим не менее важным делом, предположим, тем, о чём давно мечтаете. Может быть, это отпуск.

Шаганов был искренне удивлён:

— Раз вы такой проницательный, может быть, узнаете, что я ищу и где оно находится!

— Может, и узнаю, — прапорщик повернулся к Шаганову лицом, вонзился в него своим бесцветным, но острым, как шило, взглядом и произнёс: — Но не сейчас. Всему своё время. А вы присаживайтесь, я сейчас чаёк заварю. Он у меня знатный, по рецепту дяди Паши, уверен, вам понравится.

Шаганов устало опустился на крепкий деревянный табурет.

— Извините, если мой вопрос вам покажется странным. Но у меня такое ощущение, что я попал в какое-то непонятное мне безвременье и воспринимаю происходящее в этом странном здании как во сне, тягучем, вязком, неприятно-тёплом сне.

— Ничего удивительного в этом нет, — в своей спокойной манере ответил Урбонас, — здание это — как громадный камень, полый внутри. Оно не имеет никакой вентиляции. Мы, конечно, стараемся его почаще проветривать, открывая всё, что может открываться. Но, увы, в замкнутом пространстве из-за недостатка воздуха с непривычки всякое бывает. У некоторых сидельцев даже случаются галлюцинации.

Он посмотрел на Шаганова своим на редкость пронзительным взглядом и продолжил говорить о том, что должно было если не удивить, то хотя бы заинтересовать слушателя, но подполковник, повинуясь профессиональной привычке, сделал вид, что поступившая информация его совсем не интересует.

— Хотя я больше склоняюсь к тому, что всё это от того, что наше здание — не просто стены да крыша, а Божья обитель — намоленная, со своей уникальной энергетикой. Стены такое в себя впитали, что нам с вами даже представить трудно.

Он, не отвлекаясь от своего монолога, организовывал чайную церемонию и комментировал свои действия:

— Этот рецепт чая подарил мне дядя Паша. С удовольствием и я с вами поделюсь: берёте смесь ягод клюквы и шиповника, разминаете с листком-другим мяты, затем добавляете столовую ложку мёда и несколько ягод облепихи. Если не по вкусу вам облепиха, то можно заменить её малиной.

Комната постепенно заполнилась сладковатым, с лёгкой горчинкой ароматом свежеприготовленного напитка.

Урбонас бросил в заварочный чайник ещё щепотку какой-то травы и, перехватив вопросительный взгляд гостя, пояснил:

— Это в дополнение к рецепту дяди Паши для тонуса чабрец — наш, родной, с того берега Березины. Уверен, что вам понравится.

«Странно, — подумал Шаганов, — он ведёт себя не как скромный прапорщик перед лицом высокого начальства, а как хозяин, пригласивший к себе на чай старого товарища. Ещё более странно, что меня это совершенно не напрягает. Ну да ладно».

— Так это здание когда-то принадлежало церкви? — спросил он у старшины гауптвахты и сразу выразил сомнение: — Что-то не похоже.

— Действительно, не похоже, — ответил Урбонас, — потому что это не церковь, а древний храм. Его в начале XVIII века под патронажем губернатора города воздвигли иезуиты — адепты Общества Иисуса.

Хозяин поставил перед гостем красивую фарфоровую чашку, будто только что вынутую из домашнего буфета. Свежезаваренный чай источал божественный аромат.

— Не худшие, я вам скажу, времена были. Иезуитский орден принёс сюда много полезного, прежде всего просвещение. Дети ходили в открытые иезуитами школы, изучали науки, иностранные языки и росли образованными светскими людьми.

Завершив чайные манипуляции, прапорщик так и не присел. Он смотрел сквозь крохотное зарешечённое окошко, неохотно пропускающее дневной свет в маленькое тёмное помещение, и говорил спокойно, размеренно, но в то же время искренне и вдохновенно. Шаганов, прихлёбывая небольшими глотками благоухающий травами чуть сладковатый чай, слушал Урбонаса внимательно, не перебивая.

— Мир вокруг меняется, человечество возводит к небу огромную пирамиду технологий, возле которой скромно ютится крохотная горка нравственных ценностей. И здесь, не на гауптвахте, а в вечном храме, сохранился и до сих пор существует тот нетленный дух нравственной чистоты, дарованный этому месту свыше и на века.

— Интересная философия, — Алексей Васильевич, наконец, прервал явно увлёкшегося размышлениями прапорщика и добавил: — А главное, ничего общего с религией она не имеет.

— А я в Бога не верю. И говорю сейчас о людском, о том, что

— А вы в этой святой обители не только исполняете служебные обязанности, но и проживаете? — окончательно прекратил философские измышления хозяина «кельи» подполковник.

— Так служба у меня такая, круглосуточная, — Урбонас произнёс это, не глядя на Шаганова, делая вид, что смотрит на что-то интересное за окном.

Алексей Васильевич отодвинул от себя ещё горячую чашку и строгим, не терпящим возражений тоном произнёс:

— На постоянное проживание, товарищ прапорщик, придётся вернуться домой. Вам ли не знать, что гарнизонная гауптвахта является режимным охраняемым объектом, размещение в ней военнослужащих определено уставом гарнизонной и караульной службы. И проживание в помещениях кого-либо, кроме суточного караула и отбывающих дисциплинарные взыскания военнослужащих, не предусмотрено!

Урбонас молчал. Его взгляд был по-прежнему светлым и бесхитростным.

— Вам всё понятно? — поднявшись со стула, строго спросил Шаганов.

— Так точно! — по-уставному ответил прапорщик и изобразил строевую стойку.

— На переселение даю вам день! А об этом безобразии обязательно сообщу командиру!

Не сомневаясь, что его указания будут выполнены, Шаганов немного смягчил тон и уже у порога спросил:

— Кто сейчас содержится в 15-й камере?

Он сам не знал, почему задал этот вопрос, словно ему кто-то подсказал. В это время в голове сильно зашумело, и «келья» Урбонаса мгновенно наполнилась лёгкой дымкой. Мягкий голос прапорщика прозвучал откуда-то издалека:

— Ефрейтор Синяков, чертёжник из штаба. Ему подполковник Маланчук вчера объявил пять суток ареста.

— За что он наказан?

— В записке об аресте написано: «за нарушение Устава внутренней службы», а подробностей я не знаю. Это вам лучше у самого Маланчука спросить. — Прапорщик явно дерзил, но Шаганову сейчас было не до него. У двери «кельи» Урбонаса его терпеливо поджидал начальник караула. Лейтенант, не скрывая радости, выполнил просьбу подполковника о предоставлении доступа в 15-ю камеру.

Когда через минуту массивная серая дверь с чёрным глазком посередине бесшумно отворилась, первое, что увидел Шаганов, было крохотное зарешечённое окошко (намного меньше, чем в комнате старшины гауптвахты), находящееся под самым потолком в торце узкого полутёмного помещения. Арестант — молодой светловолосый человек, довольно рослый, сухощавый, в солдатской форме без ремня — при виде высокого гостя вытянулся в струнку и, как подобает арестованному военнослужащему, представился:

— Ефрейтор Синяков! Отбываю дисциплинарное наказание в виде пяти суток ареста за нарушение устава внутренней службы!

— И что же вы такого нарушили, что схлопотали пять суток? — поинтересовался Шаганов, посмотрев ефрейтору в глаза. Тот отвёл взгляд и уже не так бойко ответил:

— Распорядок дня я нарушил…

И вдруг грохнулся перед Шагановым на колени и тонким мальчишеским голосом завопил:

— Заберите меня отсюда! Прошу вас, заберите! Они убьют меня!

— Погоди, сынок, не понимаю я тебя, — подполковник попытался поднять Синякова, но тот оказался на удивление тяжёлым.

— Спасите! Умоляю! Они шепчут мне о смерти! Этот шёпот везде! Вы слышите его? Слышите? Я не хочу умирать! Спасите! Христом Богом молю!

— Что здесь происходит? — свой вопрос Шаганов адресовал всем, кто стоял за его спиной.

Когда он обернулся, часовой сделал шаг в сторону, словно уклоняясь от взгляда подполковника, а Урбонас, не сходя с места, смотрел куда-то вдаль, сквозь Шаганова и арестованного солдата, как будто видел там что-то более занимательное. Только начальник караула нисколько не смутился, услышав вопрос начальствующего лица, и, не скрывая улыбки, совершенно не соответствующей моменту, бодро доложил:

— Так 15-я камера же, товарищ подполковник! Здесь такое слышится, что мороз по коже и сердце в пятки!

Его щёки пылали ярким здоровым румянцем, а зубы сияли кристальной белизной. «Мальчишка», — подумал подполковник, но вслух прочеканил, стараясь придать голосу жёсткое железное звучание:

— Вы свои фантазии, товарищ лейтенант, приберегите для будущих мемуаров! А здесь извольте соблюдать требования устава!

Ему показалось странным, что улыбка с широкого лейтенантского лица не сошла, но блеск в глазах мгновенно погас, отчего губы улыбались как-то бессмысленно, даже глупо. Желая ускорить завершение этого балагана, Шаганов приказал:

— Солдата определить в медсанбат! Пусть там им занимаются! Его командирам сообщите, что так распорядился подполковник Шаганов, — и уже мягче, скорее, для проформы добавил: — Развели тут дом с привидениями.

— Это вы ещё про белую даму не слышали, — лейтенант по-прежнему улыбался, но последнюю фразу произнёс подчёркнуто печально, уже не надеясь заинтересовать строгого подполковника местными легендами. За такое неуёмное мальчишество Шаганову захотелось отчитать молодого офицера, но он через силу сдержался.

Перед уходом Алексей Васильевич сделал запись в постовой ведомости следующего содержания: «В связи со служебной необходимостью посетил помещение гарнизонной гауптвахты и ряд охраняемых объектов. Суточный караул службу несёт исправно. Рекомендовано госпитализировать содержащегося в 15-й камере ефрейтора Синякова. — Поставил жирную точку, но, немного поразмыслив, всё же добавил: — Замечание: в нарушение УГиКС[15] старшина гауптвахты прапорщик Урбонас проживает на её территории. Незамедлительно устранить».

Когда Алексей Васильевич покинул гауптвахту, солнце уже прощалось с полуденным зенитом и клонилось к верхушкам сосен за рекой. Лёгкий ветерок встретил Шаганова мягкой вечерней свежестью и немного остудил разгорячённое лицо. Жаркий туман, плотно укутывавший заполненную заботами голову во время нахождения в бывшем иезуитском храме, постепенно рассеялся, и с каждым шагом по уже знакомой извилистой тропинке мысли приобретали обычный размеренный ход и привычную ясность.

Подполковник думал о солдате из 15-й камеры, и внезапно возникшее чувство тревоги никак не желало его покидать. Ему было хорошо знакомо это предчувствие приближающихся неприятностей, тех, что упредить не в силах, потому что предусмотреть невозможно ту напасть, что задумана кем-то свыше для чего-то в данную минуту непонятного. Это состояние посещало его неоднократно и каждый раз приходило с осознанием бессилия перед чем-то неотвратимым.

Ещё он думал о странном старшине гауптвахты, человеке совсем не военной стати, больше смахивающем на блаженного, принявшего монашескую схиму. Он виделся ему неотъемлемой частью гауптвахты, вернее, её здания — бывшей обители иезуитов. Казалось, что он и есть один из тех, кто пришёл на эту землю более трёх столетий назад и остался надолго, выполняя какую-то тайную миссию. Во время своих спутанных, ещё не сформировавшихся в стройную схему размышлений Шаганов отчётливо почувствовал за спиной пронзающий его насквозь взгляд издалека. Невольно остановившись, он обернулся в сторону гауптвахты. С этого расстояния невозможно было рассмотреть её обитателей, но ощущение острого провожающего взгляда не исчезло. Подполковник был уверен, что из окошка своей «кельи» за ним наблюдает негласный хранитель традиций древних иезуитов Витас Урбонас.

Глава 7 Левон и Игнат

Я очами воображения вижу необозримые пылающие огни и души, словно заключённые в горящие

Из «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы

Бобруйск, 11 июня 1748 года

Старший монах Серафим — необъятно толстый, с красным, побитым оспой лицом и мутно-водянистым взглядом крохотных глазок под косматыми белёсыми бровями — умел превращать любой урок по богословию в томительную изощрённую пытку. За это ученики люто ненавидели его и пытались при любой возможности напакостить, чтобы хоть как-то отомстить за издевательства, которым Серафим подвергал всех без исключения, невзирая на возраст, сословие и даже заслуги перед орденом.

Сегодня монах был необычно суров, луково-бражный смрад, исходивший от него, свидетельствовал о том, что Серафим уже с утра имел откровенную беседу с благоволившим к нему Бахусом. Ходили слухи, что по причине непомерного пьянства монаху отказали в удовлетворении прошения о повышении до настоятеля Виленского монастыря. Ничего хорошего школярам это не сулило. Серафим по долгу службы отвечал за образование, получаемое при монастыре, и вся власть над учениками школы, собранными из всех близлежащих губерний, была сосредоточена в его нечистых алчных руках.

— Кто знает назубок «Духовные упражнения»? — Серафим важно расхаживал в проходах между партами и зыркал ненавидящим взглядом по лицам мальчишек, выискивая первую на сегодня жертву.

Класс ответил ему гробовым молчанием.

— Неужто никто не знает?

Крупная волосатая рука монаха крепче сжала короткими толстыми пальцами небольшую деревянную палку, ежедневно применяемую для телесных наказаний «неразумных отпрысков неразумных родителей».

Полторы дюжины учеников склонили стриженые головы над тетрадками, делая вид, что усиленно повторяют домашнее задание. Когда Серафим готов был назвать имя кандидата на эшафот, в классе раздался громкий чих. Палка в руке монаха мгновенно упёрлась в хилую грудь долговязого Левона.

— Сам вызвался, дуралей, помоги тебе Господь.

А Левон снова не сдержался, хоть изо всех сил зажимал рот маленькой тощей ладошкой, и чихнул ещё громче.

Серафим оскалился беззубым ртом и неожиданно закричал:

— Глаголь упражнения, паршивец!

Мальчишка в поисках подсказок окинул испуганным взглядом класс, застегнул распахнутый ворот рубахи, затем снова его расстегнул и, опасливо покосившись на палку монаха, жалостливым тоненьким голосочком приступил к изложению ненавистных упражнений:

— Значится, так…

— Нет там таких слов! — взвизгнул Серафим и не сильно, но хлёстко ударил палкой по плечу Левона.

— Ой! Я не это хотел сказать! — И снова удар палкой по спине, на этот раз гораздо сильнее.

Молча глотая слёзы, Левон сцепил ладони на груди, насколько мог, унял нервную дрожь в теле и, закатив глаза к потолку, произнёс первую строку:

— Я очами воображения вижу необозримые пылающие огни… пылающие огни, — палка занеслась над его головой, в ожидании удара мальчишка втянул голову в плечи и, проглотив застрявший в горле тяжёлый ком, продолжил: — Огни и души, словно заключённые в горящие тела…

Палка медленно опустилась, а мальчишка словно окаменел. Он был больше не в силах произнести хоть слово, и в этот момент чуткое ухо Серафима уловило тихий шёпот с соседней парты:

— Я ушами воображения слышу плач, вой, крик, богохульство… — шептал ему русоголовый конопатый мальчишка за соседней партой.

Палка жёстко упёрлась в грудь подсказчика.

— Так ты лучше его знаешь? Почему же руку не тянешь, остолоп?!

Мальчишка вскочил из-за парты и преданно уставился на монаха.

Серафим любил такую ретивость, и на его толстых губах появилась самодовольная усмешка:

— Давай, Игнат, глаголь. Ежели правильно всё скажешь, то получишь только пять палок за подсказку, а Левон — десять за невыученный урок.

— …богохульство против нашего Господа Христа и против всех его святых, — продолжил Игнат.

Монах удовлетворённо кивнул, да так, что двойной подбородок задрожал, как студень, но палку не опустил.

— Я обаянием воображения…

— Хватит!!! Тупица!!! — заорал Серафим. — Нет в «Духовных упражнениях» слова «обаянием»! Изложено там слово «обонянием»!

Через минуту разложенные животами книзу на своих же лавках за партами Левон и Игнат получили десять палочных ударов каждый по обнажённым ягодицам. Игнат принял наказание, смиренно стиснув зубы. На теле Левона ещё не зажили рубцы от недавней экзекуции, и он орал что есть сил, стараясь хоть криком досадить проклятому истязателю, но это лишь доставляло удовольствие Серафиму и всему классу.

После обедни, когда ученики школы от мала до велика, «дабы не морило чад неразумных в зряшную дремоту», трудились на огромном огороде при монастыре, Левон затащил Игната на их тайное место за конюшнями, где сохли под солнцем кучи конского навоза, и, заговорщицки поглядывая по сторонам, жарко задышал в лицо товарищу ядрёным чесночным духом:

— Ненавижу! Ненавижу эту жирную свинью!

Игнату показалось, что друг говорит чересчур громко, и попытался его утихомирить:

— Тишей, Левон, донесут ведь…

— Да всё равно мне уж! Подозреёт он меня, — ответил Левон, но всё же, оглядевшись по сторонам, придвинулся к Игнату вплотную.

— В чём подозреёт? — не понял Игнат.

— Не твоей башки дело, — опомнился Левон и больно ткнул его кулаком в грудь, — не ходи за мной боле, держись в стороне, а то быть беде…

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 30 апреля 1828 года

Штабс-капитан Ланевский Андрей Никитович, верный мой друг, сотоварищ по службе и арестантской муке, на глазах моих сгорает в палящем тифозном огне. Лечение, назначенное тюремным фельдшером Марковичем (имя его я не ведаю, да и по имени его никто не зовёт), совершенно бесполезно. Молю Спасителя нашего, чтобы даровал Андрею скорейшее избавление от этих адских и несправедливых мук.

В редкие моменты просветления между тяжкими приступами бреда он жадно пьёт поднесённую воду и пылко, не как обычно, говорит со мной. Тогда ему хоть на чуток становится легче. Это видать по ясному взору его и благостной, уже неземной улыбке.

«Я сделал единственно верный выбор и нисколько о том не жалею», — как-то с виду беспричинно произнёс он, глядя сквозь потолок. Мне была понятна его мысль. Я постарался поддержать моего умирающего товарища, заверив, что и сам в своём выборе не раскаиваюсь.

Это была ложь! Да простит меня Бог… На самом деле я горько сожалел о совершённом! Каждый раз, когда думал об этом, становилось больно от мысли, что у меня был выбор и можно было поступить по-другому, ведь никто не принуждал. Я лишь знал о существовании некоего Южного общества, даже подозревал в членстве в нём офицеров Повало-Швейковского, Норова и даже командира полка Василия Карловича Тизенгаузена[16]. Он спросил меня как-то: «Вы с нами? Или остаётесь в числе безразличных к судьбе Отечества?» У меня не хватило смелости ответить «нет».

Потом уже на следствии, когда мне предложили рассказать, когда и от кого известно стало о намерении покуситься на честь и трон государя-императора в 1823 году во

Глава 8 Глубина! Глубина! Назови нам имена

Творческая фантазия Алексея Васильевича по своему необычайному размаху и насыщенному колориту не уступала писательскому воображению его талантливого брата, а может, даже превосходила. Иногда это мешало сосредоточиться на технических мелочах какого-либо важного дела, но чаще помогало выстроить логическую цепочку расследуемых событий и нарисовать для себя их вероятный исход. И сейчас, когда он, следуя по направлению к реке, посмотрел на неприглядное здание гауптвахты, воображение нарисовало не серый бесформенный дом с чёрными зарешечёнными окнами, а сияющее на солнце цветной слюдой окон, простирающееся стройными шпилями в небесную высь воплощение замысла даровитого архитектора. Просторный двор с многочисленными хозяйственными постройками и гармонично вписывающимся в общую картину монастырём был заполнен людьми в неярких одеждах, занятых повседневными заботами. В глаза бросилась пара мальчишек, удобно расположившихся на траве у глухой бревенчатой стены большой конюшни. Они о чём-то оживлённо беседовали. Тот, что был выше ростом и с виду постарше, в запале постоянно пихал товарища в плечо, но того совершенно не расстраивало это, дружелюбная улыбка не сходила с его веснушчатого лица. И показались мальчуганы Шаганову очень знакомыми, даже чем-то близкими. Это странное ощущение не отпускало подполковника, пока он не заставил себя развернуться и продолжить путь к реке по извилистой, с крутым уклоном тропинке.

Березина приветливо встретила его сверкающими солнечными бликами и завораживающим взгляд потоком быстрой воды. Казалось, что это не водяная рябь, струящаяся между зеленеющими ивами берегами, а большое сияющее зеркало, отражающее солнечный свет и превращающее его в живое пространство, зажжённое случайно упавшей с неба искрой.

На маленьком жёлтом пляжике, на расстеленном цветастом покрывале возлежала дородная курчавая женщина в ярко-алом купальнике в белый горох, широкополой соломенной шляпе и тёмных очках с большими круглыми окулярами. Дама внимательно читала толстую книгу, бережно обёрнутую в газету, при этом раз за разом поглядывала на воду, где в шаге от берега плескался такой же упитанный и курчавый мальчик лет шести-семи. Послюнявив указательный палец с ярким маникюром, женщина перелистнула очередную страницу и, бросив строгий взгляд на ребёнка, колоратурным сопрано крикнула:

— Боря! Ты стал синим, как цыплёнок тёти Хаи на базаре! Беги ко мне скушать котлетку!

Боря усиленно делал вид, что не слышит, и продолжал наслаждаться купанием.

— Боря, если ты не слышишь маму, то послушай, что тебе урчит твой голодный живот! — не сдавалась она, но и этот крик души Боря «не услышал».

Шаганов улыбнулся этой милой «репризе» и переключил внимание на реку. Он разулся, закатал штанины, снял галстук и расстегнул ворот рубахи. Жёсткая свежескошенная трава приятно покалывала босые ступни. Алексей с удовольствием потоптался на месте и присел на большой округлый валун, отшлифованный до гладкости ветром и нагретый до стойкого жара летним солнцем.

Вот она, Березина! Не широкая, в отличие от Днепра или Волги, но быстрая и полноводная. Кормилица бобруйчан и помощница в делах хозяйских и фабричных. Без неё трудно представить Бобруйск.

Шаганов с досадой вспомнил, что за два года службы в Бобруйском гарнизоне он ни разу не выбрался на любимую рыбалку. А рыбалка здесь — мечта любого уважающего себя рыболова! Он хорошо знал об этом по рассказам сослуживцев — бывалых рыбаков. «Лёша, если вы ещё не ели местного судака, то спешите это безотлагательно сделать, иначе жизнь проживёте зря», — советовал ему пожилой мудрый сосед, известный всему многоквартирному дому как дядя Изя. И Шаганов обещал этому уважаемому человеку обязательно совершить акт поедания березинского судака. А дядя Изя, благодарно реагируя на обещание, говорил: «Спешите, спешите, Лёша! Вода в Березине с каждым годом теряет свои волшебные свойства! Люди бессовестно уничтожают это данное Богом сокровище!»

«Эх, Алексей Васильевич, жаль, что тебя с нами вчера не было! — сокрушался после очередной рыбалки командир части полковник Терентьев. — В Паричах на спиннинг прямо с берега пять щучек вытянул, и все одна в одну — по три кило каждая».

Шаганов знал, что щука в Березине ловится повсеместно, а ещё знал, что здесь водятся плотва и окунь, лещ и линь, чехонь и карась. А спиннингом, даже кидая блесну с берега, можно выудить и судака, и сома, и жереха.

И сейчас он с безвредной завистью поглядывал в сторону проплывающих мимо моторок с местными любителями рыбной ловли. Пообещав себе посвятить неделю отпуска рыбалке, он вернулся мыслями к делу, которое привело его сюда, к подножию старинной цитадели, краснеющей кирпичной кладкой на высоком речном берегу.

Крепость осталась за спиной, но, даже не видя её, он ощущал близость и надёжность её бастионов и равелинов. Сколько за полтора века здесь произошло важных исторических событий, сколько человеческих судеб переплелось, сколько человеческой крови, слёз и пота пролилось на этом мизерном по меркам планеты кусочке суши? Казалось, что каждая песчинка у подножия цитадели хранит эту многостраничную память о защитниках времён наполеоновского нашествия, офицерах-декабристах Южного общества, дерзнувших в помыслах своих покуситься на царскую власть, нацистском лагере смерти, поглотившем в своём ненасытном жерле многие невинные жизни.

Погружённый в размышления Шаганов не заметил, как прибрежная вода у пляжа буквально закипела от неожиданного нашествия семи-восьми местных мальчишек с бронзовым индейским загаром и обесцвеченными жарким июньским солнцем шевелюрами. Эта визжащая и смеющаяся толпа бурно наслаждалась благами лета — бодрящей душу и тело березинской водой и добрым солнцем, ласкающим своими тёплыми прикосновениями нежную детскую кожу.

Мальчишки, подобно стайке утят-желторотиков, барахтались в прибрежной янтарной воде. Шаганов невольно зацепился взглядом за эту шумную ватагу и с радостью наблюдал за невинным озорством форштадтской пацанвы. А мальчуганы, удивительно похожие друг на друга, как родные братья, самозабвенно предавались весёлой забаве, не замечая зоркого берегового дозорного. Следуя каким-то только им известным правилам, они по очереди прыгали в воду, соревнуясь в продолжительности нырка. Через какое-то время Шаганов распознал в этом с виду бессмысленном

Осторожно, чтобы не спугнуть «утиную стайку», он спустился к самой кромке воды и присел в тени густой, покорно склонённой над рекой ивы. Отсюда игра была видна как на ладони. К тому же подполковник хорошо слышал озорные мальчишечьи голоса и быстро понял правила забавы.

— Глубина! Глубина! Назови нам имена! — хором горланили пацаны в то время, когда один из них сидел на дне, звучно заглотив солидную порцию воздуха перед погружением. С последним словом ныряльщик выпрыгивал и что есть силы орал: «Толик!» И названный Толиком в тот же миг исчезал в подводном царстве, чтобы через несколько секунд так же зависнуть над водной гладью с криком: «Алик!» И наставала очередь Алика сидеть под водой. Хитрость заключалась в том, что с каждым погружением стишок повторялся на раз больше предыдущего: два раза, три раза, четыре и так далее. Ныряльщики один за другим выбывали из игры, и в её финале в воде остались только двое, по очереди загонявшие друг друга в глубину. Победил коренастый круглолицый паренёк. Когда он гордо стоял по грудь в воде, запрокинув лицо с широкой улыбкой победителя навстречу солнечным лучам, проигравший соперник визгливо закричал: «Жук навозный! Жук навозный! Угодил в сортир колхозный!» Затем обидчик стремительно поплыл к берегу, где уже одевались его белобрысые товарищи.

Оставшийся в воде парень не спешил возвращаться. Когда друзья со смехом и прибаутками умчались в сторону Форштадте, он поплыл к берегу, рассекая воду сильными красивыми гребками. Выбравшись на сушу у тенистой ивы, где сидел Шаганов, попрыгал на левой и правой ногах, стрясая на траву невидимые капли из ушей, потом, не стесняясь чужака, снял и тщательно выжал простенькие чёрные плавки, а затем быстро облачился в белую безразмерную футболку и серые широкие шорты.

— Это тебя жуком навозным дразнили? — спросил его Алексей Васильевич. Паренёк даже не взглянул на него, но на вопрос по-взрослому ответил:

— Меня, а кого ж ещё?

— Почему же не проучил обидчика? Ты ж вроде покрепче его будешь?

В детстве Шаганов, в отличие от своего брата-близнеца, никому и никогда не прощал обид и на оскорбления немедленно отвечал крепкими натренированными кулаками.

— А я и есть Жук, фамилия моя такая. А навозный, потому что мы с батей свой огород навозом удобряем. Что в этом обидного? Навоз же не дерьмо! Только дураки навоз дерьмом называют.

Паренёк запрыгнул в резиновые вьетнамки и гордо прошествовал мимо, по-прежнему не глядя на подполковника. Уже минуя иву, малец оглянулся на «любопытного дяденьку», окинул его васильковым взглядом и произнёс неожиданное:

— Дерьмо… оно ведь не на земле. Оно в душах человеческих. Так батя говорит…

Эти слова Шаганов уже слышал от прапорщика Жука, а в широкой улыбке мальчишки от уха до уха Алексей Васильевич узнал дядю Пашу.

Подполковника приятно удивила рассудительность совсем ещё юного парня. Желая продолжить разговор, он похвалил мальца:

— Поздравляю с победой! Ловко ты в «Глубину» играешь.

— Разве ж это глубина?! — усмехнулся паренёк. — Вот мы с батей глубину видывали! И притом даже стоп не замочили. Настоящая глубина! Вам такая и не снилась!

Сначала не узнанный Шагановым сильно подросший за последнее время сын прапорщика Жука ловко забежал на горку по тропинке и исчез в густых сочно-зелёных зарослях. А в голове всё ещё звучало мальчишечье звонкое: «Глубина! Глубина! Назови нам имена».

Догадка, как всегда, родилась внутри неожиданно. «Глубина! Вот что надо было похитителю карты! Вернее, не одна глубина, а глубины на этом изогнутом участке Березины! Как же я сразу не догадался!» Словно в один миг сбросив тяжёлое бремя накопившейся усталости, Шаганов бодро спрыгнул с насиженного места и направился по извилистой тропинке, ведущей вдоль обрывистого берега вверх, к крепости. За спиной он услышал уже знакомое: «Боря, иди скушай котлетку!»

Не успел Алексей Васильевич отдышаться после крутого подъёма, как нос к носу столкнулся со своим заместителем. Майор был без головного убора и в чёрном сильно замаранном танковом комбинезоне.

— Что за вид, товарищ майор? — строго спросил Шаганов. — Вы будто только что из танка вылезли!

— Не из танка, товарищ подполковник, а из подземелья! — бодро отчеканил Михайлов. — Вы же мне сами приказали, вот я и…

— Помню, — подполковник Шаганов не любил, когда ему пытались указывать, поэтому прервал майора: — И что там под землёй, кроме царства дяди Паши?

— А там, Алексей Васильевич, по оперативной информации, целый подземный город с улицами, переулками, тупиками и обособленными помещениями. Если взяться его подробно изучать, то полжизни не хватит. И даже при наличии желания для этого понадобится схема подземных коммуникаций крепости.

— По-моему, вы переключились на негодный объект. Подземный город нам ни к чему, — назидательным тоном говорил Шаганов (в душе он был очень доволен своей недавней догадкой, но при общении с подчинённым постарался быть максимально сдержанным). — Кажется, завтра карта будет у нас, а заодно и сам похититель. Я ещё не уверен, что знаю, зачем ему понадобилось исследовать русло реки именно в этом месте, но надеюсь услышать это от него лично.

— Вы нашли его? — густые брови майора удивлённо изогнулись над парой голубых, совсем ещё детских глаз.

— Очень надеюсь на это. А пока мне максимально оперативно нужны сведения обо всех в нашем гарнизоне, в первую очередь, военнослужащих, кто каким-либо образом причастен к подводному плаванию.

— Так и искать не надо, — уверенно произнёс Михайлов. — В продовольственной службе уже год как служит лейтенант Майский Денис Максимович. Он многократный призёр Советского Союза по подводному ориентированию. Я это в его личном деле читал.

Шаганов не верил в свою удачу! Но не успел обрадоваться, как сомнения закрались в душу: не может быть так просто, чтобы всё необходимое подали тебе в один присест, как говорится, на блюдечке с голубой каёмочкой. Наверное, поэтому его приказание прозвучало особенно жёстко:

— Чтобы через час этот «ихтиандр» был у меня! Хоть из-под воды его достань. Для оперативности можешь подключить офицеров отдела капитана Воронина и майора Гаврилова, но пока в подробности их не посвящай.

Оценив вспыхнувшую в бирюзовом взгляде майора готовность к выполнению задания, Шаганов добавил:

— И притащите ко мне подполковника Маланчука из госпиталя, даже если он будет упираться. А для комплекта приведите арестованного ефрейтора Синякова из 15-й камеры гауптвахты. С командиром я это решу. Чует моё сердце, что и Маланчук, и Майский, и этот чертёжник Синяков — одна шайка-лейка! Конспираторы, понимаешь…

Но как только Михайлов отдалился

— Постойте! Всё переносим на завтра. А эту честную компанию — ко мне к 9:00. Начнём с очной ставки.

Глава 9 До свадьбы заживёт

Бобруйск, 15 июня 1748 года

Ночь в те сутки выдалась особенно тёмной, ни единой звёздочки на небе не просматривалось, лишь изредка ветер-силач раздвигал невидимыми руками свинцовые тучи, открывая внимательному взору далёкую серебристую россыпь.

В кромешной темноте Игнат никак не мог рассмотреть Левона, идущего впереди него через двор к храму вдоль чёрных громад строений. Ориентиром служили лишь еле слышные звуки шагов по брусчатке.

Игнат выбрался вслед за товарищем из окна спальни после того, как мучительно долго лежал под одеялом и поглядывал на койку друга, ожидая его с очередной самоволки. Как обычно, Левон встал далеко за полночь, когда захрапел вернувшийся позже всех рябой Мирон. Всунув тонкие костлявые ноги в башмаки, в одной ночной рубахе до пят, мальчишка сиганул в окно и мягко приземлился в высокой траве. Там из секретного места за большим валуном, пристроенным у стены здания, он извлёк толстую тетрадь и письменные принадлежности в небольшом холщовом мешочке. Так он поступал каждую ночь в течение всей прошедшей недели.

Только сегодня Игнат после душевных терзаний рискнул покуситься на тайну ночных похождений Левона. И сейчас в одной рубахе, босой, дабы не стучать каблуками, лязгая зубами от холода и страха быть замеченным Левоном или ещё кем-нибудь, крался за товарищем.

Друг за дружкой они миновали здание коллегиума, пивницу, ледник[17] и столярную мастерскую. У самых стен костёла Игнат чуть было не упустил Левона из виду, когда тот ловкой ящеркой прополз в подвальное оконце. И лишь мелькнувший там свет свечи привлёк его внимание. Игнат, крепкий в плечах, в отличие от худосочного Левона, насилу пролез в узкое окно подвала. Оказавшись в сухой и тёплой темноте, он сразу приметил огонёк в саженях двадцати от себя и, скользя рукавом по гладкой стене, шёл на свет. Игнат видел, как Левон ухватился двумя руками и со скрежетом прижал большой металлический рычаг к полу, после чего тот раздвинулся, открыв абсолютно круглый вход. Каменные ступени ведущей в подземелье винтовой лестницы гулко отзывались на каждый шаг Левона. Игнат беззвучно следовал за ним, на одной из ступенек споткнулся о невидимое препятствие, но, удержавшись рукой за выступ в стене, остался на ногах. Охваченный ледяным страхом, он шёл за свечой по просторной галерее с высокими округлыми сводами. Постоянный шум воды над головой подсказывал, что тоннель искусно проложен под речным дном, и это усиливало душевный ужас. Игнат уже пожалел, что спустился под землю, и решил вернуться, но огонёк впереди неожиданно погас. Вязкая беспросветная тьма мгновенно окутала его. «Если и есть ад на Земле, то вот он во всей красе, — подумал Игнат, — а где же черти и кипящая смола?» Дыхание его превратилось в один протяжный хрип, сердце, вырываясь из груди, стучало так сильно, что каждый удар отдавался в висках. Ноги словно приросли к холодному полу, и сделать даже самый крохотный шаг он был уже не в силах. Когда первая слеза бессилия покатилась по щеке, вдруг кто-то, бесшумно подкравшийся сзади, плотно зажал ему рот холодной мозолистой ладонью так, что дышать стало неимоверно трудно. От испуга горло сдавило резким спазмом. Игнат лишь беспомощно мычал, а когда по голым ногам потекла тёплая струйка из его скованного ужасом чрева, обмяк всем телом. Ему показалось, что жить осталось совсем недолго, и он отдал всего себя воле палача.

— Ты почто за мной увязался, божедурье сопливое? — прозвучал над ухом знакомый голос. — Или тебе жить надоело?

Едва успел Игнат прийти в себя, как сильные руки резко развернули его и маленький крепкий кулачок врезался прямо в зубы. Хрясь — раздалось эхом в голове. Хрясь — ещё один сильный удар пришёлся в скулу. Хрясь — ещё один в нос. Кровь хлынула фонтаном и быстро пропитала рубаху на груди. Он насилу удержался на ногах и устоял только потому, что навалился всем телом на своего мучителя, но тот отпихнул его и прокричал так громко, что темнота подземелья ответила ему хором страшных голосов:

— А ну, галопом отседова к мамке под подол!

Сильный пинок в спину отправил Игната по указанному направлению. И летел он, не чувствуя ног, нанизывая на себя глухую темень, пропахшую речной тиной. Споткнулся, раскроил в кровь колено об острый камень. Живо подскочил и бежал, пока хватало сил. Когда, наконец, выбрался на воздух, упал на колени и стал неистово бить поклоны, благодаря Господа за спасение. После поднялся, шатаясь словно пьяный, вытер густую кровь под носом, доковылял до тыльной стороны конюшни, где в большой бесформенной куче прел конский навоз, и, уткнувшись горячим лбом в бревенчатую стену, зарыдал навзрыд. Там и нашёл его на зорьке Левон — исстрадавшегося, исплакавшегося, забывшего обо всём, кроме перенесённых страха и унижения.

Друг внимательно осмотрел его распухшее от побоев лицо, провёл шершавой ладонью по щеке и с сочувствием в голосе произнёс:

— Эк я тебя… Сам виновен — чего суёшь сопатку в чужое?

Он ещё разок коснулся кончиками пальцев лица Игната и еле слышно в самое ухо прошептал:

— Не серчай, друже, испужался я за тебя, потому и бил в беспамятстве.

Игнат снова разрыдался, а Левон лишь хлопнул его по спине и сквозь смех вымолвил:

— До свадьбы, Игнашка, твоя харя заживёт! Можа, ишо краше станет!

Глава 10 Маша

Алексей Васильевич неслучайно отсрочил эту крайне важную, как он полагал, встречу. Он понимал, что рискует потерять что-то важное, но ничего с собой поделать не мог. Сегодня вечером должна была звонить Маша, чтобы сообщить, как она и дети устроились в санатории, и услышать в ответ дату приезда мужа. Разговор с женой он поставил на первое место и ожидал весь день с момента пробуждения. Ему даже страшно было представить, как вместо беседы с мужем Маша услышит протяжные гудки в трубке.

Жена позвонила ровно в 19:00. Это было в её манере — загодя планировать важные дела и совершать их ровно во столько-то. Причём не в 19:15, не в 19:25, а ровно в 19:00, или 19:30, или в 20:00. Шаганову нравилась эта её удивительная для женщины пунктуальность, благодаря которой Маша никогда не опаздывала на свидания и всегда вовремя выполняла его нечастые просьбы. Работая врачом-терапевтом в районной поликлинике,

— Лёша, ты хорошо питаешься? Рубашки себе гладишь? Чистое бельё в шкафу нашёл? Какие новости в гарнизоне? Не сошёл ещё с ума на своей службе? — завалила его вопросами заботливая супруга. Но самый важный прозвучал в конце, словно прибережённый на закуску: — Ты когда приедешь, Лёша? Мы по тебе соскучились.

Она часто так выражала чувства, не выпячивая их наружу и прикрываясь местоимением «мы»: «мы любим тебя», «мы тебя ждём», «мы тебя не дождались и ложимся спать». Он привык к этому «мы» и воспринимал его как «я и наши дети». Мальчишки характером пошли в отца, и признания в сыновней любви от них тоже звучали крайне редко — обычно в день рождения кого-либо из родителей и обязательно в присутствии родни.

— Как вы там, Маша? Разместились удобно? Море далеко? — задал свои вопросы Алексей Васильевич и услышал в ответ стандартное:

— Всё хорошо! Не волнуйся. Приезжай скорее. Целуем.

Маша была на два года его моложе. Когда Алексей встретил её в поликлинике на окраине Новосибирска, она — худенькая, небольшого росточка, легко порхающая в пространстве, как мотылёк, — показалась ему совсем ещё юной девчушкой. Будучи практиканткой в процедурном кабинете, Маша очень трепетно относилась к своему делу: принимала каждого пациента как родного, уделяя этому максимум отведённого времени. Возле кабинета всегда собиралась очередь, но в обиде никто не оставался.

Алексей как курсант военного училища состоял на медицинском обслуживании в местном армейском медучреждении. И забрёл он туда специально, заприметив в освещённом окне симпатичную медсестру. В тот вечер он спешил в кино на «Фантомаса». Уже через полчаса знакомства фильм они смотрели вместе. А в следующем увольнении, которое состоялось через две недели, Алексей сделал Маше предложение. Накануне он весь день с волнением обдумывал, как обставить этот обязательный ритуал, но в результате просто переступил порог её кабинета, не заметив начальствующего над практиканткой-медсестрой пожилого доктора, и медленно произнёс:

— Я люблю вас, Маша… Уже две недели. Но чувствую, что буду любить вечно. Предлагаю вам стать Марией Шагановой, — и зачем-то добавил: — Не обещаю, что с этой фамилией вам будет легко…

Доктор, вышедший из процедурной, восторженно захлопал в ладоши, а Маша смущённо кивнула, и её щёки красиво зарделись.

Через неделю после того, как они погуляли на свадьбе брата Василия и его избранницы Элеоноры, распорядитель городского ЗАГСа, женщина необъятных размеров с улыбкой хищницы, объявила их мужем и женой. И только тогда Шаганов позволил себе поцеловать новоиспечённую супругу, с наслаждением залюбовавшись вспыхнувшим девичьим румянцем.

Когда через год, уже в Забайкалье, у них родились близнецы, Алексей, не задумываясь, объявил Славика и Владика продолжателями офицерской династии Шагановых, но Маша ненавязчиво умерила пыл счастливого папаши. «Выбор за ними», — только и сказала она, но после этих слов молодой отец понял, что не всегда точка зрения жены будет совпадать с его представлениями о жизни. И был прав: Маша не была послушной женой, и многие семейные решения рождались в спорах, при этом мнение мужа она никогда не принижала и каким-то филигранным способом обходила риски обид. После любого, даже самого жаркого спора вердикт, озвученный Машей, становился решением семьи. Строгим табу для обсуждения на кухне и вообще где бы то ни было являлась служба мужа, причём о своих медицинских делах Маша могла щебетать бесконечно.

Один раз за семейным ужином, когда малыши видели третий сон на двоих, Маша то ли в шутку, то ли всерьёз спросила:

— Лёша, а если бы ты вдруг узнал, что я завела любовника, скажем, кого-то из молодых коллег? Что бы ты сделал?

Вопрос застал его врасплох. Он даже отложил в сторону вилку и перестал жевать. Он не знал, что ответить, так как никогда не думал над этим и безраздельно доверял жене, как и его отец доверял матери. «Верность — это тот универсальный клей, что сохраняет и крепит семью даже в периоды внезапных потрясений, — как-то сказал ему отец. — Измена, даже если будет прощена, рано или поздно коварной червоточиной семейный союз разрушит».

Лёша с детства боялся слова «измена». «Это когда тебя предаёт тот, кому ты верил», — доступно объяснил отец, когда младший Шаганов задал ему один из миллиона детских неудобных вопросов. И после такого незамысловатого объяснения сын навсегда усвоил, что нет ничего страшнее в мире, чем измена.

Тогда он ничего не ответил Маше. Молча завершил ужин, вымыл за собой тарелку и ушёл на позднюю прогулку в парк. А она сидела в одиночестве на кухне, вытирала платочком слёзы и корила себя за этот нелепый вопрос.

Когда Алексей вернулся — хмурый, измученный собственными сомнениями и насквозь промокший под внезапным ливнем, — Маша встретила его в прихожей и прижалась к нему всем телом, крепко обхватив шею руками. А он стоял как истукан в луже стекавшей с него воды и молчал, не зная, как ответить на её ласку.

— Глупый, — она собирала своими горячими губами капли дождя на его шершавых, с вечерней щетиной щеках, — надумал, как всегда… Я никогда не предам тебя… — Это было самое откровенное признание в любви, которое когда-либо звучало из её уст.

…В аппарате раздалось механическое «время разговора истекло» и зазвучали длинные гудки. А он ещё долго сидел с телефонной трубкой в руке, представляя, как стройная загорелая Маша в новом купальнике лазурного цвета, утопая в белом песке, бредёт по кромке сверкающей солнечными бликами морской воды. И ревновал её к этому песку, морю и южному солнцу.

Из дневника поручика Перова Петра Аркадьевича

Бобруйск, 4 мая 1828 года

Сегодня на рассвете завершил свой земной путь товарищ мой Андрей Ланевский. Господь сжалился над ним и милостью своей ниспослал избавление от тяжких мук. Я, горько рыдая, стоял у его могилы на госпитальном кладбище и вспоминал нашу добрую мужскую дружбу. Как служили мы в этом гарнизоне, он — инженером, я — в артполку. Как по глупости мальчишеской сошлись на дуэли, повздорив (даже не хочу вспоминать за что), но оба выстрелили в воздух и обнялись по-братски. А потом пили неделю с секундантами и полковым врачом Кириллом Мефодиевичем за наше чудесное спасение и доброе здравие. Как французов били, жаждая славы, без страха перед смертью да с молодецкой удалью. Как раненные в одном бою вражеской шрапнелью лежали в гарнизонном госпитале и мечтали там о новых баталиях, славных победах и орденах.

И в заговор я вступил только потому, что там был мой друг, а ему

И вот сейчас его нет рядом, впервые за много лет. И некем заполнить эту пустоту, потому как нет на земле никого, подобного ему! Глядя на яркие звёздные россыпи над головой, я верю, что там, в бесконечном пространстве, мерцающем загадочным светом, сегодня среди вновь рождённых звёзд родилась ещё одна — самая яркая. Там мой друг обрёл своё бессмертие.

Глава 11 Загадочные исчезновения

Утро принесло особому отделу Бобруйского гарнизона новые неприятные сюрпризы. Все трое военнослужащих, причастных, по версии Шаганова, к похищению карты, чудесным образом исчезли за прошедшую ночь. Причём все, кто по каким-то причинам находился поблизости в часы, предшествующие исчезновению, никаких внятных разъяснений дать не смогли.

Капельница, предназначенная для госпитализированного Маланчука, прождала его до обеда. После доклада заведующего отделением кардиологии начальник госпиталя организовал поиск. Силами N-ской воинской части перешерстили весь гарнизон, но подполковник как сквозь землю провалился. Кто-то из особенно ретивых даже додумался дать телеграмму-молнию в адрес его бывшей жены в Ленинград. Ответ пришёл с одним вопросительным знаком.

Лейтенант Майский, по показаниям заплаканной, с опухшим от слёз носиком-пуговкой жены — двадцатилетней медсестры с редким именем Аглая, ушёл поздно вечером на свою «сумасшедшую подводную охоту» (она ревниво относилась к хобби мужа), но к утру не вернулся. На берегу перед местом его предполагаемого погружения были найдены запасные баллоны с кислородом, новенький, ещё в упаковке, декомпрессиметр[18], велосипед и летняя одежда «ихтиандра» — джинсовые шорты, футболка с надписью «Динамо» и резиновые вьетнамки.

По отношению к сказочно исчезнувшему третьему вопросов было гораздо больше. Вернее, был один вопрос: как арестованному ефрейтору Синякову удалось незамеченным покинуть строго охраняемый объект? В медсанбат его, несмотря на рекомендации Шаганова, не положили и как «абсолютно здорового бойца» после таблетки аспирина вернули на гауптвахту в ненавистную ему 15-ю камеру.

Синяков был бобруйчанином, но ни дома на улице Ульяновской, ни в микрорайоне с народным названием «Даманский» его давно уже никто не видел. Мать пропавшего ефрейтора, размазывая слёзы по лицу кухонным полотенцем, обещала отцам-командирам сразу сообщить в часть, если сыночек вдруг объявится.

После перекрёстного опроса всего личного состава, нёсшего ночью караульную службу, майор Михайлов перед лицом начальника в бессилии развёл руками, при этом выдал неутешительный вердикт: «Даже если кто-то и придремнул на посту, то ни в жизнь не признается».

И это накануне летнего полевого выхода и учений округа! Таким раздражённым полковника Терентьева давно не видели. Командир метал гром и молнии и в ожидании незваных визитёров из высокого штаба и военной прокуратуры делал попытки встретиться с шефом контрразведки. Шаганову тоже нужен был этот разговор, но катастрофическая нехватка времени не позволяла ему рассиживаться в кабинете. Поэтому мимолётная беседа состоялась в «коридорном формате».

— Ну что, Иван Иванович, в твоих владениях час от часу не легче? — Шаганов старался говорить бодро, как будто ничего особенного не произошло.

— Выручай, Алексей Васильевич, мне сейчас больше не на кого положиться, — только и сумел выдавить из себя полковник, — людей для поиска могу тебе «подсыпать».

— Помогу чем смогу, Иван Иванович. — Он постарался как можно теплее посмотреть в глаза командира, там читалась серая тоска. — Люди тоже могут понадобиться, тем более что это дело мне начинает нравиться.

Он видел, как по длинному штабному коридору в их направлении движется троица важных полковников в кителях с орденскими планками и с одинаковыми чёрными портфелями из добротного кожзама.

— А вот и высокие гости пожаловали, — вполголоса произнёс Шаганов и сразу свернул разговор. — Значит, так, командир, бери на себя все хлопоты о визитёрах. Меня здесь нет! И не удивляйся, если в подразделениях забьют тревогу ввиду необычной активности контрразведки. Времени на эту игру у нас меньше недели.

Командир решительно двинулся навстречу высокому начальству, успев расслышать за спиной зычный голос Шаганова:

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Такого трудного разговора с генералом он не припомнит. Начальник тяжело сопел в трубку и после каждого произнесённого Шагановым слова чеканил: «Так… так… так…» Паузы увеличивались в то время, когда генерал затягивался своим любимым «Беломором», и в трубке было хорошо слышно, как шипит папиросная бумага, сгорая от табачного уголька.

Оказалось, что высокое начальство уже в курсе. Ещё бы! Столько глаз и ушей вокруг… И ещё Шаганов узнал, что за два дня он из отличников боевой и политической подготовки опустился на нижнюю строчку рейтинга особого отдела округа. Чтобы Алексей Васильевич «не наломал дров», ему на помощь направлен «опытный сотрудник Центра» подполковник Дятлов. Большего невежи и бездельника Шаганов за всю свою долгую службу не встречал. Отец Дятлова пребывал в высокой должности на Лубянке, но даже его покровительство не уберегло нерадивого лейтенанта, выпускника Донецкого военно-политического училища, от должности командира взвода в стройбате ЗабВО[19], однако не прошло и года, как Игорь Дятлов оказался в числе оперативных сотрудников военной контрразведки округа. Алексей Васильевич дал ему нелицеприятную, или, как он сам говорил, объективную характеристику, когда «талантливого офицера» направляли на повышение в Минск. И вот судьба свела их снова, и чувствовал Шаганов, что та честная характеристика именно сейчас выйдет ему боком.

После многочисленных «так-так» и представления Дятлова генерал положил трубку. Никаких уточняющих вопросов, ни единого комментария, только Дятлов и междометия. Это означало одно: Шаганову больше не доверяли. И вполне вероятно, что это дело ему не дадут довести до конца, а значит, необходимо торопиться.

На штабном крыльце Алексею Васильевичу встретился дядя Паша. Прапорщик сжимал в руке толстую коричневую папку со скоросшивателем. Тепло поздоровавшись, Шаганов задал давнему товарищу дежурный вопрос:

— Что, дядя Паша, наскучило тебе твоё подземное царство?

— Да что ты, Алексей Васильевич, тут не до скуки! На днях комиссия хранилище под картофель приняла, договоры с колхозом заключать надо, а зампотыл не мычит, не телится. Я было к командиру по старой памяти сунулся, а он…

— Ладно, дядя Паша, потом поговорим! Загляну на днях на капусту!

— Обязательно заходи! Буду ждать! — раздалось сзади, когда Шаганов уже запрыгивал в радостно ревущий новеньким движком уазик. Через десять минут подполковник уже открывал калитку

Здесь до последнего времени проживал Маланчук на пару со своей подругой Зинаидой Макушиной, работницей зефирного цеха известной кондитерской фабрики «Красный пищевик». Кличка Зефирка, приклеившаяся к ней ещё на заре молодости, очень подходила белокурой, белокожей и со всех сторон пышной женщине.

Оказавшись на пороге дома, Шаганов сразу почувствовал носом приятную смесь запахов шоколада, зефира и ванили, хорошо знакомых и любимых с детства.

Вышедшая на крыльцо Зина тоже источала эти ароматные запахи, но встретила его недоброжелательно. Сопровождая подполковника из крохотной тёмной прихожей в небольшую гостиную с окнами без занавесок, Зефирка сквозь зубы прошипела что-то похожее на:

— Нагрянули начальнички… вспоминают о людях, когда их уже нет.

Зинка сразу раскрыла местонахождение своего сожителя, вернее, уже бывшего сожителя, поскольку среди живых он уже не числился. Маланчук, скончавшийся от инфаркта этой ночью прямо перед окнами её дома, был доставлен в Морзоновскую больницу[20]. Там его спасти не удалось, и в данную минуту несчастный ожидал опознания и вскрытия в местном морге.

Зинка пыталась изобразить вселенскую скорбь на лице, при этом зачем-то искала виновных в смерти сожителя. А виновны были все, кого она знала заочно по его рассказам, а больше всех «тот обрубок, что приходил к нему затемно».

Шаганов решил не втягиваться в бесполезные дискуссии с Зефиркой и задал вводный, как он считал, примирительный вопрос, который должен был навевать добрые воспоминания и стать затравкой для получения более существенной информации прежде всего о приходившем затемно госте:

— А где вы, Зина, познакомились с Дмитрием?

Этого она точно не ожидала и слегка опешила.

— Так это… в ресторане. Мы, как помнится, Люськи Шарыгиной день рождения отмечали, а он подошёл — красивый, в офицерской форме — и на танец пригласил, — по глазам было заметно, что эти воспоминания ей приятны. — Танцевал «медляк» и всё по спине меня поглаживал. Говорил, что сластью от меня пахнет. Разве ж сласть может пахнуть?

— Ещё как может, — утвердительно кивнул Шаганов, — так же, как и горечь…

Зинка глянула на него доверительно.

— Человек он был во всех отношениях положительный: образованный, интеллигентный, чистоплотный, Есенина наизусть читал. А что пил, то кто сейчас не пьёт…

«Как кардинально могут отличаться характеристики одного и того же человека, данные разными знающими его людьми. И вот решай потом — грешник он или святой?» — подумал Шаганов и, чувствуя, что его общение с Зефиркой вроде бы незаметно перешло на более тёплые доверительные нотки, обратился к сути своего визита:

— А кто вчера вечером приходил к Дмитрию?

— Не рассмотрела я того гостя, — ответила Зина, одновременно убирая пустую водочную бутылку и банку из-под шпрот со стола. — Я-то и Диму из госпиталя не ждала, в ночную на фабрику собиралась.

Она громко всхлипнула.

— А какой он был, тот гость? — спросил Шаганов.

— Так темно уже было. Спиной он ко мне сидел, да ещё голова капюшоном закрыта была. Из окна заметила только, что он небольшого росточка, коренастый, руки короткие, как обрубки, и плечи крепкие, как у быка. Да и сам он был как деревянный обрубок. Я его так про себя и окрестила.

Они спорили друг с другом, не слышала о чём, да и не старалась шибко. А когда обрубок ушёл, Димка на лавке остался. Сидел и сидел себе молча. Я, когда на смену вышла, от крыльца позвала его, а он молчит и не шелохнётся. Неотложка его, бездыханного, в Морзоновку завезла, не знали, что он военный, потому в госпиталь не сообщили.

— Этот коренастый к Маланчуку не притрагивался? — решил уточнить Шаганов.

— Да вроде нет. Не заметила я ничего такого. Кричал он на Диму только, а тот вроде как огрызался.

Слёзы скупо оросили белоснежные Зинкины щёки.

— Всё о домике на море мечтал…

Алексей Васильевич двинулся к выходу. Под ногами заскрипели старые деревянные половицы. Он наклонил голову под низким дверным косяком, но был остановлен окриком:

— Погодите! Он вам кое-что оставил…

Шаганов остановился и через минуту увидел, как Зинка выбирается из открытого погреба с толстой стопкой книг, перетянутой бечёвкой. Когда они оказались в руках у подполковника, Зефирка, всё ещё всхлипывая, произнесла:

— Так и сказал: «Если со мной что случится, отдашь это подполковнику Шаганову Алексею Васильевичу». Будто чуял беду, сердешный…

Перед тем как запрыгнуть в уазик, Шаганов обернулся и увидел, как женщина, скорчившись, словно от страшной боли, рыдает. Но не успел он сесть в автомобиль, как из Зинкиного распахнутого окошка включённый на полную громкость транзистор щедро выдал Песчаному переулку популярную песню:

Миллион, миллион, миллион алых роз

Из окна, из окна, из окна видишь ты.

Кто влюблён, кто влюблён, кто влюблён и всерьёз,

Свою жизнь для тебя превратит в цветы.

— Жизнь продолжается, — произнёс он и тут же добавил: — Серёжа, поднажми, сегодня у нас ещё уйма дел.

Уазик взревел как раздражённый хищник и, словно освободившись от надоевшей привязи, резво помчался по узким пыльным улочкам старого Форштадта. Шаганов думал о Маланчуке. Алексей Васильевич считал его человеком безобидным, к тому же безвольным и слабохарактерным. Таким не место в армии, да ещё на командных должностях. Может быть, из него получился бы неплохой инженер или технолог, но высокое покровительство повело не по тому пути, порой не давая выбора. Шаганов искренне жалел, что Маланчука не стало. А ещё жалел, что не выслушал его во время их последней встречи. Начштаба явно хотел сообщить что-то важное… И не мотался бы сейчас Шаганов по гарнизону, разрываясь на части.

Не теряя времени, он с трудом развязал тугой узел бечёвки и бегло изучил содержание «передачи» от Маланчука: древнюю книгу в обложке бордового цвета с названием на латинском языке, такую же старинную, махрящуюся тускло-жёлтыми страницами тетрадь, убористо исписанную латинскими буквами, и третий артефакт, который Шаганов воспринял как нечто более родное, — дневник некоего царского поручика Перова Петра Аркадьевича на русском языке!

Дом под номером 24 на Ульяновской улице был построен в 1970 году одновременно с соседствующим домом 26 для семей сотрудников машиностроительного завода имени В. И. Ленина. Новый, совсем ещё крохотный район за обширные поля вокруг двух новостроек в народе нарекли «Русским полем». А через несколько лет «Русское поле», когда стало полноценным жилым микрорайоном с десятком домов, школой, детсадом и гастрономом, вдруг с чьей-то лёгкой руки получило название «Даманский» в честь легендарного острова на реке Уссури, где годом раньше

Именно на улице Ульяновской, в доме номер 24, на пятом этаже, в третьем подъезде, в квартире 43, проживала семья Синяковых. Младший член семьи Максим, окончив городское художественное училище по дефицитной специальности «художник-оформитель», был призван в N-скую воинскую часть Бобруйского гарнизона на блатную должность штабного чертёжника. И с этого дня его трудовыми буднями стали неусыпные творческие бдения в ленинских комнатах, учебных классах, а также работа над командирскими топографическими картами с неизменной пачкой остро наточенных цветных карандашей и линейками разной длины на необъятном чертёжном столе. Так и протекала его служба — неспешно, с чайком и мамиными бутербродами по вечерам да постоянным общением со штабными офицерами.

А тут всегда дисциплинированный, вежливый и во всём аккуратный Синяков оказался на гауптвахте по воле самого начальника штаба подполковника Маланчука, да ещё за то, что он совершал постоянно по указаниям начальства, — корпел над картами по ночам, а следовательно, невольно нарушал установленный командирским приказом распорядок дня. Ефрейтору это в порядке исключения дозволялось делать. И вдруг бац! На тебе, Синяков, пять суток ареста!

После встречи с арестованным Шаганов быстро получил информацию из своих внештатных источников в штабе о том, что в ночь, предшествующую докладу штабного секретника об исчезновении карты, Максим Синяков добросовестно наносил учебно-боевую обстановку на рабочую карту начальника штаба для предстоящего полевого выхода и следующего за ним учения. А в качестве помощника дежурного по воинской части службу в суточном наряде в эту ночь нёс «ихтиандр» лейтенант Денис Майский. В такие совпадения Алексей Васильевич давно не верил. Поэтому решил незаметно для окружающих, как говорится, копнуть поглубже и за помощью в решении этого пока конфиденциального вопроса обратиться не к офицерам части, а к самому близкому для Синякова человеку.

Согласно анкетным данным из личного дела Максима Синякова, воспитывавшая его в одиночку мать работала учителем русского языка и литературы, а также вела кружок русской поэзии в средней школе номер 20 — единственной на весь микрорайон «Даманский». С этой женщиной сегодня с раннего утра и созвонился подполковник Шаганов.

В оговорённое время Екатерина Прокофьевна ждала его на лавочке у своего подъезда и военный уазик, притормозивший рядом, встретила уважительным вставанием. Она приняла подполковника, как и ожидалось, весьма настороженно.

— Ко мне уже приходили военные, — кротко потупив взгляд, сообщила женщина. — Я сказала им, что не знаю, где находится мой сын. — Она окинула ласковым материнским взглядом водителя Серёгу, который беззаботно грыз большое жёлтое яблоко, разместившись на скамейке у детской площадки.

— Екатерина Прокофьевна, я вам охотно поверю, — Шаганов старался говорить в нехарактерной для него мягкой манере, но это у него получалось плохо, может быть, мешала накопившаяся усталость. — Но я очень надеюсь, что вы сможете уточнить некоторые детали, которые помогут нам его найти. Не для того, чтобы наказать, а прежде всего, чтобы оградить от нависшей над ним опасности, даже не исключаю, чтобы спасти ему жизнь. Поверьте, у меня тоже есть сыновья…

Он пристально взглянул на женщину и сразу увидел, как слёзы большими бриллиантовыми горошинами посыпались из её и без того заплаканных глаз.

— Сын позвонил этой ночью. Я не спала, как будто чувствовала, что что-то с ним происходит. Говорил, что потерял какую-то секретную карту, что это связано с какой-то тайной и — самое важное, что меня больно зацепило, — ему угрожают. И если он сейчас не укроется от опасности, то наверняка погибнет. Очень просил никому об этом не сообщать и обещал вскоре объявиться.

Когда Шаганов собирался откланяться, Екатерина Прокофьевна прижала ладони к груди и с мольбой произнесла:

— Он такой нежный, совершенно незащищённый и беспомощный перед несправедливостью. Прошу вас, помогите ему…

Первым желанием подполковника было заверить мать в том, что сына обязательно найдут и вернут живым и здоровым, но он сдержался, лишь кивнув в ответ. Шаганов, чтобы хоть на мгновение отвлечь эту ещё совсем не старую женщину от нерадостных мыслей, задал с виду ничего не значащий вопрос:

— А вы не знаете, где находится дом номер 1 по улице Ульяновской?

— Знаю, — улыбнулась Екатерина Прокофьевна, утирая слёзы беленьким носовым платочком, — на перспективном плане застройки города.

Аглая Майская без году неделя работала медсестрой в стоматологической поликлинике номер 1 города Бобруйска. Ей нравились и работа, и город, в который женщина недавно приехала с мужем-офицером.

Сначала покидать родной Вольск она не хотела, так как вдоволь наездилась по гарнизонам с отцом, кадровым военным: пять лет — Германия, три года — Владивосток, затем — Южный Сахалин. А когда семья новоиспечённого военного пенсионера прибыла в родной город, Аглая поступила в местное медицинское училище. Окончив его с отличием, загорелась поступлением в Московский медицинский университет. Но нежданно-негаданно свела её судьба с молодым лейтенантом — выпускником местного военного училища — и мечта об учёбе в Москве временно отошла на второй план. Денис — «положительный со всех сторон», как охарактеризовала его будущая тёща. Он быстро стал своим в их дружной семье: с отцом частенько ездил на рыбалку, где удивлял его результатами подводной охоты, с мамой сошёлся как заправский кулинар, а Аглаю поражал эрудицией. И ещё он чем-то походил на французского актёра Жана Маре, а Аглая любила французский кинематограф.

Скромную свадьбу сыграли без промедления в кафе с необычным для исконно русского города названием New York Times и укатили к месту дальнейшей службы Дениса — в белорусский городок, самую малость известный начитанной Аглае по роману Ильфа и Петрова «Золотой телёнок».

Бобруйск встретил молодую семью не то чтобы радушно, но и без какой-либо неприязни. Ротация семей военнослужащих, так же как рабочих и интеллигенции, была для крупного военного гарнизона и промышленного центра со множеством предприятий и многопрофильных заведений делом привычным. В общем, приняли их чин по чину, без оркестра и цветов, но с комнатой в офицерском общежитии, гарантированной бронью горшка в детском саду и рабочим местом медсестры для супруги молодого военспеца. Живи, молодая семья! Трудись, расти и с уверенностью смотри в будущее! Но семья никак не складывалась. С виду вроде бы всё было хорошо, но

Её планы на учёбу в Москве он категорически отвергал, а когда Аглая, вконец измученная душевными муками, попросила уехать на родину, муж устроил молчаливый бойкот. Она не раз пробовала его расшевелить, вызывая на откровенный разговор, но тот только молчал, молчал и молчал. И когда это упрямое безмолвие стало невыносимым, Аглая собрала чемоданы. Она была молода и красива и не желала терять веру в своё счастливое будущее. В этот же день Денис уехал с водолазным комплектом на Березину и больше не появился. Прождав мужа всю ночь, раз за разом подогревая ужин, с рассветом Аглая обратилась в воинскую часть, в продовольственной службе которой служил лейтенант Майский. Когда же начались поиски её всё ещё любимого мужа, она с тревогой стала подозревать, что за этим исчезновением стоит что-то более серьёзное, чем банальная семейная ссора.

Шаганов застал молодую супругу Майского на рабочем месте. Он подождал, пока очередной пациент — упитанный мужчина средних лет — обзаведётся свежей зубной пломбой, и отпросил медсестру у начальствующего над ней врача на «не терпящий отлагательства тайм-аут».

Разговор состоялся в уголке отдыха. Неожиданно для себя Шаганов начал выполнять незавидную миссию исповедника. Сообразив, что этой девочке не перед кем выплакаться о нахлынувших на неё бедах и несчастьях, он терпеливо слушал её откровения.

Когда же она излила ему душу и облегчённо вздохнула сквозь слёзы, Алексей Васильевич задал один-единственный вопрос, ради которого и приехал сюда, в стоматологическую поликлинику номер 1:

— Аглая Владимировна, судя по тому, что вы рассказали, и сведениям, которыми располагаю я, ваш муж, Денис Майский, — не просто любитель подводной охоты, а кладоискатель?

— Да, — с трудом преодолевая очередной приступ рыданий, ответила Аглая. — Поверьте мне на слово: ни наши отношения, ни его служба, ни что-либо иное, а эта необъяснимая ничем тяга к кладо-искательству свела его с ума.

Шаганов, не покидая удобного кресла, вполголоса продекламировал Сергея Михалкова:

Открылся взору клад монет,

Что тусклым золотом светился

И неизвестно сколько лет

В своём хранилище таился.

Контрразведчик любил стихи и любил читать их вслух, но только по определённым поводам.

Водитель Серёга вдруг ни с того ни с сего решил продемонстрировать своё шофёрское мастерство и фантастическую удаль за рулём: несколько раз пролетел на жёлтый свет, бесцеремонно подрезал новенький жигулёнок и санитарную «буханку» и развернулся в неположенном месте. Обычно подполковник не прощал такое глупое лихачество на дороге, но на этот раз промолчал, глубоко погружённый в свои мысли.

Алексей Васильевич в подробностях вспоминал недавние встречи. Такая была у него привычка — немедленно анализировать пережитое, вычленяя главное, чтобы увереннее двигаться дальше по намеченному пути. Но сейчас его мысли были далеки от расследования, и он никак не мог их направить в нужное русло.

«Какая удивительно разная любовь у этих трёх женщин, — думал Шаганов. — Каждая из них любит по-своему, без фальши, без прикрас. Любит сына, мужа, любовника так, как чувствует, как понимает, как умеет. Но сравнивать эти совсем не похожие между собой чувства некорректно и даже кощунственно. Неужели это всё любовь?!» Он сразу представил рядом с собой Машу, и в груди приятно заныло, заиграло невидимыми струнами и нежно прошлось мягкой дрожью по телу.

Когда не на шутку расшалившийся водитель окончательно уверовал в свою безнаказанность, Шаганов, наконец, отвлёкся от мыслей о любви и без злости, для порядка, прикрикнул на лихача:

— Сейчас высажу из автомобиля возле овощекомбината и пересажу на картофелевозку. Посмотрю потом, как ты бульбу по переулкам собирать будешь!

Уазик сразу замедлил ход и чинно покатился по асфальту.

Глава 12 Недотёпа Дима Маланчук

Если бы Дмитрий Анатольевич Маланчук — как офицер весьма посредственный и до службы не шибко охочий — не имел дяди в Генеральном штабе, то служил бы, вероятнее всего, где-нибудь на выселках. Но дядя очень любил своего единственного племянника. По протекции родственника Дима Маланчук — хилый, небольшого ума, но хитроватый недотёпа — с горем пополам окончил военное училище и, наравне с отличниками, был направлен для дальнейшей службы в Группу советских войск в Германии. Затем без заезда на родину он занял штабную должность в Южной группе войск в славном городе Будапеште. Штаб Ленинградского военного округа встретил новоиспечённого майора настороженно, так как за ним уже тянулась нехорошая слава тихого пьяницы и лентяя. Но могущественный дядя исправно доказывал свою любовь к племяннику и упорно игнорировал постоянные сигналы о стойком нежелании последнего исправно нести нелёгкую, но почётную офицерскую службу. Таким образом, благодаря неусыпной опеке старшего родственника всё у Маланчука складывалось довольно неплохо. Строго по сроку он стал подполковником и возглавил одно из штабных подразделений.

Но на семейную жизнь любимого племянника генерал повлиять никак не мог. Жена — ответственный работник военторга — оставила нелюбимого мужа, как только семья покинула сытную заграницу и оказалась на съёмной квартире в дождливой Северной столице. В день расставания умница-дочка, старшеклассница, с удовольствием помогала маме грузить личные вещи в грузовичок, выделенный по случаю тыловым начальством округа. Уложив последний тюк на глазах отца, с утра затуманенных алкоголем, доченька грациозно нырнула в кабину и умчалась вместе с мамой в неизвестном направлении. Впрочем, конечный пункт их маршрута вскоре прояснился — это была квартира молодого бравого полковника со штаба тыла, расположенная рядом с Елисеевским магазином на углу Невского проспекта и Малой Садовой.

Маланчук словно ждал этого и сразу после глобального выселения женской части семьи ушёл в бессрочный запой, совмещённый с отпуском по семейным обстоятельствам, однако успел заметить исчезновение хозяйки квартиры — Риты Григорьевны Шульц-Арнелли. Наведя справки у соседей, он с удивлением узнал, что пропустил важное событие — уход из жизни Риты Григорьевны и её скромные похороны, на которые родня из Парижа приехать не смогла. Из самых близких за гробом шла старая подруга усопшей — экс-стахановка Зоя Мефодиевна Курантай. Дима Маланчук беспамятствовал в алкогольном угаре в своей комнатушке, когда старушку выносили через парадный вход и всем двором провожали в последний путь. Вечным пристанищем стала могилка под старой ивой на Новодевичьем

Через два дня после похорон Маланчук, в распахнутой шинели, небритый и седой, сидел у свежей могилы на Новодевичьем и рыдал навзрыд, словно потерял самого дорогого в своей никчёмной жизни человека. Рядом сидел невесть откуда взявшийся громадный ярко-рыжий пёс с большими, как блюдца, грустными глазами. Он поскуливал в такт громким всхлипам чужого и в то же время чем-то близкого ему человека. Когда же вконец опустошённый нахлынувшим горем Маланчук покидал территорию кладбища, ему вслед раздался душераздирающий собачий вой.

Рыдания Димы Маланчука на могиле Риты Григорьевны были искренними. Он любил эту тихую старушку, так как видел в ней родственную душу. Рита Григорьевна — урождённая княгиня из знатного рода Шульц-Перовых! Они частенько засиживались вечерами на просторной кухне с окнами в тихий двор-колодец и беседовали обо всём, что пережили и о чём мечтали. А мечты у каждого были самыми обычными и вполне реализуемыми. Рита Григорьевна мечтала хотя бы перед уходом в мир иной увидеть своего внука Поля, которого она держала на руках, когда ему было чуть больше года от роду. А сейчас, по подсчётам Маланчука, немного за тридцать.

Маланчук же мечтал о своём просторном доме с камином и яблоневым садом на берегу моря. На свои откровения он всегда получал живой отклик хозяйки квартиры:

— Ваша мечта, Дмитрий, обязательно сбудется, — говорила ему Рита Григорьевна и пополняла хрустальную вазочку свежей порцией безумно любимого квартирантом клубничного варенья. — Главное, распознать, действительно ли это мечта всей вашей жизни или просто временная блажь.

С небольшими отступлениями она твердила это каждый раз, когда Маланчук заводил речь о своём доме. Параллельно Рита Григорьевна доставала из бокового кармана атласного халата длинный мундштук, вставляла в него тонкую папироску с ядрёным табаком, чиркала спичкой о коробок и через мгновение с удовольствием нанизывала колечки белого дыма на большую хрустальную люстру под самым потолком. Комната быстро наполнялась сладковатым ароматом с лёгкой перчинкой. Сам Маланчук не курил, но пьянящий дурман вдыхал с удовольствием, стараясь втянуть воздух поглубже, смакуя каждую новую порцию.

— Мой двоюродный прадед, Перов Пётр Аркадьевич, был декабристом, — рассказывала Рита Григорьевна. — Правда, он не участвовал в восстании на Сенатской площади, а был среди заговорщиков военного гарнизона в далёком от нас городе Бобруйске. Там же, за стенами Бобруйской цитадели, он отбывал наказание, назначенное ему судом. Прадед принадлежал к высокому сословию и был сыном генерала от инфантерии, приближённого ко двору. Всю жизнь завися от папенькиного покровительства, он мечтал избавиться от этой тяготившей его опеки и самостоятельно встать на ноги. Но, будучи простым поручиком, не накопил никакого личного капитала, а его мечта долгое время оставалась лишь мечтой, пока по счастливой случайности не нашёл клад с баснословными сокровищами.

— Он стал богатым?! — нетерпеливо вскрикивал Маланчук, хоть и знал концовку этой неоднократно озвученной истории. Но каждый раз ему хотелось, чтобы финал рассказа был счастливым и прадед Риты Григорьевны, перенёсший множество лишений и тяжких страданий, вопреки всему разбогател. Однако старушка упорно не желала фантазировать на эту тему и заканчивала повествование одним и тем же:

— Нет, толстосумом он не стал, вернее, не пожелал стать таким способом, какой предложил ему господин случай, ибо, будучи человеком благородных кровей, он не смог присвоить то, что ему не принадлежало. Может, я ошибаюсь в подробностях, но суть из его дневника уловила верно.

Когда же заинтригованный квартирант просил показать ему дневник, Рита Григорьевна отвечала уклончиво, обещала «обязательно как-нибудь», но ни разу этого не сделала.

Дмитрий Анатольевич Маланчук, оставшись совершенно один в просторной квартире с тремя спальнями, большой гостиной на пять окон, библиотекой, кухней и столовой, решил незамедлительно приступить к поиску дневника поручика Перова. В любой день сюда могли нагрянуть французские родственники покойной (может быть, тот самый внук по имени Поль), поэтому он решил ограничить употребление алкоголя (именно ограничить, а не отказаться полностью) и отыскать дневник как можно быстрее. Предполагая, что артефакт хранится в библиотеке, Маланчук посвятил несколько вечеров изучению содержимого книжных стеллажей. Здесь тесно соседствовали классики русской литературы: Пушкин, Гоголь, Тургенев, Достоевский, Чехов, оба Толстых, Куприн в старых многотомниках и даже «Ундина» Жуковского в подлиннике 1837 года с изящными гравюрами работы Майделя.

Всю стену напротив — от пола до потолка — занимали стеллажи с зарубежными изданиями. Многие из них, судя по виду, были оригиналами. Чтобы убедиться в этом, достаточно было полистать пожелтевшие от времени страницы толстых томов, на обложках которых золотом были вытеснены имена Гёте, Вольтера, Канта, Руссо, Шекспира, Мольера, Дидро.

На третий вечер Дима понял, что поиски могут длиться бесконечно и завершатся, как только в этих стенах появятся законные наследники всего этого неоценимого богатства. Он лёг на тёмный дубовый паркет между стеллажами, поставил рядом начатую бутылку молдавского портвейна и, периодически прикладываясь к тёплому сладковатому горлышку, стал в подробностях вспоминать беседы со старушкой.

Озарение пришло после третьего глотка — как всегда, неожиданно.

«Духовные упражнения» Игнатия Лойолы — название этой книги ему хорошо запомнилось. Возможно, потому, что Рита Григорьевна в подробностях рассказала о том, как издание, вышедшее в свет на латыни в Вильне в 1730 году, было привезено из Бобруйска её прадедом после отбытия тюремного заключения. Там он выменял книгу у местного ксендза на томик «Писем русского путешественника» Николая Карамзина, который прислала ему матушка, изъяв из семейной библиотеки по просьбе сына.

Будучи юной гимназисткой, мать Риты встречала деда в прихожей, а он угощал внучку леденцами в красивых разноцветных обёртках. Ещё она рассказывала дочке, как Пётр Аркадьевич подарил эту книгу Глафире Аркадьевне, её бабушке. Перед тем как томик в красивой кожаной обложке с золотыми буквами оказался в библиотеке, он воодушевлённо поведал всем присутствующим, что данное издание наполнило его жизнь новым, возвышенным смыслом. Содержащиеся в книге духовные упражнения помогли ему упорядочить своё бытие в соответствии с христианскими ценностями и идеалами. Познав волю Божью, он определился с выбором жизненного пути, используя право, дарованное ему свыше!

— И что же он выбрал, используя это право? — спросил тогда Маланчук. — Стал священником с богатым приходом?

— Почему же священником? — удивилась вопросу Рита Григорьевна. — Не всем же быть служителями алтаря.

Она смешно собрала тонкие сухие губы в маленький плотный комок и кольнула квартиранта недовольным взглядом. Потом, подцепив из вазочки на краешек мельхиоровой ложечки клубничку, аккуратно положила её в рот и запила крохотным глотком

— Он стал преподавать в Михайловской военной артиллерийской академии, женился на вдове своего почившего друга штабс-капитана Ланевского Андрея Никитовича и умер в весьма преклонном возрасте, окружённый всеобщим почётом и семейной любовью. Тогда я не знала, что прадед оставил в Бобруйске ещё одну законную жену, с которой был обвенчан во время заточения. Она родила ему сына. Мне стало известно об этом чуть позже, когда в руки попал дневник. И ещё через этот дневник я прикоснулась к тайне всей жизни прадеда и, что самое важное для меня, к продолжению нашего рода по линии Жуковских, с которыми Пётр Аркадьевич Перов по воле судьбы породнился во время пребывания в Бобруйске.

Этот разговор вспомнился лежащему на полу библиотеки Маланчуку, словно был только вчера, и во рту, несмотря на послевкусие от приторного портвейна, появилась лёгкая сладость клубничного варенья.

Он сразу сообразил, что раритетная книга как семейная реликвия не может пылиться на полке с другими изданиями и находится в каком-то укромном месте этой же комнаты. Внимательно оглядев многочисленные стеллажи, заметил на гвоздике, забитом в торец одного из них, крохотный ключик из жёлтого металла с головкой, украшенной дивными завитушками.

Через минуту он вставил его в замочную скважину в резной дверке небольшого дубового шкафчика, расположенного в дальнем от двери углу библиотеки. Замок немного покапризничал, словно не желая допускать чужака к содержимому шкафчика, но после настойчивых манипуляций поддался.

Книга лежала на средней полке и поблёскивала позолотой букв, вытесненных на тёмно-красной кожаной обложке. Он без интереса полистал жёлтые страницы с запахом старины. Книга была написана на латыни, но по запомнившемуся ему описанию это были именно «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы. Когда из томика выпал и плавно приземлился у ног небольшой белоснежный листок, Маланчук вздрогнул от неожиданности, но, быстро осознав, что момент обнаружения вожделенного дневника может быть очень близко, опустился на колени и осторожно, чуть дыша, развернул сложенное вдвое послание.

«Не сомневалась в Вашей сообразительности, дорогой квартирант, так же как и в том, что вы будете искать неоднократно упомянутый мною дневник моего прадеда. Облегчаю вам эту задачу с одной-единственной просьбой: после прочтения передать его лично в руки моему внуку Полю Арнелли. Он проживает, насколько мне известно, по адресу: Paris, Rue Lecourbe, 4-12. Теперь дневник принадлежит ему. Желаю Вам только добра и завещаю эту книгу. Вспоминайте обо мне. Ваша Рита.

P. S. Ключ от сейфа — на гвозде под нижней полкой, сейф — за стеллажом справа от двери. И знайте, что мой прадед был большим выдумщиком».

Вконец измученный непрерывными жалобами на племянника, дядя командирским басом прокричал в телефонную трубку: «Где желаешь продолжить военную карьеру?» Племянник ответил незамедлительно: «В Бобруйске!»

Перед отъездом, когда единственный чемодан был упакован, Маланчук нашёл предательницу-супругу на квартире полковника из штаба тыла и предложил ей и дочке уехать с ним в красивый город с добрыми жителями, речной пристанью и двумя железнодорожными вокзалами.

— Катись ты! — примерно так ответила Маланчуку никогда не любившая его жена. Она была с новой причёской гаврош и вышла на лестничную клетку в белоснежном шёлковом халате, подчёркивающем её округлые формы. Из-за спины матери на неудачника-отца презрительно смотрела его любимая дочка.

Но Дима сильно не расстроился. В чемодане среди давно не стиранных вещей, упакованные в ленинградскую газету «На страже Родины», лежали дневник поручика Петра Аркадьевича Перова, старинная книга Игнатия Лойолы «Духовные упражнения» и хранившаяся в том же сейфе древняя тетрадь с почти вылинявшим текстом на латыни, написанным детским почерком. Мечта Маланчука о собственном доме на берегу моря стала уже не такой заоблачной.

К поискам клада он приступил раньше, чем принял дела и должность начальника штаба N-ской воинской части. В первую очередь он нашёл всё, о чём прочёл в дневнике: крепость, вернее, её сохранившиеся остатки, костёл иезуитов, выполнявший теперь функцию гарнизонной гауптвахты, реку Березину, скрывающую главную тайну, и даже тётю Раю, почти такую, как описывал в своих воспоминаниях Пётр Аркадьевич Перов. Но это была только рекогносцировка, выражаясь военным языком. Для активных поисковых действий требовалось более полное представление обо всех объектах и, прежде всего, о подземных коммуникациях крепости. Он перерыл все городские библиотеки в поисках хоть каких-либо упоминаний об этом, посещал городской архив, неоднократно прикрываясь «насущной служебной необходимостью». Но всё было безрезультатно — Бобруйск умел хранить свои тайны. И это был бы не Бобруйск, если бы нужную информацию найти было невозможно. Ведь главный принцип в любом, даже самом запутанном поиске — от колбасы и обоев до планов подземелий — в этом удивительном городе заключался в том, что «если не знаешь, где найти, знай, у кого спросить».

Маланчук нашёл себе помощника в кладоискании — молодого лейтенанта Дениса Майского. Тот, несмотря на юный возраст, был опытным кладоискателем и согласился подключиться к поискам клада, если получит информацию, заслуживающую доверия. После того как Маланчук поведал ему всю историю о сокровищах, Майский спросил у него лишь об одном:

— Почему же вы не выполнили просьбу Риты Григорьевны и не отдали дневник её внуку?

Маланчук резко одёрнул молодого офицера:

— Ты плохо думаешь обо мне! Дневник я лично предложил купить тому самому внуку.

— Купить?! — удивился Майский, но Маланчук на это никак не отреагировал, и лейтенант задал очередной вопрос: — Вы были в Париже? Или он приезжал сюда?

— Никто никуда не ездил! Наследник княгини Риты Григорьевны Шульц-Арнелли с малолетства проживает здесь, в этом самом городе, совсем не похожем на Париж. Более того, ты, как и я, с ним лично знаком. А во Франции он был лишь наездами. Я написал на тот парижский адрес, что оставила мне старуха, и получил подробный ответ из находящегося по нему советского торгпредства.

Я готов продать наследничку Риты Григорьевны дневник, тем более он мне уже совершенно ни к чему, потому что не исключено, что сокровища — это глупая шутка её прадеда. Он был большим выдумщиком, как написала мне покойница в своём послании. А я в своё время не обратил на эту фразу внимания.

Дима Маланчук считал себя человеком предприимчивым, но незаслуженно обделённым судьбой. Он со школьной скамьи настойчиво стремился разбогатеть, но любые предпринимаемые для этого попытки не имели желаемого успеха. Спекуляция почтовыми марками на школьных переменах закончилась вызовом родителей на педсовет, а за фарцовку джинсами и батниками в юношестве отцу пришлось выложить крупную сумму оперу, задержавшему

Прочитав от корки до корки дневник Петра Аркадьевича Перова, Маланчук вознёсся на седьмое небо по градации счастья, решив, что удача, наконец, игриво подмигнула ему. Он был уверен, что несметные сокровища уже в его руках, осталась самая малость — обнаружить тайник.

Своим предприимчивым разумом, хоть изрядно и отравленным алкоголем, Дима понимал, что к сокровищнице могут вести два пути: с суши и с воды.

Последний представлял особую трудность, так как он не умел плавать и боялся воды пуще, чем нагоняев от высокого начальства. Поэтому наиболее опасная миссия обследования речных глубин была обоснованно доверена лейтенанту Майскому. А сам продолжил поиск хоть каких-то намёков на нахождение доступа к тайнику с суши.

О том, что в районе крепости имеются многочисленные подземные галереи, знал каждый бобруйский мальчишка. Пробраться туда, даже сквозь монолитные бетонные заграждения, не представляло особого труда. Однако просто так спуститься под землю и рыскать в поисках чего-то призрачного, да ещё и в темноте, было подобно блужданиям слепого в незнакомой местности. Маланчук старался не привлекать внимания. Он безуспешно искал какие-либо схемы подземных коммуникаций крепости и даже не подозревал, насколько близко они хранились.

Глава 13 Профессор. Явление второе

Минск, 24 июня 1983 года

Василий Васильевич почему-то не удивился, когда увидел профессора Пантелеева, вальяжно, с видом завсегдатая переступающего порог кафе, уютно расположенного в тени высоких ветвистых тополей на центральной аллее Парка Челюскинцев. Там писатель коротал время в ожидании заказанного чая.

— Где вы пропадали, Эраст Ефимович? — спросил Шаганов. — Я ждал вас на нашей лавочке каждый вечер.

— Работа, работа, мой дорогой друг, одна сплошная работа, — не задумываясь, ответил профессор. — Я, как и вы, люблю свою работу и непрерывно наслаждаюсь тем делом, которым занимаюсь несметное количество лет. Хотя иногда мне кажется, что прошёл всего один удачный день. А порой вдруг чувствую, что работаю не покладая рук целую вечность.

Красивая черноволосая официантка принесла чай в пузатом фарфоровом чайнике и поставила на стол две чашки. Пантелеев внимательно посмотрел на её стройные загорелые ноги, чем вызвал у Шаганова мимолётную улыбку. Заметив это, Эраст Ефимович неохотно отвёл взгляд и вернулся к беседе.

— Вы не представляете, над чем я сейчас денно и нощно тружусь! Обязательно поделюсь с вами. Но чуть позже. Чуть позже, мой дорогой друг.

Он снова посмотрел на официантку, убирающую посуду с соседнего столика, а затем, стрельнув прямо в лицо Шаганову своим пронзительным колким взглядом, неожиданно резко спросил:

— Зачем вы звонили в институт и справлялись обо мне? Подумали, что я вам наврал о своей научной деятельности? Наводили справки?

Это была правда. Василий Васильевич, вспоминая в подробностях их прошлую встречу, всё же подумывал о том, что старик, представившийся ему профессором, был обычным шизофреником или сошедшим с ума отставным учёным. Но признаться в своих подозрениях он, конечно же, не решился.

— Я же сказал, что ожидал вас, волновался о вашем здоровье и всё такое…

— И всё такое? — передразнил его Эраст Ефимович. — Вы позвонили в институт на следующий день после нашего знакомства. Не поверили мне? Посчитали меня вралём? Шизофреником? А я уже считаю вас своим другом. Одним из немногих, между прочим. Эх вы!..

Шаганов почувствовал, как у него загорелось лицо. Ему действительно стало стыдно.

— Вы забыли свой блокнот, — он достал из кармана неоднократно перечитанную им книжечку и положил на стол перед профессором.

— Читали? — поинтересовался Пантелеев.

— Читал, — на этот раз честно ответил Василий Васильевич.

— Не сомневаюсь. Там зафиксированы мои мысли, внезапно пришедшие в голову в разных жизненных обстоятельствах. Это не выстраданные в научных бдениях выводы. Это вспышки моего сознания, вызванные сакральными сигналами свыше.

Он открыл блокнот где-то на середине и пробежал взглядом по неровным строчкам.

— Не смотрите вы на меня так! Я не сумасшедший. Диспансеризацию прохожу ежегодно и у психиатра анонимно не наблюдаюсь.

Шаганов уткнулся взглядом в чашку, источающую приятный запах свежего чая.

— Кое-что из моих мыслей претворяется в жизнь на практике, в научных экспериментах. Вот, к примеру: «На квантовом перекрёстке выбор за тобой». Я записал своё размышление, ещё будучи юнцом-аспирантом. А сегодня оно стало аксиомой, даже физическим законом. Над этим работает несколько научных лабораторий в разных странах мира. И у нас в Минске. Это Нобелевская премия! Но премия для меня не самоцель. Цель — прийти к истине, абсолютной истине! Хотя это фундаментальная цель любого научного исследования. Не всем она по плечу. Далеко не всем.

Старик притронулся кончиками пальцев к своей чашке и неожиданно замолчал. Наверное, он находился сейчас мыслями в своей научной лаборатории. А Шаганов, воспользовавшись долгожданной паузой, произнёс:

— Меня заинтересовала запись о моей скромной персоне: «Он напишет об этом…» Что это значит?

Профессор медленно поднял на него глаза. На сей раз это был взгляд неимоверно уставшего человека, пережившего в жизни все невзгоды.

— А разве вы ещё не приступили к написанию того, что навеяло вам общение с профессором Пантелеевым?

— Приступил, но… — снова сказал правду Шаганов, однако договорить ему не дали.

— Пишите, мой дорогой друг, пишите. Вам предстоит большая и при этом невероятно интересная работа. Не исключаю того, что мы с моей научной гениальностью и вашим литературным талантом придём к великому открытию и бессмертному литературному произведению одновременно!

Между прочим, я не сомневался, что найду вас в этой забегаловке с ценами всемирно известного в Лондоне ресторана Alain Ducasse, — он снова сиял уже полюбившейся Шаганову искрящейся улыбкой.

— Откуда же вы это могли знать? — он тоже предчувствовал их встречу именно здесь, в этом кафе.

— Всё очень просто, — Эраст Ефимович уже знакомым Шаганову движением коснулся полей своей старомодной шляпы и расстегнул полы пальто. — Наши мысли друг о друге в один прекрасный момент встретились в пространстве совершенно не случайно, узнали друг друга и слились в одну.

— Опять вы со своей теорией неслучайных случайностей.

— С чего вы взяли, что это моя теория? — он, наконец, присел на свободный стул напротив Шаганова, но шляпу не снял. — Надеюсь, вы, несмотря на узконаправленность вашей неблагодарной профессии, знаете, что такое квантовая физика? — спросил профессор и, не получив утвердительного ответа, продолжил:

Вы, конечно же, не можете знать, что такое квантовые эмоции, — он снова мягко улыбнулся прямо в лицо Шаганову.

От этой милой улыбки стало тепло и одновременно волнительно. Василий Васильевич уже знал, что сейчас совершенно бесплатно, как говорится, «за красивые глаза» получит то, к чему он не может быть безразличен, то, о чём будет размышлять, то, что захочет познать глубже, не просто как свежие, ранее недоступные ему знания, а как нечто большее, то, что может в корне изменить его жизнь. И он жаждал этих перемен.

— Так вот, мой дорогой друг, — продолжал профессор, — квантовые эмоции — это концепция, отражающая возрастающую роль квантовой теории в понимании определённых функций мозга.

Улыбка философа, каждый день сталкивающегося с неучами, не сходила с его уст.

— Не буду мучить вас вопросом, кто такой Макс Планк. Простите великодушно, иногда забываю, что вы не мой ученик, не студент и не аспирант. По вашим глазам, сверкающим жаждой знаний, вижу, что зацепил вас. Ведь это вопрос продолжения вашей жизни, обновления, позволю себе уточнить, на основе новых познаний. Вы ведь хотите её обновить? Или освежить? Или запустить в новое русло, чтобы никогда уже не возвращаться?

Вопрос прозвучал неожиданно, но даже если бы Шаганов был готов к нему, он всё равно бы не ответил, так как не желал сейчас впускать кого-либо в свою душу. А старик словно чувствовал это и без церемоний безошибочно бил по кровоточащим душевным ранам.

— Ответ я прочитал в вашем тоскливом взоре. Спасибо за откровенность, мой дорогой друг. Будьте так любезны, плесните мне немного вашего чаю в чашку. Уж очень он ароматен, хотя весьма отдалённо напоминает тот эликсир богов, который я привык пить.

Шаганов сразу откликнулся на его просьбу. Он разделял мнение профессора: то, что им принесла милашка-официантка, чаем считать не следует. А старик, едва коснувшись губами напитка, продолжил:

— Гениальный немецкий учёный Макс Планк, вопреки утверждениям своего учителя, профессора физики Мюнхенского университета Филиппа фон Жолли, искренне считал, что самая великая наука на Земле — физика (я бы назвал её наукой о мироздании, или научной Библией) — находится в стадии зародыша и далеко не все физические законы открыты. Многое пока находится за гранью нашего понимания. И человечество ещё не раз придёт к сенсационным открытиям, если ему будет позволено это сделать.

Макс Планк происходил из набожной лютеранской семьи и свято чтил церковные традиции: регулярно ходил на службы, молился, как смиренный прихожанин, а с возраста чуть более шестидесяти лет (а прожил он без малого девяносто!) вплоть до самой смерти занимал должность пресвитера в местном храме. Я вас не утомил? — профессор задал вопрос, как всегда, неожиданно, с прищуром глянул на Шаганова.

— Ну что вы! — мгновенно отреагировал писатель. — Мне очень интересно.

— Не сомневаюсь, — самоуверенно констатировал профессор. — Итак, о чём это я?

— О великом немецком учёном Максе Планке, — произнёс Василий Васильевич, тщательно проговаривая слова.

— Ах да! Ах да! Макс Планк! Как же я уважаю этого учёного! А знаете, за что я его уважаю?

— Не знаю!

Профессор тихо рассмеялся и в очередной раз глянул на понравившуюся ему официантку, которая, грациозно покачивая бёдрами, несла через весь зал пару большущих бокалов, наполненных янтарно-жёлтым пенящимся напитком.

— Этот физик, поправ глубокую набожность, искренне считал, что науку и религию следует разделять. Но всегда отстаивал их равноценность. Мне это показалось весьма симпатичным, но весьма нелогичным. Я с ним не согласился и не согласен до сих пор! Религия и наука должны изучать друг друга и гармонично интегрироваться, как в идеальной семье! Вы спросите, чем же в таком случае заслужил моё уважение Макс Планк? И я вам отвечу: он оценил равнозначное величие науки и религии! К тому же я уважаю его как серьёзного оппонента! Научных оппонентов, мой дорогой друг, надо уважать не менее, чем научных руководителей и стареньких членкоров.

Официантка снова продефилировала мимо и, заметив на себе заинтересованный взгляд старика, спросила:

— Вы что-то желаете заказать? — её неожиданно грубоватый голос совсем не подходил к ангельской внешности.

— Отнюдь, моё милое дитя, — в данную минуту взгляд профессора откровенно оценивал девушку с ног до головы, — мне достаточно того, что Бог породил вас на свет. Вы очень похожи на одну женщину, которую я безумно любил. Упокой, Господи, её светлую душу…

Девушка зарделась, элегантно, как модель на подиуме, развернулась и продолжила своё дефиле по залу.

— Очень милое Божье создание, — прокомментировал старик и притронулся к полям шляпы, будто таким образом возвращал себя к повествованию. — Жаль, но нам придётся с ней попрощаться. Предлагаю совершить небольшую прогулку, тем более погода к этому располагает.

Они вышли из кафе после того, как профессор, оставив на столе щедрые чаевые, пообещал каждый четверг захаживать в эту «милую забегаловку».

Неспешно прогуливаясь по залитой солнцем аллее, он нелепо смотрелся в своём длиннополом пальто и старомодной шляпе. Судя по беззаботному виду, это ничтожное по сравнению с квантовой физикой обстоятельство его совершенно не смущало. Шаганов никак не мог подстроиться под неровный, разноскоростной шаг старика, как не мог просчитать, к чему на этот раз клонит учёный.

— Общеизвестно, что в своих многочисленных трудах, посвящённых религии, Планк ни разу не упомянул имени Иисуса Христа! Трудно поверить, но в этом я лично имел возможность убедиться в нюрнбергской библиотеке при церкви Святого Себальда, где хранятся все его труды. Макс Планк был глубоко верующим человеком, но при этом отрицал существование Бога как личности! Да… В этом он, несомненно, прав! Бог — не седобородый дедушка, восседающий на облаке, а высший разум, управляющий этим ужасным миром. Неблагодарная, я вам скажу, миссия. Но зачем же разделять религию и науку? Ведь достаточно внимательно почитать Библию, чтобы понять, что это самый настоящий учебник физики! Вы читали Святое Писание, мой дорогой друг?

Этот вопрос не застал Шаганова врасплох:

— Читал, правда, очень давно. Выборочно. И что же там от физики?

— Я готов в очередной раз разочароваться в вас, мой дорогой

Старик сделал многозначительную паузу, взглядом прощупал готовность Шаганова воспринять «сенсацию» и громко, будто с трибуны научного симпозиума, выпалил:

— Тридцать семь чудес, подробно описанных в Новом Завете, не что иное как материализация мыслей того единственного избранного, кому была дарована эта уникальная способность. Хотя природой (под данным словом я подразумеваю высший разум) это заложено в каждом из нас, живущих на многострадальной и обречённой планете Земля. Так что сие отнюдь не волшебство…

Как известно, Иисус начал с того, что на брачном пиру в Кане Галилейской он превратил воду в вино. Это продемонстрировало умение Христа контролировать самое важное вещество на нашей планете — воду. И люди увидели в Иисусе Мессию. Но на этом Сын Божий не остановился. Однажды он прошёл по воде, позже вернул зрение слепым, исцелил недугующих, укротил бурю на море и даже воскресил из мёртвых. Конечно, всё это можно назвать собственными домыслами авторов Библии и прекратить дело за недоказанностью, как говорят следователи. Но если взглянуть на это с научной точки зрения, то всё становится на свои места. Материализация мысли способна взять контроль над пространством и временем! Квантовая физика. Велика вероятность того, что, когда вы напишете об этом в своей книге, нас с вами сожгут на костре инквизиции. Советую подготовиться морально. Хотя, может быть, мы отделаемся банальными плевками в спину.

Итак, продолжим урок для неучей. Наши мысли — это энергия, так же как нейроны — материя с электрическими разрядами. Нелюбимый мною за излишний авантюризм Альберт Эйнштейн, как-то проиграв в покер накануне конференции в Комо (на которую он так и не приехал), сказал: «Бог не играет в кости с миром». Уже потом эта фраза стала крылатой. И с ним я не согласен, ведь в квантовой теории это совсем не так. Исходя из квантовой теории, мой дорогой друг, разум и материя — в данном случае ваш мозг — не рассматриваются как обособленные друг от друга явления. Они неразрывно связаны между собой. И самое, на первый взгляд, невероятное заключается вот в чём: если вы можете представить будущее событие в своей жизни, основанное на ваших же желаниях, то эта реальность уже существует как возможность в квантовом поле. Она только ожидает вашего наблюдения, так как для квантовой физики ваши мысли и связанные с ними эмоции не являются исключением. И мысли, и эмоции обладают электромагнитным сигналом. Размышляя, вы посылаете электрический импульс в квантовое поле. И эта мысль влияет на то, что вы чувствуете.

Когда вы ясно видите перед собой цель и сопровождаете свою мысль соответствующей эмоцией, то передаёте очень мощный электромагнитный сигнал, притягивающий ту возможную реальность, которую вы хотите. Таким образом, мой дорогой друг, исходя из теории квантового разума, вы сами создаёте своё будущее.

Это закон квантовой физики, — продолжал свой монолог профессор. — Вы всегда получаете тот результат, который ожидаете! Главное — не забывать, что у нас всегда есть право выбора: в каком направлении идти.

Шаганову была интересна эта тема как продолжение того, о чём старик говорил при их первой встрече. Писатель ожидал новых откровений с привкусом научных мистификаций. Ещё несколько дней назад, когда размышлял о сказанном профессором под моросящим дождём, он решил, что из всего этого может получиться неплохая повесть или роман, и даже кое-что набросал в своём творческом блокноте. Но только решил задать учёному несколько уточняющих вопросов, как тот охнул и даже присел на месте после своего громкого сиплого оха. Шаганов даже решил, что Пантелееву внезапно стало плохо, но тот молниеносно опроверг его подозрение:

— Старый выживающий из ума склеротик! Я оставил в кафе свой любимый зонт! Между прочим, это самый настоящий Pasotti!

Старик на удивление бодрым шагом помчался в сторону кафе. Шаганов устремился за ним, но был остановлен запрещающим знаком сухонькой ладони.

— Приходите завтра к нашей скамейке. Продолжим ваше обучение основам квантовой физики. По итогу оставите свою писанину и устроитесь ко мне помощником в лабораторию!

— Профессор! — крикнул ему вслед Василий Васильевич. — Зачем вы взяли с собой зонт? На небе ни облачка!

Ответ раздался уже издалека, но был слышен очень отчётливо:

— Я не сумасшедший, Шаганов! Бросьте вы эти свои штучки!

Глава 14 Шифр иезуитов, или Ключ к разгадке

Поздним вечером Алексей Васильевич разложил на письменном столе всё полученное сегодня от Зефирки. Первой взял в руки небольшую по объёму книгу в хорошо сохранившемся алом кожаном переплёте.

Он неспешно листал её пожелтевшие, кое-где склеенные между собой страницы, вдыхал неведомый ранее запах старины — мягкий, тягучий, сладковатый, с лёгкой горчинкой. Написанное латинским шрифтом ни о чём ему не говорило, но Алексей Васильевич продолжал листать книгу, чувствуя податливую шершавость страниц и едва ощущаемую при прикосновении выпуклость шрифта.

«Неспроста эта книга оказалась у Маланчука. Что-то есть в ней такое, что заставило его приехать в Бобруйск и приступить с помощью лейтенанта-водолаза к поискам чего-то очень ценного. Маланчук, безусловно, не владел латынью, у него-то и с русским были проблемы», — рассуждал Шаганов.

Он уже намеревался захлопнуть томик, но на последней абсолютно чистой странице увидел ровные столбики цифр, написанные убористым каллиграфическим почерком фиолетовыми чернилами, сильно вылинявшими от времени, но не исчезнувшими до конца.

— Вот оно! — произнёс он вполголоса и сразу углубился в изучение аккуратных фрагментов с цифрами. Их было всего два. Однозначные и двузначные числа, разделённые точками, располагались в несколько равных по ширине строчек. Под ними, в таком же столбике, располагались другие числа. Во втором ряду рядом с первыми двумя цифирями были проставлены ровные стрелки, направленные вверх и вниз, а число, расположенное по центру нижней строки, имело аккуратное подчёркивание.

Что-то очень знакомое ему было в этом параде чисел. И в какой-то момент возникло любимое им состояние, которое великий Архимед называл «эврика». В лёгком волнении Шаганов достал из верхнего ящика стола очки и, быстро нацепив их на нос, уставился на цифры. Этого оказалось недостаточно, и он усилил оптический эффект извлечённой из той же шуфлядки лупой. Цифры быстро оформились в ясную стройную картинку, каждый столбик выглядел так:

При более внимательном прочтении все сомнения отпали — это было зашифрованное послание. И шифр ему был знаком! На Высших курсах военной контрразведки КГБ СССР в Новосибирске

Суть тайнописи заключалась в следующем. Резидентом приобретались две одинаковые книги. Одна оставалась у покупателя, а вторая направлялась генералу или ректору как получателю секретных сведений. С этого момента начиналась их тайная переписка через короткие цифровые сообщения на клочках бумаги. Свёрнутые в крохотные трубочки, они легко прятались в одежде, либо поклаже гонца, либо сбруе его лошади.

Первое верхнее число в столбике означало номер страницы в книге. Второе, что писалось под первым, — строчку, если считать сверху. Третье — слово в этой строчке, если отсчитывать слева направо по порядку. Таким образом складывались предложения, вместе составлявшие тайное сообщение.

Он помнил это по прошествии стольких лет! Не зря окончил новосибирские курсы с отличием. Низкий поклон вам, офицеры-преподаватели! Но, как опытный профессионал, Шаганов не спешил радоваться этой неожиданной удаче и по привычке заставил себя сомневаться. «Не должно быть так просто, не должно», — говорил он себе и, как всегда, не ошибся. Но об этом он узнает чуть позже из уст незнакомого ему сейчас человека. А пока Шаганов аккуратно заточенным карандашом начал выписывать, вернее, копировать в блокнот ещё не известные ему слова из книги, соответствующие цифрам шифра: вторая страница, третья строчка сверху, пятое слово от начала строки; седьмая страница, девятая строчка сверху, четвёртое слово слева; одиннадцатая страница, седьмая строчка сверху, второе слово от левого края и так далее. «Но почему так просто? — не переставал он спрашивать себя. — Не может быть так просто!» Его смущали еле заметные стрелочки возле цифр второго ряда в столбиках и подчёркнутое число в центре третьего ряда. Что это означает? «Думай, Лёша, думай!» — твердил он себе, глубоко затягиваясь очередной сигаретой до колючей боли в лёгких. ««Ты фантастически догадлив», — часто говорит тебе Маша, а она знает тебя лучше кого-либо. Так не подведи её! Разгадай! Разгадай эту загадку! И тебе откроется дверь к отгадке всего, что вокруг тебя сейчас происходит». Он чувствовал, что ключ к этим таинственным событиям запрятан в этих цифрах. Нет, не чувствовал — верил в это! «Вот она, разгадка! Перед тобой! Думай, Шаганов! Думай!» — подстёгивал он себя. Ночную тишину кабинета лишь нарушал размеренный ход настенных часов-ходиков с гравировкой на латунной табличке под циферблатом: «Майору Шаганову А. В. на долгую память от сослуживцев. ЗабВО. 1981 г.». «Тик-так, тик-так», — что-то пытались ему сказать часы. Стрелка вверх, стрелка вниз, стрелка вверх… Стоп! Озарение пришло, как всегда, внезапно. Нарисованные стрелки рядом с цифрами во втором ряду столбика — это подсказка! Отсчёт строчек надо вести, как показывают эти самые стрелки, по очереди: сверху, снизу и снова сверху. «Молодец ты, Лёша! — похвалил он себя, прикурил сигарету и отправил воздушный привет далёкой супруге. — Маша, ты можешь мною гордиться!» Он стёр ластиком все слова в блокноте и принялся выписывать их снова — терпеливо, не спеша, буква за буквой. Шаганов не знал латыни, да и не мог знать. Поэтому очень старался не ошибиться в написании. Когда сообщение было составлено, за окном уже брезжил рассвет. Первые солнечные лучи робко пробивались в комнату сквозь неплотно задёрнутые шторы. Где-то недалеко хрипло пропел петух.

Алексей Васильевич был рад проделанной работе, а ещё больше — своей догадливости. Она его снова не подвела. В какой-то момент ему даже захотелось пуститься вприсядку, но он всё же умерил пыл. Смущало одно крохотное, почти незаметное обстоятельство, которое он сначала пытался не замечать, вернее, попросту игнорировал. Но сейчас, когда дело вроде бы было завершено, подполковник заставил себя к нему вернуться. Нижнее подчёркнутое число в каждом четвёртом столбике по центру строчки. Это что такое? Что спрятал под этим подчёркиванием автор послания? Насколько это важно для расшифровки? А может, эти цифры подчёркивал вовсе не автор, а тот, кто сквозь годы так же, как сейчас Шаганов, пытался найти истину в этом послании? Опять одни вопросы! И их гораздо больше, чем ответов. Задачу серьёзно осложняло то, что текст был написан на незнакомом языке. И в данный момент слова, скрупулёзно выписанные в блокнот, ни о чём не говорили. «Латынь — это мёртвый язык», — припомнилось известное изречение. «Надо бы постараться его оживить, — решил для себя Шаганов, — а иначе прошедшую в бдениях ночь можно вычеркнуть из жизни. Лучше бы выспался!»

Мысли, несмотря на накопившуюся усталость, с новой силой заискрились в голове. «Требуется переводчик с латыни! Где его найти? Только не в Бобруйске. Здесь легко переведут с иврита, идиша, немецкого или английского, но латынь бобруйчанам не нужна и, как вещь бесполезная, в обиходе не используется». И вправду, зачем тёте Рае из магазина «Тысяча мелочей» знать латынь? Вечером со своей очень пожилой мамой она прекрасно общается на идише, а на любимой работе ей достаточно написать на клочке бумаги: «Фима, ето от меня», — и всемогущий дядя Фима на универсальном складе, повинуясь лаконичной шифровке, сотворит любое чудо.

Латынь — мёртвый язык, но в научных кругах, вероятно, имеются его знатоки. В Бобруйске, кишащем умными и предприимчивыми людьми, к научным кругам можно причислить лишь интеллектуала и советчика на все случаи жизни дядю Зяму из магазина «Военохот», ну и, может, ещё кое-кого из сотрудников краеведческого музея. А широкие научные круги в буквальном понимании, конечно же, сосредоточены в столице. К сожалению, в Минске, кроме своего непосредственного руководства, Шаганов знал только одного человека, к которому мог обратиться с таким вопросом. И этот человек приходился ему близкой роднёй.

Часы на стене показывали пять утра, когда он снял трубку телефона и набрал трёхзначный номер коммутатора.

Сонные нотки в красивом голосе телефонистки не помешали ему узнать ефрейтора Лизу Найдёнову — смешливую симпатягу-толстушку из батальона связи. Как бы извиняясь перед девушкой, явно уставшей на ночном дежурстве, он постарался говорить мягче обычного:

— Лизонька, Минск, пожалуйста! Городской, — и всё же, не сдержавшись, добавил начальственного тона в голосе: — Очень срочно!

— Доброе утро, товарищ подполковник, — мгновенно ободрилась Лиза (нехитрый приём сработал). — Диктуйте номер, набираю.

Когда ранним утром в минской квартире Василия Васильевича Шаганова зазвонил телефон, тот спросонья подумал, что его зачем-то возжелала услышать неверная жена. И даже причина была известна: Элеонора, торопясь упорхнуть к новому гнёздышку, забыла свою шкатулку с бижутерией. Трубку снимать не хотелось, но телефон звонил не умолкая. Наконец, Василий зло прорычал: «Алло!» К его удивлению, это был брат.

— Я к тебе нечасто обращался за помощью, — начал после извинения за ранний звонок Алексей.

Это была сущая правда: брат мог попросить за кого-то другого, но не за себя. Сам же всегда живо отзывался на любые просьбы, поступающие от родственников, друзей, знакомых и даже незнакомых людей, с которыми сводил случай. Он помогал и тем, чьи фамилии вспоминал с трудом, но сам в позу просящего никогда не становился. «Не проси, да не будешь унижен», — любил повторять Алексей.

Один-единственный раз обратился к Василию с просьбой выслать дефицитные лекарства, когда тяжело заболела жена Маша. Всё необходимое было незамедлительно отправлено на Байкал. Благодарность в виде бурятского деликатеса — копчёного омуля — прилетела в Минск через две недели.

И ещё был один случай, за который Василию было стыдно перед братом… Элеонора отказала в ночёвке сослуживцу Алексея — пожилому капитану, добиравшемуся через Минск к родне в Подмосковье. Эля не переносила пришлых в квартире и всегда яростно противодействовала любым попыткам мужа пригласить в гости кого-то из его немногочисленного окружения, включая близких и дальних родственников, при этом её подруги и шумная нагловатая родня частенько навещали их по поводу и без. С Василием такие визиты даже не согласовывались. За него всё решала жена.

И вот сейчас, когда брат заговорил о личной просьбе, он весь превратился в слух, ловя каждое произнесённое слово. Взгляд его светился преданностью самому близкому для него человеку и одновременно благодарностью за такое неожиданное доверие.

— У тебя есть право выбора, и ты можешь отказаться, — продолжал Алексей. Он, как всегда, был совершенно спокоен, хотя, судя по холодной серьёзности, с которой он произносил эти слова, было ясно, что просьба связана с чем-то особенно важным.

— Без преувеличения предупреждаю, что риск в действии, о котором я тебя попрошу, невелик, но имеется. И это риск для твоей жизни.

Алексей в ожидании ответа сделал паузу. Василий постарался не дрогнуть и ничем не выдать нахлынувшее волнение. Чтобы окончательно развеять сомнения брата, ответил уверенным голосом:

— Я не откажусь, о чём бы ты меня ни попросил, брат… — последнее слово он добавил непроизвольно, оно вылетело из глубины души, так как кровное родство объединяло их с рождения и для обоих имело особый смысл. И сейчас, сам об этом не задумываясь, напомнил брату, что нет на свете никого надёжнее и преданнее, чем он. И Алексей оценил это, продолжив важный разговор, который вёл в нарушение всех существующих служебных инструкций и даже служебной этики.

Голос в трубке был совсем не похож на тот, что Василий Васильевич привык слышать в редкие встречи с Эрастом Ефимовичем.

Профессор Пантелеев! — это было произнесено твёрдым начальственным тоном, безапелляционно подтверждающим высокое должностное положение говорившего.

Шаганову даже показалось, что человек на том конце провода не тот древний старик со скрипучим, слегка дрожащим голоском.

Они снова не виделись несколько дней. Василий Васильевич, согласно договорённости, приходил каждый вечер на встречу, но место на полюбившейся лавочке было пусто, или там восседал кто угодно, но не Эраст Ефимович. Так бы и продолжалось ежевечернее шатание писателя по парку, если бы не ранний звонок Алексея из Бобруйска. По голосу в трубке Василий Васильевич понял, что у подполковника Шаганова служебные неприятности. И чувствовал это даже на расстоянии. Когда на его вопрос брат назвал случившееся «временными проблемами», Василий резюмировал, что эти проблемы имеют серьёзное и даже, может быть, опасное содержание.

— Вася, есть ли среди твоих минских знакомых учёные? Мне кровь из носу нужен специалист, способный разобраться в древних письменах.

— Тебе нужен историк или археолог? Или, может быть, лингвист? — Василий Васильевич спросил это по инерции, наверное, чтобы проявить хоть какое-то участие в решении проблемы брата. Среди его знакомых не было ни одного из названных специалистов.

— Даже не знаю, — растерянно ответил Алексей, — для начала он должен знать латынь.

Этим же вечером, снова не дождавшись Пантелеева на условном месте в парке, он набрал номер телефона НИИ, которым заведовал учёный.

— Это Пантелеев Эраст Ефимович?

— Собственной персоной! С кем имею честь разговаривать?

По интонации он узнал профессора.

— Эраст Ефимович, это Василий Васильевич Шаганов.

— Какой ещё Шаганов? Не знаю такого!

Сомнения снова закрались в душу: может, тот сумасшедший старик из парка никакой не директор НИИ, а самозванец? И сейчас с ним общается подлинный руководитель этого заведения? Но всё же предпринял ещё одну попытку:

— Это ваш дорогой друг.

Он попытался пародировать старика. Получилось не слишком убедительно, но приём сработал.

— Не надо кривляться, Шаганов! Надеюсь, что у вас имеется действительно весомый повод отвлечь меня от важных, имеющих планетарное значение исследований?!

Василий Васильевич немного замешкался и за это сразу был наказан:

— Говорите же! Или вы прилипли языком к телефонной трубке?

— Я вас не застал в парке, Эраст Ефимович… Впрочем, это сейчас не важно. Понимаете…

— Хватит мямлить, Шаганов! Выкладывайте вашу проблему, да побыстрее! Вы срываете мне эксперимент!

— Мы могли бы с вами сегодня встретиться? — Василий Васильевич постарался произнести эти слова максимально твёрдо. И для большей убедительности добавил: — У меня к вам имеется очень важное дело, не терпящее отлагательств.

— Самое важное дело на этой паршивой планете только у меня! И вы мне мешаете его делать, мой дорогой друг!

Прозвучавшее «мой дорогой друг» подсказывало, что вздорный старик уже не злится. Василий Васильевич решил усилить напор, надеясь, что трубка с той стороны не упадёт сию минуту на рычаг:

— Дело действительно весьма важное, Эраст Ефимович!

Через полчаса профессор в своём всепогодном наряде, опираясь на зонт-трость в правой руке, энергично шествовал на встречу с Шагановым по центральной аллее вечернего парка.

— У меня к вам очень важное дело, Эраст Ефимович, — заговорщицки оглядываясь по сторонам, произнёс Василий Васильевич, как только Пантелеев плюхнулся на скамейку рядом с ним.

— Я это уже слышал, — перебил профессор, — если у вас действительно имеется ко мне какое-то дело, то давайте сиюминутно приступим к его выполнению.

И Шаганов дал старт реализации схемы, изложенной братом в утреннем разговоре.

— О! Наши ни к чему не обязывающие друг друга отношения переходят

Шаганов быстро воспроизводил в голове изложенную братом подробную инструкцию о том, как общаться с профессором, что говорить и о чём категорически молчать. Главная задача — не раскрывать сути проблемы, привезти профессора в Бобруйск и привлечь к делу в качестве независимого эксперта. Подполковник Шаганов был уверен, что пожилой учёный устоит перед соблазном — не заразится золотой лихорадкой и, переведя заветный текст, не присоединится к числу безумных искателей клада в подземных или подводных недрах города на Березине. Но профессор снова удивил.

— А с чего вы, мой дорогой друг, вдруг решили, что я знаток латыни?

Шаганов не знал, что ответить. Он считал профессора безмерно образованным человеком и причислял его к немногочисленному сонму всеведущих. Это, судя по всему, его и подвело.

— Латынь, мой дорогой друг, не зря называют мёртвым языком. И не только потому, что на нём никто не говорит, но и потому, что все, кто когда-то говорил, давно умерли. И я абсолютно убеждён, что если бы Гиппократ или Цицерон каким-то чудом дожили до наших дней, то их знание латыни исчезло бы вместе с представлением о мире, сформированным их единомышленниками. Здесь нет ничего — и уже никогда не будет, — о чём можно было бы говорить на этом великом языке. Азы латыни, изучаемые будущими юристами и медиками, — это всего лишь азы. Даже фармакологические препараты сегодня называют как угодно, только не на латыни. Не удивлюсь, если скоро на упаковках таблеток будут писать: «От живота», «От головы»…

Даже не верится, что во времена великого Ньютона вся цивилизованная Европа читала книги на латыни. И это была литература, изданная в золотой век римской литературы — век Августа, период Поздней Римской республики и Ранней Римской империи! Мальчишки с пяти лет приступали к изучению латинского языка, упражняясь на текстах Горация и Гомера. Ах, какое это было время! Время образованных людей, своими светлыми умами творивших историю! А в нашем современном обществе скоро вообще перестанут читать.

Профессор постепенно вошёл в уже знакомый Шаганову раж. Василий Васильевич уже знал, что Эраст Ефимович может в любой момент остановиться на самой высокой точке кипения и перевести свой монолог в спокойное русло. Так случилось и на этот раз.

— Мне известен только один человек, в совершенстве владеющий латынью, — Пантелеев произнёс это деловым тоном, даже не верилось, что ещё мгновение назад он прошивал воздух стежками бурных эмоций. — Это мой ученик, который постоянно вызывает чувство гордости за нашу золотую молодёжь, в единственном лице олицетворяя её лучшую часть. Но это не тот случай, когда можно сказать: «Ab uno disce omnes!»[21]

Профессор сделал небольшую паузу, а затем продолжил:

— Я смогу вам помочь, причём совершенно бесплатно. Исключительно руководствуясь соображениями нашей чистой, ещё не запятнанной завистью и ложью дружбы. Упомянутый молодой человек — уникум из моего близкого окружения. Он от корки до корки прочитал в оригинале «Математические начала натуральной философии» — бессмертное творение Исаака Ньютона, увидевшее свет в 1687 году. Вас это не удивляет?

Шаганова это совершенно не удивляло: мало ли что читает современная молодёжь, тем более в окружении столпов науки.

— Я поссорюсь с вами, мой дорогой друг! Вы не знаете, что Исаак Ньютон написал этот труд, как и многие свои бессмертные творения, на латыни? Ах, какое вопиющее невежество!

Василий Васильевич не удивился бы, если бы Пантелеев принялся рассказывать о своей давней дружбе с Ньютоном, но старик явно поскромничал.

В очередном запале профессор вскочил со скамейки и стал мельтешить перед носом Шаганова взад-вперёд. Писатель внимательно слушал светило отечественной науки, при этом смотрел на его ноги, обутые в добротные новые бордовые ботинки на толстой рифлёной подошве.

— Пойдёмте же! Пойдёмте со мной! Я прямо сейчас познакомлю вас с Нордом, и вы восхититесь умом этого юноши, развитым не по годам! Ну не сидите как истукан! Вставайте, Шаганов!

— В инструкции такого варианта не было, — растерянно ответил Василий Васильевич. Он снова был обескуражен бурным психологическим напором профессора и опять подозревал его в безумии.

— Какой ещё инструкции, мой дорогой друг? Что за инструкция? По безопасности труда?

— Не важно… — еле слышно ответил Шаганов и, боясь упустить момент, поддался призыву профессора. Он решил не советоваться с братом и сделать тому сюрприз: учёный и языковед в одном флаконе: — Пойдёмте знакомиться с вашим гениальным учеником.

— Пойдёмте, пойдёмте, медлительный вы мой! Вам предстоит весьма полезное знакомство с тем, кто уверенно следует «ad augusta per angusta», что в переводе означает «к высокому через трудное». Простите старика, забыл, что современные литераторы не знакомы с латынью. Вынужден бесплатно работать переводчиком, но от вознаграждения в виде скромного ужина в респектабельном ресторане не откажусь. Кстати, вы помните того курчавого юношу в парке, за поведением которого мы наблюдали недавно?

Шаганов прекрасно помнил тот псевдонаучный эксперимент профессора в городском парке и кивнул в ответ.

— Так вот, это и был мой ученик Герасим Норд. Как же я его тогда не узнал?! Это всё из-за вас, мой дорогой друг: заболтали старика. В тот вечер он в порыве ревности измордовал какого-то громилу-спортсмена. Моего подопечного задержали блюстители порядка, когда он вроде бы примирился со своей переменчивой и любвеобильной девчонкой — той самой рыжухой, которая на наших глазах вроде бы бесцельно вышагивала по парковым аллеям. Как оказалось, не бесцельно. Подумать только, ради неё Норд чуть не угробил чемпиона Европы!

Профессор заливисто рассмеялся, что совсем не сочеталось с содержанием его рассказа о драматических приключениях Герасима.

— Вы не представляете, сколько моих высоких связей пришлось задействовать, чтобы вытащить этого болвана из каталажки. Так что этот гениальный драчун мне многим обязан. Сейчас он ожидает меня в лаборатории, так как по вашей милости нам пришлось остановить важнейший эксперимент.

Глава 15 Гера Норд — гениальный и влюблённый

Законы физики написаны не нами.

Нам же позволено раскрыть лишь малую часть из них.

А большее недоступно… Узнать больше, пока живу.

Из личных записей

профессора Э. Е. Пантелеева

Если бы Гера Норд не сломал ногу на уроке физкультуры в средней школе с углублённым изучением английского языка, он обязательно стал бы военным лётчиком-истребителем. Но кости срослись неправильно, поэтому в Харьковское лётное училище, где готовили элиту

— С вашим природным интеллектом, образованностью и врождённой склонностью к точным наукам, Герасим Аскольдович, обязательно дослужитесь до маршала, ну если не до маршала, то до генерала наверняка! — стараясь придать беседе доверительные нотки, убеждал его старый седой полковник, у которого тотально горел план по набору в вуз.

— Генерал, это как у монахов-иезуитов? — шутливо поинтересовался Гера и на следующий день подал документы на физфак БГУ.

В школе, к удивлению учителей и одноклассников, он прекрасно справлялся и с точными науками, и с гуманитарными дисциплинами. Но особую любовь он испытывал к физике и астрономии, за что общепризнанный интеллектуал Виктор Семёнович Громов, преподававший оба предмета, прилюдно демонстрировал к одарённому юноше своё расположение и в первых рядах отправлял на физико-математические олимпиады и конкурсы. Гере — единственному из белорусской столицы — даже посчастливилось побывать на международной олимпиаде в Болгарии, откуда он привёз диплом первой степени и прославил школу на всю страну.

Потом о выборе вуза он тысячу раз пожалеет. И не из-за того, что учёба поначалу будет даваться тяжело (эти трудности он быстро преодолеет), а потому что на первом курсе он безнадёжно влюбится в Полину Добриян из параллельного потока и, навсегда потеряв покой, ввергнет себя в пучину мучительных душевных страданий. Будет тенью ходить за этой, на первый взгляд, неказистой худенькой девчонкой со смешными рыжими хвостиками, непонятного — то ли зелёного, то ли серого — цвета глазами и курносым носиком с золотистой россыпью веснушек. У него не было конкурентов, кто мог бы, как он, разглядеть в ней настоящую красавицу — без лоска и классических форм, с ажурной аристократичностью, проявлявшейся в каждом движении.

Гера был по уши влюблён в эти искрящиеся неземным светом глаза, медь длинных густых волос, стройную породистую стать и неповторимую манерность. И всё у них могло сложиться хорошо, но непреодолимым барьером на пути к счастью молодых были скромность и застенчивость, унаследованные Герасимом от кого-то из родственников, но точно не от родителей — артистов областной филармонии. В мимолётных паузах между вечерними бдениями над конспектами и умными книгами он мечтательно смотрел через оконное стекло в сторону огней её дома и давал себе слово завтра же в перерыве между парами набраться смелости и подойти к ней, признаться в своих чувствах, если на это хватит духу, или хотя бы пригласить в кино, театр, кафе — неважно куда, только бы оказаться с ней рядом. Но наступало утро, пары пролетали одна за другой, и он по-прежнему, встречая Полину в коридоре учебного корпуса, вжимался спиной в стену и провожал девушку кротким влюблённым взглядом. А она проплывала мимо, о чём-то оживлённо болтая с толстощёкой подружкой, будто этот дрожавший курчавый паренёк не существует вовсе и будто стена эта с портретами Исаака Ньютона, Галилео Галилея, Пьера Кюри и Александра Попова не имеет ничего, кроме этих святых для студента физфака ликов.

Так продолжалось изо дня в день с перерывами на выходные и редкие праздники. Но даже тогда он ошивался у её дома, надеясь увидеть любимый профиль в окне на втором этаже или, если особенно посчастливится, встретить её, спешащую за кефиром в ближайший гастроном.

Через год Полина перевелась на философский факультет — и видеть её он стал гораздо реже, разве что по утрам на автобусной остановке. Но от этого его любовь разгоралась сильнее, а безразличие самой красивой на свете, как он считал, и безнадёжно недоступной девушки стало ещё больнее ранить и без того истерзанную любовными муками душу Герасима.

В разгар зимы он неожиданно потерял возлюбленную из виду. Когда её вязаная оранжевая шапочка перестала мелькать ярким пятном в серой толпе на остановке, он продержался два дня, а на третий, наплевав на предэкзаменационные консультации, прибежал к Полине на факультет. Круглолицая девушка Снежана, ошарашенная напором Герасима, сообщила пылкому влюблённому, что её подруга Полина с воспалением лёгких загремела в больницу. Не прошло и часа, как в палате Полины Добриян волшебным образом возник Герасим Норд с литровой банкой малинового варенья и дюжиной горячих пончиков в бумажном пакете.

Увидев её — маленькую, сильно похудевшую, с бледным лицом и синими кругами под глазами, лежащую в байковом пёстром халатике на кровати, застеленной серым больничным одеялом, он не смог сдержать бешеное биение сердца, разрывавшегося от жалости к этой беззащитной перед коварным недугом девушке.

Намётанным взглядом он зацепил заголовок книги, которую Полина держала перед глазами: «Основы философии». Увидев удивлённый взгляд девушки поверх очков, парень отрапортовал:

— А вы читали «Феноменологию духа» Георга Вильгельма Фридриха Гегеля?

Взгляд её из откровенно удивлённого превратился в откровенно недоумевающий. А робость тихони Геры Норда куда-то исчезла, растворилась в этом стоячем, пропитанном медикаментами пространстве или затаилась где-то под высоким потолком в надежде вернуться, как только хозяин даст слабину. Герасим держался достойно. Он словно оседлал факультетскую кафедру и вдохновенно ораторствовал перед восхищённой аудиторией родного физфака. Это он умел делать превосходно.

— Самый запоминающийся в данном труде и вечно вызывающий острые диспуты в философской среде — это четвёртый раздел, содержащий диалектику раба и господина. Но мне больше по душе следующий раздел трактата, связанный с понятием разума: «Разум есть достоверность сознания, что оно есть вся реальность…»

— Не понимаю, о чём вы… — недоумение на почти детском веснушчатом личике Полины сменилось любопытством. Она поднялась с кровати и села на табуретку, после чего сунула свой учебник под подушку, а очки аккуратно разместила на прикроватной тумбочке между тарелкой с нетронутой давно остывшей кашей и стаканом компота из сухофруктов.

— Я всё о том же! И, прежде всего, о том, что развитие этой формы приводит к становлению морали! — бодро ответил Гера, не выпуская из рук банку варенья и пакет с пончиками. — В связи с этим понятия «удовольствие», «необходимость», «закон сердца», «закон действительности», «бунт индивидуальности» разбираются как безумие самомнения. Важен анализ разума, предписывающего законы, и разума, проверяющего законы.

Гера с радостью и вдохновением джигитовал на любимом коне под названием «фундаментальные науки» и безмерно гордился этим. Наверное, не меньше, чем

— Это всё Гегель написал? — спросила Полина (по глазам было видно, что ей действительно интересно). — Вы поставьте банку на подоконник, а пакет с пончиками можете положить вон в эту тумбочку, если, конечно, это предназначено мне.

Гера пристроил варенье под приоткрытой форточкой, впихнул пакет с ароматными пончиками на верхнюю полку тумбочки, но присесть рядом на койку не решился — так и стоял посреди палаты в позе оратора, увлечённого собственной речью перед толпой обожающих поклонников.

— Гегель, он самый. Но и у меня имеются мысли на этот счёт. Вот, к примеру, одна из них: познание как вывод из любого осознанного наблюдения есть процесс непрерывный. И даже если тебе кажется, что ты познал истину, на самом деле это может быть только началом пути. К тому же следует понимать, что стремление к абсолютной истине — путь в тупик. Или вот: каждый взгляд на вещи и явления, каждая мысль о настоящем и будущем, каждый шаг, куда бы он ни был сделан, каждое движение в направлении цели — результат выбора, право на который имеет каждый. Но не каждый способен выбирать безошибочно, ведь это умение, условно называемое интуицией, даётся свыше.

— Интересно. Очень интересно. «Даётся свыше» — это уже сфера религии. Вы тоже учёный, как Гегель?

— Ну что вы, мне до учёного ещё очень далеко.

— Мне кажется, что вы близки к цели, моя вечная тень.

— Тень? Вы назвали меня тенью? Почему?

— Потому что вы больше года преследуете меня как тень. А этим прозвищем вас нарекла не я, а моя подруга Снежана.

— Я имел честь с ней сегодня познакомиться. Не заметил, что она так остроумна. Кстати, в известной сказке Евгения Шварца тень не так уж безобидна и достигает больших высот в карьере и личной жизни.

— Насколько я помню, кончила она не очень хорошо. Но вы совсем не похожи на ту тень.

— На кого же я, по-вашему, похож?

— Вы похожи на себя. Вы — это вы. К тому же в вас живёт и раб, и господин. Помните, у Гегеля, именно в четвёртом разделе «Феноменологии духа»? «Самосознание — это возвращение сознания из инобытия. Самосознание является прежде всего сознанием. В таком качестве оно представляет собой движение, а именно движение различения. Но в таком различении оно может различить только себя от себя самого, а потому это различие оказывается для него непосредственно снятым в качестве инобытия. Это различие не есть для него. И благодаря этому самосознание обнаруживает себя только как лишённая динамики тавтология: я есть я. Самосознание раздваивается и предстаёт как взаимоотношение двух самосознаний, каждое из которых находит себя в другом. В борьбе за взаимное признание друг друга, проходящей через страх смерти, складываются самосознания раба и господина».

Настала очередь удивляться Герасиму. Полина безошибочно, со знанием дела цитировала Гегеля. При этом тема соотношения раба и господина в отдельно взятой личности, так и не понятая Герасимом, из её уст звучала легко и естественно, что свидетельствовало о глубоком знании предмета. Он даже позавидовал, но решил не сдаваться:

— «На долю человеческого разума в одном из видов его познания выпала странная судьба: его осаждают вопросы, от которых он не может уклониться, так как навязаны ему его собственной природой; но в то же время он не может ответить на них, так как они превосходят возможности человеческого разума». Может, и этот труд вам знаком?

Полина неожиданно загрустила и отвернулась к окну. Голос её окрасился тоскливыми нотками:

— Это тема нашего недавнего семинара: «Иммануил Кант. Критика чистого разума». Извините, я утомилась. Давайте больше не будем о философии. И вообще… Сейчас вернётся соседка по палате, а для меня принесут капельницу. Не хочу, чтобы вы присутствовали при такой персональной процедуре, как инфузионная терапия. Приходите завтра, если желаете снова лицезреть девушку-»ботаника», заболевшую пневмонией. Может быть, вам удастся избавиться от состояния тени и обрести плоть в моих глазах.

— Я могу на это надеяться? — Гера мгновенно прервал полёт мыслей.

— Во всяком случае, шансы у вас есть…

В это мгновение влюблённый Герасим Аскольдович Норд стал самым счастливым человеком на Земле. Он словно воспарил над ней! Подлетая к распахнутой двери, юноша обернулся и встретился взглядом с Полиной. Девушка впервые за всё время их знакомства внимательно смотрела на него. Этот явно неравнодушный взгляд согревал его душу и заставлял радостно биться молодое сердце. Он очень надеялся, что под её пёстрым халатиком, там, где находится пока ещё неизведанная девичья душа, тоже происходит что-то волнительное. И причина этого нежного, только зарождающегося чувства — в нём. Неужели, наконец, произошло то, о чём он грезил каждый Божий день?!

По правде сказать, он представлял эту встречу более романтической. Но тому, кто наблюдает сверху (Гера был уверен, что этот вечный наблюдатель, и творец человеческих судеб, и режиссёр-сценарист событий в жизни миллиардов землян существует), было угодно свести их именно в этот день и именно в этой светлой больничной палате. Именно Он сделал так, чтобы Полина заболела, так как не сомневался в том, что горячо любящий её молодой человек незамедлительно бросится на помощь, — это был его выбор, и Герасим сделал его не задумываясь. Право ответного хода было предоставлено девушке, и она его совершила, зародив надежду в душе юноши.

Гера застыл у выхода из палаты и не мог оторвать взгляда от Полины, снова прилёгшей на койку у окна. Она же провожала взглядом этого поначалу показавшегося ей странным парня. За полчаса Полина сумела разглядеть его поближе и почувствовать, что Герасим действительно в неё влюблён. Небольшого росточка, худой и неказистый, горбоносый, с чёрной копной курчавых волос, он отдалённо смахивал на известного русского поэта. Его тёмно-карие глаза совсем не гармонировали с остальной внешностью. Они каким-то удивительным образом излучали мудрость пожилого человека. При встрече с этим взглядом невольно казалось, что перед тобой не двадцатилетний мальчишка, а состоявшийся мужчина, наделённый недюжинным интеллектом, обладающий обширными знаниями и неисчерпаемым багажом жизненного опыта. И в течение получаса тот, кого она долгое время старалась не замечать, чем-то привлёк её внимание и стал не так уж безразличен…

— Accidit in puncto, quod non speratur in anno, — произнёс Гера вместо обычного «до свидания».

— Что это значит? — поинтересовалась Полина.

— В один момент случается то, на что не надеешься и годами.

Когда дверь за ним захлопнулась, девушка достала из тумбочки пакет с пончиками и надкусила первый попавшийся. Он оказался с нелюбимым ею яблочным повидлом.

На следующий день за бессрочную контрамарку в республиканскую филармонию и два билета на концерт Муслима Магомаева, которые по большому блату достали родители Герасима, Бронислав Вацлавович Рудинский — главврач больницы и по совместительству большой друг семьи Норд — распорядился перевести Полину Добриян в отдельную палату, добавить в лечебные процедуры дефицитный венгерский препарат и при этом велел пускать к ней каждый день с 17:00 до 19:00 «этого наглого, но фантастически образованного мальчишку». И уже вечером Гера доедал изрядно подсохшие вчерашние пончики в отдельной палате, с наслаждением общаясь с выздоравливающей пациенткой отделения интенсивной терапии.

При первом же взгляде на Полину он сразу заметил лёгкий слой бледно-розовой помады на красивых губах, чернённые тушью ресницы и тоненькие стрелки на глазах. Ему было приятно видеть её волшебное превращение и осознавать, что девушка сделала это в ожидании его.

— Сегодня вы напоминаете мне царицу Нефертити, — произнёс Герасим, протягивая Полине большой оранжевый апельсин. — Представляете, отстоял громадную очередь в гастрономе за этими солнечными фруктами, а мне достался последний, один-единственный. Очень надеюсь, что он спелый и вам понравится.

— А при чём здесь Нефертити? — спросила Полина. Она, не вставая со стула у окна, приняла из рук Герасима апельсин и приложила его к губам. На фоне заходящего солнца рыжеволосая девушка с оранжевым фруктом в руке выглядела ослепительно красивой. Безудержный приступ любви приятно закружил ему голову и помешал ответить сразу. Вопрос застыл в глазах девушки, но он чувствовал, что если попытается ответить немедленно, то голос будет предательски дрожать, а произнесённое не прозвучит убедительно. А значит, худой низкорослый мальчишка с дрожащим тоненьким голосочком будет выглядеть нелепо и даже комично.

Чтобы как-то взять себя в руки, он подчёркнуто вальяжно уселся на подоконник рядом с Полиной и, глядя на неё, как учитель на первоклашку, спокойным голосом произнёс:

— Для своих подданных она была чудесным воплощением животворящей силы солнца, поддерживающей жизнь на Земле, залогом процветания и плодородия всей страны. В величественных храмах бога Атона в Фивах — Хутбенбене и Гемпаатоне — ей возносили молитвы.

— По-моему, это неудачное сравнение, — мягко произнесла Полина. Наверное, сравнение ей всё же понравилось. — Похоже, что египтологией вы так же серьёзно занимаетесь, как и философией. Я только читала, что после ухода из жизни Аменхотепа IV — мужа Нефертити — её обожествление подданными привело к тому, что царица уверовала в своё бессмертие. И за верность своему народу и высочайшее великодушие ей была дарована жизнь вечная. Конечно, это всего лишь красивая легенда. Но общеизвестным фактом является то, что в гробнице Аменхотепа, где Нефертити должна была быть захоронена по закону, её мумия не была обнаружена.

Гера с обожанием смотрел на свою возлюбленную. Проявленная ею эрудированность придала и без того сильным чувствам юноши свежее дыхание. Теперь он точно знал, что любит эту девушку, как никого на этом свете, и уже не разлюбит никогда. Не отрывая от неё заворожённого взгляда, Герасим задумчиво произнёс:

— Что-то подсказывает мне, что это не легенда, а сущая правда. Прошу вас, не считайте меня сумасшедшим. Как известно, древние египтяне достигли невероятных успехов в научных познаниях. Их открытия в области математики, физики, химии и медицины поражают до сих пор. Достаточно вспомнить, что они использовали бесконечное число пи в своих архитектурных и инженерных расчётах, разработали систему правил золотого сечения и методы расчёта объёмов и площадей, которые легли в основу тригонометрии, создали карту звёздного неба, чтобы отслеживать движение небесных тел. Египетские учёные на фундаментальном уровне изучали время как физическую субстанцию. Именно ими была определена продолжительность года в триста шестьдесят пять дней, что соответствовало периоду между двумя разливами Нила. Из египетских медицинских трактатов самую большую ценность представляют медицинский папирус Эберса и хирургический папирус Эдвина Смита, в которых наряду с традиционными канонами и рекомендациями присутствуют магические заклинания. Это как раз один из немногих примеров, когда обращение к высшим силам тесно переплетается с научными воззрениями.

Гера снова почувствовал себя всадником, уверенно гнавшим крепкого молодого рысака по бескрайнему полю науки, то и дело пришпоривая его блестящей эрудицией:

— Египтяне считались лучшими медиками мира. При этом недостаток знаний они умело восполняли так называемым колдовством. Причём колдовские обряды настолько гармонично вписывались в медицинскую практику, что совместно с врачеванием имели поразительный результат. Современная наука объясняет это обычным психологическим эффектом. Я с этим не согласен и склоняюсь к точке зрения глубоко уважаемого мною профессора Пантелеева Эраста Ефимовича, трудами которого я зачитываюсь. Так вот он, сам того не ведая, определил мой жизненный путь как тернистую, но исключительно интересную дорогу познаний. В частности, в своей монографии «Современные особенности квантовой физики», достаточно нашумевшей в научных кругах, Эраст Ефимович отмечает: «Законы физики написаны не нами. Нам же позволено раскрыть лишь малую часть из них. Большее — недоступно». Так вот, египтянам было позволено большее. Кем позволено? Можно назвать это космическим или высшим разумом. Для чего позволено? Назовём это очередным экспериментом над человечеством. Впрочем, сейчас не так важно, как результаты этого высочайшего соизволения — невероятные, порой ничем не объяснимые прорывы в различных областях науки — интерпретируются сегодня.

Гера давно покинул подоконник и взволнованно ходил по комнате, то и дело поглядывая на Полину, словно оценивая эффект, производимый его словами. Он замер на месте, когда Полина неожиданно задала вопрос:

— Вы верите в возможность вечной жизни?

Гера почувствовал, как у него вспыхнули огнём щёки. Ответ прозвучал незамедлительно:

— Vita aeterna?![22] Конечно же, верю! Ведь здесь нет ничего фантастического. Это всего лишь физический процесс, подчинённый тем законам природы, которые нам не ведомы. Такое трудно осознать, но я вижу разгадку в обширных знаниях, накопленных человечеством начиная с периода язычества и заканчивая нашим временем, когда религия оформилась в глобальную систему. Совершенно очевидно, что мировой религиозный культ следует оценивать не только как часть человеческой культуры, а прежде всего как важнейшее по своему содержанию и гигантское по объёму заложенных в нём знаний исследование. Вот, к примеру, профессор Пантелеев в своём труде «Наука и религия — гармония взглядов» пишет: «Если воскрешение Иисуса Христа не воспринимать как чудо, ниспосланное сверху Создателем, а принять как физическое явление, соответствующее законам физики, ещё не известным, но определённо существующим вне нашего понимания, то приведёт это к великому открытию, о котором человечество и мечтать не смеет».

Завершив цитату, Герасим посмотрел на Полину. Девушка крепко спала, положив голову на руки. Солнечный луч волшебно играл на её разбросанных по подоконнику волосах. Казалось, будто медная густая грива сверкает мягким золотым

Через день Полину выписали из больницы. Герасим со скромным букетом белых гвоздик ждал возлюбленную у главного входа.

«Ты меня как официальную делегацию встречаешь?» — холодно пошутила девушка, принимая букет. Ему эта шутка не понравилась: если бы Полина знала, сколько цветочных магазинов он обошёл, чтобы найти для неё живые цветы. Он, конечно же, мечтал подарить ей белые розы, но в середине февраля в магазинах продавались только фикусы, герань и бегонии в вазонах. Наконец, на окраине города, в маленьком магазинчике с многообещающим названием «Розовый рай» толстый приветливый продавец за баснословную для студента цену предложил оранжерейные гвоздики — большую редкость в это время года. Когда счастливый влюблённый вышел из «рая», его мгновенно окружил кромешный ад. Бушующая снежная буря смешала воедино серое войлочное небо и белоснежную, как взбитая перина, землю. Жуткий мороз пронизывал до костей. Колючие стаи снежинок больно хлестали по лицу, а ветер норовил поднять его щуплое продрогшее тело высоко к шершавым небесам, чтобы шмякнуть что есть силы о землю-матушку. И в этой бешеной кутерьме никто бы не услышал звука падающей плоти, и никто бы не нашёл её утром под толстым слоем свежевыпавшего снега.

Да, это была всего лишь фантазия, навеянная вьюгой. Герасим непроизвольно пригибался к земле, шагал, расставляя широко, по-матросски, ноги, стараясь казаться тяжёлым и неподъёмным для стихии. Букет, бережно завёрнутый в газету, был надёжно спрятан под пальто. Безрезультатно прождав на остановке рейсовый автобус, он продолжил свой путь и, несмотря на то, что весь мир сегодня был против него, прибыл вовремя. И тут нате вам — «делегация». Только обращение к нему на «ты» — впервые за всё время знакомства — немного смягчило обиду.

Оставшиеся от стипендии гроши были без сожаления потрачены на такси. Когда молодые выбрались из машины у подъезда Полины, она протянула ему руку как товарищу или коллеге, но только не как близкому человеку. Это рукопожатие его тоже расстроило, но снова Герасим не подал вида. Когда входная дверь громко клацнула замком за спиной девушки, он остался стоять у подъезда, без каких-либо мыслей в голове уставившись в её окно. Через несколько минут светлые шторы на втором этаже раздвинулись — и он увидел любимый образ. Полина, заметив его, одиноко стоящего на большом заснеженном крыльце, мило улыбнулась и приветливо помахала рукой. И на сердце сразу стало теплее. Герасим не был ей безразличен. Это уж точно! А остальное приложится. Он сделает всё возможное и даже невозможное, чтобы эта девушка стала его навсегда!..

А вьюга не собиралась утихать, снег метался над землёй, словно не находил себе места. Ветер завывал уныло, будто пел какую-то древнюю печальную песню. Герасиму казалось, что он даже слышит знакомый мотив. Парень весело присвистнул и стремглав помчался домой. Сегодня родители должны были вернуться с гастролей, и, вероятно, дома его ждал редкий, но горячо им любимый семейный ужин.

Все без исключения, кто знал родителей Герасима, считали их идеальной парой. И это была сущая правда. Аскольд Антифьевич и Ада Эдуардовна любили друг друга, к тому же во многом, особенно во взглядах на искусство, были единомышленниками. Они обожали свою работу и посвящали ей большую часть жизни, старались не обманывать друг друга и даже никогда не ссорились. Секрет этой идиллии был весьма прост: Аскольд Антифьевич всегда и во всём уступал жене, при этом роль подкаблучника его совсем не тяготила, напротив, он получал от неё удовольствие, делая таким образом свою и без того яркую жизнь легче и радостнее. Ада Эдуардовна ценила такое самопожертвование мужа и всегда старалась не перебирать с запросами, а на людях всячески подчёркивала высокие властные полномочия мужа в семье Нордов. В общем, даже вне сцены родители Герасима талантливо играли выбранные ими роли. Единственный сын этого святого семейства, воспитанный в такой благодатной атмосфере, уже не мог жить по-другому. Парень ещё в детстве твёрдо решил, что свою избранницу будет боготворить, сделает главным и единственным объектом ласки и заботы, чтобы возлюбленная никогда и ни в чём не нуждалась.

С первых же минут общения с Полиной он стал добросовестно играть выбранную роль. Особых усилий для этого не требовалось, так как папины гены он унаследовал практически стопроцентно.

Юноша видел, что Полина, не избалованная мужским вниманием, радушно принимала его наивное, иногда нелепое преклонение. При этом приближалась к нему весьма осторожно, так как с раннего детства воспитывалась без отца и попросту не знала мужской ласки в любых её проявлениях. К тому же не считала себя красавицей и не рассчитывала на хоть какое-то заметное, выходящее за рамки студенческой бытовухи внимание к своей скромной персоне со стороны представителей противоположного пола. Поэтому всё, что она получала в общении с Герасимом Нордом, было для неё в диковинку. Девушка не могла однозначно решить: плохо это или хорошо, зачаток это серьёзных отношений или какая-то неведомая ей игра, действительно ли этот странный, но, бесспорно, одарённый парень любит её или притворяется влюблённым. Главное, что будоражило её душу с того момента, когда он неожиданно возник в больничной палате с банкой варенья и пончиками в руках, — стоит ли подпускать его ближе или ограничиться дружеским расстоянием. «Во всяком случае, с ним интересно», — подумала Полина после запоминающегося монолога Герасима на подоконнике. Она чувствовала в этом студенте какой-то магнит, что притягивал её и не давал отдалиться. Речь шла не только об интеллигентности, интеллекте и редкой для молодого человека эрудированности. Полина так и не решила, что в нём её привлекает и привлекает ли вообще. Условно назвала это «природным обаянием» и решила не отпускать парня далеко, держать пока в поле зрения, «а там видно будет».

Тем временем Гера для себя всё решил. Полина, сама того не зная, своей образованностью и непринуждённым общением влюбила его в себя ещё больше. И чувства его, вспыхнувшие ослепительным огнём, запылали намного ярче.

— Что с тобой происходит, сынок? — спросила мама во время семейного ужина и сама же озвучила ответ: — Ты влюбился?

— Да, мама! Я влюблён. Её зовут Полина. Она замечательная девушка. Я обязательно вас познакомлю, — выпалил он пулемётной очередью и почувствовал, как вспыхнули щёки.

— Будь осторожен, сынок, — вмешался в разговор отец и,

— Не неси чушь, Асик! — совсем беззлобно промолвила мама. — У мальчика первое настоящее чувство. А ты пачкаешь его какой-то патриархальщиной. Не слушай его, Герасик, — она снова переключила своё внимание на сына. — Обязательно познакомь нас после весенних гастролей. Я уверена, что ты сделал правильный выбор. Жаль, что всё это временно: пылкие признания, первые касания и вера в бесконечную любовь.

Последние слова мама пропела красивым сценическим тембром и завершила свой экспромт неожиданным выводом:

— Но запомни, сынок: любовь, как и жизнь, не бывает вечной.

— Адочка, разве ты меня не любишь? — отец поднял глаза над разворотом «Культурной жизни» — в них играли шутливые огоньки.

— Люблю, люблю, но когда-то это безумие должно закончиться. Не смотри на меня, как старый лев на молодую лань! Ешь суп, а то он совсем остынет.

Герасим Норд действительно верил в vita aeterna. И это не была вера наивного молодого романтика, а выведенная молодым перспективным учёным твёрдая аксиома, основанная на законах физики и умозаключениях, сделанных самостоятельно. «Путь познания учёного — это тернистая дорога, усеянная камнями робких предположений, формирующих глыбы убеждений и претворяющихся в вершины новых неопровержимых законов», — любил он повторять слова профессора Пантелеева, к которому, как только стал студентом первого курса, записался на все факультативы. К этому его немедленно подвигли слова высокого седовласого старца, случайно подслушанные на перемене. Позже Герасим узнает в нём Альберта Гелиосовича Лопато-Загоровского, заведующего кафедрой прикладной математики, изобретателя какой-то сверхмодной методики быстрого познания теории инвариантов.

— Пантелеев — авантюрист от науки, — говорил он, аккуратно придерживая за пухлый локоток всем известного преподавателя общей алгебры Михаила Михайловича Михасина по кличке Тримиха. — Но именно этот авантюризм как магнит притягивает к нему студентов и аспирантов, и не только их. Невозможно поверить, но декан дал ему три факультатива, забрав часы у несчастной Веры Львовны.

Тримиха услужливо кивал — при каждом движении его большая совершенно лысая голова вызывала ответное дрожание двойного подбородка — и воровато посматривал по сторонам, ища удобный момент, чтобы улизнуть от назойливого шефа.

Как только в адрес профессора Пантелеева прозвучала эта нелестная характеристика, Гера что есть прыти помчался на кафедру энергофизики, быстро нашёл курящего у чердачного окна Эраста Ефимовича и первым записался на его факультативные занятия по квантовой механике, атомной и молекулярной физике.

Уже через полгода новоиспечённый студент Гера Норд стал обладателем золотой медали Всесоюзной олимпиады по физике и получил исключительное право поступить в аспирантуру при университете и занять место лаборанта в НИИ физики, который возглавлял его научный руководитель — обожаемый профессор Эраст Ефимович Пантелеев.

С этого момента лаборатория стала Герасиму вторым домом, а профессор Пантелеев — вторым отцом, которому он доверял много личного, даже то, в чём не мог признаться родителям.

— Любовь, мой дорогой друг, — прекрасное творение человечества, основанное на природном инстинкте homo sapiens — способности к размножению, — говорил ему профессор за поздним чаепитием, когда Гера поведал о своих чувствах к Полине. — Весьма странно, что при всей рациональности окружающего нас мира любовь иррациональна по своей сути, к тому же слепа, непредсказуема и коварна.

Будьте осторожны, мой дорогой друг, это чувство может вроде бы незаметно затянуть в пучину страстей и лишить разума, а он у вас почти гениальный. Поверьте старому ловеласу, который множество раз переживал что-то похожее на любовь, но ни разу не терял головы. Заметьте, мой дорогой друг, ни разу! Потому что нам, учёным, голова нужна для несравнимо важных дел.

Моя нынешняя супруга, Неля Георгиевна, по наивности полагает, что когда-то вскружила мне голову. А я и не пытаюсь её разубеждать, хотя на самом деле голова кружилась у неё, и кружилась она от общения с красивым, умным и образованным молодым человеком, который во всём своём великолепии снизошёл до сближения с этой беспородной, но, справедливости ради скажу, симпатичной и довольно неглупой простушкой. Я же через всю свою жизнь пронёс истинное чувство к другой женщине, так и не ставшей моей.

Говоря о коллизиях своей любви, профессор закатывал глаза и томно улыбался, играя всеми морщинками на худом смуглом лице.

Гера внимал каждому произнесённому слову и хранил уважительное молчание. Он так и не притронулся к большой эмалированной кружке с чёрным ароматным чаем, по привычке теребя мельхиоровую чайную ложечку.

— Так что, мой дорогой друг, — уверенно глаголил профессор, — поддавшись чарам коварной любви, ни при каких обстоятельствах не погружайтесь в безумие страсти. Держитесь в выбранном фарватере. Ведь это ваш выбор, дарованный судьбой. Ничто не должно сбить с этого пути! Впереди вас ждёт если не великое, то очень интересное будущее. Я в этом кровно заинтересован, так как вижу в вас продолжателя своего дела. И поэтому не хочу потерять своего лучшего ученика в тот момент, когда, наконец, узрел в нём талант и поверил в его силы и способности. Постарайтесь свою светлую голову держать в работоспособном состоянии, и пусть она кружится у вашей счастливой избранницы. Ей здорово повезло в жизни! Надеюсь, что девушка по достоинству оценит ваши чувства к ней и сделает правильный выбор. СВОЙ выбор…

Но Полина не спешила делать выбор. Решив для себя держать влюблённого в неё юношу на расстоянии дыхания, она подчёркнуто благосклонно принимала его ухаживания, при этом всё же посматривала по сторонам, замечая вокруг себя многих довольно интересных, на её взгляд, молодых людей. Как большинство девушек её возраста, она быстро взрослела и на глазах из гадкого утёнка превращалась в прекрасного лебедя. На четвёртом курсе Полина стала замечать на себе заинтересованные недвусмысленные взгляды однокурсников. Теперь, в отличие от прошлых лет, зеркало стало для неё близким другом. Каждый раз, смотрясь в него, Полина видела перед собой уже не прыщавую неказистую девчушку, а красивую молодую женщину, способную влюбить в себя кого угодно, и не только из числа однокурсников.

Несчастный Герасим, вконец измученный своими чувствами, видел эти разительные изменения и предчувствовал приближающуюся беду. Осознавая, что предотвратить её не в его силах, он всё же предпринимал отчаянные попытки удержать Полину рядом с собой. При этом с каждым днём ощущал, как она

Он ещё не знал, что его любимая приняла ухаживания первого красавца на факультете — Макса Понятовского — высокого статного парня, форварда университетской сборной по баскетболу, умного и задорного, способного непрерывно шутить и бесконечно сыпать анекдотами. Не знал он и то, что Понятовский после культпохода на киносеанс «Четырёх мушкетёров» нагло целовал её, сравнивал с «распутной и изворотливой миледи» и обещал быть её «верным гвардейцем». Норд даже не предполагал, что Полина, посоветовавшись с недалёкой подружкой Снежаной, наивно строила планы на жизнь с Максом, как с «мужчиной, способным на многое». Герасима в этих стратегических планах никогда не было и быть не могло, потому что он при всей своей «научной сущности с оттенком наивной романтики — самый обычный неудачник».

«Эх, Полина! Что же ты делаешь? — закричал бы он ей в лицо, если бы знал об этом или хотя бы мог предположить, что всё гораздо серьёзнее, чем подсказывало ему его чуткое влюблённое сердце. — Зачем же ты рушишь то, что так долго по крупинке создавалось! Присмотрись внимательнее к тому, кто рядом. Только я способен любить тебя, искренне жертвуя собой. Любить так, как никто тебя не любил и никогда не полюбит!»

Что такое любовь?… Герасим часто спрашивал себя об этом, особенно когда горящее чувствами сердце беспощадно прожигало жарким огнём хлипкую юную плоть, вырывалось из груди от бешеного биения и вдруг замирало в ожидании ответных чувств. И даже мизерный намёк на взаимность, как хворост, заброшенный в печку, с новой силой заставлял гореть этот испепеляющий душу костёр.

«Нет, любовь — это не создание обожествляемого тобою идола, на которого ты безумно молишься денно и нощно, — убеждал он себя. — Это не слепое обожание, отрицающее бытие, и не пресмыкание перед предметом твоей любви. В конце концов, она должна уметь готовить твой любимый гирос[23]!»

И в этом была его правота. Когда ты любишь, становишься безвозвратно слеп, порой не замечая очевидного, того, что видят окружающие, искренне сопереживая и подсказывая тебе: открой шире глаза, пристальнее присмотрись! И ты увидишь, что полюбил не ту. Ты сделал неверный выбор. Он ведёт в никуда! Выбирая этот путь, ты, сам того не желая, обрекаешь себя на долгие страдания и неизлечимые, постоянно кровоточащие душевные раны. Упрямо продолжая идти по этому пути, когда-нибудь воспримешь свои муки как должное, как свой рок. Так и будешь жить в вечных мучениях, не видя выхода, вернее, уже не желая его видеть. И вдруг в какой-то момент, задержавшись на дорожной развилке перед тем, как сделать очередной выбор, ты посмотришь назад… Тебя посетит чувство внезапного прозрения, и в один миг спадёт твоя слепота. Ты увидишь, что стал никем для той, которую свято любил и боготворил. Ты мечтал посвятить ей всю жизнь без остатка и жертвовал ради неё многим, что было дорого и близко твоей душе до встречи с ней. А она не приняла этот дар! И стоишь ты на развилке, топчешься нелепо в вязкой дорожной грязи и готов уже повернуть назад, но что-то или кто-то цепко держит тебя и не желает отпускать.

Почему это случилось, как ни старайся, не поймёшь. И в поисках ответа ты лишь глубже ранишь своё и без того истерзанное мучениями сердце. Даже пронзив глазами глубину пространства, ты не увидишь очевидного: ты не тот, кто ей нужен. Не тот, кого она видит во снах и о ком грезит наяву. НЕ ТОТ! Даже если твоего соперника в физическом воплощении и в помине не существует, даже если он никогда в её жизни не возникнет. Ты всё равно будешь НЕ ТОТ!

И не пытайся что-либо исправить. Поверь, это бесполезно! Что бы ты ни предпринял для качественного улучшения самого себя, в её глазах это не возымеет никакого эффекта, если не отвернёт от тебя окончательно и бесповоротно. Ты всё равно не станешь тем другим, а тот другой, если всё же и возникнет в её жизни, будет принят со всеми своими недостатками души и тела и станет для неё самым желанным и самым любимым.

Главное в этой тонкой паутине чувств — вовремя осознать свою ненужность, понять, что ты НЕ ТОТ. Убедиться в этом, оценив всё трезво и рационально. И честно сказать себе: рядом с тобой НЕ ТА! Но если не желаешь больше страдать, то прерви свой безумный полёт, ненадолго, на самую малость. Возьми у жизни паузу и дай отдохнуть своей исстрадавшейся душе. Не уходи с перекрёстка, откажись от старого пути и сделай новый выбор. Ведь ты имеешь на него полное право!

Конечно, потоптавшись в нерешительности на месте, ты можешь повернуть назад и возвратиться туда, где ты никому не нужен, и обречь себя на новые страдания. Это ведь твой выбор! Это твоё право! Это право твоего выбора! Решай сам и не проси никого о помощи, даже о дружеском совете. В этом тебе никто не помощник. Здесь только ты один, наедине со своей бедой. И только тебе выбирать свой путь и как идти по нему: свободно и легко, радуясь каждому сделанному шагу, или ползти, пресмыкаясь, сдирая о камни податливую плоть, и страдать, страдать, страдать…

Эти нерадостные мысли навязчивым роем кружились в голове Герасима Норда, словно подталкивали к единственно правильному выбору. Но юноша не решался его сделать и топтался на месте в ожидании какого-то знака — явного или тайного. Неважно какого, главное, чтобы он понял: возвращаться нельзя, нужно идти дальше, но идти одному.

Однажды Герасим, продолжая самоотверженно играть роль несчастного влюблённого, в нарушение всех существующих запретов пригласил Полину в научную лабораторию, в которой больше года работал под руководством профессора Пантелеева. Он очень надеялся, что после этой экскурсии девушка проникнется к нему если не чувствами, то хотя бы интересом и уважением за то исключительно важное, как он считал, дело, которым он самозабвенно занимался, не жалея ни сил, ни времени. Гера был уверен — нет, он свято верил, что, проводя в этих стенах большую часть своей жизни, он идёт к великому открытию, которое перевернёт все выработанные веками представления о природе человека и сути его существования на Земле.

Ad augusta per angusta[24] — этот древний призыв, выгравированный на медной табличке, намертво прикрученной к тяжёлой дубовой двери лаборатории, каждый раз вселял в Герасима уверенность в том, что

Подсвеченные лёгким неоновым светом многочисленные стеклянные ёмкости, похожие на аквариумы, в полумраке лаборатории напоминали прозрачные сказочные сундучки с загадочным волшебным содержимым. Пока Полина с интересом их рассматривала, Герасим решил кое-что пояснить. Он взял её за руку и подвёл к одному из светящихся сундучков.

— Посмотри внимательно в микроскоп. Видишь маленьких смешных медвежат? Это тихоходка — невероятно удивительное существо.

— Что эти крохотные медвежата здесь делают? — заинтересованно спросила девушка.

— Мы подробно изучаем их, вернее, их уникальный ген бессмертия. Тихоходка — одно из самых неуязвимых существ на земле, практически не знающих, что такое смерть от внешних факторов.

— Их невозможно убить? — поинтересовалась девушка.

— Человек разумный способен убить кого угодно, — со снисходительной улыбкой пояснил Герасим, — но для тихоходки любая казнь чревата позорным провалом. Некоторые виды этих водяных медвежат в состоянии естественного анабиоза способны пережить тридцатилетнюю спячку при температуре минус двадцать градусов Цельсия, погружение в жидкий азот с температурой минус сто девяносто градусов, облучение, превышающее смертельную дозу для человека в пятьдесят раз. Их даже погружали на дно Марианской впадины и запускали в космический вакуум. Но они, вопреки всему, выживали.

— Фантастика! — искренне восхитилась Полина, перевела взгляд на соседнюю стеклянную ёмкость и снова прильнула лицом к микроскопу. — А это что за бесшёрстные мышата?

— Этот вид грызунов называется «голый землекоп», — со знанием дела пояснил Герасим. — По сути, они могут жить вечно. Думаю, что именно голый землекоп поможет человечеству избавиться от старости. Посуди сама: разница в продолжительности жизни между землекопом и обыкновенной мышью такая же, как между современным человеком и его библейским праотцом.

— Любопытная у вас лаборатория… — задумчиво промолвила Полина.

Она присела на небольшой кожаный диванчик в углу комнаты и, заметив у изголовья подушку и клетчатый шерстяной плед, спросила:

— Здесь кто-то живёт?

— Не то чтобы живёт… Я часто допоздна погружаюсь в эксперименты, и мне иногда разрешают здесь ночевать.

Герасим скромно присел рядышком и положил ладони к себе на колени. Он хотел, чтобы то, что он сейчас скажет, прозвучало торжественно или хотя бы убедительно, но вместо этого пробурчал себе под нос:

— Я могу подарить тебе вечность, — после сказанного он ещё больше смутился и закончил совсем тихо: — Во всяком случае, три столетия мне по плечу…

Полина в ответ лишь рассмеялась, давая понять, что шутка ей понравилась.

— Ты, оказывается, талантливый учёный, — девушка заглянула ему в глаза. Впервые за долгое время он увидел в её глазах неподдельный интерес. Даже не интерес, а откровенное желание чего-то запретного. Чем вызвана такая перемена по отношению к нему, Гера даже и предположить не мог, да и не старался это сделать.

Она вплотную пододвинулась к нему. Упругое девичье бедро прижалось к коленке. Он почувствовал молодое, сильное, манящее тело и замер в нерешительности, чувствуя, как мелкая волнительная дрожь медленно поднимается от пяток до кончиков пальцев на руках.

— Поцелуй меня, Герасим, — промолвила она, не глядя в его сторону, — только не так, как тогда в больнице, а по-настоящему.

Он не умел целовать «по-настоящему», потому что ещё ни разу в своей жизни этого не делал. И он не придумал ничего лучшего, чем признаться в этом позорном неумении. Полина снова громко рассмеялась, привлекла этого неумёху к себе и страстно прижалась губами к его горячему, пересохшему от волнения рту. Поцелуй был настолько бесконечным и сладко пьянящим, что юноша перестал чувствовать реальность. Потом она резко оторвалась от него, вспорхнула с дивана и прямо перед его носом сбросила с себя короткое ситцевое платьице, а за ним простенькое белое бельё. Герасим не мог оторвать от неё взгляда — бесстыдно нагой и бесконечно любимой. Первое, что он произнёс, когда обрёл дар речи, было:

— Даже «Венера» кисти Боттичелли не так прекрасна!

— По-моему, она толстовата, — рассмеялась Полина. — Ты разденешься, наконец, или тебе помочь?

Следующим вечером Гера при непосредственном участии профессора Пантелеева закончил работу в лаборатории раньше обычного. Купив большой букет белых хризантем в киоске у ботанического сада, он вприпрыжку помчался на встречу с Полиной. Когда сегодня утром вместе выходили из лаборатории, о свидании разговора не было. Но он решил сделать любимой приятный сюрприз.

Весь день, с той минуты, когда они одновременно проснулись в обнимку под пледом на диванчике рядом со светящимися сундучками, состояние счастья не покидало Герасима. Постоянно думая о Полине, он никак не мог сосредоточиться на работе. Юноша чувствовал, что сегодня с первыми лучами яркого летнего солнца его тело стало невесомым, а в сердце звучит какая-то очень знакомая и безмерно любимая мелодия. Он даже стал непринуждённо насвистывать её, пока не получил замечание от Пантелеева:

— Если вы не в состоянии сегодня настроиться на работу, то немедленно сматывайте удочки и ступайте туда, куда душа желает, — наигранно строго заметил профессор и, сдвинув к переносице свои густые брови, ещё строже добавил: — Этот день я вычту из вашей зарплаты!

Через минуту рабочее место младшего научного сотрудника Герасима Аскольдовича Норда опустело. Эраст Ефимович смотрел из распахнутого окна вслед стремительно удаляющемуся ученику и с улыбкой напевал давно полюбившуюся ему песенку:

Любовь нечаянно нагрянет,

Когда её совсем не ждёшь,

И каждый вечер сразу станет

Удивительно хорош…

Глава 16 Я не исчезну!

Минск, 21 июня 1983 года

Посреди небольшого двора-колодца дома номер 5 по улице Калинина, где проживала Полина, возвышалась просторная деревянная беседка. Совсем недавно Герасим коротал в ней вечерние часы, наблюдая за окнами любимой. Ежедневно это строение использовалось местными пьяницами как дворовое бистро, а бабушками — как наблюдательный пункт общественных блюстителей порядка. Ещё беседку присмотрел пожилой дворник дядя Вова для хранения инвентаря. Аккуратно уложенные под широкие скамейки лопаты, грабли и мётлы всегда находились в рабочем состоянии и дожидались того часа, когда окажутся в мозолистых руках всесезонного трудоголика. Поздними вечерами пьяницы и бабушки уступали свои насиженные места шумным компаниям с гитарным аккомпанементом

Вот и сейчас под покровом розовых летних сумерек, уютно расположившись под восьмиугольной крышей беседки, ворковала пара молодых людей, прерываясь на нежные поцелуи. Даже издалека можно было разглядеть мощный спортивный торс русоволосого парня в белой футболке и миниатюрную, облачённую в светлое ситцевое платье фигурку девушки с густой копной рыжих волос.

Когда Гера поравнялся с беседкой, широкоплечий парень громко рассмеялся и, обхватив девушку крепкими мускулистыми руками, слился с ней в страстном поцелуе. Герасим почувствовал себя неуютно рядом с влюблёнными и ускорил шаг, чтобы быстрее миновать это «гнёздышко любви». Но в тот момент кто-то невидимый схватил его за ворот.

Букет выскользнул из рук и рассыпался, бесшумно ударившись о землю. В миниатюрной девушке Гера узнал Полину. Она была в том же ситцевом платьице, которое ещё вчера пенилось у её ног в полутьме лаборатории. Но сейчас любимую целовал не он, а другой незнакомый человек. А для неё, судя по всему, он был близким и желанным.

Гера не верил своим глазам. Застыв на месте, он изо всех сил старался унять бешеное биение сердца и дрожь в коленях. Впервые в своей жизни он открыл для себя предательство, ещё не осознавая его причины, сущности и последствий. Боль железными тисками сковала его щуплое тело и не отпускала. Наверное, от этих страданий, выжигающих душу дотла, он закричал:

— Полина!

Девушка выглянула из-за крепкого плеча парня и, увидев бледного, трясущегося, с выпученными глазами Герасима, мгновенно исчезла за белой футболкой.

Парень посмотрел на него более внимательно, и взгляд из настороженного мгновенно превратился в надменно-насмешливый. Именно этот высокомерный взгляд послужил сигналом к пробуждению у Герасима сладко дремавшей обиды, туманящей разум и ввергающей униженного в состояние непредсказуемости.

— Кто это?

Вопрос был адресован Полине. Парень уже не смотрел в его сторону, видимо, оценив плюгавого студента как нечто, не заслуживающее внимания.

Гера не расслышал, что ответила девушка. Он лишь отпихнул уже никому не нужный букет ногой и заорал что есть мочи:

— Сейчас я покажу тебе, кто я есть!

Любимая метла дяди Вовы, выхваченная им из-под скамейки, удобно устроилась в ладонях. Инструмент невероятно быстро замелькал в пространстве под крышей беседки, с глухим звуком охаживая по рёбрам, рукам, голове ошарашенного любовника. Тот старался встать и прикрыть руками лицо. Но метла, как в сказке, летала вокруг, раз за разом врезаясь в тело «спортсмена».

Гера остановился лишь тогда, когда кровь ухажёра Полины залила его же белоснежную футболку. Побеждённый соперник брезгливо стащил её со своего загорелого мускулистого торса, вытер чистой стороной окровавленный лоб и в виде тугого комка швырнул Герасиму в лицо. Гера в ожидании ответной атаки не выпускал своё оружие из рук. Однако парень медленно встал со скамейки и, одарив противника ещё одним оценивающим взглядом — уже не таким чванливым, как минуту назад, обратился к Полине, которая во время жестокого избиения молча стояла в стороне, закрыв глаза ладонями:

— Ты, Поля, как-нибудь разберись со своей любовью. А пока пусть разбирается милиция…

Когда в беседке остались только Герасим и Полина, он бросил под лавку метлу и в изнеможении опустился на скамейку.

— Что ты наделал, сумасшедший?

Её голос был спокойным, как будто это не она только что являлась причиной и свидетелем кровавой «битвы».

Футболка жестоко униженного Макса Понятовского — а это был именно он — грязно-бордовым комком валялась на полу. Гера, размазав по лицу чужую кровь, отпечатанную брошенной в него майкой, раскачивался, как маятник.

— Как же так, как же так… — приговаривал он в такт размеренным движениям своего тела. — Как же так можно?…

— Давай не будем на виду у всего двора выяснять отношения. Устроенный тобой спектакль и без того наделал много шума, наш общественный активист баба Маня наверняка уже вызвала милицию.

Гера будто не слышал её. Он продолжал монотонно произносить своё заклинание.

— Пойди домой, умойся и приходи в парк. Там обо всём спокойно поговорим, если к тому времени ты ещё не окажешься за решёткой.

Полина смотрела на него с нескрываемой жалостью. Этот взгляд словно отрезвил его. Он встал со скамейки и медленно побрёл через двор к своему дому.

Через час они встретились в парке. Когда Герасим увидел Полину, идущую по пустынной аллее ему навстречу, сердце защемило с новой силой. «Неужели я могу потерять её навсегда?! — пульсировало в голове. — Но я же люблю её, а значит, имею право бороться за ответные чувства!»

Неожиданно он увидел своего научного руководителя профессора Пантелеева, сидящего на скамейке рядом с каким-то типом со смешными оттопыренными в стороны усиками. «Зачем он здесь? Следит за мной, старый безумец?! Или снова экспериментирует над случайностями?!» Мысли в голове окончательно смешались, он не заметил, как прошёл мимо Полины, и спохватился лишь тогда, когда она удивлённо посмотрела ему вслед. Словно почувствовав горечь её взгляда, обернулся. Полина медленно удалялась. «Нет! Так не должно быть!» — этот внутренний крик острой бритвой резанул по сердцу.

Герасим снова зацепил взглядом профессора. Эраст Ефимович, нагло улыбаясь, бесцеремонно наблюдал за ним, тип с дурацкими усиками — тоже. Они следили за ним, в этом не было никаких сомнений! Может, эти двое заключили какое-то пари в отношении его и Полины? Тогда на что же спорили? Нет сомнений, он участвует в эксперименте — одном из многих ничем не объяснимых экспериментов Пантелеева!

Полина вновь оглянулась, и Гера ускорил шаг. Внезапно яркие молнии острыми краями вскрыли тяжёлые пузатые тучи, зависшие над верхушками деревьев, и те сразу выплеснули на землю солидную порцию дождевой воды. В это мгновение ему показалось, что всё случившееся с ними час назад всего лишь чья-то глупая шутка. Не отводя от девушки глаз, он звучным хлопком раскрыл зонт над головой. Полина словно ожидала этого и, быстро приблизившись, мягко взяла Герасима под руку. Вопреки ожиданиям, она молчала, лишь крепко сжимая его руку и загадочно улыбаясь.

Он решился заговорить первым и постарался обратиться к ней спокойным ровным тоном, хотя это давалось ему с трудом:

— Неужели то, что случилось между нами, для тебя ничего не значит? Ведь всё, что произошло в лаборатории, произошло не случайно. Поверь…

Она прервала его:

— Нет, это была случайность и к тому же — глупая ошибка. Буду откровенна: мы поссорились с Максом из-за его постоянного флирта с однокурсницами. Я решила ему таким способом отомстить.

Жалость в её взгляде приобрела оттенки грусти.

— Чтобы тебе легче было перенести случившееся, считай, что это был

— Я докажу тебе обратное! — с жаром воскликнул Гера.

В ответ не было произнесено ни слова. И он был благодарен ей за это. Девушка не отпускала его руку — это тоже было добрым знаком. Герасим верил, что сейчас она думает о нём. И неважно что… Главное, что эти мысли посвящены ему. Так, молча под раскрытым зонтом, они дошли до беседки во дворе Полины. Девушка взглянула на замаранную кровью футболку Макса, сиротливо лежащую у скамейки, потом перевела взгляд на Герасима и, не простившись, быстро, будто опасаясь остаться, пошла к своему подъезду.

— Я не исчезну! — крикнул ей вслед Герасим. — Даже не надейся!

Он загадал: если она сейчас обернётся, всё у них сложится хорошо. И это свершилось! Полина не просто обернулась, а, остановившись у крыльца, одарила его тёплым взглядом. Это длилось лишь несколько мгновений, но ему показалось, что прошла вечность, прежде чем захлопнулась дверь.

Глава 17 Ай да Герасим Аскольдович!

Прибывший утром в Бобруйск вместе с профессором Пантелеевым и писателем Василием Шагановым Герасим, вернее, Герасим Аскольдович, как его уважительно называл при подполковнике Пантелеев, сразу взялся за дело. Близоруко щурясь от света настольной лампы, внимательно рассмотрел текст, изученный и скопированный днём ранее Шагановым, сличил его с шифром в книге, которую перевёл как «Духовные упражнения» под авторством Игнатия Лойолы, и, наконец, набросал перевод. На это, к безмерному удивлению подполковника, ушло не более десяти минут.

— Всё точно? — на всякий случай спросил Шаганов, когда Гера поставил скромную точку в конце последнего слова.

— Не сомневайтесь, — заверил его Норд.

В результате нехитрых манипуляций над раскрытым блокнотом получилась какая-то нелепица. Гера попытался воспроизвести написанное вслух. Уже после первых неуверенно прозвучавших из его уст слов Шаганов понял, что не ошибся, когда оценивал уровень сложности шифровки, потому что совершил грубую ошибку в её воспроизведении.

Молодой человек читал монотонно, без какой-либо ощутимой интонации. Шаганов чувствовал внутри какое-то лёгкое раздражение. Нет, не голос Норда его раздражал, а преграда, появившаяся на пути к расшифровке текста. Он пристально смотрел на неровные строчки не связанных между собой слов, плохим почерком нацарапанных на белом листке, и старался глубже вникнуть в этот ребус, загаданный кем-то очень далёким, неизвестным, но ставшим соперником сквозь разделявшее их время.

на, но, толщью, под, вод, не, дне,

Христа, тайна, хранится, ордена,

твоя, ты, если, и, избран, она, навек,

потеряй, возьми, же, иди, и, но, покой.

останутся, стоп, подошвы, твоих, сухи,

путь, храм, сей, когда, светлый, твой, благословит.

не, пути, с, но, выбором, прошу, ошибись,

судьбу, твою, тайны, иначе, страж, прервёт.

— Погодите! Остановитесь! — прервал «грустную песнь» Герасима Алексей Васильевич. — Дальше я сам. Идите отдыхайте. Завтра вы мне понадобитесь. И пригласите, пожалуйста, профессора. Будет и для него работа.

Гера попрощался и направился к выходу, но уже у самой двери остановился как вкопанный, оглянулся на подполковника и попросил:

— Можно я попробую заново расставить слова. Я тут подумал…

Шаганов посмотрел на него усталым безразличным взглядом и ничего не ответил, а Гера воспринял это молчание как согласие и подошёл к столу. Прежде чем взяться за карандаш, он как истинный учёный прокомментировал предстоящие действия:

— Уверен, что вы прекрасно знаете, что любой шифр, каким бы сложным он ни был, представляет собой систему расположения знаков. Именно систему. Любая хаотичность здесь исключена.

Шаганов молчал. И Гера, придав большей уверенности голосу, продолжил:

— Когда я произносил вслух эти с виду совершенно не связанные между собой слова, то системно перестраивал их в голове в разных вариантах, согласно написанным на страницах этой древней книги цифровым рядам. Сначала я формировал предложения по вашему принципу, но сразу понял, что этот путь ошибочен. Извините…

«Воспитанный парень. Образован и необычайно умён, — подумал Шаганов. — Вот бы мне такого в отдел».

— Потом я попытался расставлять слова в обратной последовательности и снова ошибся.

Когда я увидел, что моё не слишком выразительное чтение вызывает у вас лёгкое раздражение, — Шаганов удивлённо поднял бровь, — то обратил внимание на подчёркнутую цифру. Подразумевая, что это подчёркивание на что-то указывает, я решил сделать слово, зашифрованное под этой цифрой, примусом, что означает «первый» на латыни. И всё стало на свои места. Уже первые слова, которые я расположил в начале каждой строчки, придали общий смысл этому загадочному посланию из далёкого прошлого. А дальше всё оказалось проще. Оставшиеся слова я расставил так же, как обозначающие их цифры, расположенные по обе стороны от подчёркнутого числа: слева направо, от центра к краям. Всё, что у меня сложилось в голове, я, с вашего разрешения, изложу на бумаге. — Гера уверенно взял карандаш и размашисто вывел на чистом листе блокнота расшифровку.

Когда бумага заполнилась обновлённым текстом, Шаганов посмотрел на Герасима тёплым благодарным взглядом, прочёл написанное вслух:

Под толщью вод, но не на дне реки,

Хранится тайна ордена Христа.

И, если избран ты, она твоя навек.

Иди же и возьми, но потеряй покой.

Подошвы стоп твоих останутся сухи,

Когда сей светлый храм твой путь благословит.

Но с выбором пути, прошу, не ошибись,

Иначе тайный страж твою прервёт судьбу.

— Ай да Герасим Аскольдович! Ай да перспективный учёный! — не сдержав нахлынувших эмоций, воскликнул Шаганов. — Вы прекрасный аналитик и большой молодец! Вам бы в органах цены не было. Советую подумать над этим.

Гера скромно стоял у стола, ничем не проявляя радости в ответ на прозвучавшую похвалу от сурового на вид военного.

— Тут дальше ещё… — тихо произнёс он и сам прочёл вслух:

Храм в чреве своём ход тайный тебе отворит.

Сто саженей к югу и к западу сто ты пройдёшь,

И впустит Иисус тебя в дверь на кресте галерей.

За нею коснёшься святыни, что дремлет в веках,

Томится и ждёт, когда время её позовёт.

— Однако, — задумался над услышанным Шаганов, — звучит оптимистично, но если разобраться, то какая-то белиберда получается.

— Почему же белиберда, — спокойно возразил Герасим. — По-моему, здесь всё ясно и понятно изложено: от какого-то храма проложен подземный ход под реку, по нему следует пройти сто

— Ну это, парень, мы уже сделаем без тебя. Ты и так потрудился на славу. Завтра приступишь к переводу записей в одной старинной тетради. Очень прошу быть максимально точным. Впрочем, я уже не сомневаюсь в твоих способностях, — бодро произнёс Алексей Васильевич и сразу воскликнул подчёркнуто озабоченным тоном: — А ты почему грустный такой? Девушка, что ли, разлюбила? Так мы тебе в Бобруйске такую красавицу и умницу найдём — век любить будет, не разлюбит. Вон взять хотя бы нашу телефонистку Лизу Найдёнову. Клад, а не девушка!

— Мне не нужна другая. Мне нужна та… — тихо ответил Герасим и отвернулся к окну.

Стараясь сгладить возникшую неудобную паузу, Шаганов снова перешёл на «вы» и уже спокойным голосом произнёс:

— Ну раз так, то на узел связи не пойдём. В качестве альтернативы предлагаю присоединиться к Василию Васильевичу и Эрасту Ефимовичу. Они по моей рекомендации сейчас ужинают в ресторане «Бобруйск». Вы даже не представляете, как прекрасно там готовят рыбу «фиш»!

В качестве респектабельного ресторана, на который днём ранее намекал профессор, во всём своём колорите перед ними предстал «Бобруйск». Туда они выдвинулись на служебном уазике подполковника Шаганова, как только передали гениального ученика профессора Пантелеева в руки начальника особого отдела. Но прежде чем Алексей Васильевич познакомился с Герасимом Нордом, он вывел своего брата под локоток из кабинета и строго отчитал за неожиданную «самодеятельность».

— Зачем ты приволок сюда этого мальчишку? Я же дал тебе подробную инструкцию! Никого лишнего! Ты не понимаешь, насколько здесь всё серьёзно! Нельзя посвящать в подробности дела ни одного случайного человека!

Он сильно, до боли, сдавил локоть брата и опалил его мечущим молнии взглядом.

— Здесь неизвестно куда исчезают люди! И это все, кто каким-то образом причастен к этому делу. Есть предположение, что их уже нет в живых! А вдруг ещё одна потенциальная жертва? Да ещё мальчишка! Прикажешь приставить к нему автоматчика? — тревожно говорил Алексей, но закончил уже спокойно: — Эх, Вася…

Василий с трудом освободился от крепкого захвата брата, потёр ладонью саднящий локоть и, стараясь не выдать волнение в голосе, ответил:

— Прости, что не посоветовался с тобой. Прости, Лёша. Но посторонний здесь как раз не мальчишка, а я заодно с профессором!

Он заметил, как удивлённо вздёрнулась бровь на лице брата — осунувшемся, с тёмными кругами под глазами и жёсткими морщинами, — и это придало ему большей уверенности.

— Этот парень, в отличие от его учителя, профессора Пантелеева, и, разумеется, меня, в совершенстве владеет латынью. И к тому же он чрезвычайно умён.

Решив всё же подстраховаться, Василий Васильевич сослался на авторитетное лицо:

— Во всяком случае, так считает профессор Пантелеев. А я ему доверяю, — добавил литератор, боясь, что Алексей немедленно отправит всех «посторонних» по домам. — Без профессора этот юноша никогда бы не приехал, но старик тоже может нам пригодиться. Уехать могу я, так как свою миссию уже завершил.

— Значит, так! — Алексей перешёл на служебный тон. — Никто никуда не уезжает! — огласил свой вердикт подполковник, а затем, затащив брата обратно в кабинет, при всей минской группе громогласно объявил: — Все прибывшие из столицы круглосуточно находятся при мне! Спать будете у меня дома, работать — в моём кабинете! Питаться только там, где я скажу! Расписку о неразглашении я с вас брать не буду, но, сами понимаете, дело носит строго конфиденциальный характер. Вы будете посвящены лишь в некоторые фрагменты, исключительно ради вашей безопасности!

После такого эмоционального инструктажа в кабинете остались лишь его хозяин и Гера Норд, рекомендованный своими спутниками как «лучший в мире знаток языка древних римлян». Герасим был настолько взволнован оказанным ему высоким доверием, что не хотел отпускать профессора. Однако «суровый военный» — так его окрестил Норд — был непреклонен:

— Шаганов и Пантелеев организованно убывают на ужин в ресторан «Бобруйск»! Мы с Герасимом Аскольдовичем выполняем задание и после присоединяемся к вам!

Писатель и профессор, снедаемые любопытством, всем своим видом демонстрировали готовность немедленно подключиться к делу, пожертвовав гастрономическим блаженством. Но приказной тон подполковника не оставил им ни малейших шансов, во всяком случае, этим вечером. Судя по всему, Алексей Васильевич чётко распределил роли каждого из столичной команды, и любые расхождения с его решением были бы приняты в штыки.

Профессор, который после знакомства с подполковником Шагановым всё происходящее воспринимал без комментариев, безоговорочно отдал первенство в руки военного, никак не претендуя даже на кроху лидерства. Вот и сейчас он поддержал Алексея Васильевича:

Ресторан, я полагаю, не худшее место для полезного времяпрепровождения в этом уютном и вызывающем у меня живой интерес городке.

Глава 18 За Фридриха Энгельса!

Ресторан «Бобруйск» встретил их заполненным многочисленными посетителями обеденным залом с высоким потолком, белоснежными колоннами и просторной эстрадной площадкой. Свободных мест не было, но неприветливый администратор зала с курчавой седой головой и орлиным носом расплылся в счастливой улыбке, узнав, что гости — от Якова Моисеевича (так велел сказать подполковник Шаганов). Он лично проводил их к столику у самой эстрады. А по дороге попросил передать Якову Моисеевичу, что Цилечка — судя по всему, его дочь — благодаря протекции Соломона Израилевича успешно поступила в консерваторию. Также он (администратор) добавил, что завтра намерен передать Якову Моисеевичу матану[25] для того же Соломона Израилевича, а самого Якова Моисеевича вместе с Дорой Исааковной ждёт в субботу на обед в греческом зале ресторана.

Уже сидя за столиком, профессор подробно записал в извлечённый из пухлого портфеля блокнот всё сказанное любезным администратором. При этом неосторожно поинтересовался, что такое матана. Администратор кольнул его подозрительным взглядом, но всё же уточнил, что матана — это то же самое, что тода раба[26]. Профессор добросовестно записал и эти слова, а когда засунул драгоценный блокнот в портфель, пообещал всё передать всемогущему Якову Моисеевичу.

Пышногрудая артистка с большой экспрессией исполняла шлягер:

Знаю, милый, знаю, что с тобой —

Потерял себя ты, потерял.

Её полные ярко-красные губы старательно произносили

— А не испить ли нам чего-нибудь крепкого, мой дорогой друг, что способно успокоить и одновременно взбодрить? — послышалось сквозь музыку со стороны профессора. Василий Васильевич не поверил своим ушам, но по тому, как старик ему подмигнул, понял, что слух не подвёл.

— «Ты покинул берег свой родной, а к другому так и не пристал…» — фальшиво подхватил Эраст Ефимович и отправил певице воздушный поцелуй. Шаганов сразу сообразил, что этот вечер будет весьма интересен в плане познания новых жизненных истин в изложении профессора Пантелеева.

Когда на столе возник запотевший пузатый графинчик водки, Эраст Ефимович изрёк первую истину. Она прозвучала в паузе между песнями под звук наливаемого в рюмки желанного напитка:

— Abusus in Bacchio[27] — не есть смертный грех. С точки зрения точных наук пороком не является и служит усладой тому, кому усладиться боле нечем.

Вяло поковыряв вилкой сельдь под шубой, профессор сопроводил вторую рюмку довольно известным изречением:

Пить можно всем,

Знать нужно только,

Когда и с кем,

Что пить и сколько…

— Прескверный перевод с классического новоперсидского дари, но суть отражена верно, — прокомментировал он сказанное и наколол на вилку крохотный корнишон.

Когда принесли горячее — рыбу «фиш» и отварной картофель «от тёти Раи», Эраст Ефимович громко подпевал солистке, которая уже подмигивала ему в ответ:

Эх, бутылочка вина,

Не болит голова!

А болит у того,

Кто не пьёт ничего.

Удивлению, с которым Шаганов наблюдал за этой картиной, не было предела. Он старался не отставать от старшего товарища в употреблении алкоголя и тоже решил по старой доброй традиции украсить застолье дружеской беседой.

— Позвольте, профессор, пока вы окончательно не удалились в райские сады всесильного Бахуса, задать маленький, но важный для меня вопрос.

Эраст Ефимович сразу подтвердил свою готовность к общению:

— Задавайте.

Шаганову показалось непривычным то, что старик не произнёс традиционное «мой дорогой друг». «Значит, всесильный Бахус уже прикоснулся к гениальному разуму профессора», — сделал он вывод, но всё же решил не откладывать разговор на потом.

— «Формула жизни может меняться. Но лишь избранным сие подвластно. Кто эти избранные? Есть ли они среди нас?» — безошибочно процитировал писатель хорошо запомнившуюся ему запись в профессорском блокноте. — Что означают эти слова?

Эраст Ефимович перестал жевать и положил прямо на скатерть вилку с надкушенным кусочком сервелата. Василию Васильевичу показалось, что взгляд профессора быстро протрезвел и обрёл прежнюю ясность.

— Похвально, мой дорогой друг. Похоже на то, что я в вас не ошибся. Вы выхватили из всего разнообразия моих научных тезисов самый важный. Тот, что содержит главную загадку человечества. Да, да! Главную из тайн бытия, над разгадкой которой всю историю нашей несчастной Земли бьются многие именитые учёные, я бы сказал, элита мировой науки. И к ней нескромно, но справедливо причисляет себя ваш покорный слуга. Так и быть, с учётом того, что я ещё делаю на вас ставку, в кое-какие тайны посвящу, — старик хитро прищурился, потом неспешно разлил водку по рюмкам и предложил неожиданный тост: — Мой дорогой друг, давайте поднимем наши кубки и выпьем за замечательного учёного — первого, кто в этом непрерывно убивающем себя мире прилюдно, не боясь опростоволоситься, огласил формулу жизни. Не просто назвал, а прежде выстрадал её каждой клеточкой своего гениального мозга. Прошу поднять!

И Василий Васильевич послушно поднял. И послушно опрокинул холодные тридцать граммов, как только профессор объявил тост:

— За Фридриха Энгельса!

С аппетитом пережёвывая сервелат, учёный покосился в сторону и вполголоса, смешно кривя рот, произнёс:

— О Боже, зачем ты делаешь таких некрасивых женщин? — это касалось трёх подвыпивших полнотелых девиц за соседним столиком. — Только не говори мне, что это неудавшийся эксперимент.

Девушки, по мнению Шаганова, конечно же, своим видом не тянули на красавиц, но и данная профессором оценка их самой заурядной внешности была явно необъективной.

Не прошло и четверти часа, как Эраст Ефимович стал интенсивно посылать этим самым жертвам «неудавшегося эксперимента» сладостные воздушные поцелуи, сопровождающиеся недвусмысленными подмигиваниями. Шаганова уже не удивляло то, что профессор незамедлительно получал ответные сигналы в виде таких же подмигиваний и воздушных поцелуев. Выглядел он довольно колоритно, походил на респектабельного иностранца: бежевый твидовый пиджак в крупную полоску, светлые брюки-дудочки в мелкую клетку и белоснежная рубаха с шейным платком цвета южного заката. Всё это великолепие венчала густая, зачёсанная назад копна волос с оттенком благородного серебра. В таком виде возраст не имел никакого значения! Шаганов в клетчатой ковбойке и стареньких «вранглерах» смотрелся весьма блёкло рядом с Эрастом Ефимовичем, в сторону которого дамы то и дело бросали заинтересованные взгляды.

— Итак, вы сгораете от любопытства, хотя виду не подаёте. А зря, мой дорогой друг. В вашем возрасте нужно красиво распоряжаться своим эмоциональным потенциалом. Придётся дать вам несколько платных уроков. А пока об Энгельсе.

Пантелеев покосился на полупустой графин, но Шаганов демонстративно отодвинул его подальше, на краешек стола. Однако хитрый старец совсем не расстроился и поманил пальцем худого долговязого официанта, не сводящего с них глаз, вероятно, по указанию любезного администратора:

— Налей-ка нам, милейший, и освежи на скатерти яства.

Пока официант услужливо наполнял рюмки, профессор, наконец, вернулся к теме беседы:

— «Жизнь есть способ существования белковых тел!» — во всеуслышание провозгласил гениальный материалист. Несчастный Фридрих. Сколько камней посыпалось на его гениальную голову. Я писал ему, выражая сочувствие, но он мне не ответил.

— Вы шутите? — спросил Шаганов и, понимая, что общается с уже не совсем трезвым и к тому же пожилым человеком, на всякий случай уточнил: — Я насчёт послания Энгельсу.

— Отнюдь, — не моргнув глазом ответил профессор, — разве в моём голосе прозвучала ирония? Или я дал иной повод сомневаться?

На этот раз Василий Васильевич решил промолчать, а профессор, отправив кусок сервелата в рот, с воодушевлением продолжил:

— Безусловно, для своего времени формула жизни по Энгельсу была весьма прогрессивной. Тогда ещё никто не знал, что основу жизни на нашем сошедшем с ума шарике составляют всё-таки не белки, а нуклеиновые кислоты. Мне вообще непонятно, зачем Энгельс, будучи философом, вдруг ни с того ни с сего записался в естествоиспытатели и, формулируя основы жизни, напрочь проигнорировал её духовные столпы, её истинную философию. Ответ прост. Он как материалист не мог обратиться к Библии. А жаль. Ей-богу, жаль! Именно в Писании собраны все

На этот раз Шаганов выпил с удовольствием. Он не пожалел о своём любопытстве, более того, мысленно хвалил себя за этот вопрос, который мог показаться заданным не к месту. Но как оказалось, именно здесь, в провинциальном ресторане, после рюмки самой обыкновенной водки профессор Пантелеев стал необычайно словоохотлив, даже перед немногочисленной аудиторией в лице одного писателя средней руки. Аудитории профессору как раз и не хватало. Он стал шарить взглядом по сторонам и снова упёрся орлиным взглядом в столик напротив, за которым изрядно захмелевшие тётки оживлённо общались, стараясь перекричать музыку и друг друга. Одна из них, круглолицая блондинка с полными губами, накрашенными бордовой помадой, томно курила. Не прекращая разговора с подругами, она искромётно стреляла маленькими глазками по залу, то и дело сталкиваясь взглядом с профессором.

— Предлагаю подсесть к этим красотулям, — предложил Пантелеев, в очередной раз приголубив взглядом блондинку.

— Ещё недавно вы высказывали противоположную точку зрения на их неординарную внешность. Прошу вас всё же ответить на мой вопрос, а я обещаю составить вам компанию за соседним столиком.

— При первичной оценке стати этих местных матрон я был абсолютно трезв, мой дорогой друг. Сейчас же, если вы успели заметить, нахожусь несколько в ином состоянии, чему несказанно рад, так как ощущаю, что этот пошлый, дрянной мирок вокруг нас приобретает некие приятные глазу оттенки. Я осознаю, что это обман, иллюзия, но сие мне приятно. Так уж и быть, удовлетворю ваше нескромное любопытство. Итак, на чём я остановился? — спросил старик и подмигнул блондинке.

— На Фридрихе Энгельсе, — уточнил Шаганов и пересел на свободный стул, заслонив собой женскую троицу.

— Ах да, Фридрих, сын Фридриха… Ты мечтал перевернуть мир своим материализмом, но, увы, мир решил по-своему. Людям хочется верить в чудо. И для этого есть основания, ведь с жизнью человеческой всё гораздо сложнее, чем ты пытался представить. Ты, величайший ум своей эпохи, даже не предпринял видимых усилий, чтобы представить человеческое нутро не только как набор элементов неорганической химии, но и как организм с эмоциями и разумом. А ведь ещё гениальный Гёте устами Мефистофеля в своём бессмертном «Фаусте» объяснял это весьма доступным для среднего обывателя языком:

…Но, даже генезис узнав

Таинственного мирозданья

И вещества живой состав,

Живой не создадите ткани.

Во всём подслушать жизнь стремясь,

Спешат явленья обездушить,

Забыв, что если в них нарушить

Одушевляющую связь,

То больше нечего и слушать…

Как видите, великий Гёте утверждал, что не только «белковые тела составляют формулу человеческой жизни, но нечто, ещё неведомое науке». Сам он это условно нарёк «одушевляющей связью».

Вот ему-то я верю, при этом знаю о досадной ошибке Энгельса, так как жизнь наша не обязательно белковая, а при условии наличия этой самой «одушевляющей связи» может быть самой разнообразной. Эх, Фридрих, открыл бы ты Библию!

Свою речь Эраст Ефимович продолжил в кругу «красотуль». Те совсем не понимали, о чём так воодушевлённо щебечет этот «солидный джентльмен», и лишь глупо улыбались, своим видом демонстрируя надежду на щедрые дары пожилого «иностранца».

— Есть! Есть в этом мире нематериальные основы бытия человеческого! Однако познать их нам не дано! Пока не дано… Вы скажете мне: «А любовь?» И я с вами соглашусь. Но что такое ваша любовь? Из чего она состоит? Можно ли её пощупать?

Профессор с третьей попытки наколол корнишон с чужой тарелки на свою вилку, но в рот не отправил.

— Ответьте мне, любезная Анастасия, кто вам подарил эту золотую цепочку с пошлым кулоном? — он обратился к грудастой блондинке, блуждающей томным зовущим взглядом по сторонам. — Муж? Любовник? Не стесняйтесь! Материальное воплощение любви — это нормально! «Милый, если ты меня любишь, то купи мне эту шубку», — тьфу, какая гадость! И он покупает ей шубу, сшитую из десятков умерщвлённых норок. Потом приобретает ещё что-то и каждый раз после таких покупок облегчённо выдыхает: «Уф, я доказал свою любовь!»

Корнишон волшебно плюхнулся в рюмку с водкой, а затем разом с хмельным напитком отправился в профессорский рот.

— Да, да! Это горькая правда жизни! И я тоже такой! Трёхкомнатная квартира в центре, дача в сосновом бору, машина «Волга», полные шкафы импортных шмоток и магнитола «Грюндик». Тьфу, какая пошлость! Это не любовь! Это вообще неизвестно что! Любовь не живёт в роскоши! Она, в своём истинном воплощении, рождается и живёт в нищете. Да, да, красотули мои, в нищете! Адам и Ева познали любовь, не имея ничего, даже фиговых листочков, которые ниже пупков им рисуют высоконравственные живописцы. Пупки у первых людей на планете. Ха-ха-ха! Как это смешно!

А вы хоть знаете, что такое настоящая любовь! Нет, нет! И тысячу раз нет! Сие вам познать не дано! И я не знаю, хоть любил! Любил в нищете. Любил чистой, ещё не запятнанной пошлостью и цинизмом душой. О мой Бог! Как же я любил эту девочку с громадными карими глазами и тонким нежным лицом! Как я её любил! Ленинград, блокада, заиндевевшие трупы на снегу, живые греются у костров, разведённых в железных бочках из-под армейского мазута, по белому чистому снегу стелется чёрный дым! И мы бредём с ней обнявшись, ничего вокруг себя не замечая. Идём и идём, глядя лишь в одну чернеющую точку вдали у скованной льдом Ладоги, и верим, что если каким-то чудом доберёмся до неё, до этой крохотной точки на заснеженном горизонте, то обязательно выживем. Она уже не может плакать от леденящей кровь морозной боли, лишь вытирает бабушкиным пуховым платком несуществующие слёзы. Её тоненькие ножки в громадных валенках, снятых с мёртвой бабули, подгибаются в изнеможении. Но я рядом, я её надёжная опора! Я не брошу её, даже если вдруг умру…

— И мы не могли оторваться друг от друга, даже если бы очень хотели, — в одиночку идти не хватило бы сил, нас бы в помине не стало. И вы не поверите! Мы дошли. Той самой заветной точкой был заглохший грузовик, который обречённо пыталась починить женщина-шофёр в грязном драном ватнике с чужого плеча — обмороженная, косоглазая, матерящаяся и ненавидящая весь свет. А машина, как простуженный старикан, глухо захрипела при нашем приближении, надрывно прокашлялась и… завелась! Шофересса сплошным громким матом возносила хвалу Господу. И мы тоже благодарили его за спасение, болтаясь в кузове, как два обледеневших полена. И бомбёжка в те счастливые минуты нам была нипочём.

Ах, как же я любил эту девочку. И она верила в мою любовь. Наивные, молодые и глупые, мы не сомневались, что будем жить долго и счастливо в любви и согласии. Все люди хотят жить долго и счастливо. Только счастье каждый понимает по-своему. Для кого-то это полный шкаф шмотья, машина и дача за городом. Для кого-то — душевное умиротворение или, как я люблю говорить, радость души, но таких, замечу, до обидного мало…

Ну что же вы приуныли, красотули мои? Закончилась музыка на сцене, или я утомил вас своим старческим нытьём? Потерпите, я уже закругляюсь.

Профессор снова вооружился вилкой, «клюнул» прозрачный кусочек грудинки на тарелке, но промахнулся. Вторая попытка тоже оказалась неудачной, и учёный снова подозвал «пристёгнутого» к нему официанта:

— Милейший, укрась этот приятный столик шампанским и всевозможными яствами. Рыба «фиш» и селёдка под шубой — обязательно. Чаевые минского гостя — лауреата Государственной премии, между прочим, — тебя приятно удивят.

Официант, грациозно огибая нескладным долговязым телом многочисленные столики, умчался к кухне, а девицы на глазах приободрились. Приглянувшаяся Пантелееву блондинка даже достала из сумочки круглое зеркальце и тюбик помады и принялась демонстративно прихорашиваться. А старик, наконец, обратил внимание на скучающего за своим столиком Василия Васильевича и окликнул его:

— Шаганов, иди к нам! Ты же обещал! Иди к нам, не стесняйся, здесь все свои!

Василий Васильевич поначалу отмахнулся, но старик был настойчив. Чтобы не привлекать внимание почтенной публики к хмельной парочке залётных гостей, писатель вынужден был покинуть насиженное место и присоединиться к новой компании профессора.

— Знакомьтесь, красотули мои! Это мой лучший друг — Василий Шаганов! Гениальный писатель, но в жизни за пределами литературы — скучный, мрачноватый тип со смешными нелепыми усами. Не обращайте на него внимания, сегодня ваш герой — профессор Пантелеев!

Шаганов готов был обидеться, но тёплая ладонь профессора накрыла его руку — сразу стало комфортно, даже в этой непривычной компании.

Пока прыткий официант откупоривал шампанское и заново накрывал стол «яствами», Эраст Ефимович обратился к Василию Васильевичу:

— Ты бы записывал, Шаганов, а то, не ровен час, забудешь. А я никогда не повторяюсь, даже по просьбе научного совета моего дорогого НИИ.

Грациозно оттопырив мизинец, профессор поднял фужер с шампанским, выпил его залпом и звучно крякнул, словно дав старт дальнейшему изложению философских воззрений. Девицы все как одна мило улыбались седовласому джентльмену и совершенно игнорировали присутствие невзрачного Шаганова.

— Вдумайтесь, красотули мои, и ты, мой дорогой друг, в эти многозначительные слова: жить долго и счастливо! Вдумались? По вашим хмельным лицам вижу, что нет. Но я прощаю. Ибо если вы, набравшись нахальства, спросите у меня, учёного с мировым именем, что такое «долго», я не смогу ответить. Не смогу, потому что с научной точки зрения «долго» — понятие неконкретное и величина непостоянная. А вот если я в отместку спрошу вас, что такое счастье? Ой, не тужьтесь. Я не приму ни один из ваших глупых ответов. Потому что самый разумный ответ на этот весьма сложный вопрос я намедни услышал от моей младшей внучки Насти. Эта чистая, как утренняя роса, девочка, совсем не задумываясь, сказала мне: «Счастье — это когда хорошо». А, как вам ответ?! Вот же умница-разумница, вся в деда! Жаль, невдомёк ей, глупышке, что «хорошо» — это тоже величина непостоянная. Те, кому постоянно хорошо, коротают свои дни под присмотром специалистов в психиатрической лечебнице. Вот мне, к примеру, сейчас хорошо с вами, красотули мои, даже очень хорошо. Но, стоит подумать о том, что я старый и скоро умру, — моё счастье враз испарится, как утренний туман.

Профессор разлил шампанское по фужерам, неожиданно бодро встал в полный рост, расправил узкие плечи и громогласно произнёс тост:

— За редкие мгновения счастья, даруемые нам коварной и изменчивой судьбой! Все пьют до дна!

Молниеносно опрокинув содержимое фужера, Пантелеев подмигнул разрумянившейся Анастасии, и она подмигнула ему в ответ. Шаганов решил больше на сегодняшний день не удивляться.

— И снова обратимся к науке. Уж поверьте мне на слово: жить долго и счастливо — это по воле случая (да-да, случая) оказаться в комфортных условиях во времени и пространстве. Не путайте данное желанное для каждого состояние с бытовым комфортом. Блаженствовать должно не тело, а душа, подчеркну, — субстанция физическая, материальная, в полной мере существующая согласно законам физики. Вы спросите: каким? А я возьму и не отвечу. Ибо сие есть тайна великая. Для вас тайна, мои красотули! А для меня уже нет. Если бы вы только знали, как близко я подошёл к её разгадке. Как близко!

Он по-змеиному зашипел и приложил палец к губам. — Но пока молчок…

После небольшого перерыва на эстраде снова зазвучала популярная музыка. Длинноногая солистка, старательно попадая в ноты, классическим меццо-сопрано щедро изливала красивые звуки в галдящий разговорами и звенящий посудой зал:

Ежедневно меняется мода,

Но, покуда стоит белый свет,

У цыганки со старой колодой

Хоть один, да найдётся клиент…

В ожидании чудес невозможных

Постучится хоть кто-нибудь к ней.

И раскинет она, и разложит

Благородных своих королей…

— Эй, Шаганов! Позолоти ручку, а я тебе на счастье погадаю, — раздался за спиной грубоватый женский голос, и подполковник оглянулся. Цыганка, одетая не по погоде — в тёплую вязаную кофту и пышные цветные юбки, была толстой и некрасивой. Она, в полный рост отражаясь в большой луже на безлюдной площади городского рынка, широко

Шаганов подошёл к ней и вдруг почувствовал, что книга в руке стала изрядно мешать. Она будто норовила выскользнуть и исчезнуть в этой бесформенной, играющей акварелью заката луже.

— Откуда знаешь моё имя? — спросил он строго и для пущей острастки сдвинул к переносице брови.

— Эй, начальник, не грози, не испугаешь. Дай на ладонь твою взгляну, скажу, что было и что будет. А имя твоё весь город знает. Ты тут фигура приметная, недаром из Минска прислан. Даже машину твою служебную знаю, совсем новая машина, хочешь, номер назову?

— Чем чепуху молоть, ты бы лучше сказала, куда запропастился Соломон Маркович, что «Букинистом» заведует.

— А кто его знает, этого Соломона, где он пропадает. Может, запил, может, к старшей дочке в Винницу поехал или в Морзоновке свой геморрой лечит. А может, уже Богу душу отдал. Он мне не докладывает, как тебе твои солдаты.

Подполковник молча развернулся и двинулся к выходу из рынка. По дороге в ресторан он специально решил заскочить в магазин «Букинист», где, согласно уговору, его и Герасима Норда должны были ждать столичный профессор и брат Василий. Соломон Маркович — известный всему городу продавец старых книг — был к тому же экспертом по раритетным изданиям. К нему частенько заглядывали столичные коллекционеры и даже букинисты из далёких краёв. Старый Соломон по каким-то только ему известным признакам мог определить год издания книги, типографию, её напечатавшую, и каким тиражом вышла в свет, при том что на многих древних томах эти выходные данные не значились. А главное, за чем обращались к ценному эксперту книголюбы, — определение стоимости раритета, которую Соломон Маркович озвучивал до копейки, мгновенно высчитывая в голове свой процент от продажи.

По рассказам местных жителей, однажды старый Соломон спас библиотеку имени В. И. Ленина от фальшивки, которую пытались продать заезжие поляки за крупную сумму. «Псалтырь» Скорины, изданный в Праге в 1517 году, оказался прекрасно выполненной в Одессе копией. Откуда-то старый Соломон знал, что впервые в кириллическом книгопечатании Скорина употребил фолиацию — последовательную нумерацию листов — и применил личный издательский знак, объединяющий солнце и полумесяц. А в настойчиво предлагаемом аферистами экземпляре ничего подобного не имелось. Знающие бобруйчане поговаривали, что Соломона за это дело наградили милицейской грамотой и премией в десять рублей.

Но сегодня на двери «Букиниста» висел большой новенький замок. В таком тихом виде магазин гармонично вписывался в безлюдную атмосферу вечернего рынка.

— А ты у Соломона про книжку хотел спросить? — цыганка покосилась на томик в руке подполковника. — Так знаю я её… «Духовные упражнения» называется. И написал её явно цыган. Лойола — цыганское имя.

Не успела старуха закончить фразу, как Шаганов оказался рядом.

— Откуда про книгу знаешь? — взволнованно спросил он и сунул в ладонь цыганке смятую «трёшку», которая сразу исчезла в пышных складках юбок.

— Маланчук её к Соломону приносил. Хотел продать, но по цене они не сговорились. Потом Соломон какому-то сутулому приятелю при мне говорил, что книжка эта стоит дороже, но он подождёт, когда «этому пьянчужке сильно понадобятся лаве, и купит её у него задёшево».

— А Маланчука ты откуда знаешь?

— Смеёшься надо мной, начальник? — цыганка снова блеснула золотом зубов. — Кто ж его не знает: пьяница и бабник, каких свет не видывал. Он с Зинкой Макушиной, той, что Зефиркой дразнят, сошёлся и на Форштадте у неё задарма квартировал, пока втихую не помер. Гадала я им на счастье недавно. Да пришлось наврать, ибо не увидала я там никакого счастья. Не пара они были, совсем не пара…

— Ну вот и вся твоя правда. И мне наврёшь, если доверюсь тебе, гадалка, — улыбнулся Шаганов. Он был доволен, что получил ценную информацию. Источник её, конечно же, не внушал доверия, но всё же это было лучше, чем ничего.

— Тебя не обману, ты не такой, ты светлый, — раздалось за спиной. Но он больше не оборачивался, а лишь ускорил шаг и крепче сжал в руке книгу. Возле машины его ожидал новоиспечённый помощник Гера Норд.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

11 октября 1831 года

Сегодня, хоть и лёг за полночь, пробудился я ранее обычного, ещё затемно, ибо бил меня немилосердно колючий морозный озноб, при этом лицо моё жарко пылало адским пламенем. И так мне было муторно, и мрачное безразличие ко всему окружающему свету одолело меня, что не возжелал я покинуть постель свою. Так и лежал, мучась телом и душой, до рассвета, глядя в потолок в ожидании близкой и неминуемой кончины.

А когда в незапертую дверь ворвался запыхавшийся посыльный от не дождавшегося меня к утренней поверке старшего каторжной команды штабс-капитана Опимаха Ивана Георгиевича, вручил я ему записку со словами: «Умираю. Простите милосердно». Лекаря, как я и ожидал, не прислали. Зато пришла тётя Рая и принесла заказанную мною ранее свежее-сваренную краковскую колбасу. Завидев моё плачевное состояние, эта сердобольная женщина незамедлительно принялась за лечение, да так рьяно и ответственно, что к полудню я уверовал в завтрашний день. Она только раз вышла во двор и вернулась с множеством свёртков и стеклянных пузырьков. И всё их содержимое вливалось, засыпалось и втиралось в меня то поочерёдно, то одновременно. При этом она постоянно приговаривала: «Умирать так рано нельзя. Надо жить долго и счастливо, для чего человек и рождается».

Когда ледяной озноб прошёл и лоб мой перестал полыхать жарким огнём, тётя Рая сварила на печи добытую где-то курицу и напоила меня тёплым, как жизнь, бульоном. В глиняной миске на столе оставила куриное бёдрышко, а курицу завернула в чистую ветошь и забрала с собой. У самого порога я задержал её, сердечную, глупым вопросом: «Тётя Рая, а ты хочешь жить вечно?» Она повернулась ко мне и посмотрела как на блаженного, но ответила без лукавства: «Зачем вечно? Мне и моего срока хватит. Агасфер, или, как его кличут, Вечный жид, по воле Божьей обрёл бессмертие. Но ничего хорошего, кроме вечных страданий, оно не принесло. А я всего лишь хочу жить долго и счастливо, чего и тебе, мой золотой, желаю».

Когда тётя Рая, исправно выполнив свою добрую миссию, удалилась, в окно заглянуло солнце. Я выбрался на крыльцо, дабы погреться. Все старики это совершают для личного удовольствия. В тот миг я чувствовал себя древним старцем, нещадно истерзанным судьбой, сполна вкусившим горечь жизни, каждый рассвет встречающим как Божью милость. И совершенно нежданно прямо на пороге встретился мне большой мохнатый пёс. Он сидел у самой двери, словно поджидая меня:

От предложенной воды пёс отказался, а от сухаря отвернул морду. Когда же я вышел на крыльцо с куском краковской колбасы в руке, его уже и след простыл. Что за странная животина…

Глава 19 Ах, Рита, Рита…

Ночью пошёл дождь. Капли весело били чечётку на жестяном подоконнике окна небольшой спаленки, приютившей «научный десант» из столицы. Утопающая в темноте комната постепенно наполнилась мягкой теплотой — и профессор неожиданно захрапел. Эта раскатистая молодецкая вибрация длилась недолго. Внезапно утихнув, она уступила место другому звуку, раздражающему слух. Это был вой собаки, надрывный, басистый, бесконечно печальный…

Василий Васильевич, устав ворочаться на неудобной раскладушке, завистливо посмотрел на Эраста Ефимовича, вольготно раскинувшегося на всю ширину разложенного дивана. Потом взглянул на Герасима, крепко спящего на матрасе, положенном на полу у противоположной стены. Улыбающаяся физиономия юноши свидетельствовала о добром, может, даже счастливом наполнении сна.

Шаганов, стараясь не скрипеть своим ребристым ложем, медленно встал и, не одеваясь, на цыпочках подошёл к окну. Бесшумно распахнув створки, он впустил в комнату свежий воздух, бодрящий и одновременно опьяняющий, и с удовольствием подставил горячее лицо прохладным каплям воды, обильно льющимся с предрассветного неба. Стараясь просквозить взглядом плотную дождливую массу, тщательно осматривал едва освещённую поверхность земли, словно намереваясь что-то отыскать. Наконец, он узрел его… Громадный огненно-рыжий пёс сидел под мягким неоновым светом у одинокого фонаря, на мокрой сверкающей лужами аллее. Он тоскливо выл, задрав лобастую морду к ночному плачущему небосводу, на маняще мерцающие сквозь разрывы в тяжёлых чернильных тучах густые россыпи звёзд.

И что-то в этом протяжном, леденящем душу вое было настолько трагично, что Шаганов невольно погрузился в воспоминания: о маме, рано умершей из-за тяжёлого недуга, о почивших в один день дедушке и бабушке, живших в деревне Дукоре под Минском, о соседской девочке Тане, по неосторожности на велосипеде угодившей под трамвай. Уход в мир иной близких его сердцу людей Василий переживал мучительно больно. Его сердце саднило каждый раз. И сейчас, под этот жуткий аккомпанемент приблудного пса, они, словно сговорившись, возникли пред ним все вместе и молчаливо наблюдали, как слёзы тёплыми, обжигающими кожу и душу ручейками струятся из его глаз.

— Любезнейший Василий Васильевич, коль вы всё равно не спите, — раздался вдруг голос Эраста Ефимовича, — прошу об одной незатруднительной для вас, но весьма желанной для меня услуге.

Не дождавшись ответа (Шаганов в этот момент вытирал ладонью солёные капли на лице), профессор, включив мольбу в голосе, продолжил:

— В моём личном портфеле, беспечно оставленном в прихожей, уж сутки бездействует несессер, в котором имеется початый блок величайшего изобретения человечества — чудодейственного аспирина. Он мне сейчас очень кстати. Да не забудьте плеснуть холодной водицы в кружку максимально большого объёма.

Делая вид, что испытывает неловкость за своё полуживое состояние, старик театрально застонал:

— Не откажите, мой дорогой друг, в просьбе больному беспомощному старцу. Храни вас Господь!

Через пару минут, слегка приподнявшись с царского ложа, профессор жадно, большими глотками, пил холодную воду из литровой эмалированной кружки, делая вид, что обильно запивает таблетку.

Шаганов умышленно проделывал все «реанимационные мероприятия» в гробовом молчании, надеясь, что таким образом усилит муки совести Пантелеева за вчерашний «концерт» в ресторане, но, как всегда, ошибся. Похоже, что совесть Эраста Ефимовича не собиралась просыпаться следом за своим хозяином. Старик был сосредоточен не на нравственной, а исключительно на физической стороне неудобных, но вполне ожидаемых последствий банкета.

— Скажите, профессор, вот вы — взрослый состоявшийся человек, уважаемый в обществе и научном мире, с виду вполне приличный и здравомыслящий. — Старик утвердительно кивнул и сделал глубокий глоток. — К чему вы устроили скандал в уважаемом заведении? Я ещё могу понять обильное возлияние (алкоголизм — не порок, а болезнь), но дебош в вестибюле — это уж слишком.

— Я действовал согласно инструкции, мой дорогой друг! — неожиданно окрепшим голосом ответил Пантелеев и покосился на спящего Герасима. Тот повернулся носом к стене и накрылся с головой плотным клетчатым пледом. — Принесите-ка мне ещё водицы и заодно убедитесь, висит ли мой новый твидовый пиджак на вешалке в прихожей. Это эксклюзивный пошив Thomas Baldwin.

Последние слова звучали не как просьба, а как не терпящее возражений поручение обслуге от лица высокого руководства.

Василий принял из рук профессора быстро опустевшую кружку и внимательно оглядел старика. Ещё недавно умирающий человек оживал на глазах. Профессор легко оторвал спину от дивана, сел, опустив тощие жилистые ноги на ковёр, сладко зевнул и мельком глянул на дождливое оконное стекло.

Удостоверившись, что жизни старого скандалиста ничто не угрожает, во всяком случае, в данный момент, он решился задать вопрос, который мучил ещё вчера:

— Не ради праздного любопытства, Эраст Ефимович, а только потому, что ваш рассказ о своей давней любви в блокадном Ленинграде больно задел мою душу. Уверен, не только мою… Хочу спросить о той девочке с большими карими глазами. Кто она? Не обижусь, если не получу ответа, но всё же хотелось бы…

Эраст Ефимович откинулся на подушку и устремил свой взор в потолок.

— Вас тоже впечатлил этот рассветный собачий вой, наполненный вселенским трагизмом? Подумать только, обыкновенная дворняга своим горьким плачем так всколыхнула душу! Сегодня, разбуженный этим жутким воем, я сразу подумал о Рите. Странно, я ведь давно о ней не думал. А тут вдруг с самого утра под это жуткое завывание…

Ах, Рита, Рита… Огромные карие глаза, вечно печальный взгляд с поволокой, чёрные как смоль волосы, стриженные под мальчишку, тонкая фигурка подростка и нежные — Боже, какие они были нежные! — руки. То, что между нами было, я назвал любовью. Не для себя и совсем не для неё, скорее, чтобы окружающим в редкие периоды моих откровений было более понятно отношение к этой девочке. А ведь она до конца своих дней была моей девочкой. И то, что долгие годы происходило между нами, находилось выше любви и было неподвластно никаким законам человеческих отношений. Скорее, это была ничем не объяснимая и совершенно не зависящая от внешних обстоятельств всепоглощающая страсть в

Наши квартиры в доме на Нарвской заставе размещались на одной лестничной клетке. Мои и её родители — университетская профессура — дружили семьями. И мы с Ритой были неразлучны. В школе сидели за одной партой, я носил её портфель, вместе занимались в драматическом кружке. Мне вечно доставались роли негодяев, а Рите — служанок и мальчишек-подростков. В университет поступили на один факультет, конечно же, на физический. На втором курсе она вдруг беспричинно пожелала перевестись на биологический. Но я убедил остаться, и аспирантуру тоже поделили на двоих. Через два года она защитила кандидатскую. А я ещё долго топтался на месте, но это неважно… Мы мечтали работать в родном университете, но настала война и с ней блокада. Друг за другом ушли из жизни наши родные, дольше всех продержалась её бабушка, правнучка декабриста Петра Аркадьевича Перова, между прочим, урождённая княгиня. И мы остались одни на всём белом свете, чадящем горьким дымом многочисленных пожарищ и кровоточащей глубокими ранами войны. Вы ели когда-нибудь кошачье мясо? — обратился профессор к Герасиму Норду, окончательно проснувшемуся и по-турецки восседавшему посреди матраса на полу. Гера не ответил, а старик и не ждал ответа. — Вкуснее в этой жизни я ничего не ел. К тому же это был наш кот Цезарь. Трудно поверить, но книги на блошином рынке продавались неплохо, не думаю, что на растопку. Культурная интеллигенция, покидая этот мир, продолжала читать…

В комнату вошёл Алексей Васильевич, бодрый, в выглаженной форме, благоухающий одеколоном. В руках он держал книгу в красной кожаной обложке.

— Простите, Эраст Ефимович, что вмешался в повествование, но вы могли бы повторить имя прадеда Риты? Я невольно подслушал эту трогательную историю. Не обижайтесь, пожалуйста, на моё вероломное вторжение. Боюсь, я ослышался…

— Извольте, уважаемый Алексей Васильевич, — чуть помедлив, отозвался профессор, — я нисколько не в обиде. Его звали Пётр Аркадьевич Перов. Отпрыск знатного рода, блестящий офицер, сын придворного генерала, герой войны 1812 года, умница, каких даже в те просвещённые времена было не так много.

Лицо хозяина квартиры прояснилось, и глаза наполнились радостным блеском:

— Невероятно! Трудно поверить в такую случайность! Вы только взгляните сюда!

Алексей Васильевич раскрыл книгу перед лицом Пантелеева на титульном листе. Внизу страницы, по правому краю, чьей-то твёрдой рукой был проставлен витиеватый экслибрис: «Библиотека князя Петра Аркадьевича Перова».

Эраст Ефимович, наконец, сбросил с себя одеяло, и все заметили, что он был облачён в шёлковую тёмно-синюю пижаму в мелкие алые искорки. Профессор вооружил свои близорукие глаза роговыми очками, взял раскрытую книгу в руки и внимательно рассмотрел её у окна, сверкающего под лучами рассветного солнца.

— Экслибрис, бесспорно, подлинный. И это весьма занятное издание — из библиотеки прадеда Риты. Подумать только! Но это далеко не случайность, уважаемый Алексей Васильевич, даже стечением обстоятельств я бы не назвал. Это закономерное течение событий. И я уверен, что мы с вами находимся на пороге открытия чего-то особенно важного. Остерегаюсь прогнозировать, но чует моё сердце, что в ближайшее время мы удивимся ещё больше. Я предчувствовал это, направляясь сюда. Не так ли, Герасим Аскольдович?

Гера утвердительно кивнул. Он уже был в «полной боевой готовности» — в сером костюме с коротковатыми брюками и клетчатой рубашке. Вот только носков в ближайшем обозримом пространстве не обнаружил.

Сияющий от радости Алексей Васильевич обнял доброжелательным взглядом всю честную компанию и обратился к профессору:

— Благодарю вас, Эраст Ефимович, за прекрасно выполненную миссию в ресторане! Бобруйск вас запомнит надолго. Уверен, что сейчас весь гарнизон говорит о светиле науки, выписанном из столицы на выручку местной контрразведке. Злоумышленников это заставит волноваться и совершать ошибки, а мы будем такие просчёты замечать. Обязательно замечать! А иначе всем нашим усилиям — грош цена.

Душа подполковника ликовала в предвкушении предстоящей схватки, которая — он свято верил — завершится его победой. А значит, совсем скоро поезд Минск — Симферополь умчит любящего мужа и отца на встречу с любимой семьёй к южному солнцу. Шаганов снова пробежал взглядом по комнате и в очередной раз обратился к профессору:

— А вот зеркало в вестибюле ресторана вы, Эраст Ефимович, разбили зря. Оно может вам обойтись очень дорого.

— Почему же дорого? — хмуро отозвался профессор. — Это было самое обыкновенное зеркало.

— Это до того, как разбиться, оно было самым обыкновенным. А как только оно разлетелось на кусочки, то сразу стало раритетным, из коллекции венецианских мастеров начала XIX века, с соответствующей стоимостью.

Эраст Ефимович мило, почти по-детски, зевнул. Заметно было, что он совершенно не расстроен:

— Милейший, мне как-то довелось в «Уилтонсе», старейшем ресторане Лондона, что на Джермин-стрит, разбить хрустальный фужер стоимостью около ста фунтов стерлингов. За этот неприятный казус принёс мне официальные извинения главный распорядитель этого уважаемого заведения.

Шаганов постарался придать жёсткости голосу, но это у него плохо получилось:

— Эраст Ефимович, не забывайте, что вчера вы ужинали не в какой-то лондонской забегаловке, а в ресторане «Бобруйск», находящемся в одноимённом городе. А в этом городе, прошу запомнить, всё самое лучшее, а значит, всё самое дорогое, чем бобруйчане безмерно гордятся. Ладно, я пошёл. Вы мне все сегодня нужны. Так что приводите себя в порядок, особенно ресторанные дебоширы, и выдвигайтесь в штаб. Машину я пришлю. По дороге расплатитесь за зеркало. Отдадите администратору десять рублей пятьдесят копеек, да ещё пять рублей за доставленные неудобства. За первый платёж обязательно возьмите кассовый чек, а иначе потом ничего не докажете. Если вдруг будут возражения по сумме, скажете, что оценка по осколку сделана лично Яшей Рутманом, тогда все вопросы отпадут сами собой.

Уже взявшись за ручку двери, он обернулся и задал профессору контрольный вопрос:

— И всё же интересно, зачем вы разбили зеркало?

Ответ последовал незамедлительно:

— Я увидел в нём некрасивого немощного старика, неминуемо обречённого на смерть…

Глава 20 Унесёт добычу тот, кто прибежал первым

В штабе царила суета. Она была заметна даже неискушённым в армейских делах штатским лицам.

— Через неделю — полевой выход с тактическими учениями и боевой стрельбой, а начальник штаба приказал долго жить, — с задором прокомментировал ситуацию заместитель подполковника Шаганова майор Михайлов, по поручению шефа встретивший их на КПП. — Командир вчера решил проверить готовность к манёврам, а ему никто толком даже доложить не смог. Заместитель начальника штаба — без опыта работы, а командиры частей чужую морковку грызть не хотят, лишь за себя ответ держат. Вот Иван Иваныч и осерчал. Приказал о готовности всем

Когда столичная команда вошла в кабинет шефа, Шаганов сидел за рабочим столом, склонившись над пухлой, махрящейся тускло-жёлтыми страницами тетрадью в толстой обложке неопределённого цвета. Даже невооружённым взглядом было видно, что настроение у хозяина кабинета было далеко не приподнятое. С утра ему позвонил генерал и строго отчитал «за возмутительное бездействие в раскрытии преступления». Это было сказано спокойным ледяным тоном, что ничего хорошего не сулило. Лучше бы он кричал. Все знали, что генерал повышает голос для проформы, чтобы казаться грозным. Когда же он действительно недоволен, его приятный баритон наполняется таким колючим льдом, что становится жутко и хочется провалиться сквозь землю, только бы не слышать это.

Шаганову дали ровно одну неделю. Если же он не уложится в этот срок, рапорт об увольнении должен лежать на столе начальника особого отдела округа в следующий вторник. А ведь до заслуженной пенсии оставалось совсем ничего…

Алексей Васильевич окинул взглядом вошедших и, отложив тетрадь в сторону, промолвил:

— На всё про всё у нас неделя. Задержать плановый полевой выход не в моей власти. А когда часть окажется на полигоне, у нас возникнут новые проблемы, которые решать будет гораздо труднее, уж поверьте моему опыту. Да и вас я здесь держать не имею права.

Его слушали молча. Профессор при этом кивал в такт словам, демонстрируя полное понимание.

Итак, Василий, попрошу тебя посетить сегодня Бобруйский краеведческий музей. Что там требуется найти, я расскажу тебе персонально. Но прежде возьми вот этот универсальный пропуск, открывающий любую дверь в городе, может быть, не только в нём, — он протянул небольшой, сложенный вдвое клочок коричневой обёрточной бумаги. — Пришлось ради него два раза поклониться: дяде Паше и, по его протекции, — всемогущей тёте Рае.

Василий Васильевич сразу развернул «пропуск» и прочёл написанное на нём вслух:

— «Арончик, ето от меня».

— Не удивлюсь, что, когда я упрусь носом во врата рая, апостол Пётр отворит их после такого же прочтения рекомендаций от тёти Раи: «Петя, ето от меня».

Василий Васильевич оценил шутку сдержанным смехом.

Алексей Васильевич встал из-за стола и тепло посмотрел на брата:

— На словах передашь исполняющему обязанности директора музея Арону Лейбовичу, что тётя Рая обещала отсрочить выплату его долга до Дня Советской армии и Военно-Морского Флота.

— Сам директор по каким-то причинам отсутствует? — на всякий случай спросил Василий.

— Он отсутствует уже три года, — широко улыбаясь, ответил Алексей. — Просто Арон Лейбович — человек с обширными связями, и не только в Бобруйске. Долгое время является заместителем директора и не желает взваливать на свои плечи груз ответственности руководителя, но добросовестно исполняет его обязанности. Однако причина этому — не в степени ответственности. Таким образом Арон Лейбович получает полную зарплату зама и солидную часть зарплаты директора, что в сумме получается на порядок больше, чем чистый директорский оклад.

Арон Лейбович Левин — седенький, сухонький, маленького росточка, кривоногий — встретил Василия Васильевича в кабинете директора музея. Среагировав на предъявленный «пропуск» и прозвучавший «пароль» в виде сообщения об отсрочке выплаты долга, он отложил в сторону газету «Коммунист», близоруко взглянул на гостя сквозь толстые линзы очков и недоверчиво спросил:

— Тётя Рая действительно так сказала? И вы это лично слышали?

— Нет, я лично не слышал, но слышал тот, кому я безраздельно доверяю.

Василию Васильевичу очень не хотелось нарушать инструкцию, данную братом, при этом он чувствовал, что задание может быть бездарно провалено. Арон Лейбович прощупывал его взглядом, словно старался залезть к нему в душу как можно глубже.

— Вся экспозиция к вашим услугам, товарищ писатель. Кстати, советую зал флоры и фауны, мы недавно его обновили прекрасными муляжами обыкновенных бобров и речной кряквы, — он демонстративно отгородился от незваного посетителя развёрнутой газетой, Шаганов даже успел прочитать заголовок передовицы: ««Пионер-10» стал первым искусственным объектом, покинувшим пределы Солнечной системы». Но, когда издание опустилось «лицом» на стол, его взору открылся неразгаданный кроссворд на четвёртой полосе. Перехватив взгляд непрошеного гостя на частично заполненную кроссвордную сетку, Арон Лейбович задал неожиданный вопрос на засыпку:

— Вы случайно не знаете фамилию автора знаменитой новеллы «Люди и боги»? Всего лишь две буквы по горизонтали.

— Аш, — уверенно ответил Василий Васильевич, — Шолом Аш. До свидания, Арон Лейбович, жаль, что мы не поняли друг друга, — этот ход содержался в инструкции, а дальше Василий Васильевич спорол отсебятину: — Тётя Рая будет очень недовольна.

И это мгновенно сработало! Через несколько минут литератор сидел на втором этаже музея, в так называемом архивном зале, обложенный всем необходимым: журналами, брошюрами, вырезками из старых газет и толстыми томами вроде бы редких изданий. В разгар работы к нему забежал Арон Лейбович и, убедившись, что древне-израильского бога бури и войны звали Яхве (четыре буквы по вертикали), с таинственным видом вытащил из архивных закромов толстый старинный фолиант под названием «Бобруйская крепость», датированный 1811 годом. Небрежно протерев ладонью пыль на его обложке, он торжественно водрузил издание на стол перед писателем.

Это была удача! Фолиантом оказался сборник инженерной документации крепости, составленный начальником строительства Бобруйской цитадели генерал-майором Е. П. Фёлькерзамом. В грубый переплёт суровой нитью были аккуратно вшиты проекты многих крепостных сооружений: башен, редюитов, нагорных укреплений, или фортов, береговых люнетов, госпиталя, цейхгауза, жилых и хозяйственных построек.

Шаганов внимательно просматривал каждый документ, рисуя в своём воображении величественную и неприступную твердыню на высоком берегу Березины, восхищаясь этим грандиозным замыслом и талантливыми людьми, претворившими его в жизнь. Он живо представлял, как, изнемогая в ежедневных боях, крепость стойко держала осаду двадцатитысячной армии Наполеона и не сдалась, вынудив противника идти в обход, обеспечив тем самым бескровный отход войск князя Багратиона.

— Откуда у вас это? — спросил он у заглянувшего в комнату любителя кроссвордов.

— В начале года мы совершили удачный обмен раритетными экспонатами с Московским музеем войны 1812 года, — незамедлительно ответил Арон Лейбович, — в числе прочего передали москвичам рабочую карту 1812 года главнокомандующего Второй Западной армией князя Петра Ивановича Багратиона, а взамен получили этот уникальный сборник.

Немного помедлив, Арон Лейбович добавил:

— В администрации Московского музея работает наш земляк, двоюродный племянник дяди Зямы из «Военохота» Давид Абергут. Он здорово помог нам в этом обмене.

— Ага, здесь пропуск от тёти Раи не понадобился? — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.

— Тётя Рая — родная сестра дяди Зямы и двоюродная сестра матери Абергута Софы

— Однако! — восхитился Василий Васильевич. — Не удивлюсь, когда с такими связями вы доберётесь до Янтарной комнаты.

По загадочной улыбке на губах Левина Шаганов понял, что в своей шутке он недалёк от истины, и, ободрённый таким образом, продолжил работу.

Когда завершивший разгадывание кроссворда Арон Лейбович стал ежеминутно заглядывать в архив, демонстративно поглядывая на наручные часы, Василий Васильевич наткнулся на то, что так долго искал. Пожелтевший, с рыжими краями документ назывался одним военным словом — «рапорт». В его левом углу было размашисто, но разборчиво начертано: «Принято к сведению. Всем службам — для учёта! Любые ревизии до особого распоряжения отменить! С приложением к сему рапорту ознакомить лишь указанных мною лиц. М. Б. Барклай-де-Толли». Завершалась резолюция широкой витиеватой росписью.

В правом верхнем углу рапорта убористым, почти каллиграфическим почерком было выведено: «Военному министру Его высокопревосходительству М. Б. Барклаю-де-Толли, лично и строго конфиденциально». И ниже тем же почерком:

«Милостивый государь, глубокоуважаемый Михаил Богданович! Сим посланием свидетельствую Вам своё уважение и имею честь докладывать об успешном проведении работ по возведению в городе Бобруйске крепости первого класса по проекту генерал-инженера К. И. Оппермана, одобренному величайшим соизволением государя императора Александра Первого.

Сии работы ведутся исправно в соответствии с установленными сроками. Уже завершено возведение фортов с обзором на северное, западное и южное направления. В конечной стадии — строительство восьми бастионов.

Материалы из Карелии, Урала и Украины доставляются исправно согласно потребностям. Давеча припозднился камень с Кавказа, причину сего доложу Вам отдельным рапортом после подробного разбора.

Рабочая сила из солдат, каторжных и крепостных имеется в достаточном количестве, но, если своим высоким соизволением добавите ещё тысячу-другую, — без дела не останутся, и сроки окончания работ намного сократим.

Смею заверить, что возведение цитадели завершится вовремя! Каких-либо задержек не предвидится. И даже по завершении первой очереди сия твердыня станет неприступным рубежом для любого неприятеля, а Бонапарт, ежели войны с ним всё же не миновать, крепостью сей будет крайне недоволен.

Посему, ссылаясь на Ваше повеление об ускорении строительства, буду настаивать пред особым управлением при генерал-инспекторе инженерных войск Министерства военных сухопутных сил не досаждать мне утомительными и бесполезными ревизиями до завершения работ.

Весьма важное примечание.

Согласно Вашему срочному запросу, прилагаю к сему донесению подробную схему подземных коммуникаций цитадели, интегрированных с подземными галереями, созданными ранее монахами-иезуитами. Полагаю, что доступ к данным чертежам может быть предоставлен крайне ограниченному кругу лиц из Вашего близкого окружения и первых чинов Генерального штаба.

Начальник строительства генерал-майор Е. П. Фёлькерзам.

Отправлено 25 июня 1811 года с флигель-адъютантом бароном В. И. Левенштерном».

То, что увидел Шаганов, развернув сложенный вчетверо чертёж, поразило даже его творческое воображение. Начертанные чёрными чернилами на плотной бумаге километры подземных магистралей как щупальца осьминога простирались по обе стороны Березины и испещряли извилистыми линиями обширное пространство под городом.

Где-то среди этого замысловатого переплетения подземных дорог находилось что-то очень важное, способное влиять на судьбы людей, то, что необходимо найти во что бы то ни стало.

Вечером этого же дня, вернувшись из музея, Василий Васильевич застал профессора Пантелеева на кухне их временного пристанища. Отхлёбывая горячий чай вприкуску с сахаром из громадной фарфоровой кружки, Эраст Ефимович увлечённо читал «Духовные упражнения».

Старик поприветствовал писателя радушным блеском глаз и снова углубился в чтение. Заметив, что Шаганов замер на месте и уходить не собирается, позволил себе кратковременный выплеск эмоций:

— Ну Игнатий Лойола! Ну молодец! Это же надо так преподнести — с виду самые простые истины! — направил восклицание в сторону Шаганова. Тот безмолвствовал. — Вы только послушайте, что написал этот великий авантюрист! «Человек сотворён для того, чтобы хвалить Господа Бога своего, почитать Его и служить Ему, и чрез это спасти свою душу. Всё же остальное, обретающееся на земле, создано ради человека, чтобы помочь ему достичь цели, ради которой он сотворён». Каково?! А?!

Василий Васильевич не усмотрел в услышанном ничего, что могло бы восхитить или хотя бы удивить. Он поразился другому и задал резонный в этой ситуации вопрос:

— Вы читаете на латыни?!

— И не только на латыни, — не моргнув глазом ответил профессор. — Я свободно читаю на английском, французском, немецком, фарерском и ток-писине. Но я люблю читать то, что написано ad narrandum, non ad probandum[28]. Вас это удивляет?

— Меня это возмущает! — взорвался Шаганов. — Возмущает ваш бессовестный обман, Эраст Ефимович! Учёному с мировым именем это не к лицу!

— Эх, знали бы вы, как Петя Капица обманывал меня в покере. Но это не тот случай. Мне очень жаль, что вы усмотрели ложь в моей скромности.

Шаганов опешил от такой дерзости, а профессор как ни в чём не бывало продолжил:

— То, что я скромно умолчал о моём лингвистическом даре, это всего лишь проявление врождённого инстинкта самосохранения. Или вы желаете, чтобы учёного планетарной значимости использовали в качестве банального толмача?! Стыдитесь, Шаганов!

Профессор из глухой обороны стремительно развивал контратаку.

— Как вы успели заметить, — хоть что-то же вы должны замечать! — с этой ролью блестяще справляется мой ученик и верный помощник Герасим Аскольдович Норд. Или у вас к нему тоже имеются претензии?

К Норду у Шаганова претензий не было.

— Стыдитесь! Стыдитесь, мой дорогой друг! — отважно усиливал натиск профессор. — На всякий случай упрежу ваши нелепые в данной ситуации домыслы относительно моей роли в составе нашей совсем не дружной команды. Мой парадный выход состоится под звуки серебряных фанфар, когда Герасим переведёт ту древнюю тетрадь. Подготовьтесь морально, чтобы не лопнуть от зависти.

Василий Васильевич снова начинал закипать, но внутренний голос приказал ему остыть и отбросить бесперспективные попытки сражаться с профессором. Тем более вредный старик совсем не раздражал, но уничижительные реплики, которые тот бросал в его адрес, наносили обиду. Шаганов чувствовал себя первоклассником на школьной переменке, над которым незаслуженно и изощрённо издевается остроумный старшеклассник. А Эраст Ефимович, узрев гримасу обиды на лице оппонента, снизил интенсивность атаки:

— Поверьте, мой дорогой друг, всё, что сейчас происходит вокруг нас и с нашим непосредственным участием, далеко от случайности. И, самое удивительное, — события складываются так, что, как ни крути, права выбора у нас нет.

— Почему же нет? — робко возразил Шаганов. — Я вот возьму прямо сейчас соберу свои манатки и укачу

— Дело от этого ничего не потеряет. Но неужели вы покинете родного брата в то время, когда он остро нуждается в вашей помощи?

— Нет, я этого не сделаю ни при каких обстоятельствах, — мгновенно сдался Василий Васильевич. — Надеюсь быть ему хоть чем-то полезным. Но вас-то здесь ничего не держит.

— Ещё как держит, мой дорогой друг! — сценическим баритоном воскликнул Пантелеев. — Неужели вы думаете, что уважающий себя учёный, пусть даже обласканный многолетней славой, трусливо сбежит от источника, безвозмездно дарующего открытие всей его жизни. Именно открытие! Я уже не говорю о врождённом чувстве долга. И знаете, Шаганов, вчера в ресторане я мог не исполнять предписанную мне вашим мудрым братом роль столичного пьяницы и дебошира, ведь эта мысль постоянно вертелась у меня в голове. Но что-то удерживало от желания встать из-за столика и уйти.

— Наверное, те провинциальные красотули, — не преминул съязвить Шаганов.

— Глупая и неуместная в данный момент шутка, — отрезал Эраст Ефимович. — Нечто большее, чем банальная человеческая похоть, пригвоздило меня к стулу, и нечто гораздо большее заставило разбить то невероятно дорогое зеркало. Уже тогда ко мне пришло понимание, что в данном случае я лишён права выбора.

Только Шаганов приоткрыл рот, чтобы произнести следующее резонное возражение, как профессор привычно опередил:

— Вы хотите напомнить о самом случайном в нашей компании человеке — Герасиме Аскольдовиче? В данной ситуации он не волен что-либо предпринимать самостоятельно. Во-первых, сей лаборант привык беспрекословно подчиняться мне — так установлено в моей научной группе, а во-вторых, им движет что-то личное. Нет, это не юношеская амбициозность. Предполагаю, сводящая с ума любовь, в плену которой он находится уже довольно продолжительное время и ради которой ищет возможность для подвига. И вот этот подвиг сам пришёл ему в руки. Разве он отступится?! Никогда! Как видите, мой дорогой друг, Бобруйск каким-то чудесным образом неслучайным стечением обстоятельств лишил нас всех права выбора и подчинил своей воле. Остаётся только смириться перед этими обстоятельствами и безропотно делать своё дело, уповая на провидение.

— Вы так просто говорите о своём безволии, — задумчиво произнёс Василий Васильевич.

— Это нормальное состояние человека. Порой именно благодаря безволию мы крайне осторожно опускаемся на дно пропасти и наблюдаем, как кто-то из упорно покорявших вершину над вашей головой с гортанным криком срывается вниз и бесполезной, бездыханной массой шлёпается где-то поодаль.

Профессор, наконец, притронулся губами к кружке и сделал глубокий глоток давно остывшего чая.

— Одно меня беспокоит в этой истории. И с вами, мой дорогой друг, несмотря на ваши юношеские и достаточно обидные дерзости, я поделюсь своими сомнениями. Кстати, сегодня, когда вы неизвестно где пропадали…

— Да я… — попытался оправдаться Шаганов, но был сразу прерван.

— Впрочем, это не важно. Итак, пока вы невесть где пропадали, — Эраст Ефимович сделал паузу и снова пронзил взглядом «своего дорогого друга» (тот смиренно молчал и делал вид, что весь превратился в слух), — я провёл беседу с вашим братом, что было просто необходимо! И сказал ему, что не стоит переводить эти весьма странные письмена, ибо как только изложенное в древней тетради станет читаться на русском, круг посвящённых в её содержание значительно расширится. И риски его неконтролируемого распространения увеличатся в разы.

Я полагаю, что изучение латинского текста — прерогатива узкого круга специалистов, в данном случае только моя. Тем более этот труд не закончен, он всего лишь является перепиской оригинала, место нахождения которого нам неизвестно. Но профессиональный анализ текста может подарить возможность установить, где хранится подлинник, если он ещё существует.

Ваш брат, с виду человек разумный, почему-то не внял моим доводам. Может, я был недостаточно убедителен? Если это так, то тому виной проклятая мигрень…

— …вызванная тяжёлым похмельем, — успел вставить Василий Васильевич, но профессор сделал вид, что не услышал этой колкости.

— Алексей Васильевич пробовал заверить меня, что гриф секретности, который будет присвоен этому раритету как уникальному вещественному доказательству, пока ещё непонятно что доказывающему, максимально ограничит допуск к нему. Я же настаиваю на том, чтобы допуск к нему был предоставлен только мне, мне, мне. И никому, кроме меня. Это как раз тот случай, когда abducet praedam, qui accurrit prior[29]!

— Профессор, вы можете изъясняться более понятно? — устало произнёс Василий Васильевич. Усилия, самоотверженно затраченные в архиве музея, давали о себе знать. В голове ещё не улеглась полученная из первоисточника важная, как он считал, информация. Он с нетерпением ожидал возвращения со службы брата, чтобы снять со своих плеч непривычный для него груз ответственности, который тяготил и вызывал внутренний дискомфорт. А тут ещё эта незапланированная беседа с Пантелеевым. Зачем он её затеял? Бог с ней, с этой латынью!

А профессор в этом боевом состоянии чувствовал себя вполне комфортно. Он даже отставил в сторону ещё не опорожнённую кружку с чаем и хрустальную вазочку с кусочками рафинада.

— Ах да! Простите, что забываюсь и по привычке изъясняюсь на латыни, как в среде равных мне, в общении с индивидуумом, ограниченным творческими фантазиями, — в его тоне снова возникла так раздражающая Шаганова колючая снисходительность. — Я только что на латинском языке сказал: «Унесёт добычу тот, кто прибежит первым». Надеюсь, это вам разъяснять не понадобится? Но кое-что всё же поясню с учётом того, что я по наивности назначил вас в некотором роде летописцем.

Назначили без моего ведома и моего согласия, даже не посоветовавшись, — крохотная ледышка раздражения всё же выскользнула наружу.

— Вы только посмотрите на него! — Эраст Ефимович пришпорил своего «скакуна». — Волей случая ему посчастливилось оказаться в центре эпохальных событий, а он ещё позволяет себе публичную демонстрацию целомудрия. Знаю я эту писательскую девственность. Вам только заплати — и вы готовы кровавого завоевателя Чингисхана назвать освободителем Руси, благодетелем и просветителем дремучей Европы.

— При чём здесь Чингисхан? — недоумевал Василий Васильевич. Он уже немного изучил приёмы «шоковой терапии», филигранно применяемые профессором в спорах. Но каждый раз всё равно это было неожиданностью.

— А при том, что это вы, писатели, незаслуженно подарили ему, как и Наполеону Бонапарту, бессмертие, при этом возвеличив в глазах мирового читательского сообщества.

— Бред какой-то, — пробурчал про себя Шаганов и уже более высоким тембром выпалил: — Не забывайте, что мы также обессмертили и возвеличили и Александра Невского, и Дмитрия Донского, и Владимира Мономаха, и Михаила Кутузова!

— Вот они-то как раз в вашем содействии и не нуждаются! Но не будем об этом, а то затащите меня в непролазные дебри истории, замечу — самой неточной из наук.

Это был не белый флаг, а очередная снисходительность. Шаганов обречённо вздохнул

— Мне очень жаль, что ваш брат не услышал крик моей души. Но я всё же надеюсь, что он одумается и голос разума вернёт его на правильный путь. А пока вердикт подполковника был банально прост. Его задача, как сказал мне глубокоуважаемый Алексей Васильевич, расследовать преступление и не допустить его рецидива, поэтому он сам будет решать, что делать с этой тетрадью. Ой, боюсь, наломает он дров…

Как только прозвучала последняя фраза, в запале произнесённая Пантелеевым, на кухне зависла гробовая тишина. Профессор и писатель, не сговариваясь, молча уставились в окно. На детской площадке молодая стройная мама выгуливала годовалого малыша. Упитанный мальчишка, одетый в голубой матросский костюмчик и белые гольфы, совершал обход песочницы и во время этого захватывающего путешествия то и дело неуклюже заваливался на бочок. Каждый раз его падение сопровождалось дружным смехом мамы и ребёнка.

Шаганов почувствовал, что его губы сами собой растягиваются в добрую улыбку. Такое же умиление он заметил на лице профессора.

— Похоже на то, что падение их совсем не расстраивает, — не отрываясь от картины за окном, произнёс Василий Васильевич.

— Причина совместной радости очевидна, мой дорогой друг, — ответил Эраст Ефимович. — После каждого падения малыш встаёт и продолжает свой неимоверно опасный путь. В этом кроется глубокая философия человеческой жизни: упал — поднимись, а уж коль поднялся — продолжай карабкаться к своей цели, даже если уже не остаётся сил.

Почувствовав нахлынувшее на профессора лирическое настроение, Шаганов рискнул задать волнующий его с самого утра вопрос:

— Скажите, профессор, та самая владелица «Духовных упражнений», правнучка декабриста, о которой упоминал в утреннем разговоре мой брат, — это и есть ваша Рита?

Пантелеев оторвался от наблюдения за весёлой парочкой за окном и перевёл взгляд на Шаганова. В его глазах читалась глубокая, выстраданная годами скорбь о потерянной любви. И Василий Васильевич сразу пожалел о своём неуёмном любопытстве, граничащем с бестактностью.

— Да, это она, моя Рита, — ответил Эраст Ефимович и тут же продолжил: — Вас, наверное, удивило, что на виду у Алексея Васильевича и Герасима Норда я довольно холодно отреагировал на неожиданную, но неслучайную весть о ней, поступившую через эту иезуитскую книгу?

Профессор традиционно не стал ждать ответа:

— На самом деле в этот момент я плакал, даже не плакал, а сотрясался в рыданиях. Вы скажете, что ничего подобного не заметили, и будете правы. Я действительно был внешне спокоен, ведь моя долгая жизнь научила меня рыдать не глазами, а душой. Правда, это не всегда получается…

Они снова какое-то время молчали. Песочница за окном опустела, воробей на подоконнике самоотверженно сражался с крупной бабочкой-капустницей, норовившей приземлиться на его хохлатую голову.

Василий Васильевич уже собирался покинуть поле недавнего диспута, но задержался взглядом на профессоре. Его слегка смутило то, что вопреки привычке Эраста Ефимовича говорить о наболевшем, двигаясь взад-вперёд и заложив руки за спину, на этот раз он даже не поднялся со своего места. Бросив внимательный взгляд на затемнённое пространство под столом, Шаганов увидел длинные худые жилистые ноги, лишённые какого-либо одеяния, кроме широких жёлтых трусов и чёрных гольфов до колена. Он с трудом сдержал смех и даже постарался подавить мимолётную улыбку, чтобы не обидеть старика. А тот всё же уловил смешинку в глазах товарища и без какого-либо стеснения прокомментировал своё бесштанное состояние:

— Пришлось застирать на брюках досадное пятно от селёдки под шубой — единственную рану, полученную во вчерашней ресторанной баталии.

Громкий заливистый смех друзей потряс крохотную кухню. Воробей, избавившийся, наконец, от надоедливой капустницы и бесцельно долбивший клювом жесть подоконника, удивлённо зыркнул на людей через стекло чёрными бусинками глаз и мгновенно вспорхнул в небеса.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 12 ноября 1831 года

Не даёт душе моей покоя один вопрос, теребит он болью терзаний нутро моё. Долго думал я, стоит ли доверять бумажному листу то, о чём сказано было мне в порыве дружеского откровения под печатью строжайшей тайны. Но, как только ушёл в мир иной мой незабвенный приятель — Андрей Ланевский — и я сам чуть было не последовал за ним, мои томительные терзания стали рваться наружу. И с уверенностью в том, что не сотворю ничего постыдного, что предавало бы память о друге, в который раз берусь я за перо. И пишу это не для себя и не для Андрюши Ланевского — ему это в сей час вовсе ни к чему. Слова эти предназначены для моих потомков и пишутся в надежде, что принесут лишь благо и ничего боле.

Чернил в моей черниленке сегодня не так уж и много, и лавка закрыта уж третий день, потому не стану баловать своё самолюбие лирическими отступлениями и буду непривычно краток.

Поведал мне как-то Андрюша Ланевский в день его именин, аккурат в самый Сочельник, что ещё до моего заточения в крепость среди таких же несчастных каторжан участвовал он в капитальной чистке подземного тоннеля, что протянулся под Березиной. Смертельно уставший от этой тяжкой работы, заплутал он во мраке подземных галерей. Долго и безрезультатно искал выход на воздух, кликал своих товарищей, но лишь тратил время и последние силы. И вот когда вконец отчаялся, наткнулся он на неприметную дверь в глубокой нише с низким округлым сводом. Каким-то чудом отворил ту дверь. Когда же огонь факела озарил открывшуюся взору тайную комнату, обомлел он в изумлении, ибо возникло пред ним самое настоящее банковское хранилище с неисчислимым количеством монет, золотых слитков и ювелирных изделий ручной работы. И этого добра было там так много, что за несметные богатства сии можно было бы построить большой современный город. Так говорил мой друг, и я ему тогда безраздельно верил.

Путь наверх он всё же нашёл, но твёрдо решил больше в тот «банк» не возвращаться, ибо знал, что над любым кладом проливается кровь человеческая, да и зачем каторжнику злато? Но каждый день влекли его те сокровища, словно скучая в мрачном царстве Анубиса[30] без алчных людских взоров. И стал Андрей туда изредка захаживать и наслаждаться обладанием несметных богатств, и мечтать о безбедном будущем.

В один из таких визитов заприметил он небольшой лаз под стеной. Крышка люка над ним была приоткрыта, из щели пробивался свет свечи. Мой чрезмерно любознательный друг не преминул воспользоваться возможностью

Очнулся мой друг на берегу реки под молодой плакучей ивой, что росла у самой воды. А наутро получил письмо от инкогнито в конверте без адреса. В нём некто остерегал его от хождений в тайную комнату, а в случае непослушания пророчил лютую смерть.

Когда же навек простился я со своим верным товарищем, то сразу вспомнил о том пророчестве и усмотрел в кончине его злое коварство.

Пытался я по весне отыскать ту тайную комнату, да всё безуспешно. Эх, ежели б нашёл, то купил бы себе островок в Тихом океане и уехал бы туда навсегда, чтобы жить долго и счастливо. Но не нашёл. Может, и к лучшему.

P. S. Ведома мне эта история лишь по рассказу покинувшего сей безрадостный мир товарища моего. А был при жизни Андрюша Ланевский знатным шутником, может, и предо мной он слукавил. Верю, что не со зла.

Глава 21 Операция «Право выбора»

В приёмной у двери служебного кабинета подполковника Шаганова ждали офицеры отдела. На лице каждого читалась неподдельная озабоченность и готовность к активным действиям. И нелюбимый всеми Дятлов был уже тут как тут. Шаганов кивком головы сухо поздоровался с ним, тот ответил так же. Не заходя в кабинет, Алексей Васильевич провёл короткую летучку с постановкой задач каждому подчинённому. Капитана Воронина и майора Гаврилова он определил ответственными за поиски исчезнувших военнослужащих, дал чёткие распоряжения по предстоящим действиям в «связке» с милицией и военной прокуратурой. Майора Михайлова начальник отдела оставил при себе «для выполнения задач по отдельному плану». Когда летучка была завершена, Шаганов, наконец, обратил внимание на скучающего в кресле под фикусом Дятлова.

— Вы, как я понял со слов генерала, направлены ко мне на усиление, товарищ подполковник, — произнёс подчёркнуто официально и пронзил Дятлова ледяным взглядом.

Тот сразу дал слабину, немедленно оставил удобное кресло и встал перед Шагановым в полный рост, подтверждая тем самым строгую субординацию.

— Вы всё правильно поняли, Алексей Васильевич.

Но Шаганову этого показалось мало, и он усилил натиск:

— Надеюсь, генерал не давал вам каких-либо особо конфиденциальных инструкций на мой счёт, и операцию по-прежнему возглавляю я?

— Совершенно верно, товарищ подполковник, — Дятлов явно нервничал и с трудом сдерживал нахлынувшее волнение. — Единственное, на что я хотел бы обратить ваше внимание…

— Всё остальное потом! — перебил его Шаганов. — Вы получите задание особой важности. За его выполнение лично ответите перед начальником особого отдела округа. А пока прошу вас не покидать штаб без моих указаний.

Когда в приёмной остался только он и Михайлов, Шаганов коснулся ладонью плеча майора, таким образом подчёркивая доверительную тональность их общения, и тихо, чтобы его слышал только собеседник, промолвил:

— Итак, подведём краткий итог с горем пополам проведённых нами оперативных мероприятий.

Шаганов как будто заново начал служебное совещание, только в более узком кругу. На самом деле он не хотел обсуждать тонкости дела в присутствии Дятлова, а сейчас, когда тот нехотя побрёл готовиться к выполнению «задания особой важности», Алексей Васильевич мог позволить себе быть предельно откровенным:

— Первое — карту мы не нашли, это печально. Но ещё более печальные события — внезапная смерть подполковника Маланчука и исчезновение двух известных нам военнослужащих — лейтенанта Майского и ефрейтора Синякова, безусловно, связанных друг с другом поиском клада. Уверен, что это и есть причина их исчезновения. Очень надеюсь, что оба они, в отличие от Маланчука, живы и здоровы. Второе — все известные нам события — не случайность, как может показаться, а результат чьих-то действий, произведённых в угоду чьим-то желаниям. Третье — чьи это действия и чьи это желания, мы пока не знаем, но это пока. Узнаем обязательно, а иначе нечего нам эти погоны носить и эти должности занимать!

Шаганов внимательно глянул на майора и с удовлетворением заметил, как у того азартно блеснули глаза. «Этот не подведёт! Землю грызть будет, а с задачей справится! — подумал Алексей Васильевич. — Эх, хорошего мне зама прислали! Будет на кого отдел оставить».

— Четвёртое — все эти вопиющие безобразия совершаются вокруг двух вещей: якобы существующей книги, так называемой Vita aeterna, и якобы существующих сокровищ иезуитов, будь они неладны. Пятое — и книга, и клад, если они, конечно, существуют, хранятся в той местности, что изображена на карте. Это могут быть объекты на территории крепости, гауптвахта и река. Но, судя по записям в дневнике Петра Перова и расшифрованному тексту из «Духовных упражнений», тайник находится в каком-то подземном ходе под Березиной, доступ к которому имелся когда-то, а может, есть и сейчас, — прямиком от бывшего иезуитского храма или нынешней гауптвахты. Думаю, что эта информация соответствует действительности. Посуди сам: для полной сохранности и фонд иезуитов, и книга должны быть под неусыпной охраной. А какие объекты у нас находятся под круглосуточным наблюдением и надёжной защитой с того момента, как на речном берегу была воздвигнута цитадель?

Михайлов открыл было рот, чтобы ответить, но начальник его опередил:

— Правильно! Это гауптвахта и крепость. Гарнизонный караул их охраняет круглосуточно. А если появляется неожиданная опасность, то она очень быстро нейтрализуется теми, кто охраняет эту местность негласно. И искать надо там. И поиск надо осуществлять скрытно. Ибо если мы раньше времени засветимся, то места хранения могут смениться. А это расширит радиус поисков до невообразимых размеров.

Он снова внимательно посмотрел на майора. Тот был совершенно спокоен, и глаза его по-прежнему сияли огоньками. Эта непоколебимая решимость молодого офицера придавала Шаганову ещё большей уверенности и распаляла желание вопреки всему довести запутанное дело до логического завершения. Ещё ему захотелось немного подбодрить своего заместителя, и он похвалил его:

— Молодец, что отыскал подземные тоннели. Больше чем уверен — разгадка таится там, на глубине.

В музее вместо нас поработал мой брат и нашёл полное взаимопонимание с администрацией этого уважаемого в городе заведения. Любопытство писателя — самый верный путь к литературным шедеврам. Теперь у нас есть схема подземных коммуникаций. И наша с тобой задача найти то, что так тщательно оберегается, — эти иезуитские святыни.

Столкнувшись с вопросительным взглядом Михайлова, Шаганов постарался опередить его своим вопросом:

— Ты спросишь, для чего искать? Всё просто: как только мы приблизимся к этим тайнам, а негласная охрана почует исходящую опасность, мы сразу превратимся в объект её пристального внимания. Охранники вплотную приблизятся к нам и попадут в расставленные силки. Но для этого потребуются вся смекалка и умение сражаться с нечистой силой! А здесь, Егор, действительно пахнет нечистью. Это не обычные преступники. Это гады со своей идеологией, в которую свято верят и ею оправдывают свои неблаговидные дела.

— Алексей Васильевич, — наконец, вырвался из состояния безответного молчания Михайлов, — я совсем не то хотел спросить. На совещании вы упоминали об операции. Значит, оперативное мероприятие по поиску карты перешло в стадию операции? Как мы её назовём для фиксации в деле?

— Никакого дела не будет. Хочешь, чтобы над нами посмеялись? «Духовные упражнения»! Вечная жизнь! Сокровища иезуитов! Чем приходится заниматься! Поэтому запомни, что для всех мы ищем карту и пропавших людей! — жёстко, с металлическими нотками в голосе ответил Шаганов, но, поймав растерянный взгляд майора, смягчился: — Ладно, в Бобруйске ещё не такое бывало. Чтобы не нарушать традиции оперативных служб, назовём операцию «Право выбора».

— Право выбора? — удивлённо переспросил Михайлов. — Разве в этом деле у нас есть право выбора?

— Конечно же, есть, — ответил Шаганов. — Мы имеем полное моральное право не гоняться за призрачными сокровищами Общества Иисуса вслед за нашими доморощенными кладоискателями, не искать эту во всех отношениях загадочную книгу, а ограничиться поиском карты, похитившего её лица и исчезнувших военнослужащих. Я понимаю, что моё решение противоречит логике, но я принял его, повинуясь зову совести. А она меня, слава Богу, ни разу ещё не подводила.

Уже завершая беседу, Шаганов по привычке «подвёл черту» под всем сказанным:

— На данный момент у меня не осталось сомнений в том, что и похищенная карта, и реликвии иезуитов, и исчезновение известных нам людей — крепко спаянные между собой звенья одной цепи. И кто-то умело играет этой цепью, не позволяя нам даже притронуться к ней. Я чувствую достойного, умного и изворотливого противника, с которым готов побороться.

Из кабинета раздавался настойчивый протяжный звонок. Он узнал зуммер аппарата оперативной связи. Первым желанием было броситься к рабочему столу и приложить трубку к уху, но что-то остановило подполковника. Нет, это было не волнение перед высоким начальством, а стойкое нежелание отвлекаться на то, что не связано с делом, в которое он погрузился с головой. При этом он не боялся упустить что-нибудь особенно важное, так как задачи центра, требующие немедленного выполнения, в любое время суток поступали через дежурного офицера и оперативно доводились до его начальника, а необходимые ориентировки приходили в виде шифрограмм.

Переступая порог приёмной, Шаганов словно споткнулся обо что-то невидимое:

— И вот ещё что. Поручи кому-нибудь из наших сличить шрифты в печатных машинках, имеющихся в службах штаба, с этим текстом, — он протянул Михайлову бумажный листок с несколькими отпечатанными строчками: «Не ищи. Иначе в Ялте испортится погода». — Пусть обратят внимание на особенности печати: литера «и» чуток западает, потому оттиск слабый. А буква «т» здорово пляшет. Теперь найти этих негодяев — дело принципа.

Михайлова удивило спартанское спокойствие, с которым подполковник произнёс последнее предложение.

Глава 22 Сокровища мира иезуитов

Бобруйск, 28 июня 1748 года

В продолжение наказания Игната и Левона направили на недельный срок в храм прислуживать во время святой мессы и прибирать после неё: протирать святые образа, расставлять в канделябрах новые свечи, мести и мыть каменный пол, собирать огарки, заносить их в варильню и делать другую черновую работу.

Поздно вечером, когда все священники и прихожане покидали храм, неучам было дозволено задержаться с отходом ко сну для работы. И это воспринималось ими как великое благо.

— Смотри, Игнася, красота какая, — как-то произнёс Левон, охватив своды храма восхищённым, неожиданно просветлевшим после нелёгкого дня взглядом, и развёл руками, будто стараясь обнять всё величественное окружение.

— Что же здесь красивого, тьма кругом да песок на полу под ногами хрустит, — ответил Игнат и сразу предложил: — Надо бы прилежно вымыть, а то попадёт нам от Антония поутру.

— Да погоди ты! — встрепенулся Левон. — Вымыть, вымыть… Успеем мы до утра! Нет у тебя, Игнашка, никакого воображения, не выйдет из тебя творческого человека, будешь вечным истуканом у иезуитов! Но я тебе подсоблю, как друг помогу другу.

Левон скоро, словно и не было позади трудного дня, прошёл вдоль стен храма и зажёг все до одной только что поставленные в канделябры свечи. Громадный зал засиял множеством огней — настал черёд восхищаться Игнату. Он крутил головой во все стороны, стараясь объять взглядом каждый освещённый свечным огнём кусочек пространства под сводами храма. Во время литургии Игнат ничего этого не замечал, так как смотрел только в рот отцу Антонию и добросовестно повторял слова молитвы.

— Каждый раз, когда стою здесь на святой мессе, чудится мне, что глядят они на меня жалостливо, будто хотят сказать все вместе, хором: «Не туда ты, брат Левон, забрёл, на погибель свою ты сюда притащился…» Даже голоса их слышу — не ушами, а душой своей мающейся.

— Кто смотрит? Кто говорит? — спросил Игнат.

— Вот же дуралей, — без злобы произнёс Левон, — святые апостолы смотрят, да святой Иосиф, да Тадеуш с Франциском, а с ними святой Игнатий. А судья Дерналович — вишь, его портрет напротив амвона повис, — так тот ещё и насмехается. И прошу я Спасителя нашего Иисуса Христа, чтобы скорее избавил меня от мук этих. А он единственный из всех здесь молчит, а может, и говорит что, но не слышу я его.

Левон сел на пол посреди зала, вытянул худые длинные ноги и, задрав голову, устремил взор к высоким, утопающим в прозрачной сиреневой мгле сводам

— Не верю я, что эти святые обрели вечность. В Христа верю, а в них — нисколечко. Брешут нам, брешут!

Он взъерошил себе голову и неожиданно спросил:

— А ты, Игнася, желал бы жить вечно? Нет, не так, как эти святые. А ходить по земле вечно, непрестанно солнышку радоваться и ветру степному, любить без конца, добрые дела творить сколь душе угодно? Желал бы? А?

Левон в ожидании ответа вопросительно уткнулся в лицо Игната, а тот замер в замешательстве, потом откашлялся в кулак и неуверенно ответил:

— Жить вечно? Наскучит, небось…

— Жить наскучит? — Левон рассмеялся, да так громко, что своды звучным эхом размножили его смех.

— Ну и дурак же ты, Игнашка! Житие земное — всегда желанное. Хоть оно и не шибко сладостное, не может наскучить!

Левон живо подскочил со своего места и, простирая руки вверх, снова заливисто рассмеялся.

Игнат с трудом понимал, чего от него добивается друг, но переспрашивать не рискнул. Вместо этого, ступив ногой на чугунный люк квадратной формы с литыми узорами по краям и массивной ручкой в виде выгнувшей спину рыбины, спросил о другом:

— А это что за крышка? В подпол ход, что ли?

— Так это, Игнася, тот самый вход в подземелье, о котором я тебе давеча рассказывал. Но из храма только отец Антоний туда доступ имеет. Даже жирный Серафим с его позволения со своей книгой бухгалтерской лазит под землю через подвальную кочегарню.

— Ты, когда под речкой меня колотил, обещал поведать, что за тайна там хранится, к которой доступ имеешь.

— Тихо ты, межеумок! — Левон больно ущипнул его за бок. — Здесь даже стены слышат.

Игнат застонал от нежданной боли, а Левон хлопнул товарища по плечу и примирительно промолвил:

— Не дуйся, рохля, поведаю тебе тайну, но ровно столько, сколько твоя дурья башка вместит.

Они загасили огонь в канделябрах, сменили огарки на новые свечи и вышли на крыльцо. Над ними простиралось ночное звёздное небо. Игнат навесил на дубовую дверь большой тяжеленный замок и два раза звучно клацнул в скважине ключом. Повернувшись к двери спиной, друзья с низким поклоном перекрестились и одновременно сошли с крыльца.

— Ох и попадёт нам завтра за свечи. До конца жизни не расплатимся! — Игнат произнёс это, глядя на расположенные в нишах башен деревянные скульптуры четырёх святых — Игнатия, Станислава Костки, обоих Францисков — Боргиша и Ксаверия. Он словно пересчитывал их: все ли на месте?

— Не трясись, убогий, — весело отозвался Левон. — В варильне нынче рябой Мирон обитает, а он мне должок за хуторской сыр ещё с прошлого года не отдал. Так что свечей у нас за прощённый долг будет столько, сколько пожелаем.

Левон затащил его в укромное место за конюшней, где в кучах сушился конский навоз, резко толкнул в грудь сильными руками, да так, что Игнат больно ушибся спиной о твёрдую как камень бревенчатую стену.

— Я вот что хотел у тебя спросить. Чего рожу скривил? Не дрейфь, бить не буду.

Чувствовалось, что Левон желает поведать что-то особенно важное, но почему-то не решается. Глаза его воровски бегали, а руки теребили магерку[31].

— Что же это я хотел, Игнаська, у тебя спросить? Вот головушка моя садовая…

Наконец, он остановил свой взгляд на лице Игната, и руки перестали комкать головной убор.

— Ах, вот что… — притворно вспомнил Левон. — Ты Прасковью свою шибко любишь?

— Ну люблю, — этот нежданный вопрос смутил Игната, и он сразу ощутил, как жарким огнём загорелись уши. Стараясь унять нахлынувшее волнение, спросил у Левона: — Чего это ты вдруг?

— Ну люблю, — пискляво передразнил его тот, — уж больно некрасивая она у тебя: лопоухая да конопатая…

Игнат неожиданно для самого себя справился с волнением и без промедления ответил:

— Батя говорит, что красавица принадлежит всем, а та, что скромна лицом, только твоя.

Он дерзко, уже не боясь тумаков, вонзился взглядом в глаза друга и сказал самое важное, то, что давно уже для себя решил:

— Для меня главное, чтобы верна мне была…

И сразу перед взором Игната волшебно возникла его Прасковьюшка — круглолицая, румяная, с золотой россыпью на бархатных щёчках и очами цвета вешней воды.

— Ну и дурак!

Светлое видение растворилось в сумерках, рядом снова возник Левон.

— А я себе красавицу найду. Да такую, чтобы вся округа завидовала! Да чтоб мне взор и душу пестовала. А ежели куда на сторону зыркнет, так я ей, чтобы место своё знала, так рёбра пересчитаю — вмиг дурь из башки вылетит!

Левон пошарил вокруг осторожным взглядом и, понизив голос до сиплого шёпота, процедил сквозь широкую щербину в зубах:

— Да не об этом я хотел с тобой, друже, посудачить. Про баб — это я так, для затравки… Ну их всех…

Он вновь пронзил взглядом сумерки:

— Обещание своё возжелал я исполнить. Чую, времечко настало… Следит за мной кое-кто, ещё кто-то, кроме тебя, дурака… Ох как следит…

— Кто следит?

— Этого не надобно тебе знать.

Левон неожиданно цепко схватил Игната обеими руками за грудки и, дыша в лицо ядрёным чесночным духом, зашипел:

— Побожись, Игнася, что никто от тебя об этом не узнает, даже под жестокой пыткой! Даже ежели калёным железом! Божись! Осенись крестом, чтобы я поверил! Крестись ещё два раза! Нет, ещё пять! Да не зыркай на меня! Крестись, дуралей, и землю целуй! Чего вылупился?! Целуй, кому говорю!

Игнат исправно крестился, как приказал Левон, и даже целовал землю, выбрав место, где погуще трава.

— Чего бы тебе ещё такого выдумать, чтобы поверить? Поклянись святым Игнатием!

— Клянусь вечным и милосердным покровителем нашим святым Игнатием! — старательно произнёс Игнат, на всякий случай ещё перекрестился, потом упал на четвереньки и уже заученным движением стал страстно целовать траву.

— Ладно, будет тебе, — довольно произнёс Левон, — а то все одуванчики засопливишь, — и для острастки сунул ему под нос сухонький, с виду совсем неопасный кулачок: — Смотри мне, крестьянский сын! Ежели проболтаешься — не жить боле на сём свете ни тебе, ни мне.

Игнат не смел промолвить даже слова, опасаясь, что товарищ его вдруг передумает и он так и не узнает, что за страшную тайну тот скрывает.

А Левон и сам волновался не менее товарища. В волнении этом говорил жарко, путанно и не всегда понятно.

— Значится, так, помнишь, как весной наведывался к нам этот, как его, ректор из Вильни? Как же его кличут? Ах да, Мартин Почобут[32]! Важный такой дядька, статный…

Игнат очень

Игнат молча кивнул, и Левон продолжил:

— Помнишь, как отбирали воспитанников прислуживать за обедней?

И это Игнат хорошо помнил. Его настоятель не отобрал, сказав, что «уж больно у него рожа холопская, да к тому же неприлично конопатая».

И снова кивнул.

— Язык, что ли, проглотил? — недовольно бросил Левон. — Хоть бы хрюкнул в ответ. Так вот, подавал я на той обедне воду для омовения перстов и вино в кубки наливал. Перед тем три дня под началом придурка этого лупоглазого, — Игнат сообразил, что речь идёт о старшем монахе Серафиме, — на воде через оплеухи сей премудрости учился. Вина они пили шибко много и с водой его не мешали, в особенности Антоний. Так что тягал я из подвала кувшин за кувшином. Сам тоже на кухне малёхо отхлёбывал, когда Серафим не видел. А так как пойло то кислющее надо было им раз за разом в кубки плескать, то был я среди них почти неотлучно.

И вот когда четвёртый кувшин опустел, завёл Почобут разговор, по моему разумению, весьма странный. В зале темно уж было, свечи на столе шибко чадили, да им уж всё равно было. А я за спинами их в самой темени стоял, так что обо мне быстро позабыли.

Вот и говорит Почобут Антонию:

— Прочёл я ту книгу, что давеча передал ты мне, и крайне озабочен. Не ведаю, кем сей труд сотворён. Ежели он из присягнувших нашему ордену, то желал бы я с ним встретиться тайно.

— Наш он, звался Вольвромеем Янушкевичем, — перебил его Антоний, — учёный, из схоластиков, давеча принял четвёртый обет и метил в профессы[34]. Грех есть за ним — любил чахоточную простолюдинку, что вечно харкала кровью, даже на исповеди. Пережил её на десяток лет и вконец обезумел к своей кончине. Был отпущен ему грех прелюбодеяния. И, пока сей муж ещё был в уме, высоким решением допустили его к преподаванию естественных наук. Однако Господь нежданно-негаданно призвал сего безумца. Книгу нашли при нём в тот час, когда Вольвромей ещё дышал. Странные слова он произнёс, когда узрел её в моих руках. И не поверил я услышанному, так как счёл это блаженным бредом уходящего в райские кущи.

— Что же странного ты услыхал из уст его?

Антоний молчал.

— Говори же! — приказал Почобут, и тот повиновался.

— Уже испуская дух, произнёс он неожиданное: «Предать огню!» Так что Серафим доставил вам сей труд вопреки воле его усопшего создателя.

— Сам Серафим читал его?

— Я ему сие строжайше запретил. К тому же в латыни он не силён. Да и книга, как вы помните, прибыла к вам в ректорат упакованной в восковую бумагу, опечатанной сургучом и с моей личной печатью.

— Так и было, — подтвердил ректор, — но всё же спроси у него строго, как ты умеешь. Если нарушил твой запрет, знаешь, что делать…

Передавая во всех подробностях этот разговор, Левон тяжко дышал и непрерывно бегал глазами по сторонам, словно чувствовал какую-то бродившую рядом опасность:

— Как только Почобут произнёс это, так сразу и обернулся. Мне же стало шибко жутко, дышать перестал и в стену вжался так, аж хребет к кишкам прилип. Слава Богу, не увидал он меня — дюже пьян был — и продолжил беседу:

— Вот что я тебе скажу, брат Антоний. Труд сей содержит много ереси всякой, что повергает при чтении в уныние и подвигает к возмущению. Но если вчитаться в него глубоко и разумом попытаться познать, то открывает он ту истину, что никому из живущих доселе не открывалась. Никогда мы уже не узнаем, сам ли Вольвромей до этого дошёл или водила его пером воля Господа. Ясно одно: сие есть открытие, низвергающее все существовавшие когда-либо каноны в вере и науке. Нет, он не оскорбил Святое Писание! Но наполнил его новым смыслом, разумно и понятно обосновав научно. Он родил новый закон физического бытия, отрицающий смерть как бренный конец чада Божьего, Всевышним названного человеком. Ты только послушай, что написал, крамольник: «Если воскрешение Бога нашего Иисуса Христа не истолковывать как чудо, ниспосланное свыше Создателем, а принять как явление под стать законам физического бытия, ещё нам не ведомым, но определённо существующим вне нашего понимания, то приведёт сие к великому открытию, о котором паства Божья даже помышлять не смеет. Ведь говорит нам Писание: «Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна»[35]. Нам твердят, что не может быть бессмертия физического! Об этом ведает каждый, потому как не видит пути к нему! Так вот же он, этот путь! Он открыт мною! Благодарю тебя, Господи, за прозрение, дарованное мне, твоему ничтожному и покорному рабу!» Прочёл я это и углубился в труд сей, и потерял покой надолго, а возможно, навсегда. И в молитвах моих прошу Спасителя о прощении, потому как сотворил я великий грех, но о совершённом не жалею. Так как не по твоей воле, Антоний, а по воле Господа нашего послано мне сие испытание. И душа моя, закалившись в бдениях разума моего, во что бы то ни стало выдюжит сие искушение адских сил. Да, да, брат мой, усмотрев тень удивления на твоём челе, повторюсь более твёрдо, дабы не было у тебя сомнений, — адских сил!

Помню, что Антоний тогда вскочил со своего кресла, будто пчелой ужаленный, — Левон снова с опаской осмотрелся по сторонам, — но ректор зыркнул на него люто, аж у меня мороз по коже побежал, и настоятель наш телом обмяк и безвольно на место своё за столом опустился. Я уж хотел было покинуть их, дабы не слышать ничего боле, но ноги будто к полу приросли, и не смог я и шагу сделать. А сердце моё, Игнася, стучало так громко, что, думал, услышат они, и конец мне придёт. А Почобут из кубка своего смачно отхлебнул и уже не так яро продолжил свою речь:

— И вроде бы благо есть в труде сём великое, для всех и для каждого. И вроде бы в радости и довольстве надо бы благо сие встречать, мол, ликуйте, рабы Божьи! Открылась вам истина

И мне бы радоваться и ликовать как кормящемуся разом со всеми из дланей Божьих, но, слава Господу, не помутился разум мой, и имею я прежнее понимание, что поставлены мы над братьями младшими и паствой нашей, дабы блюли доверенные нам заповеди Божьи и мыслили, как Он нам велит, и жили столько, сколько Всевышним отмерено, не желая иного, и молились во спасение души своей грешной. И чтобы выбор пути земного каждым был связан с терзаниями и муками. И это то право, что даровано нам Отцом, и Сыном, и Святым Духом.

И посему, не умаляя важности, а возможно, и величия труда сего, откроюсь я тебе, брат мой, что изложенное в нём повергает меня в животный, леденящий душу ужас. Ибо молюсь я денно и нощно пред Спасителем нашим, радея за благополучие паствы нашей, и верую в то, что Господь слышит меня и благословляет на дела благие. Но глух станет Он к мольбам нашим, как только потянутся руки страждущих к сей книге. И рук этих будет не счесть! И станут они жестокими друг к другу, борясь за владение трудом сим манящим. И прольются реки крови человеческой в этой борьбе. И повергнется белый свет в безумие всеобщее. И в безумии этом без конца низводить будут друг друга сыны и дочери Божьи, стирать с лица земли жилища врагов своих! И иссохнут воды земные! И пламя пожрёт леса! И небо проглотит тьма беспросветная! И наступит на Земле ад кромешный, о котором мы сейчас не можем даже помыслить и который во снах своих самых кошмарных нам не увидеть! Так что, брат мой, за счастьем этим, с виду светлым и радужным, великое зло таится, — Почобут хлопнул ладонью по столу так, что посуда зазвенела. — И дан этот труд в руки наши самим лукавым во искушение. И ждут силы тёмные, когда покоримся мы соблазну этому и, повинуясь воле его, откроем врата ада ему и воинству его несметному.

Антоний слушал ректора, раскрыв рот, о вине позабыв, лишь скатёрку на столе теребил, будто сдёрнуть на пол собирался. А тот уж и не таился, как вначале, говорил зычно, раскатисто. Я даже бояться перестал, что сердце моё услышат, но от стены не отрывался. Видно, глотка у него пересохла, и сделал он глубокий глоток из своего кубка, а потом снова обернулся. Зыркнул зло очами и голову на грудь опустил. Я, как и прежде, стоял у стены во тьме и не шелохался. Затем ректор продолжил:

— Посему, Антоний, уразумел я, что за словами создателя труда сего таилось. И повторяю я слова эти, на смертном одре сказанные: «Предать огню!» Я по чину не генерал и не начальствующий над тобой, приказать тебе никак не могу. Остерегаясь, что весть о сём труде просочится в свет, сделал я краткий доклад Тайному совету[36]. На удивление не придали они сему событию должного значения. Согласились с моими доводами и тут же забыли. А посему у тебя, Антоний, имеется право выбора. Только молю тебя как сотоварища и собрата по вере и общему богоугодному делу: соверши верный выбор. Ибо может случиться страшное и уже непоправимое…

Левон завершил свой рассказ. Утомлённый, присел на траву и прислонился к бревенчатой стене конюшни. Словно чуя его промокшую потом спину, в стойле заржал молодой жеребчик. Игнат, ошарашенный услышанным, безвольно опустился рядом.

— Так что же это за книга такая? — наконец, решился он на вопрос, но на друга даже не смотрел, боясь снова нарваться на вспышку гнева и последующие жёсткие, болючие тумаки.

Но Левон был уже не в состоянии злиться. Он мягко обнял товарища, словно демонстрируя возникшую между ними новую неразрывную связь перед страшной тайной, и спокойно произнёс:

— Не надобно, Игнашка, тебе этого знать. Живи, как будто ничего я тебе не говорил. Я же, коль уже к этой тайне невольно притронулся, доведу дело своё до конца. Антоний ведь не послушался ректора, не спалил книгу, а схоронил в тайник за сокровищницей! Боюсь, что спохватится старик вскоре и всё ж предаст её огню. Потому тороплюсь я и на ворованных чернилах заношу по ночам сей труд в тетрадку. Даже не ведаю, насколько хватит меня, пока не свалюсь без сна.

Он вдруг больно сдавил плечо Игната, второй рукой цепко захватил его рубаху на груди и часто задышал в лицо уже знакомым чесночным духом:

— Об одном прошу тебя как товарища моего верного: не серчай, ежели когда обидел тебя. Я ведь не со зла, а лишь для того, чтобы ты, сопля зелёная, крепче был! Так вот, друже, коль со мной что случится — например, исчезну я, иль скажут, что сбёг я, иль медведь в лесу меня задрал, иль ещё что, — не верь брехне этой. Исчезать я не собираюсь и в лес давно не хожу. Но всё равно не ищи меня. Только тетрадку мою сбереги. В ней истина великая на все времена останется, коль книгу спалят. Тайник, где тетрадь хороню, я тебе покажу! Только смотри мне! — и его маленький кулачок в который раз уткнулся в нос Игната.

Игнат совсем не обиделся. Уже вовсе не боясь грозного товарища, спросил:

— Рябой Мирон говорил, что ректор из Вильни приезжал не просто так, а с ревизией, по поручению Тайного совета. И Антоний показывал ему какой-то «фонд ордена»…

Он не успел договорить. Левон змеёй зашипел ему на ухо:

— Любопытной Варваре на базаре ноздри порвали! А тебе и ухи твои висячие оторвут, и язык длиннющий обрежут, как только прознают, что тайной ты сей владеешь!

Хватка на плече Игната ослабла, и ладошка Левона переместилась ему на затылок. Парень сразу почувствовал, какая она мозолистая и горячая, но от этого на душе вдруг сделалось уютно и спокойно.

— Ладно, — смягчился Левон, — похоже, что вместе мы с тобой, дураха, помирать будем, и век наш ох какой недолгий. Слушай теперь, да не шибко запоминай. Значится, так, после трапезы и разговора того зашли они в потайную комнату в подполье. Я, хоть и опасался шибко, тенью

— За дверьми сего покоя хранятся все сокровища мира иезуитов. Не разделяю опасения Тайного совета — фонд находится в полной сохранности, всё его содержимое учтено до последней монеты.

И они вошли туда и остались там надолго. Я же решил не ожидать, вернулся в обеденную залу, прибрал со стола, оставил только вяленую оленину и принёс полный кувшин вина. А когда они воротились, стоял истуканом у обеденного стола, позёвывая в кулак, будто бы давно их жду.

— Ты куда, шельмец, подевался? — отец Антоний больно схватил меня за ухо. — Иль заботу свою запамятовал?

Я вывернулся и соврал, что за вином ходил в подвал. Он подозрительно на меня зыркнул и прогнал с глаз долой. А наутро чуток смягчился и за работу дал мне денгу[37].

Вот такие наши дела, Игнаська. Живи с ними теперь, пока живётся.

Левон обнял его, чего никогда ранее не делал, как будто прощался навсегда.

— Ты видел в нашем дворе, у костёла, большого рыжего пса? — затаив дыхание, спросил он. — Это собака того самого учёного, что нашёл бессмертие. Говорят, что на ней он ставил опыты. И отныне сей пёс вечен. Брешут, наверное, ой, брешут.

Он снова огляделся и разжал объятия.

— Иди почивать. А я желаю нынешней ночью ту книгу до конца дописать. Опасаюсь, что сожгут её на днях. Дурак Серафимка и спалит по приказу Антония. А ты не ходи за мной боле, Игнася, держись в стороне от беды.

Глава 23 Поиск продолжается. Погоня под речными водами

Михайлов ждал его там, где условились. Он снова был в своём чёрном танковом комбинезоне, через плечо болталась кожаная командирская сумка. Серёга залихватски развернул автомобиль на поляне поперёк жёлтой извилистой тропинки. Уазик недовольно рыкнул и, обдав майора густым чёрным выхлопом, замер перед входом в здание гауптвахты.

Ни слова ни говоря, Михайлов кивнул начальнику, тем самым подтверждая готовность к действиям.

— Веди! — скомандовал Шаганов.

Он даже не взглянул на встретившего их у входа начальника караула. Сейчас его ориентиром была широкая спина в чёрном танковом комбинезоне. Майор двигался уверенно по предварительно изученному маршруту. По дороге он комментировал предстоящие действия, таким образом не оставляя начальника в слепом неведении. И Шаганов был благодарен ему за это.

Первое, что услышал Алексей Васильевич от заместителя, его совсем не удивило:

— Урбонас как сквозь землю провалился…

— Я думаю, ты не далёк от истины, — ответил Шаганов. Он был почти уверен, что старшина гауптвахты играет далеко не последнюю скрипку в деле исчезнувшей карты и последовавших за этим событий.

— Сейчас зайдём с глухой стены и через хозяйственный тамбур спустимся в подвал, — комментировал майор. — Осторожно, здесь крутые ступени… Не торопитесь, сейчас открою люк.

В подвальной полутьме противно заскрежетали ржавые металлические завесы и послышался скрип сухого дерева. В этот момент в руках Михайлова вспыхнул свет карманного фонаря.

— Уверен, что через этот ход Урбонас вывел арестованного Синякова. Следуйте за мной, тут лестница уходит вниз винтом, держитесь правой стены, не споткнитесь, — майор сунул второй фонарь в руку Шаганову, и мрачный, пропахший кисло-горькой сыростью узкий спуск озарился тёплым электрическим светом. — Идём по схеме. Сейчас проследуем в галерею и через сто метров — в широкий тоннель. Он идеально прямой, тянется под рекой к рощице на противоположном берегу. В описании, которое вы мне дали, упоминается, что по этому тоннелю с того берега в 1812 году в крепость скрытно переместилась конница Багратиона, когда его войска преследовал польский корпус армии Наполеона.

Тоннель имеет восемь более узких ответвлений, по четыре с каждой стороны. Нам нужно будет свернуть в четвёртую галерею по левому краю.

Шаганову нравилась спокойная уверенность, с которой Михайлов говорил о подземных коммуникациях, а тот, словно почувствовав это, совершил небольшое отступление:

— Я ведь перед тем, как в контрразведку пойти, военно-инженерное училище окончил и шесть лет в инженерных войсках прослужил в КБВО[38]. Потому с этой схемой быстро разобрался, да и не мудрствовали тогдашние мои коллеги с этим подземным царством: все галереи возводились в параллельном и перпендикулярном порядках. Но именно четвёртая слева от основной магистрали имеет изогнутую форму и через пятьдесят метров от берега вливается в перекрёсток, или крест, как написано в вашей расшифровке. Предполагаю, что именно эта галерея строилась не военными инженерами, а умельцами из Общества Иисуса.

По приказу командующего округом ещё в конце 1970-х входы в тоннели залили бетоном, но местные следопыты кое-где надырявили лазы, а в галерее, что тянется под жилыми районами, горожане повсеместно соорудили домашние чуланчики под хранение овощей и закаток на зиму.

Шаганов хорошо помнил личное дело Михайлова. Перед тем как дать «добро» на его назначение, подполковник изучил его досконально. Родом из Полоцка, из семьи рабочих, есть старшая сестра и младший брат, школу и военное училище окончил с золотыми медалями, служил в инженерном полку в посёлке Сосны, что под Минском, по окончании Высшей школы КГБ продолжил службу в Группе советских войск в Германии, уже в новой ипостаси. «Имеет высокий уровень эрудиции. Отличный аналитик. Постоянно работает над повышением профессиональной подготовки. Отличается высокой исполнительностью и ответственностью за выполнение служебных задач», — значилось в характеристике майора Михайлова от предыдущего начальника.

Майор постепенно ускорял шаг, подполковник с трудом поспевал за ним. Их маршрут пролегал по центральной магистрали — широкой, с высокими округлыми сводами.

Желая немного сбавить ход, подполковник обратился к заму с формальным вопросом:

— Неужели успел всё здесь изучить?

— К сожалению, не всё. Уж больно жёсткие временные рамки вы мне поставили, Алексей Васильевич, — ответил Михайлов. — Но в теории, с учётом имеющихся подсказок, здесь всё просто. Ещё триста метров и свернём в кривую галерею, а там до тайника рукой подать. Если, конечно, в шифровке правда написана.

— Смотри мне, теоретик, не ошибись! — для порядка подчёркнуто строго предупредил Шаганов.

И в этот миг лучи их фонарей одновременно выхватили в метрах ста впереди тёмную фигуру, появившуюся как будто ниоткуда. Расстояние, разделявшее их, не позволяло рассмотреть её в подробностях. На мгновение мелькнув в освещённом пространстве, неизвестный прибавил ходу и стал стремительно удаляться.

— Что ж ты, теоретик, батареи не проверил, — зло бросил подполковник и тут же скомандовал: — Бегом марш!

Михайлов перешёл на бег ещё до того, как прозвучала команда. Тоннель не жаловал чужаков своим гостеприимством. Подземная тьма была настолько плотной и непроницаемой, что каждый шаг совершался с трудом, коварно сбивал дыхание, и движение теряло какую-либо ощутимую стремительность. Шаганову стало казаться, что он находится вне пространства и времени в какой-то тягучей, ватной, охватившей всё тело субстанции. Дышать становилось всё труднее, а ноги теряли мышечную силу. По звуку шагов впереди бегущего Михайлова подполковник ощущал, что всё больше и больше отстаёт от него и постепенно превращается в бесполезный прицеп. Это внезапно появившееся чувство больно резануло по сердцу и, словно чудодейственный стероид, заставило через силу прибавить ход.

— Урбонас! Остановитесь! — крикнул он в темноту и повторил ещё громче: — Остановитесь, Урбонас! Вас преследует подполковник Шаганов. Военная контрразведка!

Несмотря на солидное расстояние, шаги преследуемого были слышны отчётливо. Вот он звучно ступает по твёрдой каменной поверхности, вот легко, еле касаясь, шуршит подошвами по песку, через секунду ступни беглеца окунаются в воду. «Не замочив ступней», — ухмыляется про себя Шаганов и бежит, бежит, бежит, будто в никуда…

Ещё он слышит впереди хриплое размеренное дыхание Михайлова и больше ничего, только вдох и выдох, вдох и выдох… Звуки их шагов пропадают во тьме, как будто какой-то невидимый подземный зверь шаг за шагом поглощает это естественное звучание и глушит его своим ненасытным чревом.

Постепенно воздух становится легче и прозрачнее. Дыхание освобождается, и нет уже в нём того натужного хрипа. Тело каждой клеточкой, разогретой бегом, ощущает полуденную свежесть. Тьма плавно переходит в сумерки, и впереди робко брезжит серебряный дневной свет. Но шагов впереди уже не слыхать, они словно растворились вместе со своим владельцем в потоке свежего речного воздуха.

Свет обоих фонарей вспыхнул внезапно, но был уже совершенно бесполезен. Бесформенный пролом в бетонной стене хорошо виднелся невооружённым взглядом. Через несколько минут они, запыхавшиеся, потные, грязные, оказались на поверхности.

— Ушёл, гад! — первое, что произносит наверху Михайлов под дружный аккомпанемент птичьего хора. — Вон его моторка по реке чешет.

Шаганов ясно слышал далёкий звук лодочного мотора и видел, как вверх по течению быстро удаляется серая юркая точка, которая через несколько мгновений слилась с водной гладью и стала невидимой.

— Дальнейшее преследование бесполезно, — обречённо выдавил из себя Шаганов. — Пока мы раздобудем катер, Урбонас будет уже далеко. Да и выйти на берег он может в любой момент и в любом месте: в Вербках, Щатково, Березино.

Он с сочувствием взглянул на Михайлова и увидел перед собой расстроенного мальчишку с потухшим взглядом и опущенной в бессилии головой.

— Ладно, вытри сопли, — Шаганов постарался поддержать зама, — ещё не всё потеряно. Давай-ка разыщем эту проклятую тайную камору, а там видно будет.

Заветную комнату отыскали не сразу. Злые, матерящиеся, они слепо рыскали впотьмах, раз за разом подсвечивая стены фонарями, заглядывали в ставшую бесполезной схему этого необъятного подземного царства, то и дело натыкаясь на неожиданно возникающие простенки, тупики и ведущие неведомо куда галереи.

— «Сто саженей к югу и к западу сто ты пройдёшь», — раз за разом бормотал себе под нос Михайлов, но слова были слышны отчётливо, как будто отражались от кирпичных сводов и, усиленные в несколько раз, возвращались к поверхности земли, тесно переплетаясь со звуками шагов. Фонари больше не подводили, их лучи ползали по стенам, открывая взорам людей древнюю кирпичную кладку с многовековой плесенью, глубокими щербинами и бурыми пятнами неизвестной природы.

Под ногами постоянно мелькали юркие «стрелки» крысиных тел. К этим временным неудобствам офицеры привыкли быстро и уже не обращали на них никакого внимания. Самой большой и неожиданной преградой на пути к цели стал спёртый, густой, неподвижный, пропитанный сладковато-прогорклым запахом гнили воздух. Час назад во время безуспешной погони на этот тяжёлый дух — чужой для них и родной для глубокого подземелья под березинскими водами — они не обратили внимания, а сейчас, когда поиск тайника превратился в нудную затянувшуюся работу, этот смрад стал нестерпимым. По-хозяйски поселившись в пазухах носа и бесцеремонно гуляя в лёгких, дурной запах пьянил голову, шаг за шагом погружал сознание в состояние небытия. Шаганов уже подумывал свернуть поисковую операцию и продолжить её рано утром, как неожиданно на пересечении двух узких галерей в перекрестии фонарных лучей волшебно возникло тёмно-бурое прямоугольное пятно, утопающее в глубокой арочной нише.

— Глазам своим не верю, — чуть дыша, промолвил Михайлов.

В этот момент будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем, и фонари одновременно погасли. После всего, что они пережили в этом подводно-подземном мраке, очередное исчезновение света совершенно не удивило Шаганова. Под звук тяжёлого вздоха Михайлова он клацнул бензиновой зажигалкой и при свете крохотного огонька через два шага ступил под свод арки. Прямоугольное пятно оказалось небольшой чугунной дверью, покрытой неровным слоем ржавчины, с еле заметным литым узорчатым барельефом по периметру.

— «И впустит Иисус тебя в дверь на кресте галерей», — Шаганов процитировал строку из шифровки. — Крест галерей мы, кающиеся грешники, слава Богу, нашли. Это и есть тот самый перекрёсток. «Вот эта улица, вот этот дом…» Теперь, как гласит древняя подсказка, нам следует ждать второго пришествия Христа. Ты случайно не в курсе, когда оно состоится?

Вместо ответа Михайлов в полутьме пошарил рукой по кирпичной кладке вокруг двери и попросил:

— Алексей Васильевич, подсветите, пожалуйста, здесь.

Шаганов на секунду отпустил лапку у фитиля зажигалки. Огонь мгновенно погас, но через секунду ребристое колёсико с шершавым звуком высекло из кремния яркую искру, и снова среди густой безмолвной тьмы вспыхнул маленький огонёк.

— Вот он, Иисус, — радостно произнёс Михайлов и осторожно притронулся к небольшому, почти незаметному на стене чугунному распятию, расположенному в овальном углублении справа от входа в тайник. От прикосновения ничего не произошло. Тогда майор легко, со знанием дела повернул чугунное распятие Христа вправо, потом влево. В тишине раздался резкий металлический щелчок, дверь подалась вперёд и затем легко отворилась.

Михайлов пропустил шефа в открывшийся узкий ход и без промедления последовал за ним. Они прошли, чуть согнувшись, с десяток метров по извилистому коридору, дважды встретив по пути распахнутые настежь чугунные двери. Свет фонарей выхватил на поверхности пульты кодовых замков. Открыть каждую из них мог только тот, кто знает шифр.

Наконец, они оказались в сухом, хорошо вентилируемом и довольно просторном помещении — во всяком случае, при свете зажигалки создавалось такое впечатление, если не иллюзия. Дурной дух подземелья здесь совсем не ощущался. Находясь в центре зала, Шаганов усердно напрягал зрение, чтобы рассмотреть какие-то подробности вокруг, но света явно не хватало, и взгляду были доступны лишь расплывчатые очертания многочисленных настенных полок. Как только глаза стали привыкать к этой мягкой сухой полутьме, случилась очередная досадная неожиданность: зажигалка зашипела, словно извиняясь, и бессовестно завершила свою работу в качестве светильника.

Мы заблудились в этом свете.

Мы в подземельях тёмных. Мы

Один к другому, точно дети,

Прижались робко в безднах тьмы.

Алексей Васильевич с обречённостью в голосе процитировал когда-то полюбившиеся ему строки из стихотворения Максимилиана Волошина — и комната, словно по волшебству, озарилась ярким электрическим светом.

— Я подумал, что исправно работающая вентиляция должна иметь электрическую подпитку, — рука Михайлова ещё не оторвалась от рубильника на стене, его чумазое, с тонкими струйками пота лицо сияло скромной радостью.

— Молодчага, Михайлов! — похвалил заместителя Шаганов и тут же пошутил: — Не исключаю награждение тебя почётной грамотой по итогам года.

Помещение, в котором они оказались, по обстановке напоминало самый обычный склад: металлические, от пола до потолка стеллажи, размещённые вдоль стен, два громадных железных шкафа с распахнутыми настежь дверками и большой несгораемый сейф, открытый на общее обозрение, с совершенно пустым нутром.

Это подземное хозяйство не выглядело заброшенным — во всём чувствовалась рука хозяина: мраморный пол был тщательно выдраен, стеллажи, шкафы и сейфы аккуратно выкрашены тёмно-серой краской, лампочка под потолком укрыта матовым стеклянным плафоном. Никаких сомнений не было: хозяин у помещения был и наведывал его регулярно.

Может быть, сокровища, о которых говорится в дневнике Перова, здесь действительно когда-то хранились, но след их давно простыл… Урбонас как истинный хозяйственник содержит здесь всё в рабочем состоянии, как будто ждёт нового притока иезуитских богатств.

— Кстати, этой же серой краской окрашены двери камер на гарнизонной гауптвахте, — подытожил результаты осмотра Шаганов и отвесил внезапно пришедшую на ум шутку: — Надо бы дяде Паше подсказать, пусть овощи свои сюда завозит.

Как будто в поиске вещественного подтверждения своим словам, он внимательно осмотрел совершенно голые полки внутри открытых шкафов и сейфа и произнёс:

— Чтобы окончательно успокоить нашу не на шутку разгулявшуюся фантазию, придётся всё же поискать тот самый лаз, что так красочно описан в дневнике поручика.

Упомянутый Петром Аркадьевичем Перовым ход под стеной действительно был, но нашли его не сразу — в этом деле снова пригодилась инженерная смекалка Михайлова. Исследовав сантиметр за сантиметром на мраморном полу, он обнаружил, что одна из ножек несгораемого сейфа уходит крепким стальным стержнем в круглое отверстие одной из массивных плит, приютивших эту громадину. Легко прокрутив сейф на этой прочной оси, майор открыл небольшой, ровно на одного среднего роста человека, квадратный вход в лаз под стеной. Согнувшись в три погибели, следопыты по каменным, отшлифованным до зеркального блеска ступеням спустились под стену и, едва коснувшись крохотной мраморной площадки внизу, сразу поднялись по другую сторону массивной кирпичной кладки.

Безмолвно принявшее их небольшое помещение с высокими округлыми сводами также освещалось искусственным светом и было абсолютно пустым. Только древний, как эти своды, массивный деревянный стол, по виду из морёного дуба, словно музейный экспонат, инкрустированный светлым узором, возвышался по центру.

Не посчитав нужным комментировать увиденное, Шаганов, слегка отдохнувший после мучительных шатаний по подземелью, заметно окрепшим голосом произнёс:

— Подозреваю, что книга, о которой так захватывающе поведал Перов, тоже покинула эти своды: или сто лет назад, или сегодня на наших глазах.

Не прошло и четверти часа, как начальник караула лейтенант Сева Лисицкий, не скрывая изумления на детском безусом лице, наблюдал появление из «преисподней» главного особиста гарнизона и его заместителя — грязных, с гримасами разочарования на усталых физиономиях, но с блеском в глазах.

Шаганов прямо из караульного помещения через телефонный коммутатор набрал штаб, ему ответил дежурный капитан Лаврентьев.

— Саша, — по-свойски обратился к офицеру подполковник, — у меня в приёмной или где-то поблизости изнывает от безделья некий подполковник Дятлов из Центра…

— Вовсе он не изнывает, Алексей Васильевич, — мгновенно отреагировал Лаврентьев, — а сладко спит на диванчике. Даже обувь не снял, поленился.

— Всё равно! — Шаганов совсем не удивился этому сообщению. — Тащи этого соню к телефону! Взбодрю его немного!

Как только в трубке раздался сонный голос Дятлова, Шаганов постарался начальственным тоном, не терпящим возражения, быстро развеять сладостную дрёму:

— Игорь Степанович, приказываю вам транспортом междугороднего сообщения немедленно убыть за черту города, где посетить ближайшие населённые пункты, находящиеся в березинской береговой полосе в борисовском направлении! — В трубке послышался недовольный вздох. — Ваша задача — найти любую информацию о, вероятно, высадившемся в одном из них с борта речного судна типа «Казанка» с мотором «Нептун-24» сегодня после 18:00 Урбонасе Витасе Вальдемаровиче. Его приметы вам сейчас продиктует мой заместитель майор Михайлов…

— Алексей Васильевич, — раздалось в ответ, — разрешите воспользоваться вашим служебным автомобилем.

— Не разрешаю! — отрезал Шаганов. — Записывайте приметы! — и передал трубку Михайлову.

Отказ в аренде авто не был блажью местного начальника. Служебный уазик по его задумке был частью плана по поимке злодеев, который он намеревался реализовать в ближайшее время.

Шаганов был уверен, что Дятлов о полученной задаче немедленно доложит генералу, поэтому настроился на очередной неприятный разговор. Когда поздно вечером в его квартире раздался телефонный звонок, подполковник был уверен, что на проводе — высокое начальство, однако ошибся.

Звонила Маша. Радостно поздоровавшись, она спросила, что за странный старик живёт в их доме, который час назад читал ей отрывки из «Евгения Онегина» и «съел» все пять минут заказанного междугороднего разговора. Шаганов ещё думал, как ответить, а жена уже рассказывала, что Владик ушиб коленку во время вечерней прогулки по набережной, а у Славика обнаружилась аллергия на персики. В субботу они едут на экскурсию в Воронцовский дворец и на гору Ай-Петри. Море тёплое, солнце жарит нещадно, отдыхающих прибавилось, цены на фрукты астрономические, завтра в их санатории — концерт виолончелистов из Тулы. И завершила тем, что в данную минуту волновало её больше всего:

— У тебя усталый голос… Ты собираешься к нам?

— Собираюсь, — ответил Шаганов, и связь прервалась.

Через минуту телефон зазвонил

На этот раз он услышал в трубке голос Игоря Шерстнёва из гарнизонной прокуратуры:

— Алексей, я слышал, что ты потерял прапорщика Урбонаса. Так вот, я его уже отпустил под подписку. Весь день с ним провозились. Сам понимаешь… Эта тёмная история с беглым солдатом.

Шаганов не поверил своим ушам и, ещё надеясь на чудо, спросил:

— Он весь день пробыл у вас?

— Да, даже на обед не прервались, — ответил Шерстнёв. — С утра, ещё до смены караула, мы с ним следственный эксперимент на гауптвахте провели, а потом уже подробно пообщались для протокола. Ох, темнит он, но пока никаких зацепок…

Уже завершая разговор, Шерстнёв, видно, почувствовав состояние Шаганова, задал вопрос:

— Что-то не так?

— Теперь всё так, Игорь, — задумчиво ответил Алексей Васильевич. — Спасибо тебе за звонок. Ты позвонил вовремя…

Когда Алексей Васильевич заглянул в гостиную, профессор воодушевлённо играл в шахматы с его братом. Василий, несмотря на яростное сопротивление, постыдно проигрывал очередную партию. У него на глазах Эраст Ефимович грациозно разыгрывал белыми итальянскую партию, а его соперник, разыгрывая берлинскую защиту, старательно фиксировал каждый ход на ученическом листке в клетку.

Увлечённые игрой, приятели обратили внимание на хозяина квартиры лишь тогда, когда в их адрес прозвучал самый волнующий его в данную минуту вопрос:

— Кто-нибудь знает, где сейчас находится Норд?

— Шах и мат! — торжественно объявил профессор, безжалостно добивая поверженного соперника насмешливым взглядом. — Час назад, Алексей Васильевич, вам звонила супруга. Ввиду вашего отсутствия пришлось играть с ней сицилийскую защиту, но, по-моему, я был побеждён.

Василий, будто не услышав озвученные братом вопросы, попеременно смотрел на шахматную доску и в листочек с записями проигранных партий, стараясь понять, как профессору удалось его снова перехитрить.

— Кто последним видел Герасима? — уточнил вопрос Алексей Васильевич, повысив при этом голос. Он заметил, как сразу вытянулся Василий, а Эраст Ефимович даже ухом не повёл. Подполковник в эту минуту позавидовал его спокойствию. Однако профессор отозвался первым:

— Я, как всегда, проснулся в 5:00 и удивился, что его постель уже убрана, а чашка из-под утреннего кофе вымыта.

Звонок дежурному офицеру подтвердил предположение Шаганова: Герасим Норд, согласно временному пропуску, прибыл в штаб в 6:00, но не прошло и часа, как он в спешке убыл.

Только сейчас, под занавес тяжёлого трудового дня, подполковник вспомнил, как вчера Герасим говорил ему, что возьмётся за перевод текста из старинной тетради с самого утра, чтобы к вечеру его завершить.

За всё время подполковник Шаганов ни разу не был в своём кабинете, где определил рабочее место молодому учёному. Летучку проводил в приёмной — и Норда не мог видеть даже мельком. Догадка ледяной волной пробежала по спине, быстро перерастая в состояние уверенности.

Последний телефонный звонок подполковник совершил на служебную квартиру Михайлова. Майор, видимо, уже отдыхал. Когда, наконец, он поднял трубку, Шаганов уверенным тоном коротко произнёс:

— Ты мне нужен. Немедленно…

Оперативное совещание, проводимое подполковником Алексеем Васильевичем Шагановым поздним июньским вечером в его служебной квартире, не вписывалось ни в какие каноны теории штабной деятельности, но непременно когда-нибудь войдёт в учебники по организации оперативной работы как пример разумной инициативы в нестандартной ситуации. Так думал заместитель Шаганова майор Михайлов, удобно расположившись в предложенном хозяином кресле, что стояло у работающего для фона телевизора. С подчёркнутым интересом он внимал каждому произнесённому начальником слову. Заметив отсутствие Норда в квартире Шаганова, майор заподозрил неладное. Сразу припомнилось сегодняшнее утро, когда он по заданию начальника в его служебном кабинете изучал схемы подземных коммуникаций в районе крепости. Как только майор разместился за приставным столиком, ему в глаза бросилась совершенно пустая поверхность письменного стола шефа с древней тетрадью посредине, над переводом которой в данную минуту должен был трудиться Герасим Норд. Тетрадь была раскрыта на последней содержащей текст странице. Отсутствие Норда в кабинете его насторожило, и он решил при встрече сообщить Шаганову. Однако, увлёкшись тайными подземными ходами и древними секретами под рекой, попросту забыл об этом.

Состав совещавшихся мог вызвать удивление у любого здравомыслящего военачальника: два профессиональных контрразведчика, именитый учёный и писатель-прозаик средней руки. А вопросы, которые обсуждались в этом узком кругу, с точки зрения среднего обывателя, трудно поддавались какому-либо разумному объяснению.

— Коллеги… — подполковник Шаганов умышленно начал официально, чтобы настроить всех и каждого на серьёзный лад, но, окинув взглядом присутствующих, смягчился.

Из всей компании только профессор Пантелеев внешне выглядел расслабленным. Облачённый в широкие парусиновые брюки и клетчатую ковбойку, он вальяжно раскинулся на диване, заложив ногу за ногу, и растянул сухие тонкие губы в лёгкой, уже знакомой Алексею Васильевичу улыбке. С виду профессор казался беззаботным, довольным жизнью стариком, но во взгляде его — серьёзном, внимательном, вдумчивом — читалось желание быть полезным этому человеку в погонах, признание его лидером и готовность пойти за ним куда бы то ни было.

— Друзья, — поправил себя Алексей Васильевич, — ещё вчера я безраздельно доверял каждому члену нашего временного коллектива, который был вынужден создать для разгадки того, что сам разгадать не в силах. Поверьте мне на слово, безраздельное доверие никак не сочетается с моими личными установками на любые коммуникации в рамках профессиональной деятельности.

Он снова оглядел всю компанию и с откровенной досадой в голосе произнёс:

— Имея желание поскорее покончить с нашим делом, чтобы убыть в отпуск к семье, я, как последний дилетант, проигнорировал эти не раз проверенные жизнью установки. И, конечно же, ошибся!

Он на мгновение умолк и вдруг произнёс то, чего никто из присутствующих не мог ожидать от железного Шаганова:

— Мне стыдно от этого. Стыдно перед самим собой и перед вами!

Из рук Василия выпала шахматная фигура, которую он, стараясь унять нахлынувшее волнение, вертел пальцами. Чёрная пешка с глухим деревянным звуком ударилась о паркет и закатилась под диван. Никто не бросился её доставать. Алексей Васильевич замолчал, и в комнате воцарилась тишина, в которой было отчётливо слышно, как ходики на стене отсчитывают секунды.

Слова, прозвучавшие после паузы, грянули как гром средь ясного неба:

— Герасим Норд скрылся. Больше чем уверен, заветная книга, которую с завидным усердием защищает некто, в данную минуту находится в его руках.

— Так это его мы преследовали в подземелье? — спросил Михайлов.

— Урбонас в это время был

— Aditum nocendi perfido praestat fides![39] — театрально воскликнул Эраст Ефимович. — Подлец. Какой же он подлец! — Он схватился обеими руками за голову.

— Ты убеждён, что это действительно был Норд? — неуверенно поинтересовался Василий.

Алексей взглянул на брата, слегка прищурив глаза. Так они играли в детстве. «Прищурь глаза и сквозь ресницы узреешь правду, что не видна открытыми очами», — научила их бабушка. Когда в деревне вечером пропадал свет, они садились за стол, щурились, глядя в глаза друг другу при свете керосинки, и каждый желал прочесть мысли визави, чтобы потом воскликнуть: «Так это ты стащил топтуху[40] у дяди Миши? А мне влетело ни за что!»

Алексей видел расстроенное лицо брата и безошибочно определил причину этого состояния, что было сделать совсем не сложно. Василий не смотрел на него, он теребил в руках шахматную фигуру — на сей раз белого слона, или, как он любил говорить, офицера.

— Уже сейчас, вспоминая в подробностях ту сумасшедшую гонку на подземной трассе, я вижу перед собой именно Норда. Он на полголовы ниже Урбонаса, да и в плечах значительно уже. И ещё одна важная примета: Норд, как я успел заметить, немного припадает на левую ногу.

— Упал с каната в школьном спортзале, — со знанием дела пояснил профессор.

— А я и не заметил, — виновато произнёс Василий Васильевич.

— Алексей Васильевич, необходимо как можно скорее сообщить подполковнику Дятлову о приметах Норда, — высказался Михайлов. — Завтра утром он выйдет на связь.

Шаганов уже принял решение, но множество вопросов пчелиным роем кружилось в голове. Переориентировать Дятлова с Урбонаса на Норда? Но как ему это объяснить? Сказать, что связано с исчезновением топографической карты и людей? И прихрамывающий кучерявый парень к этому причастен? «А что он здесь делал?» — прозвучит в ответ вполне логичный вопрос. Шаганов осознавал, что из возникшей ситуации ему не выбраться сухим. Несанкционированное привлечение к решению оперативных задач гражданских лиц тянуло на служебное расследование с дальнейшим освобождением от должности, а может, и увольнением с военной службы, как говорится, без причитающихся почестей и привилегий. Он не оформил документально своих добровольных помощников (хотя это была обычная форма работы контрразведчиков). Но как бы он объяснил причину? Перевод древних сочинений в качестве филиала института истории? Смех да и только! Это выглядит вопиющей самодеятельностью и вызывает уйму вопросов, первый из которых — почему в числе внештатных помощников оказались старый, выживший из ума маразматик, родной брат контрразведчика и мальчишка, укравший важный вещдок? Второй, не менее важный вопрос: почему особый отдел гарнизона взялся за несвойственную ему задачу?

Нещадно исхлестав себя этими размышлениями, Шаганов решил, сославшись на занятость, не посвящать Дятлова в подробности дела, а строго и безапелляционно поручить искать Норда по имеющимся в их распоряжении приметам.

— Дятлов получит необходимую информацию, — ответил он не Михайлову, а себе, утвердившись в собственном решении.

Одновременно у подполковника родился план дальнейших действий — рискованный, в чём-то авантюрный, но единственный, который пришёл ему в голову после скрупулёзного анализа ситуации. Шаганов уже готов был отказаться от этого сценария, так и не озвучив перед товарищами. Однако, прокрутив его несколько раз в уме и дополнив кое-какими выводами на основании собственного опыта, решил сделать первый шаг — к победе или поражению. Но прежде ему пришлось выслушать покаяние профессора Пантелеева, содержавшее множество витиеватых фраз и недоступных для понимания слов. В лаконичном варианте всё это выглядело примерно так:

— Премногоуважаемый Алексей Васильевич, ваш покорный слуга профессор Пантелеев Эраст Ефимович, учёный с мировым именем, последний раз испытывал такой стыд, когда опростоволосился на публичном решении уравнения Шрёдингера, участвуя в 1971 году в Международном симпозиуме по физике в Дрездене. А ведь это основное уравнение квантовой механики, ключ к пониманию поведения частиц на квантовом уровне! Вы можете себе это представить: мелок в моих руках, не получая нужных сигналов от крайне взволнованного мозга, заблудился в константах на грифельной доске. Мне совестно до сих пор! Так же, как в эти минуты позора моё ещё крепкое сердце сжигает стыд за ученика Герасима Норда, которым я до последнего момента гордился и на которого наивно возлагал большие надежды.

Корю себя за то, что навязал его вам, солгав вашему мягкотелому доверчивому брату. — Василий при этих словах закашлял. — Сейчас признаюсь, что и сам неплохо владею латынью. Заражённый коварной гордыней, переложил такую ответственную миссию на морально слабого индивидуума. Этот позор будет сжигать меня изнутри до конца моих дней. Так же через всю свою жизнь я пронёс стыд за то, что предпочёл благополучие в семейных узах с дочерью важного партийного функционера созданию семьи с той, которую по-настоящему любил. Ах, Рита, Рита, прости меня хотя бы там, на небесах!

Также мне стыдно за то, что вчера я повелел Герасиму не переводить тетрадь, сославшись на некоторые особенности текста. Поверьте на слово, мною двигал исключительно научный интерес. Я желал под любым предлогом овладеть этими письменами и применить в исследовательской работе, которой я давно и бесповоротно увлечён.

Никогда бы не подумал, что в столь преклонном возрасте, когда впереди остаётся лишь крохотная капля жизни, за что-нибудь может быть стыдно. А мне действительно стыдно. Значит, я совестливый человек, и со мной можно иметь дело! Тем более именно сегодня мою иссушенную бытом душу посетило предчувствие близости моего парадного выхода под величественную симфонию серебряных фанфар!

Молю о прощении, и, если бы не проклятый артроз, я бы сейчас стоял перед вами на коленях. Делайте со мной, что захотите!

Алексей Васильевич еле заметно улыбнулся. Его тронул искренний монолог седовласого учёного мужа. Не желая накалять и без того раскалённую добела обстановку, он решил загрузить профессора тем, что не выполнил его ученик:

— Эраст Ефимович, я не держу на вас зла. Но вы должны сейчас же приступить к переводу тетради. Это необходимо завершить как можно скорее, чтобы мы, наконец, поняли смысл. Я очень на вас надеюсь.

Профессор сразу выразил готовность приступить к переводу незамедлительно. Михайлов по поручению начальника убыл в штаб за тетрадью. По возвращении, бережно сжимая её в руке как величайшую ценность, прямо в прихожей он получил новую

— Завтра с утра необходимо подключить всех наших помощников в гарнизоне и с их участием «через курилки» распространить дезинформацию о том, что мы нашли в тайнике древнюю книгу. И эта находка уже следующим утром после документального оформления будет отправлена в центр для подробного изучения. Для пущей достоверности байку можно украсить рассказом о наших сегодняшних мытарствах в царстве тьмы. Там я и вправду чувствовал себя так, будто нахожусь в библейском аду.

— Может, лучше организовать засаду у тайника? — предложил Михайлов.

— Это как раз не лучший вариант, — осёк его начальник. — Трудно представить, сколько времени нам придётся сидеть под рекой, а результат нужен немедленно! Входную дверь тайника опечатай сургучом, чтобы было видно наше недавнее присутствие там. Для пущей убедительности пусть наши люди там дежурят посменно с включёнными фонарями, что наверняка отпугнёт этих гадов, если они туда всё же сунутся.

— А мы будем ждать гостей наверху? — со вспыхнувшим азартом в глазах и широкой, от уха до уха, улыбкой на губах спросил Михайлов.

— Нет, — пошутил подполковник, — мы продолжим рыбалку.

Увлечённый чувственной тирадой учёного, Алексей Васильевич не заметил, как его брат покинул гостиную. Подполковник застал его на кухне, понуро стоящего у окна. На гулкий звук шагов по паркету Василий не обернулся и продолжал искать взглядом что-то, известное только ему. Алексей подошёл сзади и положил руку на плечо.

— Я знаю, ты сейчас коришь себя и думаешь, как оправдаться, я ведь тебя чувствую лучше, чем кто-либо. Прошу, не надо каяться. Мне всё ясно без слов. Я могу угадать всё, что ты скажешь, по пульсирующей жилке на правом виске, по взгляду, по нервно сведённым ладоням на груди.

Он крепко сжал плечо брата. Тот повернулся к нему лицом.

— Ничего сейчас не говори, — упредил его слова Алексей. — Я уверен, что ты искренне хотел помочь мне и хотел сделать это как можно лучше.

— Этот мальчишка, — промолвил Василий, — предал нас, теперь уже ничего не исправить…

— Именно всё исправить я намереваюсь в ближайшие сутки, другого времени у нас нет. И мы это сделаем вместе.

— Вместе?! — в глазах брата засветились крохотные огоньки надежды.

— Да, вместе, — подтвердил свои слова Алексей. — С этой минуты мы играем ва-банк! При этом каждый — свою партию, а в результате выходим на шах и мат!

— О партии профессора мне уже известно, — втянулся в разговор Василий. — Про Михайлова не смею спрашивать. А какая роль отводится мне — ничего не значащей маленькой чёрной пешке?

— Нет, тебе придётся играть белыми — что гораздо заметнее на чёрных клетках. И будешь ты не пешкой, а офицером.

— Прикажете приступить прямо сейчас, товарищ подполковник? — бодро отчеканил каждое слово Василий.

— Похвальная готовность! — с доброй улыбкой ответил брату Алексей. — Раз так, то шагом марш к умывальнику и немедленно сбрить эти дурацкие усы!

— Что? — недоумённо спросил Василий.

— Это приказ! — последовал ответ.

Через минуту из ванной комнаты раздался звук льющейся из-под крана воды.

Ранним утром следующего дня профессор разбудил крепко спящих братьев Шагановых:

— Veni, vidi, vici![41] — звенел на весь окрест его радостный, совсем не старый и даже молодецкий голос. — Dictum est factum[42]

Когда разбуженный этими воплями Василий Васильевич с трудом приоткрыл тяжёлые после сна веки, к своему удивлению, увидел перед собой бодрого, с сияющим счастливым взором человека, отдалённо напоминающего вчерашнего кающегося старика.

Через несколько минут после такой неожиданной для Шагановых побудки все обитатели квартиры сидели за кухонным столом и попивали утренний чай с бутербродами, мгновенно приготовленными хозяином квартиры.

— Ответьте мне, мои дорогие друзья: вы желаете жить долго и счастливо? — приторные хитринки мелькнули во взгляде учёного.

— Странный вопрос, профессор. Это нормальное желание любого здравомыслящего человека, — ответил за себя и брата Алексей Васильевич.

Видимо, такой ответ Эраст Ефимович и ожидал.

— Ага… — Старик звучно хлопнул ладошкой по крышке стола, да так, что в чашках одновременно звякнули три ложечки. — Значит, вы вполне нормальные среднестатистические люди. Именно такие самые обычные представители homo sapiens являются предметом пристального изучения моей лаборатории. И именно над удовлетворением этого с виду незамысловатого желания большинства населения Земли я работаю. Не над формулой счастья (она у каждого своя), а над формулой долгой жизни, настолько долгой, что может обозначаться математическим знаком бесконечности. Если вы попросите конкретизировать эту бесконечность, то я не стану далее умничать и с уверенностью скажу, что человеческая жизнь может длиться триста и даже пятьсот лет. Согласитесь, друзья мои, такие сроки можно назвать вечностью! Библия нисколечко не лукавит! И это не научная фантастика, а научная мысль, над претворением которой в реальность трудится крохотная, почти незаметная, часть мировой элиты, включая профессора Пантелеева, вашего покорного слугу.

Заметив, как Алексей Васильевич удивлённо приподнял брови, профессор в присущей ему манере в стремительной атаке бросился на рубеж недоверия, стараясь усмирить оппонентов ещё до того, как прозвучит любое возражение.

— Так вот, друзья мои, сегодня реальная продолжительность жизни человека на различных земных территориях и в разных странах варьируется от 45 до 85 лет. Весь научный и не только научный мир солидарен с моим утверждением, что это ничтожно мало. Среднестатистический житель планеты с такой математикой, как правило, не успевает выполнить главную миссию на Земле и часто уходит в мир иной на самом взлёте карьеры, в пучине амбициозных планов. В связи с этим человек в теории мечтает о пилюле вечной молодости, а на практике просит для себя у Всевышнего максимально долгого срока земного бытия.

Сегодня учёным известно более двух тысяч генов, связанных с продолжительностью жизни у земных организмов. Также мы знаем достаточно большое количество генов, отключение или активация которых у модельных организмов приводит к увеличению жизненного срока. В прошлом году нам удалось в пять раз увеличить продолжительность жизни подопытных червей, заблокировав у них работу группы генов. Если же рассматривать непосредственно жизнь человека, нам известны двенадцать участков ДНК, влияющих на сроки его биологического существования. При этом мы хорошо знаем гены старения, которые не мутировали и не отключились в ходе эволюции, их теоретически можно блокировать.

Дальше не буду продолжать, чтобы вас окончательно не запутать в научной казуистике. Заверю лишь в главном: уже сегодня возможно увеличить продолжительность человеческой жизни в разы. Да, в этом видится много грядущих последствий, содержащих фатальные риски: демографический взрыв, недостаток продовольствия и иных ресурсов на планете. Как следствие, глобальный голод и кровопролитные войны. Но это меня сейчас совершенно не

Он окинул взглядом свою небольшую аудиторию слушателей и, убедившись, что ни один из братьев Шагановых не готов к научной дискуссии, продолжил с ещё большим запалом:

— Прошу поверить мне. Уже при первом прочтении текста в тетради я понял, что более двухсот лет назад жил какой-то заблудившийся во времени гениальный учёный, раскрывший секрет долголетия, если быть точным — секрет vita aeterna, что означает «вечная жизнь». Согласен, что это выглядит невероятно! Конечно, всё написанное требует тщательного научного анализа, но, как говорили древние римляне, a posse ad esse[43]!

Профессор козырял прекрасным знанием латыни, и Василий Васильевич поймал себя на мысли, что это явное хвастовство старика его совсем не раздражает, а, напротив, вызывает доброе умиление.

— В который раз с удовольствием повторюсь, что моя лаборатория стоит на пороге величайшего открытия в истории человечества, способного в корне изменить устоявшееся представление о природе жизни и естественных регуляторах её естественного течения, — глаза профессора вспыхнули яркими огнями гордости, и он щедро одарил пламенными искрами своих благодарных слушателей. — И научный подход этого гениального автора весьма близок к тому, чем я сейчас занимаюсь. Удивительно! Да, мои дорогие друзья, удивительно то, что я и мой коллега из прошлого в своих взглядах сошлись на том, что в основе человеческого долголетия лежат не только законы физики, но и многовековые духовные корни человечества.

К большому сожалению, на фоне стремительного научного прогресса и развития технологий духовность как основа человеческого бытия теряет значение, день за днём растворяясь в новых ценностях, которые в большинстве своём таковыми не являются, а представляют лишь коварные метастазы на теле мировой морали, сложившейся в течение тысячелетий. От этой вопиющей дисгармонии все беды на земле. И если этот дисбаланс будет увеличиваться, можно сразу перечеркнуть не только мечты о вечной жизни, но и о будущем планеты. Духовность я рассматриваю как физическое явление, как неотъемлемую часть человеческого бытия.

Уловив лёгкое недоумение на лицах слушателей, профессор ещё более уверенно продолжил:

— Ваш покорный слуга уже давно перестал удивляться случайностям на жизненном пути. Ибо пришла стойкая уверенность в том, что моими делами и помыслами управляет рука Господа, а я — один из немногих избранных. Заметьте, друзья, что причисляю себя к агностикам, а под именем Бога подразумеваю Высший разум и волю Космоса. И я уверен в закономерности происходящего с нами здесь и сейчас как логичном завершении моего научного изыскания — долгого, тернистого, наполненного многими разочарованиями и маленькими, с виду незаметными, но исключительно важными победами.

И сейчас я могу утверждать, что до упомянутого мною сенсационного открытия остаётся один крохотный шаг, и он, несомненно, будет совершён благодаря находке, сделанной вами в этом прекрасном городе с милыми, отзывчивыми людьми. А иначе зачем совсем недавно в минском парке мы с Василием Васильевичем якобы случайно встретились? Зачем все мы, включая негодяя Норда, оказались тут? Зачем здесь, на берегу Березины, вдруг оказались «Духовные упражнения» с тайным сообщением иезуитов, дневник декабриста Петра Перова, древняя тетрадь, воспроизводящая такой же древний труд гения своего времени, и, наконец, досадно исчезнувшая прямо под нашими носами та самая Vita aeterna? Если вдруг кто-то мне скажет, что эта собранная «библиотека» — банальная случайность, я буду долго хохотать прямо в лицо наивному глупцу!

Весьма печально, что запись в тетради прерывается на самом, по моему мнению, важном месте: «А формула вечной жизни проста, читай, неискушённый человек, и удивляйся…» — эта мысль просматривалась в буром пятне, когда-то залившем страницу. И я уверен, что истина хранится в книге! Но для того чтобы в этом убедиться, необходимо вернуть её любым способом и как можно скорее. Ах, каков подлец этот Норд!

Старик промокнул выступивший пот белоснежным носовым платком. Хорошо изучивший его за последнее время Василий был уверен, что сейчас в качестве десерта прозвучит что-то особенно запоминающееся, и он угадал.

— И ещё, дорогие Шагановы… — промолвил профессор и прикрыл глаза. — Жуть охватила мою душу от внезапной догадки, что тёмно-багровое пятно на недописанной странице тетради — увековеченная временем кровь человеческая, вероятно, кровь невинно убиенного чада Божьего, того, кто вольно или невольно прикоснулся к тайне…

После своего эмоционального монолога Эраст Ефимович пробуравил взглядом товарищей:

— Над этими письменами витает дух смерти! — значительно повысил голос учёный, а затем почти шёпотом добавил: — Осознание этого щекочет мои и без того расшатанные нервы, но не даёт иного выбора, кроме движения по широкому тракту, ведущему к светлым и вечно манящим горизонтам истины.

Профессор завершил свою речь эффектно, словно ораторствуя на трибуне важного международного форума.

Как только «овации стихли», радиоприёмник выдал сигналы точного московского времени. Затем зазвучал приятный мужской басок: «Новости страны! На июньском пленуме ЦК КПСС Председатель Президиума Верховного Совета СССР Юрий Андропов назвал основные направления новейшей научно-технической революции, продвижение по которым обеспечит технологический переворот во многих сферах.

27 июня совершён успешный старт советского пилотируемого космического корабля «Союз Т-9» с членами экипажа на борту: командиром Владимиром Ляховым и бортинженером Александром Александровым.

Международные новости. Израильское правительство согласилось на частичный вывод войск из Ливана, оставив их в южной части страны. Польское правительство объявило об отмене военного положения и амнистии политических заключённых. Правительство Шри-Ланки ввело комендантский час в связи с нападениями на тамильскую общину».

Следом за международными новостями женский голос объявил: «А теперь к вестям региона».

Главным событием стал запуск очередного завода крупногабаритных шин на Белорусском шинном комбинате. Затем следовала информация о ремонте дорог в Бобруйске и наборе учеников во вторую музыкальную школу. Коллектив цеха № 8 завода резинотехнических изделий поздравил слесаря-ремонтника Гофмана Якова Шмуэлевича с шестидесятилетием. И в тот момент, когда Василий Васильевич принялся старательно мыть посуду после завтрака, радио ошарашило тем, что не ожидал услышать никто из участников утреннего чаепития:

«Вчера во время изучения подземных коммуникаций города военными специалистами Бобруйского гарнизона в старинном тайнике обнаружено раритетное книжное издание, датированное приблизительно началом XVIII века. Уникальная находка передана на временное хранение в архив краеведческого музея города. Завтра книгу для проведения научной экспертизы ожидают в Минске специалисты Белорусской академии наук».

— Вы это слышали? — Легко вспорхнул со своей табуретки профессор. — Книга найдена!

— Успокойтесь, Эраст Ефимович, это всё фантазии местной прессы, — охладил профессорский пыл Алексей Васильевич. И совсем тихо, больше для себя, чем для окружающих, добавил: — Ай да Михайлов! Ай да молодец!..

Новость об удивительной находке быстро разлетелась по городу и сразу обросла слухами — это уже была работа, проделанная контрразведчиками «через курилки». На улицах,

В дневном выпуске городских теленовостей находку прокомментировал исполняющий обязанности директора Бобруйского краеведческого музея Арон Лейбович Левин, но ценный раритет почему-то назвал «книженцией». Позже подполковник Шаганов узнает, что за это срежиссированное Михайловым телеинтервью тётя Рая простила ценному музейному работнику его долг. О какой сумме шла речь, знали только кредитор и должник, но, как выразился Арон Лейбович, если бы лахув[44] не был прощён, то пришлось бы продать свой дачный участок в четыре с половиной сотки под Титовкой.

Замысел операции с условным названием «Право выбора» разыгрывался как по нотам. Шаганов был доволен и не скрывал этого ни от подчинённых, ни от «минской команды».

Радость слегка омрачил звонок Дятлова по межгороду. Шаганов уже знал, что услышит, и угадал сказанное почти дословно.

Пронырливый и дотошный Дятлов быстро разузнал через местных жителей, что на «Казанке» с мотором «Нептун» в районе деревни Щатково вчера высадился на берег курчавый молодой брюнет в строгом, с коротковатыми брюками костюме. Парень слегка прихрамывал, на его плече болталась ученическая сумка из дешёвого кожзама. По всем приметам это был Герасим Норд. Как сообщил Дятлов, позже его видели на трассе Гомель — Минск, вероятно, похититель книги уехал на попутном транспорте.

Шаганов не стал объяснять звонившему причину резкой смены ориентировок для поиска объекта, сославшись на то, что разговор ведётся по незащищённой телефонной линии. Довольный проведённой работой, Дятлов снова намеревался прибыть в Бобруйск «для оказания помощи в поисках похищенной карты и исчезнувших военнослужащих» — этот факт вносил в стройную схему операции совершенно ненужный элемент. Сначала Алексей Васильевич решил направить Дятлова на поиски беглеца в Минск, но, поразмыслив, решил этого не делать, так как книга могла оказаться не в тех руках.

Профессор Пантелеев в поисках сбежавшего ученика непрерывно звонил в свой институт, родителям Норда и его девушке Полине, но Герасим нигде не появлялся, а Эраст Ефимович продолжал надоедать минским абонентам своими настойчивыми звонками.

Офицеры особого отдела гарнизона совместно с помощниками из N-ской воинской части активно бороздили город и окрестности в поисках Дениса Майского и Максима Синякова. В этой суете, помноженной на подготовку части к полевому выходу, о пропавшей карте будто подзабыли, во всяком случае, вслух о ней уже никто не говорил.

Глава 24 Выход на сцену тёмных сил. Ночная схватка

Бобруйск, 27 июня 1983 года

Подполковник Шаганов последним из офицеров покинул штаб. Его служебный уазик пересёк КПП в ту минуту, когда тонкий краешек алого солнца скрылся за горизонтом, услужливо уступая место холодному ночному светилу. Город медленно, словно смакуя каждую минуту сумерек, погрузился в мягкую вечернюю тьму, неохотно впускающую в себя неоновый свет фонарей.

Часовой, торопливо открывающий ворота у КПП, успел заметить, как осветилось строгое лицо главного контрразведчика гарнизона, прикуривающего традиционную вечернюю сигарету. Провожая взглядом газанувший под горку автомобиль, солдат вытянулся в струнку и залихватски приложил ладонь к головному убору.

Не прошло и часа, как в штабном дежурном помещении прозвучал последний, предусмотренный графиком докладов звонок из подчинённой воинской части с сообщением о состоянии дел. По краткости доклада было ясно, что в течение прошедшего дня ничего чрезвычайного не произошло. Череду вечерних звонков завершил начальник гарнизонного караула.

Довольный таким состоянием дел дежуривший по штабу капитан Костя Веремчук, всем известный балагур, недотёпа и лучший в мире знаток еврейских анекдотов, досматривал очередную серию «Семнадцати мгновений весны». На чёрно-белом экране советский разведчик Максим Максимович Исаев сладко спал за рулём припаркованного у трассы «мерседеса» под звуки мягкого баритона Ефима Копеляна. Костя, убаюканный картиной умиротворения в кинофильме и закадровым текстом диктора, клевал носом, развалившись в удобном кожаном кресле, подчиняясь чарам всесильного Морфея.

Вечерняя идиллия штабной дежурной службы прервалась внезапным звонком из города. Костя скривил недовольную мину и убавил громкость.

— Веремчук, здорово! — раздался в трубке хриплый простуженный голос. — Как там у нас в войсках, всё спокойно?

— Вроде спокойно, — лениво ответил Веремчук, одновременно старясь угадать звонившего.

— Шаганов убыл? — просипел голос в трубке.

— Так давно уже, — Костя покосился на настенные часы. — А это кто?

В ответ раздались протяжные гудки, через минуту дежурный спал крепким сном, а в эти мгновения на экране Штирлиц беспощадно крошил бутыль с дорогим коньяком о голову оберштурмбаннфюрера СС Холтоффа.

В это же время служебный автомобиль начальника особого отдела гарнизона, покружив по вечернему городу, припарковался у ресторана «Бобруйск». Подполковник на пару с водителем вошли в заведение. Сегодня здесь было не так людно. Седовласый администратор, вежливо поприветствовав Шаганова, провёл его и Сергея к столику у окна, по дороге поинтересовавшись, как здоровье Якова Моисеевича и Доры Исааковны. Не дождавшись ответа, лично принял заказ, известный каждому официанту: две тарелки салата «Весенний», каждому по порции картофеля по-деревенски с котлетой по-киевски и литровый графин клюквенного морса.

Не притронувшись к еде, подполковник стал с интересом разглядывать посетителей ресторана. В отличие от него, водитель Серёга уплетал сытный ужин за обе щеки, при этом украдкой наблюдал за начальником с доброй улыбкой:

— Жалко ваши усы, Василий Васильевич, очень симпатично они смотрелись. А без усов вы полная копия Алексея Васильевича. Он тоже любит вертеть головой, наблюдая за окружающими. Старайтесь только не сутулиться, он никогда этого не делает.

Василий Васильевич — а это действительно был он — никак не отреагировал на замечание временного подчинённого. Несмотря на подробный инструктаж брата: «Город должен увидеть, что я завершил свой рабочий день, в то время как мой рабочий день вступил в свою основную стадию, но об этом никто, кроме причастных к ней, не должен знать», писатель был сильно напряжён и очень волновался, так как считал возложенную на него миссию чересчур ответственной. С виду всё выглядело просто: изобразить начальника особого отдела гарнизона, отужинать в ресторане «Бобруйск» после тяжёлого трудового дня и демонстративно отправиться домой.

Главное, что особенно волновало Василия, — риск встретить в столь популярном месте близкого знакомого Алексея. И конечно же, опасения незамедлительно материализовались в виде подошедшего к их столику пожилого мужчины в просторной хлопковой рубахе белого цвета, голубых импортных джинсах, с элегантной тростью в руке.

Серёга выпучил на своего бутафорского начальника глаза и попытался игрой бровей что-то подсказать, но все эти мимические потуги не увенчались успехом. Василий Васильевич решил выпутываться самостоятельно, действуя наобум, но весьма решительно.

— У меня тут, милейший, половина публики в добрых приятелях числится. Если я с каждым брошусь обниматься, то уж точно останусь без ужина.

Старик, демонстрируя крайнюю степень удивления, задвинул на середину морщинистого лба седые брови, а Василий Васильевич, не давая ему опомниться, завершил общение, подарив надежду страждущему:

— А реванш обязательно будет, не сомневайтесь! Я удивлю вас защитой Каро-Канн с моими вариациями или, пожалуй, старо-индийской защитой. Мне больше по душе закрытые дебюты.

— Не перестаёте вы меня удивлять, Алексей Васильевич, — просипел под нос старичок и галантно откланялся.

Серёга прыснул в кулак.

— Ловко вы его отшили, Василий Васильевич. Вот только ваш брат играет в шахматы на любительском уровне и о такой классике, как вы сейчас озвучили, и слыхом не слыхал.

Серёга кольнул вилкой румяную котлету по-киевски, и на голубую каёмку тарелки брызнула жёлтая струйка растопленного масла.

— Ты знаешь, кто это был? — спросил не отошедший от смущения Шаганов.

— Конечно же, знаю! — не отрываясь от котлеты, ответил водитель. — Это дядя Изя, сосед Алексея Васильевича по лестничной клетке, никем ещё не побеждённый чемпион всех городских турниров по шахматам. Говорят, что он ученик самого Фишера.

Серёга снова прыснул в кулак, а Василий Васильевич после удачного, как он решил, общения с дядей Изей стал замечать, что многие взоры в ресторане заинтересованно следят за ним. Кое-кто из почтенной публики учтиво кивал ему, и он не менее учтиво отвечал. Но крайне неприятное чувство дискомфорта, поселившееся внутри, стремительно перерастало в жгучее беспокойство. Впереди маячила госпожа паника, он уже ясно видел её трясущийся заячий хвост.

— К нам движется дядя Зяма из «Военохота», — спокойно предупредил Серёга. — Сейчас спросит, не нужны ли вам экспериментальные блёсны Abu Garcia, но на самом деле ему интересна история с книгой, впрочем, как и всё, что происходит в городе. Потому как сплетни всегда в цене, их можно выгодно продавать в качестве наценки к мормышкам, крючкам и блёснам. Так что готовьтесь к заковыристым вопросам.

— Пойдём отсюда! — резко скомандовал Шаганов, даже не посмотрев в сторону пробирающегося дяди Зямы.

Бросив мятый червонец на стол, Шаганов спешно направился к выходу.

Через двадцать минут Серёга с газком и ветерком доставил Василия Васильевича на квартиру брата и, согласно полученным утром инструкциям, припарковался у подъезда. Так он делал всегда, когда подполковник Шаганов планировал ночную или раннюю утреннюю поездку. В таких случаях водитель спал у него дома на раскладушке и готов был пришпорить своего железного коня в любое указанное начальником время.

— Наша задача на сегодня выполнена, — с видом знатока подытожил водитель мучения Василия Васильевича. — Вас в лице начальника особого отдела видели ужинающим и убывающим в сытом состоянии на заслуженный отдых к домашнему очагу, а машина, припаркованная у дома, подтвердит настоящее местонахождение подполковника Шаганова. А в это время… ха-ха… — Серёга не мог знать, что происходило в это время, и всего лишь делал вид. Встретив взволнованный взгляд брата начальника, он сразу же сообразил, что Василий — слабая во всём, чересчур чувственная и лирически настроенная к жизни натура — переживает сейчас не за себя, а за родного ему человека.

Шаганов понуро удалился, оставив водителя на скамейке у подъезда. Но не успел Серёга выкурить свою привычную вечернюю сигарету, как после громкого удара входной двери перед ним снова возник Василий Васильевич, всё ещё в военной форме и в том же состоянии крайнего беспокойства.

— Поедемте скорее, Сергей. Я чувствую, что Алексею нужна моя помощь, — обратился он к огоньку сигареты, пылающему в кромешной темноте. — Понимаете, мы близнецы, мы очень чувствуем друг друга — даже на расстоянии. Когда Лёша сильно заболел в Забайкалье, я, ничего не зная об этом, тоже слёг в больницу в тот же день и с тем же диагнозом!

Огонёк погас… Серёга, не вставая со скамейки, постарался объяснить слишком эмоциональному писателю несуразность его просьбы:

— Алексей Васильевич таких инструкций не давал. Поэтому не надо самодеятельности, Василий Васильевич. Всё, что от вас требовалось, вы добросовестно выполнили. Идите домой и доставайте мою раскладушку с антресолей, а я ещё курну малёхо и подтянусь к вам.

— Дайте мне ключи от машины. Я поеду сам!

— Я поеду с вами! — неожиданно с крыльца подъезда раздался голос профессора Пантелеева.

Под таким мощным напором Серёга не сразу, но сдался и, «чтобы ему не влетело», взял слово со старших товарищей, что «наблюдение за объектом будет вестись скрытно и никакого вмешательства в оперативные действия» со стороны этих двух сумасшедших гражданских лиц ни при каких обстоятельствах осуществляться не будет.

В ответ Эраст Ефимович выразил готовность написать официальную расписку, но Василий Васильевич, доведённый своим беспокойством до крайней точки, в приказном тоне велел немедленно начать движение. Не прошло и минуты, как ещё не остывший уазик, весело побурчав на спящий двор, бодро покатился по нагретому за день сухому, как пустыня, асфальту. В салоне все молчали, только из автомагнитолы раздавалась «Песня о далёкой Родине» в исполнении Иосифа Кобзона. Первым молчание нарушил Эраст Ефимович:

— Весьма полезно использовал сегодня предоставленный мне за ударный труд выходной. Общался с пенсионерами у фонтана в центре города. Смею заметить, удивительные люди! Они так оптимистично говорят о будущем, словно собираются жить вечно. На рынке за гроши я насладился божественным вкусом горячего пирожка с ливером. Вот оно, сиюминутное счастье! А цыганка Неля — представляете, так же зовут мою нынешнюю жену — прямо на крыльце букинистической лавки за пятёрку нагадала мне романтический вечер, наполненный страстями.

— Я вас очень прошу, Эраст Ефимович, — отозвался на профессорскую лирику Серёга, — не покидайте сегодня без моего ведома салон автомобиля, и я гарантирую вам незабываемую романтику на уютной кухне Алексея Васильевича.

Похоже, что природа, мой дорогой друг, услышала вашу бессмысленную во всех отношениях мольбу, и мне уж не суждено в сей добрый вечер совершить променад по улицам этого гостеприимного городка, так как мой любимый зонт беспечно оставлен дома.

После его слов Серёга

Когда автомобиль свернул на уже знакомую Василию улицу Пушкина, где размещался музей, чёрные небеса ярко озарились замысловатой паутиной молний и мощный раскат грома потряс всё пространство вокруг. Через мгновение эта небесная какофония повторилась с многократно увеличенной громкостью, и кроны деревьев, повинуясь мощным порывам ветра, стали дружно царапать верхушками небо.

— Святая Богородица, спаси и сохрани! — раздался на заднем сиденье голос профессора. — Всё, что мы сейчас наблюдаем, уже описал Данте Алигьери в «Божественной комедии» как второй круг ада.

Словно в подтверждение его слов, небеса вновь раскололи молнии на тысячи чёрных кусочков и со страшным грохотом обрушили на утопающую в воде землю.

Трудно было понять, шутил профессор или говорил серьёзно, но на фоне оглушительных раскатов грома его слова звучали довольно убедительно:

— Не без оснований полагаю, что выход на сцену тёмных сил вот-вот состоится. А иначе зачем эти баснословно дорогие декорации?

Уазик, словно юркий речной катерок, раздвигая тёмные воды городских луж, занырнул за угол старинного заброшенного здания с большими окнами, безобразно заколоченными горбатыми досками.

— Вон он, ваш музей, — Серёга кивнул в сторону серого двухэтажного дома, еле виднеющегося за плотной стеной дождя. — Вам десять минут на наблюдение, пока я сбегаю к таксофону у аптеки. Маме позвонить надо, чтобы не волновалась. Эх, вода не беда! — вскрикнул Серёга и сказочно растворился под ночным ливнем.

Здание музея выглядело совершенно безлюдным. Но Василий Васильевич знал, что в нём сейчас находится его брат и выполняет в этих стенах важную и очень рискованную миссию, рискованную настолько, что… Он старался бескомпромиссно выдворять из головы эти мысли, но они настойчиво углублялись в её самые потаённые места и противно жужжали плотным пчелиным роем.

Судя по беспечному насвистыванию популярных мелодий на заднем сиденье, профессор чувствовал себя совершенно безмятежно. И это демонстративное спокойствие очень раздражало Шаганова. «И зачем он только потащился за мной! — нервно думал Василий Васильевич. — Это же надо, даже пожертвовал просмотром матча «Зенит» — «Динамо Минск»!» Профессор завершил художественное высвистывание песни «Гори, гори, моя звезда…» и перешёл к бравурному исполнению арии Кармен «У любви, как у пташки, крылья…».

Вдруг в окне на втором этаже, под самой крышей, неожиданно вспыхнул яркий жёлтый свет. Шаганов узнал это помещение по стёклам, наполовину замазанным белой краской. Совсем недавно он там был, роясь в многоликих документах. За этими по воле людей потерявшими прозрачность стёклами он подумал, что вот так незамысловато с помощью кисти и белой эмали от любопытных глаз скрываются тайны. Сейчас этот жёлтый свет притягивал взгляд, но краска на стекле не позволяла проникнуть глубже. Что сейчас происходило в этой единственной освещённой комнате в музее, оставалось только догадываться. Но творческое воображение рисовало Василию Васильевичу одну за другой трагические картины, где его брат в неравной схватке с нечистой силой терпит досадное поражение и лежит сейчас с рваной раной в груди, истекая кровью среди серых архивных папок, жалобно стонет и зовёт на помощь. Ужасные кадры, сменяя друг друга, с каждой секундой усиливали переживания Василия. Когда он, вконец взбудораженный, решился выскочить из машины и броситься на помощь к погибающему брату, жёлтый квадрат под музейной крышей вдруг на глазах звучно рассыпался на множество осколков, которые, оставив своё тёплое место позади, наперегонки с небесными каплями устремились к земле. Окутанное этим сверкающим стекляшками облаком, как в замедленном кинокадре, к земле приближалось какое-то тёмное пятно, отдалённо напоминающее вырезанный из чёрного картона силуэт человека с полусогнутыми ногами и широко, словно крылья, раскинутыми руками. Завершив свой эффектный полёт, «пятно» соприкоснулось с землёй и, кувыркнувшись поперёк большой круглой клумбы, начало, пошатываясь, двигаться к припаркованному под густым клёном белому автомобилю. Шаганов заворожённо следил за этим передвижением, умышленно не привлекая к наблюдению увлечённого своим высокохудожественным свистом Пантелеева.

Как только «пятно» немного приблизилось, он распознал в нём невысокого коренастого мужчину, сильно волочащего за собой ногу и плотно прижимающего к груди согнутую в локте руку, что и придавало фигуре видимую кособокость.

Когда первое оцепенение от внезапно увиденного покинуло Василия, он вдруг ясно осознал, что одна из нарисованных его бурной фантазией картин ожила: его брат по каким-то неведомым сейчас причинам повержен, а совершивший это злодей вот-вот безнаказанно исчезнет в непроглядном дождливом мареве.

«Что делать? Что делать? — сиреной взвыло доведённое до отчаяния сознание. — Спасать умирающего Лёшку или вступить в жестокую схватку с силами зла?»

В это время белый автомобиль, мгновенно поглотивший перекошенного водителя, с визгом елозя шинами по громадным и бездонным, как чёрные дыры, лужам, круто развернулся, ослепил ярким светом фар пассажиров армейского уазика и стал быстро удаляться. «Если бандит сейчас скроется, — промелькнуло в голове, — то все потраченные на его поимку усилия превратятся в пустую трату времени и сил, и тогда грош цена всему, что предпринял для этого мой брат Алексей».

Решение родилось в одно мгновение.

— Профессор! — заорал он, как безумец. — Бегите что есть сил в музей! Там Лёша!

Эраст Ефимович, наконец, заметил какие-то изменения в окружающей обстановке и сразу же завершил своё праздное времяпрепровождение.

— Милейший, уступите мне место за рулём, и мы быстро догоним негодяя! Я прекрасно вожу авто!

— Заткнитесь, профессор! — голос Шаганова достиг самой высокой из когда-либо доступных ему нот. — Делайте, что вам говорят!

Сзади резко хлопнула дверка. Уазик взревел, неохотно подчиняясь воле чужака, и, быстро набирая скорость, помчался следом за белым автомобилем, «хвост» которого зазывно маячил впереди, то исчезая, то снова возникая на редких поворотах.

В юности на пару с братом Василий учился в ДОСААФ водить автомобиль и, в отличие от Алексея, сдал экзамен на водительские права с первого раза. Через год, будучи уже студентом литинститута, Вася устроился подрабатывать шофёром «хлебовозки». Ежедневно он оттачивал навыки вождения на московских извилистых улочках и широких многополосных проспектах. Наверное, благодаря этому бесценному опыту чувствовал себя за рулём если не комфортно, то более-менее уверенно. Уазик, будто ощутив уверенную хватку на руле, прибавив ходу, буравил плотную завесу дождя глазами-фарами, изо всех сил старался зацепить светом «задок» беглеца и привязаться к нему крепко-накрепко, чтобы уже ни за что не отпустить.

«Алёшка, Васятка! Бяжыце дадому! Хавайцеся ад дажджу!» — откуда-то издалека слышится голос бабушки. Они не спешат откликнуться, скинув под летним навесом для косарей давно вылинявшие майки и шорты. Лежат братья рядышком в зелёной

«Алёшка, Васятка!» — зовёт бабушка. А струи дождя уже не так упруги и лишь щекочут живот, и братья дружно хохочут от этой щекотки. Насладившись вдоволь глупой забавой, они, не сговариваясь, повинуясь одному на двоих внутреннему зову, срываются с места и, едва касаясь ногами травы, летят наперегонки к большому, давно манящему их зеркалу озёрной глади. Стремглав врезаются в его ровную, бликующую на солнце поверхность и плывут, смешно фыркая по сторонам, загребая волну залихватскими саженками. Бьющие со дна холодные ключи один за другим остужают накопленный за день пыл, и от этого телу становится зябко, но приятно.

«Алёшка, Васятка!» — отсюда голос бабушки кажется очень далёким, но слышится ясно, как будто скользит вслед за ними по воде.

«Алёшка, Васятка! Адлуплю паганцаў!»

Васька даёт слабину и гребёт к берегу. Ну и пусть! Но он ни за что не вернётся, пока не встретится ему царь-ключ озера, главный над всеми подводными ключами! Его невидимый ледяной столб ждёт храбреца посреди водоёма, дабы дать этому городскому хорошую встряску и отправить восвояси. И вот он, долгожданный! Его холод чувствуешь загодя, и, как только тело пронзает миллиард тонких ледяных игл, хватай жадно ртом воздух и иди рыбкой ко дну! Там сожмёт тебя в своих ледяных объятиях глубина…

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Откуда это? Как будто звучит хор мальчишеских голосов над водой и приглашает в свою незамысловатую игру.

— Глубина! Глубина! Назови нам имена!

Наваждение медленно мелкими туманными клочками поднимается под потолок и там исчезает, прежде покружившись в сиреневой мгле вокруг большой старинной люстры. Ливень сквозь разбитое стекло хлещет по лицу, глаза медленно и тяжело открываются, острая боль пронзает виски, голова гудит, как чугунный колокол на древней часовне в бабушкиной деревне. Он ощущает не только звон чугуна, но и его неподъёмную тяжесть, и для того, чтобы оторвать затылок от пола, не находит сил. Так и лежит на старом, почерневшем от времени паркете, устремив взгляд к потолку. Там у самой люстры виднеется крохотное круглое отверстие от пули. Он хорошо помнит, что это стрелял Михайлов, пытаясь остановить преступника. Если бы ему не помешали, то, возможно, лежал бы злодей с ним сейчас рядом бездыханно. Кто же этому помешал? Тот, кто на мгновение опередил Михайлова своим выстрелом. То, как майор медленно оседает на пол и, завалившись на бок, замирает на месте, Шаганов видел, уже теряя сознание.

Мыслям постепенно возвращается ясность, и перед глазами всплывает то, что произошло здесь минуту назад. Минуту? А может быть, час назад? Или день, или год, или вечность?

Он верил, что на брошенную им вкусную приманку рыбка обязательно клюнет, так как выбора у неё не оставалось. И как только музей официально закрылся, по договорённости с руководством в лице новоиспечённой телезвезды Арона Лейбовича устроил себе место ожидания на стареньком, но ещё довольно крепком канапё в углу небольшой комнаты, называемой архивом. Отсюда хорошо просматривались входная дверь и квадрат большого плачущего дождевыми каплями окна. За двором, как было оговорено, из чердачного оконца под крышей соседнего здания следил Михайлов: он подал сигнал фонариком, когда вблизи музея припарковался белый автомобиль и из него выбрался чёрный, неузнаваемый в потоках ночного ливня человек.

Фосфоресцирующие стрелки командирских часов показали половину первого, когда с первого этажа послышался звук осыпающегося на пол стекла разбитой форточки и через несколько секунд раздались мягкие осторожные шаги по паркету. Шаганов слышал каждый шаг так же чётко, как бешеный стук своего сердца. Но не от страха оно стучало и не от ощущения приближающейся опасности. Им завладела неописуемая радость от осознания близкой удачи. Рыбка уже маячит у силков! Через минуту-другую тайна перестанет быть тайной!

Глубина! Глубина! Назови нам имена! Сейчас этот человек отворит незапертую дверь архива и окажется в ловушке. Михайлов намертво заблокирует ему отход назад, и дело будет сделано. На какое-то мгновение сквозь шум дождя пробился звук работающего двигателя автомобиля. «А это что за гости? Хотя мало ли кто может ездить по ночам, кроме злодеев», — успокоил он сам себя.

Вскоре дверь бесшумно распахнулась, и в образовавшемся сером прямоугольнике возник тёмный широкоплечий силуэт. Шаганов затаил дыхание и вжался телом в спинку канапе. Ручка пистолета мгновенно накалилась и своей рифлёной поверхностью плотно врезалась в крепко сжимавшую её ладонь.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем человек сделал два осторожных шага навстречу ему. Затем Шаганов дождался, когда в проёме распахнутой двери возникнет профиль Михайлова, встал в полный рост и включил свет.

Человек от неожиданности присел. Шаганов не спускал с него глаз, но пистолет сразу же опустил. Он хорошо знал этого ночного гостя и ожидал именно его. Однако до последнего надеялся, что придёт кто-то другой. Именно в отношении него он желал ошибиться, но все его недавние размышления извилистыми тропками привели именно к нему. И вот он стоит перед Шагановым, ошарашенный неожиданностью, при этом злой, напряжённый и готовый сражаться.

— Не спится тебе, дядя Паша, — с грустной усмешкой произнёс подполковник. — Видать, совесть замучила.

Жук ничего не ответил, лишь сбросил одним движением капюшон с рыбацкого дождевика и в поисках путей отхода оглянулся. Увидев за своей спиной Михайлова с пистолетом в руке, досадливо сморщился и вытащил руки из карманов плаща.

— С совестью у меня, слава Богу, всё в порядке, — его голос был хриплым, будто сильно простуженным, — как, впрочем, и у тебя, Алексей Васильевич. И потому твоя бессонница мне не совсем понятна.

— А я в последнее время, Пал Палыч, счетоводом в нашем гарнизоне подрядился. Считаю, сколько статей УК ты себе намотал. Вот ещё одна сию минуту прибавилась: самовольное проникновение на охраняемый государством объект.

— Ты верни мне книгу, Шаганов, и разойдёмся с миром, как будто ничего не случилось. А форточку на первом этаже, что ветром случайно выбило, добрые люди застеклят, даже не сомневайся.

Он снова оглянулся на Михайлова, тот не двигался с места, и Жук отдалился от направленного на него ствола пистолета, став ближе к Шаганову ещё на один шаг.

— Если эта книга принадлежит тебе, дядя Паша, что же ты её в домашней библиотеке не хранишь?

— А для меня та земля, что мои предки окучивали, а сейчас — я и дети мои, и есть дом родной.

Шаганов в ответ ухмыльнулся.

— Вы, товарищ прапорщик, или не в курсе,

Жук нервно сжал руки в кулаки.

— Да поверь ты! Не моя это книга и не твоя! И вообще — ничья! Ждёт она своего хозяина, что от Бога, а не от страстей человеческих! Вернуть её надобно! Вот и все дела! Тогда в один миг всё станет на свои места.

— Охотно верю, Павел Павлович, — не теряя лёгкую, чуть заметную улыбку на лице, ответил подполковник, — вот про эти самые места и расскажешь следователю. А мне в отпуск пора, семья заждалась. Ох, расстроил ты меня изменчивой погодой в Ялте. Не ожидал я, что на личное перейдёшь. Пришлось крымских товарищей попросить присмотреть за родными, у нас в органах это на раз-два делается.

— Я просто хотел тебя предупредить, хоть и знал, что глупо подставляюсь. Семье твоей, как и тебе, Шаганов, я зла не желаю.

Дядя Паша разжал кулаки и сразу же стал похож на давно знакомого Шаганову обаятельного добряка.

— Знал я, Алексей Васильевич, что в этих играх тебе не ровня и рано или поздно ты меня вычислишь, но не думал, что так скоро это случится.

Улыбка на лице Шаганова стала намного шире, в глазах блеснул огонёк самодовольства.

— Так ты же сам в этом и подсобил. Пацанёнок мне точь-в-точь твои слова передал о сухих стопах на глубине. Я как потом в шифровке это дословно прочёл, так сразу о своём товарище дяде Паше подумал. Хорошая игра «Глубина». Смышлёного ты мальчишку растишь. Тебя тоже жуком навозным в школе дразнили?

Дядя Паша не ответил, и Шаганов продолжил истязание:

— А уж когда прочёл письмо твоё дурацкое о погоде, отпечатанное на машинке продслужбы, сомнений почти не осталось. Почти… Всё же думал ещё на Урбонаса — он очень талантливо изображал таинственного иезуита.

— Верни книгу, Алексей Васильевич, — угрюмо произнёс Жук. — Тебе же это ничего не стоит, а мне может жизнь сохранить. Всё гораздо серьёзнее, чем ты думаешь.

Шаганов решил не говорить правду об исчезновении книги и в ответ промолчал. В архиве воцарилась мёртвая тишина, в которой было хорошо слышно, как шумит ветер за окном и мелко барабанит по подоконнику дождь.

Вдруг будто кто-то выключил в комнате свет, глазам от этого почему-то сделалось больно. Шаганов не почувствовал сильного удара в лицо. Только когда ударился затылком о пол, понял, что повержен. Когда же грянули два резких сухих выстрела — один за другим — и осыпалось разбитое стекло, он окончательно лишился сил.

На главной магистрали города — улице Минской — при свете уличных фонарей преследуемый Василием Шагановым белый автомобиль оказался всего лишь «запорожцем». Но управлял им умелый водитель. Пару раз машина вильнула к обочине, но тут же выровнялась и прибавила ходу. Василий выжимал из уазика все его недюжинные лошадиные силы. Постепенно расстояние между автомобилями сокращалось, несмотря на то что скорость значительно снижал беспросветный ливень. Дворники едва справлялись с потоками воды, льющейся с небес. Ещё не зная зачем, то ли таким образом издавая боевой клич, то ли требуя остановки, Шаганов нажал на клаксон, и уазик издал протяжный душераздирающий крик, после которого «запорожец» исчез из виду. Судя по уверенным манёврам, его водитель, в отличие от своего преследователя, хорошо знал город и мог легко уйти от погони. Однако, неожиданно появившись на следующем перекрёстке, «запорожец» снова принял на себя роль убегающего в этой занимательной игре. Так продолжалось несколько раз, пока справа не промелькнули громадные корпуса шинного комбината, а фары, с трудом пробиваясь сквозь ливень, выхватили из темноты знак с диагонально перечёркнутым названием города. «Запорожец» чуть увеличил разрыв и опять резко свернул вправо. На этот раз Шаганов решил рискнуть и юркнул вслед за ним. Погоня продолжилась по лесной грунтовке, где белая машина раз за разом цепляла бортами толстые стволы сосен. Василий уже подумывал, что раненый злодей выдыхается, но, как только они снова оказались на асфальте, «запорожец» внезапно ускорился. Когда после очередного правого поворота фары высветили дорожный указатель «Сычково», дорога стала извилистой. Василий, стараясь не снижать скорости, прилагал максимум усилий, чтобы не вылететь в кювет. Похоже, водитель «запорожца» решал ту же проблему. Его машина несколько раз уходила в занос, сильно кренясь к обочине. Шаганов снова подал протяжный звуковой сигнал. Теперь Василий ясно понимал, зачем что есть силы давит на клаксон: он страстно хотел, чтобы преступник знал — погоня за его спиной не ослабевает, каждый его манёвр будет виден и, что бы он ни вытворял, его обязательно настигнут.

Однако злодей под этот неблагозвучный аккомпанемент, словно заворожённый светом заяц, продолжал вилять в непрерывно сопровождающих его лучах фар.

Неожиданно в салоне уазика что-то зашипело, затрещало, и откуда-то издалека раздался незнакомый голос:

— Девятый! Девятый! Я десятка! Как слышите меня? Приём!

И через секунду — тот же голос и те же слова:

— Девятый! Ответьте десятке!

Василий не знал, стоит ли отвечать незнакомцу. Но даже если бы он решился на ответ, то не смог бы реализовать это технически. Да и что означали «девятый», «десятка» — тоже не знал.

Рация продолжала настойчиво голосить, когда «запорожец», взвизгнув тормозами, с сильным заносом влево резко свернул на узкую лесную дорогу. Василий не сумел среагировать на этот неожиданный манёвр, проскочил мимо, с досадой выругался, задевая бортом лапы придорожных елей, развернулся и вдавил педаль газа в пол.

В этот момент от мысли, что можно навсегда потерять вожделенный «запорожец», стало страшно. До боли напрягая зрение, Василий вглядывался в беспросветную ночную тьму, но ничего, кроме одинокого грустного фонаря впереди, не видел.

— Девятый! Я десятка! Ответьте на вызов! — верещала рация.

Машина, увязая колёсами в грязи, устало катилась вдоль выстроенных в ряд дачных домиков, разных по размеру и конструкции. Фары выхватили из темноты большой квадратный щит с белой надписью на тёмном фоне: «Садовое товарищество «Дубрава»«. Шаганов прочёл это вслух, после чего остановился, заглушил двигатель и, подчиняясь внезапной догадке, вышел из машины. В ночной тиши сквозь шум ветра и дождя пробивался недалёкий звук работающего двигателя. Беглец был поблизости!

— Вася, это Лёша! — прозвучавший из рации голос был близким и родным, и на душе сразу же сделалось непривычно тепло, как давно уже не было. — Если ты меня слышишь, то сними с металлической коробки справа от тебя трубку, нажми на ней тангеиту и

Василий вихрем влетел в салон и потряс радиоэфир уверенным докладом бравого вояки:

— Десятка! Я девятый! — он до боли в фалангах прижал тангенту к эбонитовой трубке. — Нахожусь в районе садового товарищества «Дубрава»! Преследую преступника!

С одного движения ключа зажигания новенький двигатель живо взревел, и автомобиль безропотно, как объезженный жеребец, ретиво рванул с места, подчиняясь незнакомому наезднику. Не прошло и минуты, как на узкой дачной улочке среди тёмных, утопающих в зелени силуэтов домов Шаганов увидел ненавистный белый «запорожец». Машина двигалась по-змеиному, неспешно, цепляя корпусом заборы по обе стороны пути, от чего деревянные щепки разлетались во все стороны. В голову пришла догадка, что силы раненого преступника на исходе. Эта мысль придала Шаганову ещё большей уверенности, и ночь над дачным посёлком взорвалась протяжным сигналом.

Небольшая голосистая дворняжка, прижавшись боком к забору, злобно облаяла нарушителя дачного спокойствия. Уазик быстро догнал беглеца, о чём оповестил его очередным протяжным сигналом. Каково же было удивление Шаганова, когда «запорожец» не свернул направо согласно направлению проулка, а с выключенными фарами продолжил катиться прямо, туда, где яркие вспышки молний подсвечивали быструю широкую реку. Ещё большее удивление вызвало то, что машина, не притормаживая, чуть подпрыгнула, как с трамплина, на обрывистом берегу и через мгновение, уткнувшись носом в воду, замерла с включённым движком.

Василий остановил уазик у самого края обрыва. Пробравшись сквозь густые прибрежные заросли к реке по размытому дождём глинистому берегу, он увидел на тёмной поверхности воды только белый прямоугольник крыши «запорожца», который, как сорванный с канатов паром, медленно сносило течением. В метрах пяти в тёмных рваных волнах беспомощно барахтался человек. При свете луны было хорошо видно его мертвенно-бледное лицо с чёрной дырой открытого рта. Он то исчезал под водой, то выныривал, чтобы схватить ртом воздух и снова уйти под воду. Невооружённым глазом было заметно, что сил сражаться со стихией у человека не осталось и жизнь его висит на волоске.

Недолго раздумывая, Шаганов скинул обувь и бросился в воду. Он считал себя хорошим пловцом. В детстве каждое лето Васятке, когда на пару с братом покорял воды большого озера у деревни, где жила бабушка, спасать неопытных городских, заигравшихся с местной глубиной, не раз приходилось. И сейчас, несмотря на беспросветный дождь и сильный ветер, он уверенно приближался к тонущему человеку. Он оказался рядом как раз в тот момент, когда тот в очередной раз исчез под водой. Василий пошарил взглядом вокруг, но ничего, кроме бушующих волн, не увидел. Не мешкая, он набрал полные лёгкие воздуха и стрелой ушёл на глубину. Ему повезло: в кромешной тьме среди леса колючих водорослей Василий столкнулся с тонущим. Ткнув его головой в мягкий бок, цепко ухватил за шиворот и, оттолкнувшись ногами от дна, поднял на поверхность. Человек по-звериному взвыл и стал жадно, надрывно хрипя лёгкими, глотать воздух, при этом пытаясь вырваться. Шаганов грубо выругался и, перевернувшись на спину, мёртвой хваткой сжал его шею под подбородком. Вдруг у самого уха сквозь острые вдохи отчётливо раздался сиплый голос:

— Отпусти меня, Лёша, Бога ради. Мне уже всё равно…

— А мне не всё равно, — тяжело дыша, ответил Василий и уточнил, как он считал, в данный момент очень важное для него: — И я не Лёша!

Имя брата он не просто произнёс, а прохрипел изо всех сил. Преступник сразу же обмяк и безропотно отдался в руки своего спасителя.

Выбравшись на скользкий глинистый берег, они в обнимку, падая и с трудом поднимаясь, добрались до большой поляны, окружённой густым тёмным лесом. Там их уже поджидали милицейская машина и карета скорой помощи с включёнными проблесковыми маячками. Под эту разноцветную иллюминацию задержанного преступника погрузили на носилки и сразу же увезли по направлению к городу. При свете автомобильных фар Василий успел разглядеть незнакомца — крепкого, широкоплечего, с непропорционально короткими мускулистыми руками, большим выпуклым лбом и взглядом исподлобья. На мгновение ему показалось, что он уже где-то встречал этого человека, но память отказывалась что-либо выдать по этому поводу.

Ливень постепенно ослаб, превратившись в лёгкую, едва ощутимую морось. Василий, увязая босыми ногами в мокром прибрежном песке, насквозь продрогший, но безмерно счастливый, вернулся к оставленному на обрывистом берегу уазику. Машина с включёнными фарами и работающим двигателем ждала его на том же месте. С трудом отыскав в темноте туфли, он снял с себя военную форму, тщательно выжал её и снова надел. Затем сел за руль, захлопнул за собой дверку и положил правую ладонь на рычаг переключения передач. Но не успел тронуться с места, как с заднего сиденья раздался родной голос:

— За угон транспортного средства ответите по закону!

Салон взорвался дружным заливистым смехом Алексея Шаганова и профессора Пантелеева. Алексей хохотал громко и раскатисто, как хохочут добрые и честные люди, а Эраст Ефимович — тонко и трескуче, как человек осторожный и недоверчивый. Василий попытался подражать брату, но у него это плохо получалось. Но он не стал заморачиваться и смеялся от души — искренне и беззаботно, словно в детстве, — и чувствовал, как счастливые слёзы тёплыми ручейками струятся по щекам.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 30 декабря 1831 года

Ах, какие сегодня невероятно яркие звёзды на ночном небосклоне! Никогда таких не видывал. Словно очистился мой взор от пелены, безвозвратно стирающей яркость жизненных красок. Будто стало ко мне небо ближе и родней, и манит меня к себе, и зовёт, словно знает, что конец мой близок и что пора мне собираться в звёздный путь. Вот она, вечность! Безвременье! Сияет над моей головой. А здесь, где я существую, уже давно не живя, всё бренно, всё подвержено тлену. Даже камни, даже песок… И это бескрайнее небо сверкает несчётной звёздностью своей, живёт нескончаемой жизнью, словно в назидание людям: «Смотрите, есть бессмертие, но оно недосягаемо для вас, живущих на затоптанной, заплёванной, загаженной, погрязшей во грехе Земле!»

«Бог не сотворил смерти и не радуется погибели живущих, — сказано в Писании, — ибо Он создал всё для бытия, и всё в мире спасительно, и нет пагубного яда, нет и царства ада на земле. Праведность бессмертна, а неправда причиняет смерть!»[45] Ложь, ложь, ложь! Вокруг нас и в нас самих живёт ложь! Обман, который мы сами изощрённо сотворяем и, сотворив, в него веруем. И потому нет нам прощения Божьего и нет нам

Глава 25 Расставим всё по местам

Я очами воображения вижу необозримые пылающие огни и души, словно заключённые в горящие тела.

Из «Духовных упражнений» Игнатия Лойолы

Бобруйск, 28 июня 1983 года

На следующее утро, перед тем как выдвинуться в военный госпиталь, Алексей Васильевич выслушал прямо на пороге штаба подчёркнуто радостный доклад начальника секретной части о том, что потерянная карта чудесным образом обнаружилась вчера вечером на его рабочем столе в «секретке». Часть убыла на полевой выход, а молодого прапорщика оставили специально для доклада начальнику особого отдела о находке. Услышанное, конечно же, порадовало Шаганова, но он не стал торопиться с докладом в Центр и, якобы для порядка, поручил секретчику ещё раз всё проверить.

Встреча подполковника Шаганова с прапорщиком Жуком состоялась в госпитальной палате для находящихся под арестом военнослужащих. Она зорко охранялась нарядом милиции, у входа постоянно дежурил постовой, к арестованному периодически наведывался специально назначенный для этого сотрудник. Когда Алексей Васильевич открыл в неё дверь, в глаза сразу же бросилась свежевыкрашенная белым решётка на большом светлом окне. Она делила свет на ровные квадратики, и казалось, что это какой-то незамысловатый узор, украшающий оконный проём.

В воздухе витал специфический запах медикаментов, присущий таким местам. Единственная кровать, расположенная по центру, была оборудована креплением, по виду напоминающим маленькую виселицу, а в качестве казнённого на ней болталась облачённая в белоснежный гипс нога прапорщика.

Дядю Пашу было трудно узнать. За одну ночь из пышущего здоровьем жизнерадостного крепыша он превратился в безжалостно истерзанного жизнью горемыку. Осунувшееся лицо с чёрно-синей щетиной, глубоко запавшие глаза в обрамлении тёмных кругов, еле заметная полоска тонких обескровленных губ делали его похожим на утомлённого годами старца.

Шаганов, не ожидая приглашения, присел на прикрученный к полу табурет и поправил слегка сползший с плеча белый больничный халат. Со стороны могло показаться, что он просто навещает заболевшего товарища, сейчас достанет из саквояжа нехитрые гостинцы и, с улыбкой преодолевая слабые возражения, водрузит всё принесённое на прикроватную тумбочку. Но вместо яблок и бутербродов из портфеля был извлечён толстый рабочий блокнот и простая шариковая ручка.

Алексей Васильевич был настроен решительно. Только что он навестил своего помощника, пережившего ночью операцию по извлечению пули из левого плеча. Баллистическая экспертиза, оперативно проведённая с помощью Шерстнёва в военной прокуратуре, показала, что выстрел был произведён с расстояния десяти-пятнадцати метров. Но самое главное — пуля выпущена из пистолета, пропавшего два года назад во время учений округа. Оружие долгое время принадлежало офицеру управления и имело характерный дефект в глубине ствола, неизменно оставляющий след на выпущенных из него пулях.

Участие огнестрельного оружия значительно осложняло дело, так как направляло его в официальное русло. Теперь руководству придётся докладывать всё как на духу, при этом подробно объяснять причину участия военной контрразведки во всех этих полумистических событиях. Эх, готовься, Алексей Васильевич, к служебному расследованию, которое, конечно же, поручат Дятлову. И не трудно догадаться, что всё это закончится уходом подполковника Шаганова в запас.

Они впервые за всё долгое время знакомства не поздоровались друг с другом, хотя дядя Паша открыл было рот, но, как только столкнулся с холодным взглядом подполковника, плотно сомкнул губы.

Он понял, что уже никогда не будет прощён, и сразу же свыкся с этой реальностью. Его тусклый, безразличный взгляд устремился куда-то ввысь, сквозь прутья оконной решётки.

— Скажите, прапорщик, — приступил к допросу Шаганов, — каким образом и от кого вам стало известно о похищении карты военнослужащим воинской части, в которой вы проходите военную службу?

— От прапорщика Урбонаса, — после недолгой паузы безразличным тоном ответил Жук. — А ему об этом рассказал солдат, помещённый в пятнадцатую камеру гауптвахты… как же его… ах да, Синяков.

— Что именно вам рассказал прапорщик Урбонас? — твёрдо прозвучал второй вопрос. Шаганов говорил до предела жёстко, внимательно глядя в глаза дяде Паше.

— А то, что весь этот спектакль срежиссировал подполковник Маланчук. Когда он нашёл среди наших военнослужащих профессионального водолаза, то пообещал тому солидную долю от найденного клада. Лейтенант Майский — фанатичный кладоискатель — сразу клюнул на приманку и без промедления в буквальном смысле ушёл под воду. Но перед этим, чтобы без толку не пахать носом речное дно, запросил карту глубин. Тогда ушлый Маланчук и придумал сценарий похищения. Имея служебный доступ к секретному отделению, он изъял с хранения комплект листов для рабочей карты. Маланчук часто так делал перед учениями, штабными тренировками и полевыми выходами. А затем поручил чертёжнику Синякову к утру нанести на склеенную из полученных в «секретке» листов карту учебную обстановку, согласно замыслу предстоящих манёвров.

Чертёжник, конечно же, не был посвящён в эту схему, его использовали вслепую. Всё было грациозно разыграно, когда Майский заступил помощником дежурного по воинской части. Синяков, как обычно, после отбоя притащил склеенную из отдельных листов топографическую карту в ленинскую комнату. Но как только нанёс обстановку, среди ночи его вызвал к себе якобы для уточнения задачи специально задержавшийся на службе Маланчук. Когда же солдат вернулся, чтобы завершить работу, карты в комнате не обнаружил. На столе пёстрой россыпью валялись цветные карандаши и ножик для их заточки. В его отсутствие в подразделение якобы для проверки соблюдения распорядка дня заходил помдеж[46] лейтенант Майский и, пока Маланчук отвлекал солдата, похитил карту, сложив её в несколько раз и засунув под бушлат за пазуху. Когда на следующее утро Синяков доложил Маланчуку о пропаже, тот изобразил ярость и спрятал солдата, пока суд да дело, на гауптвахту, якобы за нарушение распорядка дня. Вроде и не придерёшься — Синяков действительно совершил нарушение, работая после отбоя, вот только не по своей воле…

Дядя Паша сделал паузу и окинул тоскливым взглядом загипсованную ногу.

— Кто стрелял в Михайлова? — голос Шаганова звучал холодным металлом.

— Этого я знать не могу, — невозмутимо ответил прапорщик, — ей-богу, не ведаю. Всё, что знаю о краже карты, я рассказал, а остальное вам известно и без меня.

— Далеко не всё мне известно, хоть о том, что вы рассказали, я и сам додумался, тем более это было несложно сделать.

— Не сомневаюсь, — еле слышно промолвил дядя Паша и вдруг взорвался, как разбуженный вулкан: — Не могу я так, Алексеевич! Не могу! Если хочешь по душам поговорить, чтобы нутро своё я наизнанку перед тобой вывернул, как раньше бывало, давай хоть изобразим, что не враги мы друг другу. А когда я тебе всё как на духу расскажу, то поймёшь ты, что не

Шаганов достал из кармана брюк смятую пачку «Орбиты», неспешно закурил. Жуку, вопреки давней привычке, сигарету не предложил. Прошло несколько долгих, томительных минут, прежде чем он заговорил снова:

— Не умею я, Павел Павлович, притворяться, ты уж прости. Здорово ты мне насолил, да и не только мне. Ты волен вести себя, как желаешь, но от меня потворства не жди.

Дядя Паша с пониманием кивнул и уже не таким официальным тоном произнёс:

— Дурак твой лейтенант, — он снова покосился на загипсованную ногу. — Полный дурак, молодой и глупый. Алчность его сгубила, не жалко его. Другим в назидание, чтоб каждый такой остолоп знал — алчность губит. Сразу скажу, всё равно ведь спросишь: нет там давно никаких сокровищ. Был фонд, да весь сплыл. Помнишь ту историю о забайкальских ревизорах, грабивших продсклады? Так вот, здесь точно так, как под копирку. Вывозили сто последних лет из-под реки золото порциями под разные, порой высосанные из пальца нужды. С виду всё было законно: письменное повеление генерала о необходимости финансирования чего-то, заверенное его личной подписью и скреплённое сургучной печатью, — не придерёшься. Фонд больше по известным причинам не пополнялся и постепенно исчез. Последний ящик с пятью килограммами золота в слитках, согласно записи в журнале, вывез в 1943 году некий немецкий предприниматель по имени Карл Курт.

Если что, я к этому разграблению никакого отношения не имею. Журнал этот у меня хранится и пухлая папка с расписками на разных языках, даже на фарси. Мне в 1982 году уже досталась совершенно пустая комната под рекой с известным тебе тайником. Стерёг я лишь святыню! А лейтенант с подачи Маланчука, будь он неладен, рьяно принялся искать клад, да ещё солдата желторотого вопреки воле его к этому привлёк. Не ровен час, подобрались бы они к книге, как она там называется.

— Vita aeterna, — напомнил Шаганов. — Ты хоть знаешь, что это за книга?

— Конечно же, знаю, Алексей Васильевич, — ответил прапорщик. — Да не для нашего с тобой она ума. Не лезь туда, Лёша, Христом Богом тебя прошу. Не лезь!

— Поздно, Паша, уже залез, — он поймал на себе лютый взгляд дяди Паши, но спокойно, как умел это делать, продолжил беседу: — Что с лейтенантом и солдатом?

— Живы они, живы, не моргай так! Я ведь это образно говорю о лейтенанте, хотя, думаю, погоны с него снимут. Вместе с солдатиком он живёт на деревенских харчах в деревне Заполье Кличевского района, в доме моей покойной тётки. Присматривает за ними мой человек из дальней родни. Отпустит он их восвояси, как только надобность в том отпадёт. И карту эту скандальную, что дурак этот похитил, уже нашли. В «секретке» она, можешь своему руководству доложить и убывать с чистой совестью в отпуск.

— А ну-ка, разъясни, дядя Паша! А то не успеваю я за твоими мыслями, — уже не попросил, а потребовал Шаганов.

Дядя Паша тяжело вздохнул и продолжил:

— С виду клоунада какая-то, но привык я опасность в каждом таком действии видеть. А согласно уставу, писанному для хранителя, любую опасность для охраняемой тайны надлежит устранять незамедлительно. Я сообщил, куда надо, и мне напомнили про устав. Но не буду же я молодых хлопцев жизни лишать, даже за Vita aeterna. Припугнул каждого, как следует, сказал, что убью всенепременно, солдату из 15-й камеры на гауптвахте даже шептуна в лице этого недоумка Урбонаса подослал. Он его тайным ходом через свою каморку и вывел. А ход тот аккурат из святилища под рекой в лесок и выводит. А там уж я на «запорожце» его подхватил и в деревеньку целёхонького доставил.

Лейтенанта же я подкараулил ночью на берегу, как только он из воды выбрался. Припугнул я этого «ихтиандра». Так он, не снимая гидрокостюма, ко мне в машину, как сурок, забился. Для пущей убедительности по зубам ему пару раз съездил. Стонал потом он всю дорогу, как девка. Слабак! Завтра к вечеру я их планировал подобру-поздорову к мамкам да бабам отпустить. Вот ведь загвоздка вышла — не отпустят их без меня.

— А почему именно завтра? Ни вчера, ни через неделю? Почему?! — поинтересовался Алексей Васильевич.

— Пытай меня, Васильевич, — не скажу, — твёрдо ответил дядя Паша, — иначе меня из-под земли достанут. А потом и родню мою в четвёртом колене. Ты же знаешь, у меня жена, дети и тёща на руках… тяжелобольная.

Почуяв металл в голосе прапорщика, Шаганов понял, что давить на него в этом вопросе бесполезно, — дядю Пашу он за время их знакомства изучил хорошо. И в своей спокойной манере произнёс:

— Ладно, дядя Паша, сам дознаюсь, ты же меня знаешь.

Он видел, как забегали желваки на небритом лице прапорщика. Тот здорово волновался, и Алексей Васильевич догадался, что секрет, который скрывает Жук, очень дорог не только ему, но и кому-то более важному и более опасному в этой игре.

С этой минуты мозг Шаганова подключился к разгадыванию ещё одного ребуса. Слушая вполуха дядю Пашу, он мысленно всматривался в прошедшие события вокруг тайны иезуитов и один за другим задавал себе вопросы: «Что должно произойти завтра?», «Что так тщательно скрывает от меня дядя Паша?», «И почему скрывает?». Начальство в Минске ждёт его с подробным докладом по этому делу. Но это его уже не волновало. Карта обнаружена и возвращена на место, пусть даже не его руками, но благодаря организованным оперативным мероприятиям. Пропавшие люди — он был уверен — в ближайшее время окажутся дома. Теперь с ними пусть разбираются отцы-командиры.

Но на душе тяжёлым камнем лежало чувство незавершённости этого странного дела. Генералу он непременно доложит всё, что нужно доложить. И комар носа не подточит, но это всё не то, не то… Что же произойдёт завтра? «Думай, Шаганов, думай! Думай так, как тебя учили, Лёша, и как ты умеешь!» — приказывал он себе мысленно, одновременно внимая словам дяди Паши.

А тот снова глянул на загипсованную ногу, как будто на что-то чужеродное и незнакомое.

— Ты забери меня отсюда, Алексей Васильевич. Лучше уж в СИЗО. С детства не люблю больницы. Помню, когда был маленький, лечил желтуху в Морзоновке и ни за что ни про что получил по морде от вечно пьяной санитарки. Я и сейчас жду, что вот-вот мне опять кто-то врежет. Хотя теперь вроде и есть за что…

Шаганов молчал — чувствовал, что дяде Паше надо выговориться и что он будет предельно откровенен с ним. И именно в эти минуты Алексей Васильевич, наконец, притронется к той большой, окрашенной людской кровью тайне,

— Я уважаю тебя, Шаганов. С той самой минуты, как в ЗабВО спас ты мою семью от позора. Да… Ты тогда один не в пример своим коллегам не побоялся высокого руководства, разобрался и всю правду на тарелочке перед начальством выложил. Хоть и неудобной эта правда для него была. Я уже тогда решил, что по гроб жизни буду тебе благодарен за честность твою. Ты настоящий, Шаганов, без фальши и чванства, присущих многим начальствующим. Тебе, Лёша, надо бы детей в школе учить, как быть честными и не замарать совесть свою трусостью, подлостью и малодушием.

— Что же ты, дядя Паша, сам этому детей не учишь, а в злодеи записался? — не сдержался Алексей Васильевич: вырвалась наружу боль, накопившаяся за прошедшую ночь. Он до последнего отказывался верить в то, что человек, который был долгое время рядом и которому вопреки своим профессиональным принципам безраздельно доверял, вступил с ним в непримиримую схватку. А ещё в глубине души ему было обидно за то, что профессиональное чутьё, которым он всегда гордился и за которое его ценило начальство, неожиданно задремало и, проснувшись слишком поздно, чуть было его не подвело. И в эту чистенькую госпитальную палату с белыми решётками на окнах и высоким потолком он пришёл с твёрдым убеждением, что сейчас в поисках правды расставит всё по своим местам.

Дядя Паша, услышав вопрос, в болезненной судороге сморщил лицо и сразу же просветлел взглядом, заметив желтогрудую синичку, клюющую хлебную корку на подоконнике.

— Зря ты так, Алексей Васильевич. Я себя злодеем не считаю, так же как не считает себя убийцей часовой, устранивший злоумышленников, покусившихся на охраняемый им объект.

— Так ты, дядя Паша, часовой? — спросил Шаганов. Он не отрывал от прапорщика взгляда, боясь упустить любую мельчайшую подробность из сказанного, понимая, что каждое произнесённое сейчас слово имеет значение.

— Так точно, товарищ подполковник, я и есть часовой!

— Кто же тебя таковым назначил?

— Генерал Общества Иисуса Станислав Черневич, царствие ему небесное.

— Не темни, дядя Паша! Мы же с тобой договаривались! — вспылил Шаганов.

— Помилуй Бог, Алексей Васильевич! Всё излагаю тебе как на духу! — дядя Паша тоже повысил голос, но сразу же почти шёпотом произнёс: — Ты же знаешь, Шаганов, мне уже терять нечего. Я даже к смерти готов и на вечную жизнь не претендую. Пост свой со дня на день сдам навсегда. То, что я тебе сейчас скажу, уже ничего не изменит. Так что не серчай, подполковник. Я тебе только добра желаю, а потому всё как на духу поведаю. Ты только забери меня отсюда. Не могу я воздухом больничным дышать.

— Уточню свой вопрос, — продолжил допрос Шаганов. — В Михайлова в музее стрелял Урбонас? — Шаганов был уверен в ответе, тем более Михайлов перед тем, как потерять сознание, успел запечатлеть взглядом облик начальника гауптвахты, исчезающий через открытый настежь вход в дождливой ночи. Но Жук не подтвердил его предположение.

— Не думаю… — ответил дядя Паша. — На него это не похоже. Урбонас в этом деле никто — раб послушный, грезящий о высоком.

— Значит, и стрелял он! — уверенно произнёс Шаганов, взглянул на часы и, не попрощавшись, вышел.

Через полчаса в горисполкоме должно было состояться очередное совещание, посвящённое предстоящему городскому празднику.

Глава 26 Хранитель святыни

Летний закат заглядывал в окно густым насыщенным амарантом, окрашивая белые тона комнаты розовыми акварельными мазками. Шаганов после совещания в горисполкоме вернулся в госпиталь вечером и продолжил прерванную утром беседу.

— Что же ты мне, Пал Палыч, про подвал свой, что под овощехранилище приспособил, так подробно рассказал? Таким образом догадку подкинул. Мог бы и умолчать. Да ещё протекцию к тёте Рае составил для культпохода в музей.

— Да потому что я тебя, Алексей Васильевич, ещё в Забайкалье хорошо изучил. Ты бы всё равно это узнал, но без меня. А я дал столько, сколько посчитал нужным. Вроде бы всё держал под контролем, даже с учётом того, что ты неожиданно много накопал в музейном архиве. Ох уж этот Арон Лейбович…

— Вроде бы, — усмехнулся Шаганов, но дальше не продолжил, чтобы не уводить беседу в уже бесполезное русло. Посмотрел только пристально в глаза дяди Паши и с облегчением понял, что тот лгать не намерен, напротив, жаждет сбросить тяжкий груз с плеч. Жук не смотрел на него: может быть, ему было стыдно, а может, он по-прежнему был в плену безразличия или умело демонстрировал безучастность к происходящему. Он водил тоскливым взглядом где-то за окном, там, где верхушки высоких ветвистых тополей, повинуясь мягким порывам ветра, качались под низкими тяжёлыми облаками.

И Шаганов продолжил начатое в этой палате вчера. Он чувствовал, что времени у него на это дело совсем не остаётся, и фразы, которые он выдавал одну за другой, были подобны острым щепкам, стремительно вылетающим из-под остро отточенного лезвия топора:

— Что за книга, которую ты так рьяно защищал, мы, слава Богу, с помощью близких к контрразведке научных кругов разобрались. Не скрою, чрезмерно удивлён, хотя многому не верю. Ну да ладно, пусть с ней учёные работают. А мы с тобой кое-что уточним.

Дядя Паша, продолжая смотреть в окно, спокойно произнёс:

— Если ты о скоропостижной кончине Маланчука, то я к ней не имею никакого отношения. Уверен, вскрытие это покажет или уже показало. Сердце у него, как оказалось, было весьма чувствительно к потрясениям. К тому же организм сильно ослаблен чрезмерным употреблением алкоголя. Я его на скамейке у дома оставил. Думал, заснул он, пьяный, а оказалось…

Буду честен, как обещал: мне Маланчука совсем не жаль. Дрянной человечишка был, никчёмный. Я бы таких к власти над людьми на пушечный выстрел не подпускал. Однако изворотливости и алчности ему было не занимать. Как на духу тебе скажу — я его пальцем не тронул! Был он тогда сильно хмельной, снова пытался «Духовные упражнения» всучить и тетрадку эту древнюю. Видать, деньги сильно понадобились. Молол какую-то чушь про домик на берегу моря, что на пенсию собрался, что с Зинкой уедет, новую жизнь начнёт. Денег я ему не дал, да и нет у меня такой суммы. Хотя очень мне хотелось эти письмена латинские получить. Чуял: что-то важное в них содержится.

— А про шифр Маланчук сказал? — спросил Шаганов.

— Он самый. Говорил, если его разгадают, то сокровища враз найдут. Но свою книгу мне в руки не давал, только обложку показал. У меня же точно такая есть с циферками, из Парижа привезённая.

Шаганов ничем не выдал удивления. Он уже начинал привыкать к сюрпризам, которые то и дело преподносила ему история с иезуитскими письменами.

— Это не первый наш разговор был, — продолжал Жук, — и свела нас судьба не случайно. И радости никакой я от этих встреч не испытывал. Маланчук готов был всё продать! Даже те реликвии, что посчастливилось задарма получить у моей бабушки.

— У твоей бабушки? — не сдержал удивления Шаганов.

— Да, Рита Григорьевна Шульц-Арнелли — моя бабушка по материнской линии. Правда, она не сильно была расположена к тёплым родственным контактам, но один раз меня на руках подержала. Я даже успел пописать на её белоснежное жабо. А когда гостил у родителей во Франции, то послал ей оттуда открытку с видом Сены, подписав: «Бабушке Рите на долгую память от внука Поля Арнелли. С любовью из Парижа». Мне очень нравилось, как певуче звучит Арнелли — девичья фамилия матери. Никакой любви я к этой злобной старухе не питал, но, чтобы возбудить в ней чёрную зависть, хотел похвастаться, что живу в Париже и мне там безмерно хорошо. В ответ бабушка выслала своё довоенное фото. Я был поражён её чистой юной красотой. Ей-богу, если бы жил в ту пору, влюбился бы в неё без памяти!

Как меня отыскал её квартирант Маланчук, до сих пор не знаю. Предполагаю, что через парижский адрес, по которому проживали родители, когда работали во Франции. Служебное жильё советского постпредства находится там и по сей день. Там его, вероятно, и сориентировали, кто такой Поль Арнелли.

— А к иезуитству ты в Париже приобщился? — спросил Шаганов.

— Там, конечно же, — дядя Паша не отводил взгляда от окна. Алексей Васильевич невольно тоже поглядывал на пейзаж за мутным стеклом, но ничего особенного в нём не находил, — мой отец польских кровей и по вере католик. Хотя сейчас у нас всех одна вера — вера в светлое будущее через победу коммунизма!

— Давай-ка, дядя Паша, без политики. Только этого нам сейчас не хватало, — болезненно сморщился Шаганов.

Жук продолжил:

— Париж — родина иезуитов. Орден образовался в столице Франции в начале XVI века, — как по писаному говорил Павел Павлович. — К сожалению, первая иезуитская церковь Сен-Поль до наших дней не дожила, но её приход перешёл в церковь Сен-Луи, в которой я и впитал в себя светлый дух Общества Иисуса, чем очень горжусь. Не случайно в этом храме хранились сердца королей Людовика XIII и Людовика XIV, веривших в бессмертие.

Там я впервые прочитал «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы в переводе на французский язык и был поражён, как просто и доступно можно коснуться души человеческой, чтобы каждый из нас мог распознать в своей жизни волю Божью и следовать с чистыми помыслами за Иисусом, чего бы это ни стоило.

В Париже я прошёл посвящение в новиции[47], через год — в схоласты[48]. Через два года в Вильнюсе, где проходил военную службу, стал коадъютором[49]. Чтобы тебе было понятнее, коадъютор в иерархии ордена — это уровень обслуги, но я безмерно гордился таким званием. Именно в Вильнюсе я уже знал, что стану хранителем бобруйского тайника, когда тамошний коадъютор — древний старик — отдаст Богу душу. Это случилось во время моей службы в Забайкалье. Могущественные покровители быстро решили вопрос с моим переводом в Бобруйский гарнизон, якобы по болезни. Вот и начались мытарства с этой древней книгой. Не думал не гадал, что та самая святыня Общества Иисуса, о которой впервые услышал во Франции от генерала ордена Патрика Буаселье, станет моим роком. По глупости считал, что ждут здесь несметные сокровища, а получил под свою опеку книжку древнего сумасшедшего, которую денно и нощно требовалось охранять, да ещё и донесения в орден слать ежемесячно.

— Донесения? — переспросил Шаганов.

— Да, донесения. В последний выходной каждого месяца я выезжал то в Кличев, то в Березино, то в Борисов и слал оттуда на вильнюсский главпочтамт короткую телеграмму «до востребования»: «Тётя Рая здорова».

— Опять тётя Рая? — на этот раз скрыть удивление Шаганову не удалось.

— Она здесь ни при чём. Если только не брать в расчёт её вильнюсского племянника Мишу Гольдберга — неизменного получателя моих телеграмм. Миша — реальное лицо, обеспечивающее мне стопроцентное алиби, если вдруг кто-то из твоих коллег, Алексей Васильевич, вдруг поинтересуется завидным постоянством телеграмм, извещающих о здоровье тёти Раи. Ответ всегда был на поверхности: заботливый племянник просит общего знакомого присматривать за его любимой тётушкой, а тот исправно, исключительно из соображений совести, это делает.

— А если тётя Рая внезапно заболеет или, не дай Бог, умрёт, что иногда случается с престарелыми людьми? — Алексей Васильевич задал, как ему показалось, резонный вопрос, которым вызвал искреннее недоумение.

— Тётя Рая? Умрёт?

Дальнейшее обсуждение состояния здоровья могущественной и, судя по всему, бессмертной продавщицы из «Тысячи мелочей» теряло всякий смысл, и Шаганов задал следующий вопрос:

— А что делал с твоим посланием вильнюсский иезуит Миша Гольдберг?

— Миша не иезуит, он из сочувствующих. Не бескорыстно, конечно же, — поправил подполковника дядя Паша. — Так вот, если «тётя Рая здорова», он просто принимает эту информацию к сведению. А если в телеграмме написано: «Тётя Рая болеет» или «Тётя Рая серьёзно больна» (это в случае серьёзной опасности), он незамедлительно докладывает куда следует о том, что над святыней нависла угроза, и тот, кому следует, принимает меры по устранению этой самой угрозы. При этом может быть устранён сам хранитель, если будет доказано его нерадивое отношение к делу.

— Так вот что означает твоя вчерашняя «молния» в Вильнюс, дядя Паша? — Шаганов увидел, как изменилось лицо Жука. Тот оторвался, наконец, от пейзажа за окном и повернул лицо к собеседнику — в глазах его читался ничем не прикрытый испуг.

А Алексей Васильевич, не давая ему опомниться, усилил натиск:

— Видать, до Кличева ты вчера не успел добраться и в нарушение инструкции послал телеграмму о «серьёзной болезни» тёти Раи с местной почты.

Было видно, что Жук всеми силами старается взять себя в руки, но это у него плохо получается. Глаза прапорщика горели бессильным огнём, а руки вцепились мёртвой хваткой в простыню.

— Кстати, тётя Рая

— То мне не дано знать, — дядя Паша снова уставился в окно. Взгляд его погас, большие сильные ладони уютно сложились на животе — прапорщик демонстрировал нежелание продолжать разговор.

— Говоришь, завтра они прибудут?

— Может, и завтра, а может, уже никогда, — дядя Паша закрыл глаза, давая понять, что их душевная беседа подошла к концу.

Глава 27 Гости из Парижа

Бобруйск готовился отмечать свой главный праздник — день города. Планировались повсеместные торжества, в том числе с участием иностранных гостей. Когда Шаганов услышал об этом на планёрке в горисполкоме, ничто не взволновало его. Сейчас же, когда листок с иностранными именами лежал перед ним на столе, он усиленно боролся с состоянием лёгкой растерянности. Семь граждан Израиля, два американца, немец из Посольства ГДР в Минске, семейная пара из Австралии (уроженцы Бобруйска) и четыре прибалта из Литвы и Латвии. Французами в списке даже не пахло…

Вывод напрашивался сам собой: или посланцев ордена среди гостей нет, или за книгой должны приехать вовсе не французы. Шаганов ещё раз пробежался взглядом по списку с фамилиями и на мгновение «зацепился» за чету из Австралии: «Найманы Александр и Марина, рождённые в Бобруйске в 1947 и 1949 годах, выехали за рубеж в 1981 году, владельцы стоматологической клиники в Аделаиде, оказывают постоянную финансовую помощь городу в реализации проектов в сферах здравоохранения и культуры».

Уроженцы Бобруйска. Почему они стали почётными гостями праздника? Ответ содержался на бумаге: «оказывают постоянную финансовую помощь городу». За этот здоровый альтруизм они приглашены на городские торжества официально и на звание посланцев ордена не тянут, уж слишком приметны их фигуры. Истинные посланцы обязаны быть частью толпы и ничем особенным в её серости не должны выделяться. Ничем. А ещё лучше, если они будут узнаваемыми, как свои среди своих. И их приезд должен восприниматься городом как нечто самое что ни на есть заурядное.

Шаганов снял с рычагов телефонную трубку.

— Лиза, срочно Центр!

Через пять секунд он услышал:

— Дежурный по особому отделу подполковник Нечаев.

— Нечай, привет! Это Лёша Шаганов! Выручай, родненький! Срочно запроси аэропорт по пассажирам, прилетающим сегодня-завтра из Европы всеми возможными рейсами. Сбрось факсом. Кровь из носу как надо! И ещё, Вадик, мне нужна справка из архива КГБ об Антипе Семёновиче Жуковском, приблизительно 1890 года рождения, уроженце Бобруйска. Запроси, пожалуйста, в дежурном режиме!

С Вадимом Нечаевым Алексей учился в одном взводе в Новосибирске и был командиром его учебной группы. На городской дискотеке они как-то дрались спина к спине против местных хулиганов. С тех пор и завязалась их добрая дружба. Сейчас Шаганов благодарил судьбу за то, что попал именно на него. Он не сомневался, что Нечай без лишних проволочек выполнит его просьбу. Так и случилось.

— Лёшка, ты ж вроде в отпуске! — отозвался давний товарищ, но, видимо, почувствовав напряжение на том конце провода, закончил кратко: — Сейчас сделаю. Подожди малёхо!

Через полчаса факс на столе оживился, зажужжал, как разбуженный после вечерней дрёмы жук, и с шипением выдал широкую бумажную ленту с текстом в аккуратных столбиках. Снизу рукой Нечаева было коряво дописано: «Удачи!»

— Удача мне, Вадик, как раз не помешает, — вслух произнёс Алексей Васильевич и сразу же забегал глазами по строчкам аэропортной статистики.

В списках трёх прибывающих рейсов значилось около трёхсот имён. Он внимательно изучал каждую букву в них, скользил по бумаге сверху вниз в поисках хоть какой-то подсказки и вдруг увидел то, чего не ожидал увидеть. Цепкая память контрразведчика мгновенно выдала ему фрагмент недавнего разговора с дядей Пашей: «Мне очень нравилось, как певуче звучит Арнелли — девичья фамилия матери».

В списке пассажиров, летевших рейсом Париж — Минск с пересадкой в Вильнюсе 28 июня, под номером один значилась Nina Arnelly, вторую строчку занимала та же фамилия, но с именем Jan.

Стрелки на больших часах в главном вестибюле госпиталя приближались к полуночи, когда Алексей Васильевич снова навестил дядю Пашу. У входа в палату сидел полусонный молоденький круглолицый милиционер. Завидев Шаганова, он смешно подскочил на коротеньких толстых ножках и вежливо поздоровался. Подполковник кивнул ему и устремился в палату.

Дядя Паша, несмотря на поздний час, не спал и при свете ночника угрюмо смотрел в окно, будто не прекращал это занятие ни на миг. На прикроватной тумбочке стоял нетронутый ужин: рисовая каша с крохотной паровой котлеткой и чай.

Алексей Васильевич присел рядом на табурет и молча уставился на бывшего товарища.

— Появились вопросы? — не глядя на него, спросил Жук.

— Они не исчезали, дядя Паша. У меня к тебе уйма вопросов. И хочу успеть с тобой пообщаться, пока сюда не нагрянула военная прокуратура. Её специалисты недавно закончили безуспешный поиск пропавших военнослужащих в районе и по моим подсчётам будут здесь совсем скоро. Так уж постарайся удовлетворить мой профессиональный интерес, помни о данном обещании. А я тебе одну новость подарю, которая тебя или обрадует, или огорчит, но уж точно равнодушным не оставит.

Дядя Паша оторвался от наблюдения за идеально круглым диском луны, повисшим на верхушках густых тополей, и вполоборота повернулся к Шаганову.

— Ты заберёшь меня отсюда?

— Заберу, — обнадёживающе ответил Шаганов.

— Задавай свои вопросы! И не забудь, что с тебя, Алексей Васильевич, новость. Постараюсь не остаться равнодушным.

Шаганов положил на тумбочку рядом с чайным стаканом гостинец для больного — пачку печенья «К чаю».

— Ответь мне, Павел Павлович, почему эта странная во всех отношениях книга столько веков хранилась здесь? Почему иезуиты до сих пор её не вывезли? Неужели ни разу не представилось удобного случая?

Дядя Паша на минуту задумался, скользнул взглядом по палате, словно искал подсказку, и, наконец, выдал ответ:

— Случаев было сколько угодно, даже при мне по пальцам не перечесть. Но в этом не было никакого смысла. Посуди сам, книга во все времена здесь была под надёжной охраной: военный гарнизон, крепость, караул. Ничего лучшего и не придумаешь, как ни старайся! Даже банковский сейф не так надёжен. Насколько мне известно, хранилище Всемирного алмазного центра в Антверпене вскрыл обычный «медвежатник».

И всё было в Бобруйске спокойно, пока информация о книге через столько лет не просочилась из неожиданного источника в лице моего

— Вопрос в охране? Хлипко звучит. А в чём же смысл её долговременного хранения? Кому, когда и зачем она будет нужна?

— Ой, Алексей Васильевич, завалишь ты меня своими вопросами, — криво усмехнулся дядя Паша, — и отвечать мне на них не с руки.

Но, столкнувшись со строгим, не терпящим возражений взглядом Шаганова, он сразу же перестроился на другой лад.

— Ладно, коль я невольно оказался в твоей власти, внимай, Лёша, и запоминай. Эта святыня — достояние Общества Иисуса и никого более. И только орден вправе решать её судьбу. Когда-то высоким повелением она была отправлена в огонь, но до костра её по каким-то причинам так и не донесли. Вроде скончался тот, кто должен был это совершить. Случайно прознав о приговоре, сие писание тайком заносил в свою тетрадь некий школяр — Левон Верабей, за что, застигнутый за этим занятием, был лишён жизни. Его близкий друг и мой пращур — Игнат Жуковский — завладел этой замаранной кровью тетрадью. И она стала нашей семейной реликвией. Не знаю только, почему после войны Жуковский превратился в Жука.

— Я знаю, дядя Паша, — вклинился Шаганов в монолог прапорщика. — Навёл справки в родном ведомстве. Уж прости, что без спросу покопался в твоих корнях. Служба у меня такая…

В глазах дяди Паши мелькнул неподдельный интерес. Алексей Васильевич, усилив важность момента паузой, продолжил:

— Слушай, если действительно интересно. Дед твой, урождённый Жуковский Антип Семёнович, во время войны родной город не покинул и на фронт не попал, так как для службы в армии был не пригоден. А вот на немцев он очень ответственно поработал: в полицаи сгодился, более того — подался туда в числе добровольцев. Из крепости, которая использовалась фашистами как пересыльный лагерь № 314 для военнопленных, надсмотрщик Жуковский до конца оккупации так ни разу и не вышел. А в июне 1944-го по своей воле сдался красноармейцам прямо у распахнутых ворот лагеря. Так как в тяжких злодеяниях твой дед замечен не был, по приговору суда семь лет провёл на Колыме. А на родину вернулся уже с обновлённой лагерными умельцами фамилией. Во время его вынужденной отлучки в городе появился некий Андрюс Урбонас, видимо, родственник нашего старшины гауптвахты. Наверняка Андрюс и подменял на вахте у книги твоего деда во время отсидки того на Колыме.

В годы войны Жуковский в мундире полицая на глаза горожан старался не попадаться. Поэтому когда в 1952 году в Бобруйск прибыл некий Антип Жук, никто особого значения этому событию не придал. К тому же хорошие плотники тогда были в цене. Антип сменил справку об освобождении, выданную на фамилию Жук, на паспорт и продолжил своё житьё-бытьё: женился, обзавёлся потомством — сыном и дочерью, построил дом, создал плотницкую артель. В общем, жил с новой фамилией не тужил не хуже других. Как я сообразил, своего деда — Жука Антипа Семёновича, почившего в возрасте девяноста лет, ты и сменил на вахте по охране иезуитской святыни.

Дядя Паша слушал эту историю с каменным лицом. Когда Шаганов закончил, еле слышно произнёс:

— За ценную информацию благодарствую, Алексей Васильевич. Не скажу, что она меня шибко расстроила, но и радости не прибавила. Деда я своего не знал, развела судьба… Так что за его грехи не ответчик. Надеюсь, это не та новость, которую ты собирался подарить.

— Та намного интереснее будет, — грустно улыбнулся Шаганов.

— Дай Бог, дай Бог, — пробурчал Жук и, чуть повысив голос, добавил: — А дед мой, царствие ему небесное, действительно долгое время был хранителем святыни. И в войну тут остался, ибо велено ему было стеречь её пуще жизни своей. Вот и стерёг. И делал это исправно, как у нас в семье испокон веков заведено было.

— Скажи-ка мне, дядя Паша… Ты ведь, как и твои пращуры, не бескорыстно стережёшь?…

Прапорщик опустил глаза, делая вид, что внимательно рассматривает ногти на руках.

— От заслуженного вознаграждения неумно отказываться. Унаследовал я дедовский счёт в престижном французском банке «Сосьете Женераль». Денежки туда по копеечке капают, авось детям и внукам моим пригодятся.

— Ох, дядя Паша… Как оказалось, ты не только капусту солить мастак, — заметил Шаганов. — Уж раскрой до конца эти иезуитские хитросплетения. Поверь, исключительно из профессионального интереса спрашиваю.

— Понимаю, Алексей Васильевич, грех мне на тебя обижаться. Да и ты не серчай за мой хук[50] слева. Надеюсь, не сильно я тебя… А в остальном моя совесть перед тобой чиста. Карта найдена, люди, которые вроде бы пропали, живы и здоровы. Это сущая правда! А как ты эту правду перед начальством своим повернёшь, сам решай.

Шаганов промолчал. Он был зол не на дядю Пашу, а на себя, что так опростоволосился при задержании преступника. Герой — штаны с дырой! Спасибо брату — спас ситуацию. А то…

Жук, не дождавшись прощения, на которое и не надеялся, продолжил:

— Насколько мне известно, сегодня большинство генералов Общества Иисуса склоняются к тому, чтобы содержание Vita aeterna стало достоянием общества. Передать её в руки учёных они хотят с большой помпой и даже открыть для этого небольшую научную лабораторию в Кастилии — на родине Игнатия Лойолы. Но мнение верхушки иное. Она обоснованно считает, что содержание писания даёт в руки его владельца неограниченную власть над миром, способность влиять на будущее цивилизации, даже моделировать его через продолжительность жизни горстки гениальных политиков, учёных, общественных деятелей — в общем, полезных людей, или, как сейчас говорят, «золотого миллиарда». Таким образом, орден окажется на вершине власти, ибо будет владеть судьбами элитарной части общества. От него будет зависеть, кто будет жить долго и править миром по указке Общества Иисуса, при этом делать то, что ему будет велено, и делать весьма исправно, дабы не быть исключённым из списка избранных.

— А этот список, конечно же, будет формировать сам орден? — для проформы поинтересовался Шаганов. Он был уверен в содержании ответа и услышанному не удивился.

— Безусловно, орден! — воскликнул дядя Паша. — И только он, иного и быть не должно! — Но, слегка остыв под взглядом подполковника, он уже спокойнее добавил к сказанному: — Конечно же, к мнению паствы мы будем прислушиваться…

— Однако вы замахнулись…

— Мне понятна причина твоей иронии, Алексей Васильевич. Она вызвана отсутствием знаний о целях и обозримом будущем Общества Иисуса. Не вдаваясь в подробности, скажу только, что весь этот праведный механизм будет запущен, когда на папский престол взойдёт иезуит.

— И когда же это должно случиться?

— По нашим календарям, ровно через тридцать лет. Путём

— Долго же вы собираетесь ждать, — попробовал пошутить Шаганов, но шутка не прошла.

— По меркам истории — это один миг, а на фоне бесконечности — это невидимая глазу песчинка, которую совсем не жалко во имя процветания ордена и светлого будущего человечества.

Дядя Паша проговаривал слова как заученный накануне экзамена текст. Чувствовалось, что эти мысли он услышал от кого-то и теперь добросовестно воспроизводит на публике.

Шаганову очень не нравилась вся эта, как он считал, мистика. Как профессионал своего сугубо земного дела, он и старался насколько мог приблизить её к земным реалиям.

— Очень надеюсь, что я заблуждаюсь, Павел Павлович. Но после общения с тобой всё чаще начинает казаться, что кто-то из нас сошёл с ума…

— Не буду отрицать, Алексей Васильевич, — загадочная улыбка коснулась сухих потрескавшихся губ Жука. — Может, мы оба сошли с ума, так как каждый из нас безгранично предан своему делу и верит в его успех, а специалисты это расценят как обычную шизофрению… Если не вдаваться в подробности, то мы просто делаем свою работу, исполняя возложенные на нас ответственные миссии. Я солю капусту и стерегу святыню, ты ловишь шпионов. Не так ли?

— Так, — подтвердил Шаганов.

— Так давай по обоюдному согласию разойдёмся с миром. Я возьму вон те костыльки из-за тумбочки и тихо выберусь через запасной выход, а ты выйдешь через парадный. И укатит тебя водила Серёга на уазике ловить настоящих шпионов. И будешь о дяде Паше лишь изредка вспоминать. И я о тебе буду помнить.

Во взгляде Жука читалась искренняя мольба, но Шаганов сделал вид, что не услышал его просьбу.

— Насколько я помню из истории, иезуиты были отличными шпионами. Они следили даже за императорским двором и снабжали ценными сведениями своё руководство, особенно в периоды великих потрясений, среди которых войны обслуживались этой разведкой наиболее тщательно. Так что за книгой, дядя Паша, я уверен, прибудут профессионалы. А хозяйничать во вверенном мне гарнизоне я им позволить не могу.

Шаганов на минуту задумался и высказал вслух то, о чём размышлял весь день:

— А если они в этот раз не приедут? Это случится не раньше чем через тридцать лет?

— Да, — ответил Павел Павлович, — но я готов подождать. Отдай мне книгу, Алексей Васильевич, и я с ней исчезну. И с тобой ничего не случится.

По этому зависшему где-то высоко под потолком вопросу Шаганов окончательно убедился, что дядя Паша и не знает о пропаже реликвии:

— Не могу, дядя Паша, книга — вещественное доказательство совершённого преступления, к тому же потенциальный объект незаконных устремлений со стороны иностранных граждан, не исключаю, что представителей западных спецслужб.

— Поверь мне, Лёша, у тебя ничего не выйдет. Это я глупо попался на наживку, а там птицы иного полёта. И книгу не сбережёшь, и сам пострадаешь.

— Будет день — будет пища. А пока я вынужден передать тебя военной прокуратуре для дальнейших следственных действий. Прощай, дядя Паша. Я зла на тебя не держу.

Тяжело поднявшись с табурета, Шаганов произнёс на прощание:

— Интересная у тебя семья, дядя Паша. И не лень вам из поколения в поколение передавать эту книгу, свято веря в её волшебную силу и фанатично охраняя, даже жертвуя жизнями других людей. Неужели только из корысти? Или же действительно так сильна ваша вера?

— Тебе, Алексей Васильевич, этого никогда не понять, — откликнулся дядя Паша. — Сын мой давно уже понял, а тебе не понять, потому как из другого теста сделан, совсем из другого… Много в тебе мирского, хоть и душевный ты человек…

Уже у двери палаты, притронувшись к никелированной ручке, подполковник повернулся к дяде Паше вполоборота и произнёс то, что тот с трепетом в сердце ожидал услышать в течение всего разговора:

— Этим вечером твои родители вылетели из Парижа и в данную минуту отдыхают в гостинице Narutis гостеприимного Вильнюса. Уже сегодня к обеду будут здесь, и не только чтобы повидаться с любимым сыночком. И не жаль тебе стариков…

Дядя Паша крепко сцепил ладони на животе и отвернулся к окну. Что он там всё время высматривает? Алексей Васильевич, сколько ни следил за его взглядом, так ничего за мутным стеклом и не разглядел. В какой-то момент решил спросить об этом, но через секунду передумал: это к делу не относится. Может быть, дядя Паша таким образом прощается с белым светом свободы, как делают многие заключённые, расплавляя взглядом прутья решётки на тюремном окне и мысленно воссоединяясь с теми, кто находится по другую её сторону.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 12 июня 1832 года

В непроглядной серости и убогости моего арестантского жития в краснокирпичном заточении нежданно-нагаданно возникла и немеркнущим светом озарила никчёмную мою жизнь маленькая яркая звёздочка. Благодарю тебя, Господи, за эту неземную благодать!

В канун праздника Вознесения Господня отец Никифор обвенчал нас с Аннушкой в гарнизонном соборе Святого Александра Невского. Ввиду того что пришла, наконец, на меня долгожданная грамота государя императора о моей амнистии, на мой брак с местной уроженкой Анной Ильиничной Жуковской было дано высокое соизволение комендантом крепости — Бергом Карлом Карловичем.

На нашем скромном, но безмерно счастливом венчании присутствовали мои добрые друзья — давние сослуживцы: князь Георгий Хвингия, произведённый давеча в майоры, и ротмистр Михаил Котельников, с коим сражались мы в 1812 в одном артполку. Товарищам моим по несчастью из арестантской команды такого разрешения дано не было. Но и без того премного благодарен Карлу Карловичу, храни Господь этого справедливого и доброго генерала.

С сего светлого дня мы с моей Аннушкой — семья! Какое же это счастье — быть мужем верной заботливой жены! Увы, родительского благословения на сей, по мнению моих родных, «поспешный брак с простолюдинкой» я не получил, о чём болезненно сожалею. И Аннушка моя не желала идти под венец вопреки их воле. Но получил я письмо от сердобольной моей маменьки, в котором она благословила нас и с папенькой обещала сговориться, пребывая в твёрдой уверенности, что на радостях от моего возвращения из заточения он простит моё своеволие и примет под крышу своего дома наше молодое счастливое семейство.

Отец же Аннушки, знатный купец Илья Григорьевич Жуковский, человек весьма уважаемый в округе, сперва воспринял меня как матёрого волчищу-бунтовщика и не желал

Глава 28 День города

Бобруйск, 29 июня 1983 года

Парижане Нина и Жан Арнелли внешне ничем особенным не отличались от многих бобруйчан, гуляющих по аллеям парка и наслаждающихся скромными дарами городского праздника. Только очень внимательным взглядом можно было заметить элегантный покрой костюмов и добротность кожаной обуви супружеской четы. И больше никакой вычурности, даже в пуговицах на одежде, никаких украшений, кроме скромной броши на лацкане пиджака Нины и дорогих часов на запястье Жана. Ещё было в этой пожилой паре то, что не оценишь сиюминутно и что в обиходе иногда называется давно забытым термином «благородство манер». В походке, общении друг с другом и даже мимолётных, кротко бросаемых взглядах чувствовалась старая добрая и одновременно скромная аристократичность. Наблюдая за ними со стороны, трудно, даже невозможно было представить, что эти люди долгое время принадлежали советской стране и своим многолетним добросовестным трудом за границей заработали приличную пенсию. Но по каким-то причинам, известным лишь ограниченному количеству лиц, решили встретить старость в одном из тихих и малолюдных предместий Парижа, где открыли небольшую, но на удивление прибыльную ювелирную мастерскую. Как им это удалось, для большинства посвящённых оставалось загадкой. В узких кругах поговаривали, что чета Жуков, переименовавшихся в Арнелли, долгое время работала на советскую разведку и числилась на хорошем счету.

Прогуливаясь неспешным шагом под руку, супруги не подозревали, что за ними пристально наблюдает несколько пар глаз, причём не из праздного любопытства, а в связи с профессиональной необходимостью. Когда оркестр на танцплощадке заиграл «Венский вальс», к ним, слегка разнеженным и наслаждавшимся тёплой июньской погодой на скамейке в парке, подсел статный широкоплечий мужчина в строгом двубортном костюме и белоснежной рубашке без галстука. Соседние скамейки при этом заполнились серьёзными на вид людьми.

— Добрый день, месье Жан и мадам Нина, — чувствовалось, что незнакомец старается приветствовать их как можно доброжелательнее, — тётя Рая, несмотря на возраст, чувствует себя превосходно, имел честь убедиться в этом лично.

Они окинули его сдержанно удивлённым взглядом и ответили лёгким, еле заметным кивком головы. Мужчина сохранил добрую улыбку на лице и продолжил таким же приветливым тоном:

— Уверен, что русский язык вами ещё не забыт, поэтому в нашем диалоге, на который я очень надеюсь, предлагаю обойтись без переводчика. — Ему снова кивнули. — Чтобы между нами не возникло недопонимание, представлюсь: подполковник Шаганов Алексей Васильевич, начальник особого отдела Бобруйского гарнизона.

Контрразведчик внимательно следил за лицами французских гостей, но они не выражали никаких эмоций. Это могло свидетельствовать о высоком профессионализме посланников из Парижа или о полном неведении темы разговора. Старик только нежно накрыл своей сухой жилистой ладонью узкую, почти миниатюрную ладошку жены. «Поразительное самообладание или поразительное безразличие», — подумал Алексей Васильевич и, не ожидая уже какой-либо видимой реакции на свои слова, продолжил:

— Цель вашего прибытия нам хорошо известна. Поэтому предлагаю пообщаться конструктивно и с максимальной пользой для обеих сторон.

На сей раз ему даже не кивнули, но это обстоятельство подполковника совсем не смутило.

— Поверьте, наша с вами встреча могла бы не состояться, если бы мы отдали предпочтение мерам оперативного содержания. Мои сотрудники, которые сейчас наблюдают за нами, отследили бы вашу милую чету и непременно задержали бы уже в аэропорту при попытке нелегального вывоза за рубеж раритета, представляющего национальную ценность. И даже липовое свидетельство об отсутствии этой самой ценности, вчера состряпанное Соломоном Марковичем, владельцем местного «Букиниста», никак не спасло бы ситуацию. Это задержание, конечно, вызвало бы некоторые неудобства международного характера. Но не думаю, что правительство Франции или Общество Иисуса будет рьяно за вас сражаться, хотя мы готовы и к такому сценарию.

И снова Шаганов не увидел какой-либо реакции на прозвучавшую информацию. Жан только еле заметным движением крепче сжал руку Нины.

— Вместо этого я предлагаю организовать встречу с сыном. К счастью или сожалению, самостоятельно он это сделать не может. Затем насладитесь общением с городом, приобретёте любимый зефир в шоколаде легендарной фабрики «Красный пищевик» и убудете восвояси в страну, которая стала для вас родной. Как вам такое предложение?

Какой будет ответ, Алексей Васильевич почти не сомневался. Пауза была недолгой. Первой, мягко отстранив руку мужа, заговорила Нина. В её речи проскальзывал лёгкий французский акцент, а голос был удивительно молодым.

— Мы благодарны вам, месье Шаганов, за доверительную беседу. Нас уже известили о досадном казусе, связанном с похищением святыни. Очень жаль, что местный хранитель не справился со своей ответственной миссией. В отношении Павла будут сделаны серьёзные выводы в кулуарах ордена, но это уже не должно вас беспокоить.

Она грациозно поправила упавший на лицо седой локон и взглянула на мужа. Седовласый Жан, подчиняясь многозначительному взгляду супруги, продолжил беседу:

В связи с этой весьма неприятной ситуацией просим вас посодействовать незамедлительному убытию нашего сына во Францию. Все необходимые консульские процедуры мы берём на себя. К тому же его армейский контракт исчерпал свой срок.

Супруги снова обменялись взглядами, и эстафету приняла Нина:

— Наш сын не совершил ничего противоправного. Он всего лишь оберегал доверенную ему ценность, выполняя свою миссию честно и смиренно.

— И не бесплатно, — добавил Шаганов. — Что касается вины вашего сына, её оценит суд. В остальном не буду ничего обещать.

Неожиданно пошёл слепой дождь. Солнце светило настолько ярко, что казалось, будто падающие капли — это не льющаяся с неба вода, а расплавленное в небесном горниле тёплое полупрозрачное золото.

Шаганов, не вставая со скамейки, долго смотрел вслед медленно удаляющейся по парковой аллее паре. Старики двигались плавно, словно плыли по играющим солнечными бликами лужам. Это зрелище со стороны выглядело завораживающе, вызывая приятное чувство умиротворения.

Алексей Васильевич впервые за прошедшую неделю полностью расслабился и сразу почувствовал приятную истому от макушки до пальцев ног. Стрелки наручных часов показывали 18:20. Сорок минут неспешным шагом по центральным улицам — и он будет дома. Подполковник знал, что его люди сейчас

Шаганов устало стащил с плеч и накинул на согнутую в локте руку пиджак. Тело сквозь тонкую ткань рубашки сразу почувствовало свежесть и лёгкую прохладу вечернего ветерка. Начисто вымытые дождём улицы сверкали в закатных лучах уходящего солнца. Задумавшись о своём, он сразу не заметил, как вступил двумя ногами в большую лужу. Мгновенно вернувшись от размышлений к действительности, подполковник громко рассмеялся. Проходившая мимо старушка в старомодной шляпке удивлённо повернула в его сторону седенькую голову. Возможно, беззаботно хохочущего посреди лужи мужчину она сочла за сумасшедшего или безмерно счастливого человека.

Родная квартира встретила Шаганова непривычной тишиной — брат Василий на пару с Эрастом Ефимовичем убыл в Минск на утреннем дизеле. Об их недавнем постое напоминали забытые профессором шлёпанцы из шкуры ягуара и недочитанная братом книга Гюго «Отверженные» с закладкой где-то посередине.

Не успел Алексей Васильевич сбросить с ног промокшую насквозь обувь, как ровно в 19:00 в прихожей зазвонил телефон. Шаганов очень ждал этот звонок и сразу поднял трубку.

— Здравствуй, Лёша! — радостно поздоровалась Маша и приступила к изложению последних новостей, главная из которых была о том, что у Владика сгорел на солнце нос.

Шаганов не перебивал жену, слушал её милое щебетание и наслаждался каждым словом. Наконец, истратив заготовленную кипу свежей информации, Маша умолкла и после короткой паузы спросила:

— Почему ты молчишь? У тебя всё в порядке? Ты едешь к нам?

— Еду, — ответ прозвучал только на последний вопрос, самый важный для него.

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Бобруйск, 29 июня 1832 года

Сегодня свершилось то, о чём долгих семь лет я грезил во сне и наяву! Опасаюсь, что сердце моё разорвётся на части от этих радостных переживаний! Я еду домой! Прощай навсегда, мой мучитель острог! Прощай, крепость моя, подарившая столько добрых побед и горьких поражений! Обуянный благодарностью, я готов целовать каждый твой кирпичик! Прощай, Бобруйск, добрый город с добрыми людьми! Прощай, дорогая тётушка Рая, мой ангел-хранитель в обманном обличии напыщенной ворчливой тётки! Прощайте, мои верные други: однополчане и те, с кем честно делил и суровый арестантский быт, и ледяную воду в крепостных рвах, и желанное тепло печи, и кислый хлеб, и тифозную горячку. Прощай навсегда, Андрюша Ланевский, мой друг навеки! Не забуду тебя, сколько буду жить на этом свете!

Мой скромный скарб покоится в дорожной сумке. Из вещей Аннушки уложены лишь книги. Экипаж ждёт у ворот, остаётся только поклониться в пояс этой земле, что кормила меня столько лет и поддерживала в измученной душе слабый, но негасимый пламень надежды.

Лишь одно обстоятельство хмурой тучкой печалит светлый небосклон нынешних чувств и мечтаний — моя Аннушка! Я слышал её рыдания этой ночью, но не встал с постели, дабы успокоить. Что-то удержало меня… Что? Может быть, понимание того, что ей надо выплакаться, успокоиться и поутру с осветлённым печалью лицом проводить меня до крепостных ворот. Она остаётся! Остаётся до поры до времени. Остаётся, пока не даст жизнь нашему долгожданному первенцу. С плодом во чреве врачи не дозволяют ей испытывать судьбу в дальней дороге. Прости меня, Аннушка! Я буду ждать тебя! Тебя и нашего сына Андрюшку.

Глава 29 Я принёс тебе вечность!

Жизнь конечна, и исход наш предрешён, пока Вершитель судеб о нас помнит. Пока помнит! О Господи!

Неужто Ты денно и нощно заботишься о каждом чаде своём без устали и передыху? Или всё же…

Из личных записей

профессора Э. Е. Пантелеева

Минск, 29 июня 1983 года

Всю ночь шёл дождь. Обычно под шум поливающей землю небесной воды и размеренный стук капель по подоконнику людям спится крепко и сладостно. И Полина любила спать под шум дождя. Но сегодня сон никак не приходил, подушка казалась жёсткой, а одеяло — колючим. Девушка несколько раз включала и выключала ночник, брала в руки книгу, но, прочитав несколько строк, откладывала её на прикроватную тумбочку и раз за разом бросала взгляд на циферблат старенького будильника. Время тянулось мучительно медленно: час ночи, половина второго, два, три… Все эти часы она думала о Герасиме. Как будто кто-то свыше насаждал ей эти мысли, не позволяя от них отделаться.

Кто он, Герасим Норд? Сошедший с ума раньше срока учёный или гений, каких единицы? Поражённый ранним тщеславием мальчишка или знающий себе цену юноша? Заблудившийся в жизненных лабиринтах искатель или нашедший истинный путь праведник?

Он, одержимый идеей отыскать ключ к тайне бессмертия, в которую свято верил, безоговорочно доверял профессору Пантелееву. Но не прошло и года с начала работы в лаборатории, как Норда постигло горькое разочарование. Герасим, привыкший незамедлительно ощущать результаты любого своего труда, решил, что Пантелеев топчется в тупике, в который сам себя загнал. Парню стало казаться, что в исследованиях, непрерывно ведущихся лабораторией, Эраст Ефимович не замечает очевидных вещей и по этой причине тормозит весь процесс, несомненно, способный привести к открытию. Но и это было не главным. Гера уверовал в то, что формула вечной жизни уже существует, что её уже давно открыли, что она лишь дожидается своего часа. Парень денно и нощно грезил об этой формуле, мечтал увидеть воочию, но не для того, чтобы удовлетворить собственное тщеславие, а чтобы утолить жажду бессмертия всего человечества.

Герасим говорил Полине, что профессор уйдёт в мир иной прямёхонько из своей лаборатории, в то время как его ученик, Герасим Норд, шагнёт за порог двери, ведущей к самому великому открытию всех времён и народов.

Девушка с опаской относилась к безумной одержимости юного лаборанта. Но другое волновало её. Ещё недавно решив расстаться с этим странным, ни на кого не похожим юношей, сейчас Полина никак не могла избавиться от мыслей о нём. Они досаждали ей днём и ночью. А после того как Герасим исчез, продемонстрировав накануне готовность бороться с Максимом за неё не только интеллектом, но и руками, не обладающими силой бойца, девушка стала по-настоящему скучать по молодому учёному.

Вчера, когда за вечерним чаем на кухне мама спросила: «Куда делся тот необычайно интеллигентный мальчик, что ходил хвостиком?» — Полина в ответ разрыдалась. Звонок участкового

Он словно магнит притянул её к себе и уже не отпускал. В эти летние дни, как по часам чередующие солнечный свет с серой дождливой пеленой за окном, Полина особенно сильно ощущала желание увидеть Герасима, ещё не до конца осознавая смысл данной потребности.

Девушка то и дело подходила к окну спальни и выглядывала во двор, робко надеясь, что Гера, как и раньше, сидит в беседке и любящими глазами смотрит на её окна. Вот и сейчас Полина отдёрнула занавески и устремила взгляд в непроницаемую тьму дождливой ночи. Двор был абсолютно пуст, и только большой бездомный пёс одиноко сидел под фонарным столбом в лучах неонового света. Собака, словно почуяв её грусть, задрала к небу крупную рыжую морду и завыла — громко, надрывно, печально… Мурашки колючей волной пробежали по спине. Полина задёрнула шторы и снова прилегла на кровать, ставшую вдруг мучительно неудобной.

В этот момент раздался короткий звонок в дверь. Сердце бешено забилось — его стук немедленно отразился тупой болью в висках. Стрелки будильника показывали половину четвёртого. Полина не решалась выйти в прихожую, но звонок зазвучал вновь более настойчиво и протяжно. Девушка набросила на плечи лёгкий ситцевый халатик, босая на цыпочках подошла к двери, осторожно посмотрела в дверной глазок и, на мгновение отпрянув, провернула ключ в замочной скважине. На пороге стоял Герасим Норд собственной персоной — насквозь промокший, бледный, худой, на вид сумасшедший. Под мышкой юноша держал серый полотняный свёрток, по форме напоминающий большую толстую книгу.

Полина сделала шаг назад и впустила его в прихожую. Гера не отрывал от девушки горящих глаз, в которых кипела хорошо известная ей живительная смесь любви и безумства. В этот миг Полина поняла: ей дорог этот взгляд и без него уже не представляет своей жизни.

Когда Гера обнял её, девушка почувствовала запах речной воды и бензина.

— Я принёс тебе вечность, — прошептал он и обжёг лицо горячим дыханием.

На мгновение ей стало страшно, но руки сами обхватили его тонкую шею. Полина прижалась тёплыми влажными губами к холодному тонкому рту Герасима и, погружаясь в состояние долгожданного блаженства, закрыла глаза.

Глава 30 Вечность в собачьих глазах

Бобруйск, 29 июня 1748 года

Левон бесследно исчез на следующую ночь после откровенного разговора об иезуитской святыне. Утром при ранней побудке Игнат увидел, что постель друга аккуратно заправлена, а того и след простыл. Сначала подумал, что Левон назначен дежурным молочником, а значит, к первой дойке должен был отправиться на ферму. Ждал его к завтраку, но шесть больших кувшинов молока на скрипучей деревянной тачке к столу прикатил рябой Кондрат.

Левон не появился и на занятиях, где о нём даже никто и не вспомнил. В обед на его обычное место за общим столом усадили новенького воспитанника. Тот, уткнувшись большим ноздристым носом в стол, громко сёрбал похлёбку из глубокой глиняной миски, настороженно зыркая по сторонам.

— Ты кто такой? — шёпотом спросил у него Игнат.

— Левон из Паричей, — так же тихо ответил новенький и потупил взгляд.

Этого Игнат не смог стерпеть. Он вскочил из-за стола, опрокинув свою миску, полную похлёбки. Пока коричневая жижа разливалась по столу, Игнат кричал, до боли раздирая горло:

— Ты — не Левон из Паричей! Ты — это не он! Окстись, подлый лжец!

Не успел новичок сообразить, что происходит, как Игнат схватил его за жидкий чуб и стал водить лицом по разлитой похлёбке.

Когда Игната тащили к выходу, заломив руки за спину, он рычал, как раненый зверь, и изо всех сил лягался ногами.

Во дворе обессилевшего парня привязали к широкой струганой лавке для экзекуций и били плетью, пока тот не потерял сознание. Вечером к искалеченному мальчишке, заточённому в подвальный карцер, пришёл Серафим и выспрашивал его лишь об одном: говорил ли ему что-либо тайное «сбежавший от света учения безмозглый Левон». Игнат молчал и лишь злобно улыбался разбитыми, со сгустками запёкшейся крови губами. Когда же монах замахнулся на него своей палкой, он, как волчонок, загнанный в угол, ловко вильнул в сторону и крепко вцепился в толстую волосатую руку монаха зубами. Серафим завизжал, как недорезанный хряк. В карцер сразу вбежали помощники из числа старших новициев[52]. Когда Игната пинали ногами три здоровенных детины, он, брызгая кровью из искажённого от боли рта, хрипло кричал:

— Куда ты дел Левона, толстый боров? Я завершу то, что не успел мой друг! Я убью тебя, жирная свинья! Убью!

В очередной раз, уходя в небытие, он видел перед лицом начищенный до блеска сапог с медными заклёпками у толстых подошв, а ненавистный голос Серафима спускался откуда-то сверху и больно, словно острой иглой, пронзал уши:

— Отправишься, гадёныш, вслед за своим лопоухим дружком, ежели проведаю о вашем тайном сговоре. А поутру получишь ещё палками по рёбрам, чтоб знал, как дерзить старшим.

Под утро, когда через крохотное оконце под низким подвальным потолком в карцер проникло пение жаворонка, очнувшийся после жестоких побоев Игнат дополз до стены и жадно, как раненый зверь, лизал опухшим сухим языком холодную влагу, струйкой стекавшую по ней. Немного отлежавшись, силой воли погасил шум в голове, прояснил утопающий в розовой дымке взгляд и с глухим стоном поднялся на четвереньки. Оказавшись у противоположной стены, разбросал по сторонам залежалую прелую солому и, до хруста сжав зубы, снял со ржавой скобы большой увесистый замок со спиленной кем-то очень давно дужкой, затем оторвал от пола деревянную крышку погреба. Все его движения были медленными, но уверенными. Как выбраться ночью из карцера, чтобы потом смотреть на звёзды и наслаждаться бесконечностью, его научил Левон, частенько посещавший этот подвал за постоянную дерзость.

После заутрени дубовая дверь уже опустевшего карцера распахнулась, и на пороге с палкой в руке — на этот раз с металлическим набалдашником — возник старший монах Серафим. Но Игнат был уже далеко. С тетрадкой друга, извлечённой из только ему известного тайника, и золотым слитком из сокровищницы, спрятанными за пазухой, он, обогретый лесорубами, спускался на плотах по реке. И с этими сильными мужиками, вооружёнными острыми топорами на длинных ручках, никакие иезуиты Игнату были не страшны.

Его будут долго искать и не найдут…

Через много дней Игнат, немного оклемавшись от жестокого избиения, в сторожке лесника за хутором Притерла откроет тетрадь Левона

Из дневника поручика Петра Аркадьевича Перова

Витебский тракт, 30 июня 1832 года

В полночь попрощался с Витебском. Здесь, пока меняли лошадей, послал короткую весточку родителям. Всю дорогу при свете дня непрерывно читаю.

Давеча вскрыл книжную стопку жены. Весьма удивлён её литературным интересам, особенно впечатлили «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы, прежде всего содержанием в них канонов высокой духовности, понятных и доступных простому человеку. Как же это смело! И как возвышенно! Как жаль, что сильно устарели те древние утверждения. В наш просвещённый век негоже так упорно насаждать высокие, но весьма спорные нравственные истины. У людей молодых это может вызывать неосознанное отторжение.

Потрясение в моей душе вызвала старинная тетрадь, в которой был рукописный текст на латыни! Помню из рассказов Аннушки, что этот семейный раритет передаётся у Жуковских из поколения в поколение. Якобы пращур, некий отрок Игнат, принял её из рук умирающего друга, о чём свидетельствует кровавое пятно на странице.

Скромные знания латыни — в нашем кадетском корпусе эту науку не жаловали — позволили мне вникнуть в смысл написанного, и при беглом прочтении текст стал мне понятен. Как бы удивительно это ни звучало, но мои ладони сейчас греет та самая Vita aeterna, только переписанная из оригинала, хранящегося в тайной комнате под Березиной! Неужели это правда?!

* * *

На этом записи поручика Петра Аркадьевича Перова прерываются. Может быть, он решил больше не писать о личном. Или завёл новый дневник, до наших дней по каким-то причинам не доживший.

О дальнейшей судьбе Анны Жуковской ничего не известно, и в открытых источниках Бобруйска и Санкт-Петербурга о ней не упоминается, при том что о князе Петре Аркадьевиче Перове газеты Северной столицы писали неустанно, а его пышная свадьба с девицей известной фамилии наделала много шума в городе и окрестностях. Можно ли верить всему, что рассказал дядя Паша? Но в очередной откровенной беседе с Шагановым прапорщик поведал, что якобы Анна при родах отдала свою невинную душу Всевышнему, а сын её и князя Перова, крепкий, как все Жуковские, мальчишка, воспитывался в любви и здравии отцом Аннушки, Ильёй Григорьевичем.

Правда это или нет, но вроде бы и он, повзрослев, стал одним из хранителей бобруйской тайны иезуитов.

Эпилог

Нет ничего невозможного. «Невозможно» хранится у нас в голове.

Достаточно вычеркнуть из своей жизни это странное слово — и тебе откроются новые, неведомые ранее горизонты.

Но возможно лишь только то, что предрешено.

Из личных записей

профессора Э. Е. Пантелеева

Книга писалась без малого два года. Василий Шаганов был настолько ей увлечён, что мог отдаваться перу и бумаге сутки напролёт, даже не отвлекаясь на бытовые мелочи. По ночам во сне он часто вздрагивал, вскакивал с постели, словно разбуженный кем-то, и нервно записывал внезапно пришедшие мысли. При этом сон мог быть логичным продолжением накануне положенных на бумагу мыслей.

При свете дня литератор мог выйти в магазин за молоком и, не покинув двора, вернуться, чтобы записать пришедшее на ум. Шаганов постоянно чувствовал, что кто-то невидимый надиктовывает ему то, что он самостоятельно никогда бы не придумал. И искренне вслух благодарил незваного помощника, не рискуя наречь его каким-либо именем. «Это же гениально! Как такое пришло в твою голову?» — то и дело восклицал Василий, отрывая голову от очередного заполненного мелким почерком листка. В знак ответа «помощника» Шаганова осенял очередной творческий инсайт, после чего писатель кричал куда-то в небо: «Благодарю тебя, мой добрый друг!»

Василий часто в любое время суток досаждал телефонными звонками своему брату, после известных событий ушедшему на пенсию и ещё не определившемуся с дальнейшей жизнью. «Ты случайно не запомнил, какого возраста была тётя Рая из «Тысячи мелочей»? А у цыганки Нели была крупная родинка на щеке? Что такого особенного было в той древней тетради, забрызганной кровью?» — спрашивал он Алексея посреди ночи. Множество вопросов касалось особенностей службы военных контрразведчиков. Первое время Алексей подробно отвечал на всё, что хотел услышать брат, но постепенно это надоело. Подполковник стал реагировать на творческие запросы неопределёнными ответами типа: «Ты же литератор, придумай сам что-нибудь». И Василий придумывал такое, что, перечитывая написанное, каждый раз удивлялся результатам неожиданно пробудившейся неуёмной фантазии.

Это был первый роман писателя Василия Шаганова. Ранее в его творческой копилке были лишь рассказы, повести и одна небольшая пьеса о несчастной любви, так и не удостоившаяся внимания театральных подмостков. Наконец, увидевший свет роман, изначально напечатанный скромным тиражом, неожиданно для автора мгновенно разлетелся с книжных прилавков, и издатель спешно приступил к новому выпуску — на сей раз с красиво иллюстрированной глянцевой обложкой. Ещё вчера малоизвестный писатель стал узнаваем на улицах и буквально за несколько дней превратился в желанного гостя на многолюдных литературных форумах, презентациях, всевозможных творческих встречах и разнообразных читательских посиделках.

Сегодня Василий был главным действующим лицом на презентации своего романа в знаменитом московском «Библио-Глобусе» — любимом многими москвичами книжном магазине на Лубянке. Когда-то очень давно, на заре творческой деятельности, Шаганов страстно мечтал втиснуть хотя бы на самую дальнюю полку «Глобуса» одну из своих тогда ещё не написанных книг. А о таком наплыве почитателей его таланта, как сегодня, даже и помышлять не мог. После основной части презентации, повествующей о «трудном творческом поиске, ярких озарениях и нетривиальных литературных решениях» автора, и нескольких формальных вопросов от наиболее любопытных читателей к столу, за которым восседал «гениальный романист», выстроилась длинная очередь из жаждущих получить автограф Василия Шаганова на титульной странице нового бестселлера, благоухающего свежей типографской краской.

Автор, уже в полной мере вкусивший сладость славы, подписывал книги одну за другой по инерции, конвейерным способом, используя комплект стандартных выражений в адрес страждущих: «Спасибо, что читаете меня. Как ваше имя?» — после этого писал на развороте книги: «Галине (Марии, Владимиру и т. п.) от автора с пожеланием счастья» — и ставил предельно лаконичную подпись.

Увлечённый процессом, Василий сначала не осознал очередного ответа на вопрос «Как ваше имя?». Когда повторно прозвучало: «Эраст Пантелеев», писатель не поверил глазам. Перед ним так же, как и

— Профессор? Неужели это вы?!

Шаганов резво вскочил со своего места и сразу потерял облик маститого мэтра пера — его лицо радостно сияло, в то время как обе руки трясли сухую ладонь Эраста Ефимовича, крепко сжимая её, словно опасаясь, что профессор бесследно исчезнет.

— Глазам своим не верю! Я вижу перед собой абсолютно счастливого человека! А каков костюм! Неужели это Huqo[53]? — промолвил Пантелеев, освободившись, наконец, от цепкого рукопожатия. — А вы, небось, уже похоронили старика? Так вот, фигушки вам! Живу назло завистникам моего непревзойдённого успеха, и дел у меня на сто лет вперёд!

Через десять минут они пили невероятно вкусное какао со свежими ароматными рогаликами в столовой № 1 на улице Мясницкой и профессор шумно делился с писателем кое-чем пережитым за время разлуки. Люди за соседними столиками то и дело поглядывали в их сторону.

— Вы не поверите, мой дорогой друг, но на международной конференции физиков, чересчур помпезном, суетном и совершенно бесполезном мероприятии, проходившем в сентябре в Нью-Йорке, я неожиданно встретил Герасима Норда! Да, да, того самого негодяя. Он сильно раздобрел на американских генно-модифицированных продуктах. Но я его сразу узнал. Всё так же прихрамывает и рассеянно улыбается, когда ищет ответы на заданные вопросы. Но острота его ума по-прежнему невероятна! Удивил меня признанием в том, что коды трёх замков, стерегущих подземный тайник под Березиной, он без особого труда вычислил из известного вам шифра в «Духовных упражнениях». Вот же гениальный стервец!

Признаюсь, что уже зла на него не держу. Мы с ним довольно мило побеседовали за столиком во «Фраунсес» — известной старинной таверне. Он с грустной гордостью сообщил, что работает в лаборатории Гройсмана. По растерянному виду моего бывшего ученика я понял, что ничего заметного у этого авантюриста он не достиг и свои юношеские амбиции растерял по съёмным углам в Бруклине. Хорошо известный мне Гройсман спит и видит себя нобелевским лауреатом! Ах, Боря, Боря! Продолжай спать и видеть сны, а в этом году на Нобелевскую премию за открытие физических основ долголетия человека выдвинут ненавидимый тобою русский профессор Эраст Пантелеев!

После этих слов Эраст Ефимович резво встал и раскланялся по сторонам.

— Поздравляю! — восторженно воскликнул Шаганов, мгновенно засияв от искреннего восхищения.

— У вас ещё будет такая возможность, — профессор умерил преждевременный восторг друга.

— Брат мне говорил, что известный вам Урбонас исчез бесследно. Тогда в музее это не он стрелял в Михайлова из похищенного на учении пистолета. Тот таинственный стрелок до сих пор не найден. Вместе с тем Урбонас был объявлен в розыск через Интерпол, однако поиски ни к чему не привели. Он как в воду канул.

— Нет, не в воду, — с нескрываемым интересом подхватил тему профессор. — В отличие от нас, он продолжил погоню за негодяем Нордом. Трудно поверить, но Урбонас каким-то чудом добрался до Герасима, тогда проживающего в Хайфе[54], и тот безропотно отдал книгу.

Эраст Ефимович осторожным взглядом посмотрел по сторонам и, понизив голос до шёпота, продолжил:

— Давно хотел поделиться с вами своими мыслями об этом довольно странном, если не сказать больше, человеке. К счастью или к сожалению, я не был знаком с ним лично, но, судя по рассказам вашего брата, Урбонас не тот, за кого себя выдавал.

— Что значит не тот? — Шаганов тоже перешёл на шёпот.

— Не тот, — повторил профессор. — Мне кажется (а мне ничего просто так не кажется), именно Урбонас был хранителем Vita aeterna — вечным и бессменным. А Жук и все его предшественники являли собой лишь послушное орудие в его руках и, вероятно, сами того не осознавали — настолько филигранно Витас использовал этот инструмент, как опытный и умелый мастер, бесконечно преданный своему хозяину.

— Какому ещё хозяину? — спросил писатель.

Эраст Ефимович посмотрел на него как на неразумного первокурсника, но всё же ответил:

— О нём мы можем только догадываться. Но придёт время — и мы узнаем это имя. Обязательно узнаем!

Профессор понимал, каким будет следующий вопрос, и не удивился, когда он прозвучал:

— Где же сейчас находится Vita aeterna?

Эраст Ефимович ответил не сразу. Его светлый взгляд, устремлённый на Шаганова, снова был наполнен отеческой любовью. Было видно, что учёный рад общению со старым другом.

— Мне сие не известно. Могу только предположить, что эта замечательная книженция предана огню в исполнении Урбонаса. Однако больше по нраву мысль, что Vita aeterna за семью печатями дожидается своего часа в библиотеке Ватикана, а вечный хранитель иезуитской святыни — Витас Урбонас — денно и нощно приглядывает за ней.

Василий тоже решил поделиться известной ему информацией:

— А «Духовные упражнения» Игнатия Лойолы хранятся в фонде раритетных изданий Ленинской библиотеки и иногда предстают пред очами безразличных к иезуитским тайнам экскурсантов. Тетрадь Игната Жуковского (имя её первого владельца так и осталось большинству неизвестным) брат перед увольнением из органов передал в Бобруйский краеведческий музей. И за прошедшие годы, по словам теперь уже директора музея Арона Лейбовича Левина, ею никто не интересовался. Впрочем, это неудивительно.

Они какое-то время молчали, словно переваривая услышанную друг от друга информацию. Первым тишину нарушил Пантелеев:

— Вы можете себе представить, что Герасим, с виду хлипкий, безвольный юноша, всё же добился руки той рыжей замухрышки с философского факультета. Ведь именно ради неё он похитил древнюю книгу из иезуитского подземелья. Похоже, что девушка оценила подвиг, родила Норду крепкого курчавого карапуза и продолжила искусно вить верёвки из его гениального папаши.

Профессор промокнул и без того стерильные усы белоснежным носовым платком и сказал:

— Помните, как я убеждённо говорил вам об отсутствии права выбора у каждого из членов нашей научной экспедиции в Бобруйск?

Шаганов лишь кивнул в ответ. А Пантелеев хлопнул ладонью по столу и под недоумённые взгляды окружающих громко провозгласил:

— Я ошибся! Да, да, мой дорогой друг! Гении тоже имеют право на ошибку. Выбор был! И каждый из нас в этой удивительной истории вполне осознанно использовал дарованное ему право выбирать: и я, и негодяй Норд, и даже ваш брат, глубокоуважаемый Алексей Васильевич. И вроде всё было предсказуемо, даже поступок Герасима. Но ваш выбор, человека скромного и малозаметного, не только удивил всех, но и разрешил все проблемы: злодей пойман, исчезнувшая карта возвращена, похищенные люди обнаружены.

Сокровища иезуитов по объективным причинам исчезли навсегда, а желанная Vita aeterna подло украдена. Но и

Шаганов молча согласился с профессором, но задал один вопрос:

— Неужели вы всё предвидели?

— Пусть это будет для вас ещё одной маленькой тайной. Помните запись в моём блокноте: «Нет ничего невозможного. Но возможно только то, что предрешено…» Это не просто слова безумного учёного, а моё жизненное кредо и направление движения на пути. Вы уже встали на этот путь и пока ещё робко шагаете по нему вслед за мной. Не дай Бог вам отстать или свернуть не туда.

Судя по кольцу на вашей правой руке, вы снова женились. Ох, мой дорогой друг, повторные браки не всегда счастливее предыдущих. Но я желаю семейной гармонии. Надеюсь, что Лиза — правильный выбор. Интересно, как вам удалось оторвать её от телефонного коммутатора?

Профессор, как всегда, не дождался ответа, хохотнул в кулак, взглянул на наручные «Ролексы», давая понять, что время тёплой дружеской беседы подходит к концу, и на прощание воскликнул:

— В конце-то концов, вы подпишете мне свою книгу? Между прочим, стоит она недёшево. Вальтер Скотт по сравнению с Шагановым — дешёвка!

Эраст Ефимович достал из элегантного кожаного кейса роман Шаганова и задержал взгляд на обложке.

— Ах, какое многозначительное название. Лишь некоторым понятен его смысл. Я счастлив, мой дорогой друг, что являюсь одним из этих избранных. Порой вспоминаю того громадного, воющего под одиноким фонарём вечного пса.

Василий Васильевич смахнул крошки со стола, сдвинул на край пустые чашки и достал из внутреннего кармана пиджака шариковую ручку.

— Отчество писать совсем не обязательно, — подсказал Пантелеев.

Шаганов как никогда размашисто начертал на развороте книги: «Эрасту, моему другу на все времена. С благодарностью за право выбора. От автора».

Заполучив книгу с дарственной надписью, Пантелеев бережно, как особо ценную вещь, уложил издание в кейс, звучно щёлкнув позолоченными замочками. Он встал из-за стола и окинул тёплым прощальным взглядом своего визави. Последний вопрос профессора Шаганов будет вспоминать постоянно, но так и не найдёт ответа.

— Вы можете себе представить, как развивались бы события в Бобруйске, если бы мы не встретились в тот июньский день в парке и каждый, минуя познакомившую нас скамью, пошёл бы своей дорогой, согласно личному выбору? Не напрягайтесь, мой дорогой друг. Здесь даже ваша неуёмная творческая фантазия не в силах что-либо сочинить.

На этот раз Василий Васильевич совсем не обиделся, он лишь на мгновение задумался и «выстрелил» в профессора его же вопросом:

— Может, ваша научная фантазия способна представить то, что могло бы там случиться, но не случилось?

Профессор блеснул синеватыми линзами очков и вдруг, запрокинув голову, заливисто рассмеялся, чем в одно мгновение захватил в плен всех присутствующих любителей какао и рогаликов. Посетители столовой повернули головы в сторону собеседников, но Эраста Ефимовича, в отличие от Шаганова, совсем не смутили.

— Для этого, мой дорогой друг, мне не нужно сочинять гипотез. Я со стопроцентной вероятностью знаю обо всех вариантах развития событий вокруг Vita aeterna в полюбившемся моему сердцу городке в конце июня 1983 года. Можете не верить мне. Их всего семь. И все они свершились!

— Свершились?! — в изумлении воскликнул Шаганов. — Я знаю только об одном!

— Это не значит, что не было других, — Пантелеев доверительно положил ему на плечо свою невесомую ладонь. — Когда мы будем отмечать мою Нобелевскую премию в ресторане «Бобруйск», я поведаю обо всём, что произошло, а вы об этом даже не догадывались, совершив свой единственно правильный выбор. Уверен, всё услышанное воплотится в вашем очередном литературном шедевре! Так что точите золотое перо, мой дорогой друг. Как всё же хорошо, что наше знакомство состоялось!

С лица профессора вдруг исчезла его обаятельная улыбка, и Шаганов почувствовал, как старик своим острым, как отточенный кинжал, взглядом пронзает его насквозь до самого сердца, не давая свободно вдохнуть:

— А на прощание ответьте как на духу, — холодным голосом произнёс старик. — Сейчас-то после всего пережитого и достигнутого, когда сбылось то, о чём мечтали, вы счастливы? Можете не торопиться с ответом…

И Шаганов не торопился… Он перевёл взгляд со старика в окно, за которым ярко светило летнее солнце. На скамейке в ожидании его сидела Лиза в белом ситцевом платье и читала книгу, которую написал муж.

— Да! — уверенно произнёс писатель и послал нежную улыбку в сторону скамейки.

Эраст Ефимович в одно мгновение преобразился в себя прежнего:

— Не сомневался, мой дорогой друг, что прозвучит именно этот ответ! Вы, наконец, научились быть со мной откровенным, как и подобает настоящему товарищу. Но всё же прошу аргументировать. Поверьте, не ради праздного любопытства.

Шаганов, не теряя улыбки на лице, ответил:

— Вы же мне и подсказали ответ, Эраст Ефимович. Помните, в ресторане весьма душевно процитировали свою младшую внучку Настю: «Счастье — это когда хорошо».

* * *

Как только они распрощались, профессор направился в небольшой уютный скверик на Чистых прудах. Там он выбрал свободную лавочку в тени ветвистого клёна, достал из кейса подаренную Шагановым книгу и вслух прочитал на обложке:

— Василий Шаганов. Рыжий пёс с печальным взором.

Затем быстро пролистал все страницы и остановился на последних.

— Всё, что здесь описано, мне хорошо известно, — произнёс Пантелеев, будто обратился к кому-то сидящему рядом. — А вот какие он сделал выводы из всей этой сумасшедшей истории, весьма интересно…

Текст профессор читал молча, лишь еле заметно шевелил губами, словно тщательно проговаривая в уме каждое слово:

«Герасим грезил о всеобщем бессмертии, но прежде мечтал подарить вечность своей возлюбленной. Но она неожиданно отвергла сей бескорыстный дар, и не только потому, что считала это безумием.

Любовь не бывает вечной, так же как и не нуждается в вечности. Истинной любви достаточно мгновения, мига, одной-единственной крохотной капли сладостной душевной боли. Одной на двоих — пронзительной, всепоглощающей, откровенной, искренней.

Мы все желаем жить долго и счастливо. Но нужна ли для этого вечность? Тем более, как говорил профессор Пантелеев, вечность, так же как и счастье, — понятие неопределённое. Действительно, ВЕЧНОСТЬ! Какая она? Наивный вопрос, ведь этого никто из живущих не знает и узнать не способен. Можно сравнивать её с вечной мерзлотой, но и льды на полюсах не вечны, так как подвержены таянию, медленному исчезновению в виде пара, свободно уходящего в небесные просторы. С бескрайним седым океаном? Но и он своей могучей плотью рождает облака, таким диковинным образом возносясь над многоликой, суетной и грешной

Как бы всё ни выглядело странным, иногда, думая об этом, я вижу перед собой громадного огненно-рыжего пса, чужого, нездешнего, с печальными, как Вселенная, глазами, задравшего к мерцающим на чёрном небосклоне звёздам большую морду и разрывающего воздух надрывным протяжным воем. И кажется мне, если заглянешь в его бездонные глаза и окунёшься в их бездонную печаль — познаешь великую вечную тайну, которую до тебя познать было не дано. Никому и никогда!»

Улыбаясь своей приятной моложавой улыбкой, старик захлопнул книгу и медленно повернул голову в сторону соседней скамейки. На самом её краешке сидел молодой человек с бледным лицом, жиденькими светло-русыми волосиками и крупной родинкой на щеке. Он был облачён в строгий мешковатый костюм и рубаху в мелкую клетку. Глаза юноши светились мечтаниями, и казалось, что в своих грёзах он сейчас находится где угодно, только не на московском Чистопрудном бульваре.

— Ну вот, — произнёс вслух профессор и бодро поднялся со скамейки, — ещё один творец. Одарим его правом выбора, о котором он сейчас даже и не помышляет.

Эраст Ефимович поправил пальто, кончиками пальцев притронулся к полям шляпы и чуть громче прежнего произнёс вслух, снова обращаясь к кому-то невидимому:

— Ты же не будешь возражать?…

Минск — Бобруйск — Санкт-Петербург,

2024 год

* * *

Автор сердечно благодарит за помощь в написании романа давнего друга Юрия Николаевича Цыкала, ветерана военной контрразведки, полковника в отставке, а также сотрудников Бобруйского краеведческого музея.

Об авторе

Вячеслав Евгеньевич Ременчик

Родился в Бобруйске Могилёвской области. Окончил Бобруйское городское художественное училище, Львовское высшее военно-политическое училище, Академию управления при Президенте Республики Беларусь.

Офицер, дипломат, художник, прозаик, поэт, публицист, автор песен.

Автор книг «Далёкая песня дождя» (2024), «Поварёнок» (2025), увидевших свет в издательстве «Четыре четверти» (Беларусь).

Имеет публикации в популярных литературных изданиях Беларуси и России: «Новая Немига литературная», «Нёман», «Літаратура і мастацтва», «Молодая гвардия», «Невский альманах», «Москва», «Аврора».

Член Союза писателей Беларуси.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

Британский бренд, основанный в 1856 году Томасом Бёрберри.

Итальянский бренд, основанный в 1913 году Марио Прада.

Из письма Альберта Эйнштейна семье умершего коллеги - инженера Микеле Анджело Бессо.

Испанский католический священник и богослов (1491-1556), основатель монашеского ордена иезуитов «Общество Иисуса», который стал его первым верховным генералом в Париже.

Автомобиль УАЗ-452.

Топографическая карта масштаба 1:50000 с грифом «секретно».

Советский подвижный грунтовый ракетный комплекс с твердотопливной двухступенчатой баллистической ракетой средней дальности.

Заместитель начальника штаба.

Заместитель по технической части.

Заместитель по тылу.

Начальник боевого участка.

Микрорайон г. Бобруйска.

Начальник караула.

Институт народного хозяйства в г. Минске (сейчас Белорусский государственный экономический университет).

Устав гарнизонной и караульной службы.

Участники Южного общества декабристов, намеревавшиеся арестовать Александра I, его свиту и командный состав армии, прибывших в 1823 году в Бобруйскую крепость для смотра войск в военном гарнизоне. Их замысел вошёл в историю под названием «Бобруйский план».

Специальное сооружение или помещение для хранения продуктов.

Устройство, отображающее глубину погружения и максимально возможное время нахождения под водой.

Забайкальский военный округ.

Бобруйская городская больница скорой медицинской помощи им. В. О. Морзона.

По одному суди о других (лат.).

Вечная жизнь (лат.).

Греческое уличное блюдо, состоящее из мяса, овощей, лаваша и пикантного соуса.

Высоких целей достигают, преодолев большие трудности (лат.).

Подарок (иврит).

Большое спасибо (иврит).

Злоупотребление вином (лат.).

Для рассказывания, а не для доказывания (лат.).

Унесёт добычу тот, кто прибежит первым (лат.).

Древнеегипетский бог подземного царства.

Мужской головной убор в форме колпака или усечённого конуса.

Мартин Почобут-Одляницкий (1728-1810), профессор Виленской иезуитской академии и университета с 1764 года, которую реорганизовал в Главную виленскую школу и стал её ректором (1780-1799).

«Правила скромности» и «Духовные упражнения» разработаны основателем Общества Иисуса Игнатием Лойлой. Они регламентировали поведение иезуита и были нацелены на укрепление его духа.

Члены ордена иезуитов, посвящённые в его тайны и занимающие высшие должности.

Ветхий Завет. Книга Премудрости Соломона.

Тайный совет ордена иезуитов, состоявший из генерала, его духовника и четырёх ассистентов. Осуществлял контроль над членами ордена, прежде всего его руководством, в основном путём слежки.

Российская монета (1730-1754).

Краснознамённый Белорусский военный округ.

Доверие, оказанное вероломному, даёт ему возможность вредить (лат.).

Рыболовная снасть, популярная в сельской местности.

Пришёл, увидел, победил (лат.).

Сказано - сделано (лат.).

От того, что возможно, к тому, что существует (лат.).

Долг (иврит).

Ветхий Завет. Книга Премудрости Соломона.

Помощник дежурного.

Новиции, или послушники, проводят два года в приготовительном учреждении и подвергаются тщательному наблюдению, ничего ещё не зная о своём назначении в ордене.

Схоласты, как и новиции, дают три обета (бедности, целомудрия и послушания), принимают обязанность вступить в орден, изучают науки, проделывают экзерциции и подвергаются в течение двух лет искусу.

Коадъюторы могут быть духовными (посвящают себя делу воспитания юношества) или светскими (служат ордену в качестве поваров, садовников, фельдшеров).

Боковой удар (бокс).

13 марта 2013 года впервые в истории Папой Римским был избран иезуит Хорхе Марио Бергольо (принял имя Франциск в честь святого Франциска Ассизского).

Старшие новиции - нижние чины в иерархии Общества Иисуса, в течение двух лет готовящиеся принять монашеский обет.

Старейший бренд одежды, основанный в Германии в 1923 году.

Третий по величине город в Израиле.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге