Обложка Время сурка

Время сурка

Владимир Яковлевич Гржонко

0% прочитано
Стандартный
Владимир Яковлевич Гржонко

Время сурка

Глава первая

Владимир Гржонко

Время сурка

Автор выражает глубокую благодарность жене Наталье Бернадской за помощь в работе над книгой

© Владимир Гржонко, 2022

© «Время», 2022

Вместо предисловия

Стиль – это человек, заметил французский академик Жорж Бюффон еще в 1763 году. За это время история многое изменила в людях, но благородно сохранила сию аксиому для писательского ремесла. И сегодня можно повторить: проза Владимира Гржонко – это стиль. Он может позволить себе имитировать стиль господина Белкина – с иронией усматривая в незамысловатых его повестях судьбу маленького человека большой советской эпохи («Повести Скворлина») или различая в ночных очертаниях Гейдельберга конспирологию бомбистов Достоевского («Разочарованный странник»). Время в его произведениях раскачивается, как гигантский маятник Фуко, и потому герои могут параллельно существовать и в праистории Израиля, и в революционном Баку, и в пронзенном небоскребами пространстве Нью-Йорка («Время сурка»). Стиль уходящей в бесконечность спирали, каждый виток которой хорошо знаком и одновременно пугающе непредсказуем.

Проза Владимира Гржонко уже оценена по достоинству критиками и читателями; он – дважды лауреат Литературной премии имени Марка Алданова (Нью-Йорк), учрежденной старейшим американским литературным изданием эмиграции «Новым журналом». На его счету – романы «The House», «Свадьба», «Дверной проем для бабочки», «Странник: американская рулетка», сборник рассказов «Городу и миру», множество публикаций в американских литературных журналах.

Марина Адамович,

главный редактор «Нового журнала», Нью-Йорк

Время сурка

Роман

Посвящается двум Абрамам – моим дедам, одного из которых я никогда не видел, а второго видел, но почти не знал. А также моим внукам Еве и Яше

После

По шаткой железной лестнице я взобрался в самолет и, перехватив автомат поудобнее, спросил: «А где здесь Гагарин?» Происходило это, если мне не изменяет память, году в шестьдесят третьем. Гагарин все еще был главным героем страны, и поэтому никто из пассажиров маленького деревянного Ил-14 не удивился. Все, включая пилота, в ту невинную пору не отделенного от салона пуленепробиваемой стенкой, рассмеялись. Пассажиры смеялись громко, но немного нервно, как всегда бывает перед полетом. Я же тогда совсем не боялся летать, потому что не знал еще ни страха высоты, ни страха смерти, которая, как стало мне известно чуть позже, иногда бывает внезапной. В три года вообще хорошо живется на свете. Особенно когда у тебя есть деревянный автомат с круглым, выкрашенным черной, замечательно пахнущей масляной краской диском а-ля ППШ. И ты впервые в жизни летишь на самолете, управлять которым, конечно же, должен сам Гагарин.

Начав работать с пожилыми людьми, я стал лучше относиться к старости. Потому, наверное, что теперь мне самому до нее уже рукой подать. А может быть, наоборот: когда я видел сведенные артритом руки, выцветшие, обращенные внутрь себя глаза и нетвердую походку, то испытывал эгоистичную радость от того, что сам-то я еще хоть куда…

Не могу сказать, что мне нравилась сама работа. Я был мозольным оператором в специальном Центре по болезням ног на Брайтоне, возглавляемом доктором Коцем. Сюда приходили на педикюр старики со всего района. Кряхтя, они усаживались в кресло, я опускался на низенький стульчик, потом они протягивали мне свою корявую, не всегда чистую ногу с вросшими ногтями и пяточными натоптышами… Кто это придумал, что судьбу нужно читать по руке? Ноги рассказывают о человеке куда больше. Глядя на эти обычно спрятанные в ортопедические старческие башмаки конечности – либо костлявые, либо отечные, – я почти сразу понимал, кто возвышается в кресле передо мной: бывший партийный деятель, балерина, работник торговли, проститутка, домашняя хозяйка. Выпирающие косточки и скрюченные пальцы говорили о необходимости стоять на ногах целыми днями, затянувшиеся шрамы на подошвах – о босоногом детстве, а вросшие ногти и следы от срезанных заусениц – о смешных попытках угнаться за модой. Отсутствие отложения солей указывало на хорошее питание в ту пору, когда обладатели этих ног еще активно строили коммунизм. Или просто имели средства и возможность покупать качественные продукты.

Тем не менее я даже немного гордился своей работой. Получив место в этом Центре и долгими часами возясь с чужими ногтями и мозолями, я старательно убеждал себя, что я не несчастная жертва обстоятельств, вынужденная терпеть капризы и мелкую тиранию вздорных старушек, и что мое унизительное положение вовсе не унизительно. В конце концов именно мозольный оператор сыграл роковую роль в судьбе Пушкина, подставив поэта под пулю Дантеса…

А потом ко мне в кресло села она. Это случилось в жаркий майский день ровно месяц назад. Я не сразу ее разглядел. Увидел только сухонькие маленькие ступни и подумал, что работы тут будет совсем немного.

– Меня зовут Рита, – сообщила пожилая дама и, словно угадав мои мысли, добавила: – Особых хлопот, голубчик, я вам не доставлю. Обычно я пользуюсь услугами своей педикюрши, но в этот раз… обстоятельства заставили меня прибегнуть к вашей помощи.

Дама рассмеялась, и я поневоле поднял на нее глаза. Коротко стриженные волосы, сухонькие ручки с припухшими суставами, глухое платье под горло… В общем-то, если не считать странной в наши дни манеры говорить, она выглядела вполне обычной старушкой. Но глаза… глаза были совсем молодыми, живыми и острыми. На секунду мне даже почудилось, что под хорошим голливудским гримом спряталась молодая девушка, которая зачем-то вздумала меня разыграть. Но тут же опомнился: ну кто и для чего стал бы затевать столь хлопотный розыгрыш? Да и невозможно на самом-то деле так загримировать человека, чтобы это не было сразу заметно. Тем не менее меня не отпускала глупая мысль, что внутри пожилой дамы живет иное существо, приникшее к прорезям ее глаз. Так, как когда-то отдыхающие на пляже приникали лицом к дыркам в декорациях, чтобы на фотографии предстать горцем в бурке на коне или морским царем… Я сглотнул слюну и пробормотал что-то невразумительное.

– Да-а, – продолжила дама, с видимым удовольствием наслаждаясь моим недоумением, – видите ли, я, собственно, пришла к милейшему доктору Коцу по одному важному делу, связанному с его эликсиром, а он, насколько я понимаю, человек исключительно занятой, принять меня сразу не может… – она пошевелила пальцами на ноге, – и так я оказалась в этом кресле. Надеюсь, вас не затруднит… поработать со мной, пока доктор не освободится. Он совсем недолго будет занят, вот увидите…

Я

– Да не переживайте вы так, – усмехнулась она. – А то начнут у вас руки дрожать, порежете меня, не ровён час, кровь пойдет, а я не выношу вида крови и тут же впаду в истерику… Ну и кому это нужно? Вы, Павел, человек, я вижу, нервный. Вам бы не со стариками работать…

Я уставился на Риту с откровенным испугом. Откуда она знает, как меня зовут? Что это, провокация, чтобы замести Коца, а заодно и меня, и всех работников Центра? Эта моложавая старушка вполне могла сотрудничать с конторой, которую обозначают неприятной аббревиатурой. А уж эта контора, как я слышал, любит проверять работу «русских» медицинских центров вроде нашего… Ножнички, которыми я подрезал ноготь на ее большом пальце, вывалились у меня из рук.

– Ах, право слово! – Рита всплеснула руками и прижала их к груди. – Отчего вы такой пугливый? Ну кто ж не знает Павла Кижевича? Знала я и о том, что после того… прискорбного случая… вы работаете здесь, у доктора Коца. Собственно, мне нужно было с вами поговорить… Ну что вы так на меня смотрите? Секретов не существует, голубчик…

Она снова рассмеялась, высвободила ступню из моих помертвевших пальцев, аккуратно надела туфельку на низком каблуке и весело притопнула ногой. И опять мне показалось, что она сейчас рассмеется, сбросит парик и накладные морщины и окажется красивой молодой женщиной с упругим горячим телом… Ее глаза, блестящие и очень выразительные, говорили о том, что всё ей нипочем; что вот сейчас она просто играет со мной, а может выкинуть такое, от чего приличные дамы валятся в обморок, как кегли… Чуть скошенный по-ведьмински левый глаз еще и подмигивал мне то ли с издевкой, то ли, наоборот, дружелюбно. Но от этого становилось не по себе. Как назло, толстая Марина, моя напарница, сегодня не вышла на работу. Мы с Ритой были в кабинете одни.

И тут я понял, кого она мне напоминает. Однажды меня везли в похожем на школьный автобусе по территории тюрьмы на Райкерс-Айленде. Автобус шел по берегу, на противоположной стороне Ист-Ривер полыхал огнями беззаботный вечерний Манхэттен, а меня и еще парочку товарищей по несчастью везли в другой корпус на рентген: так проверяют, не проносит ли арестованный в тюрьму запрещенные предметы. Сопровождала нас тетка-надзиратель. С непонятной улыбкой она то поглядывала на меня, то шепталась с водителем, то невнятно бормотала что-то в висящий на плече уоки-токи. А глаза ее были какими-то странными, с запрятанным внутри сюрпризом. И внезапно показалось мне тогда, что везут нас не на относительно безопасный рентген, а на расстрел… может, по ошибке, может, по злому умыслу. И как ни отгонял я от себя эту нелепую мысль, она становилась все назойливее, и я уже видел, как, пустив мне пулю в лоб, эта улыбчивая тетка идет перекусить в местный буфет…

– Я ведь к доктору Коцу ненадолго: на пару слов – и сразу же ухожу. Дела, знаете ли… Кстати, не хотите ли сменить место работы?

Рита кокетливо улыбалась, и от этого нравилась мне все меньше и меньше.

– У меня и зарплата повыше, и работа почти по профилю…

Я промямлил что-то вроде того, что я бы не против, но вот… доктор обидится. Да и вообще, о какой работе может идти речь, я ведь теперь…

– Ну да, ну да, – понятливо закивала Рита, – это я знаю… Только вам все равно скоро придется искать новое место…

Я окаменел. Неужели мои подозрения оправдываются, причем самым неприятным образом? Значит, сейчас Коца арестуют за его махинации, и меня в лучшем случае вынудят давать показания против него… иначе мне, человеку с уголовным прошлым, из этой истории не выбраться…

Рита поднялась на ноги и, сунув мне визитную карточку, пошла к выходу. В дверях она остановилась, покачала головой и велела обязательно ей позвонить. Желательно прямо сегодня, еще до конца рабочего дня. Я вертел в руках кусочек картона и озадаченно смотрел ей вслед. Дверь закрылась. Тишина. Никто не заглядывает в кабинет с кряхтением и жалобами на долгое ожидание, а за самой дверью не волнуется, не колышется раздраженно нетерпеливая очередь. Странно, ко мне было записано никак не меньше двадцати человек. Куда они все подевались?

На меня навалилось ощущение абсурда, сродни тому, которое охватило менятогда,когда неловкий полицейский никак не мог оседлать наручниками мои заляпанные кровью запястья…Тогдавсе самое страшное и нелепоеуже случилось, оставалось только отстраненное ощущение чего-то выполненного – неприятного, неоднозначного в смысле правил человеческих и божьих, но тем не менее совершенно необходимого. Потому что – и я понял это совсем недавно – только иногда, на какие-то секунды, натяжение нити, управляющей человеческой жизнью, ослабевает по недосмотру держащего ее, и тогда человеку дано самому решать свою судьбу. Потом нить опять натягивается, и он вновь становится рабом. Рабом законов, обстоятельств, собственной слабости, наконец…

Я взглянул на карточку, которую держал в руках. По-русски и по-английски там было написано, что Маргарита Мастерс является президентом компании «Золотой кит», а также был указан номер телефона и электронный адрес. Адреса компании на карточке не было. Я еще немного повертел картонку в руках, потом сунул ее в карман рубашки и приоткрыл дверь в холл. Все кресла, в которых обычно ожидают своей очереди наши пациенты, были пусты. Я зачем-то снял белый рабочий халат и вышел из кабинета. С ужасом ребенка, которого оставили одного в пустом доме, я посмотрел туда, где у входной двери за стойкой должна была сидеть наша секретарша, милая, но глупая девушка Наташа. Наташи на месте не оказалось. И хотя за большими окнами-витринами стоял яркий солнечный день, ездили машины и ходили люди, меня охватило ощущение ночного кошмара. На цыпочках я пробрался

– Еще раз повторяю, я никому ничего не должен, – вибрировал за дверью голос доктора Коца. – Это вы напрасно думаете, что вам все с рук сойдет…

Коц явно пытался показать, что ему не страшно и, даже наоборот, что сам он кого хочешь напугает. Но было понятно, что боится он почти до истерики, до той степени, когда человек начинает рыдать, бухаться на колени и униженно просить… Его страх оказался настолько заразительным, что мне стало совсем не по себе.

– Ты мне, перец, пустого-то не пой, я ж тебя не первый день знаю, – произнес незнакомый голос – тихий и очень низкий. Настолько низкий, что опускался куда-то в неслышимые, но, казалось, ощущаемые кожей даже через дверь частоты. – Ты ж понимаешь, если что, так я тебя на колбасу пущу, потрох ты сучий… Потом будешь себя своим же дерьмом лечить. Только напрасно. Хрен вылечишь! Дрянь-то твоя, сам знаешь, никуда не годится, а главное, потому, что будешь ты это… как его… неоперабельный!

Обладатель низкого голоса зловеще рассмеялся, и я услышал стук: доктор Коц бухнулся-таки на колени.

– А можно… – запинаясь и всхлипывая, заныл Коц, – можно, я перед всеми извинюсь… ну как-то все это исправить можно? Ну можно же? Я готов… Только не убивайте…

Тут его собеседник, должно быть, сделал угрожающий жест, потому что Коц оборвал себя на полуслове и заплакал, высоко, по-бабьи взвизгивая. Я оторопел. Последняя фраза Коца не оставляла сомнений в том, что в его кабинете находится вовсе не представитель конторы с неприятной аббревиатурой, а кто-то куда более опасный. Дело принимало совсем другой оборот. Я в растерянности попытался сообразить, что же мне делать – вмешаться или бежать отсюда, как, похоже, сбежали все остальные – пациенты и работники Центра. С одной стороны, если Коца действительно собрались убивать, я вряд ли могу его спасти, а с другой… оставлять человека, даже такого, как Коц, наедине с убийцей как-то нехорошо…

Пока я размышлял, что предпринять, дверь кабинета неожиданно распахнулась, и я с удивлением обнаружил, что, кроме Коца, с перекошенным лицом сидящего за своим столом, в кабинете находилась только моя новая знакомая – пожилая дама по имени Рита.

– А-а, – как ни в чем не бывало сказала она, – это вы, Павел! Кроме всего прочего, я и о вас успела переговорить с доктором. Он готов вас отпустить прямо сейчас. Да, доктор?

Она повернулась к Коцу, который мелко закивал головой, но мне показалось, что более всего он сейчас хотел бы, чтобы я не оставлял его наедине с Ритой.

– Погодите, – пролепетал он наконец, подтверждая мои подозрения, – погоди, Паша… Пожалуйста…

– Да-а? – Рита вроде бы не сменила тона, но, хотя она обращалась к Коцу, у меня отчего-то сразу заныл левый висок.

– Ну так… – промямлил Коц, – я ведь… Я Паше денег должен, ну за отработанные дни… Я сейчас… только чековую книжку найду и…

– А вы, доктор, ему потом деньги вышлите. Тем более что сумма-то смешная, копейки…

– Да-да, – с готовностью закивал Коц, – я, конечно, понимаю – мало, но и вы поймите: времена тяжелые, а тут… Центр этот… слезы одни, а не доходы…

Тут Рита взмахнула ручкой, и Коц послушно оборвал себя на полуслове, как будто задохнулся.

– Хорошо, – решительно заявила Рита, – сейчас будем разбираться.

Она сделала многозначительную паузу, во время которой Коц попытался набрать в грудь воздуха, но у него ничего не получалось. Коц побледнел, а потом пошел пятнами, заметными даже на его бронзовом загаре.

– Ладно, – смилостивилась Рита, – после разберемся.

И обратилась ко мне:

– Павел, не соблаговолите ли проводить меня немного?

Рита ухватила меня под руку, и я понял, что легкая старческая ручка может быть тяжелой и неумолимо твердой, как чугун. За спиной наконец-то выдохнул Коц. Мне было слышно, как он что-то переложил на столе и, пока мы с Ритой шли по коридору, направляясь к выходу из центра, задышал громко и тяжело, как будто только что пробежал несколько миль.

На улице Рита не ослабила хватки, а уверенно повела меня куда-то в сторону пляжа.

– Вас, конечно, удивляет, что я так легко и быстро закрыла этот ваш Центр, – глядя на меня снизу вверх, заявила она. – Впрочем, знаю-знаю: после того как вас обвинили во всех смертных грехах, вы навсегда зареклись удивляться.

Когда надо мной повисло страшное обвинение в том, чего я не делал, я говорил друзьям, что теперь уж ничему и никогда не удивлюсь. Наверное, то же самое я сказал в одном из радио- или телеинтервью, которые тогда, по горячим следам, у меня брали журналисты. Сегодняшняя история не то чтобы удивила меня, нет, скорее, я просто не понял, что же, собственно, произошло и чего так испугался тертый калач доктор Коц.

– Ах, Паша, Паша… Надеюсь, вы позволите мне так вас называть? – Рита уверенно тащила меня вперед. – Я вас сейчас, можно сказать, спасла, голубчик вы мой! Да-да, именно так! Вы ведь, с позволения сказать, на Коца… э-э-э… неофициально работали, верно? То есть никакой информации о ваших трудовых подвигах там, в его Центре, не осталось?

Это было правдой. Как уголовник с «тяжелой» статьей, я не имел права работать с людьми. Да и вообще найти работу, имея за спиной такое прошлое, было довольно непросто. Поэтому когда я случайно встретил Коца и он предложил мне эту работу, я недолго думая согласился. Хотя понимал, что рано или поздно может случиться неприятность, да и платил он действительно копейки. Ну а что делать? Другой работы все равно не было. Но я и тут не удивился Ритиной осведомленности: умному человеку несложно было догадаться о моем положении у Коца. Кроме того, и другие сотрудники Центра работали, скорее всего, как и я, за наличные, то есть неофициально.

– Сегодня в ваш Центр нагрянет проверка из администрации штата… очень любознательные ребятишки. Все-то их интересует, а уж деятельность доктора Коца в особенности.

Рита хитро прищурилась и еще сильнее сжала мою руку.

– Вот, собственно, и вся история. Узнав о проверке, я тут же отправилась к вам и предупредила всех, кого могла. Девочки отпустили пациентов и сами ушли от греха подальше, ну а доктор… доктор, разумеется, остался ждать визитеров, чтобы удовлетворить их любопытство. И я подумала, что вам-то и подавно лучше не встречаться с этими ребятами…

Она безмятежно улыбалась, а ее глаза, казалось, намекали на что-то такое, чего я никак не мог понять. Да я и

* * *

В моей жизни бывают моменты, когда я вполне отчетливо ощущаю, что оказываюсь игрушкой каких-то неведомых сил – и чаще всего не могу вырваться, противостоять им, хотя понимаю, куда может завести такое безволие. С возрастом этих моментов становится все меньше. Видимо, силам, искушающим меня, я становлюсь менее и менее интересным. Но иногда они все еще разыгрывают меня, и тогда я могу оценить их специфическое чувство юмора…

Никогда не забуду свою самую первую ночь в тюрьме. Сначала меня томили ожиданием в предбаннике местной санчасти, потом долго держали в крохотном вонючем помещении на приемке с десятком-другим вполне милых, если не вглядываться и не принюхиваться, сокамерников. Помню молодого поляка, беззубого тощего наркомана. На почве наших общих, как ему казалось, славянских корней он проникся ко мне симпатией и в меру своего разумения пытался рассказать о местных правилах и порядках.

В камеру, где мне предстояло провести выходные, я попал только под утро, одуревший от усталости, и уже почти не соображал, где нахожусь. Держа под мышкой тоненький кожаный матрас, следом за молодой толстой надзирательницей я прошел по коридору и попал в огромное, напоминавшее физкультурный зал помещение – камеру-пересылку. На железных шконках, расставленных головами к низким перегородкам, неспокойно спали скрытые темнотой люди.

У тюрьмы особый запах. И дело даже не в немытых телах заключенных. Тюрьма пахнет страхом и тоской… В почти полной темноте я выбрал наугад первую попавшуюся свободную шконку, кое-как расстелил матрас и, стараясь не думать о том, кто лежал на нем до меня, провалился в сон.

Но спать мне пришлось недолго. По неопытности я выбрал шконку неподалеку от ярко освещенной туалетной комнаты, поэтому стоило чьей-то фигуре загородить свет, как я мгновенно проснулся, еще не понимая, что мне может грозить. Но никакой угрозы не было. А было наваждение. Щурясь от бьющего мне в лицо света, я увидел чернокожую женщину в белой полупрозрачной длинной майке. Покачивая широкими бедрами, она удалялась от меня, но когда на секунду обернулась, то на фоне сереньких предутренних окон я разглядел и роскошные тяжелые груди с выпирающими через тонкую ткань сосками, и темные пряди волос, и лицо – удивительно красивое и печальное. Я замер, еще до конца не осознав невозможности появления такой женщины, да еще полуголой, в мужской тюремной камере. А камера спала как ни в чем не бывало. Женщина помедлила, улыбнулась и двинулась дальше, прямо в туалет, позволив мне разглядеть стройные ноги, чуть прикрытые майкой…

Ее явление было настолько нереальным – и в то же время настолько очевидным, что я приподнялся, чтобы окончательно убедиться, что это не сон. С каким-то мне самому непонятным чувством радости я подумал, что вот он ответ на бесконечно задаваемый самому себе вопрос: для чего?.. Вот оно откровение, которое, видимо, невозможно нигде, кроме тюрьмы с ее равнодушной жестокостью, с подлинным, а не выдуманным страданием… Отрезанный от нормальной жизни, в арестантской робе, пропитанной запахами чужого тела и хлорки, выброшенный сюда, как на необитаемый остров, ты перестаешь быть самим собой. Но стоит тебе в полной мере осознать,кто ты есть,как приоткрывается дверкатудаи тебе позволено увидеть наяву то дивное, что мелькает иногда в предутреннем сне, а потом терзает и терзает память, пока не сотрется из нее окончательно…

Секундой позже я понял, что это было наваждение, подленькая издевка, оставляющая жгуче-кислое, подобное изжоге послевкусие. Потому что женщина, сразу перестав быть загадкой, подошла к писсуару и… Позже я часто встречал в тюрьме этих несчастных существ, застрявших между двумя полами. Так как при полном отсутствии мужского начала они обладают вполне весомыми первичными мужскими половыми признаками, или, попросту говоря, членом, то и держат их в мужских камерах… Не знаю, была ли это игра теней или просто воображение разыгралось, но в тот момент, когда эта полуженщина поднимала край футболки, она обернулась, и странная гримаса исказила ее тонкое лицо. Мне показалось, что она смотрела прямо мне в глаза…

* * *

– Ну что, – сказала Рита, – надеюсь, вам все понятно, голубчик? В таком случае приглашаю вас поработать со мной хотя бы какое-то время. Если не понравится, удерживать вас никто не будет. Но я уверена, что работа придется вам по душе. От такого предложения не отказываются, поверьте! Согласны?

Я неуверенно кивнул и спросил, когда начинать и что именно будет входить в мои обязанности.

– Считайте, что вы уже начали! – бойко заявила Рита. – Пойдемте, я покажу вам наши владения.

Глава вторая

До

Вся эта история началась с того, что я написал роман. Мне давно хотелось его написать. Оглядываясь назад, я начинаю думать, что не выбирал его тему и сюжет. Как-то так само собой получилось, что история, которую я хотел рассказать, странным образом переплелась с преданиями моей семьи. Эти предания, противоречивые и не всегда достоверные, собственно, и стали основой романа. А то, что я перенес его действие на несколько тысячелетий назад, объясняется просто: многие описанные в Библии события перекликаются с теми, которые произошли с моим прадедом, дедом, а также с их многочисленным потомством. Некоторые из семейных историй я знал с детства – и тогда же, со свойственным многим детям отношением ко времени, когда даже час кажется вечностью, решил, что раз речь идет о моих предках, то все это случилось давным-давно, в незапамятные времена.

Наверное, не существует семьи, у которой не было бы преданий, передающихся из поколения в поколение. Преданий веселых, трагических, как правило интересных только тем, что главными их персонажами являются дальние или близкие родственники. Но истории нашей семьи были необычны хотя бы потому, что в каждом поколении события раз за разом повторялись почти точь-в-точь… Менялись действующие лица, менялись времена и обстоятельства, но, так или иначе, ситуация, в которой оказывались мои предки, оставалась прежней. Как будто они рождались и жили в одном большом старом доме, принадлежавшем еще дедам и прадедам, ходили по его комнатам, спали на его кроватях, приводили в него жен и мужей, умирали в свой час, оставляя дом в наследство следующему поколению… Но каким бы оно, следующее поколение, ни было,

Позже, читая Библию, я никак не мог избавиться от ощущения, что Авраам напоминает мне моего собственного деда; по крайней мере, представлял его точно таким же, каким мне запомнился дед, – высоким сухим стариком, педантом, чистюлей и, видимо, изрядным занудой. Кроме того, в нашей родне было много Моисеев, Яковов, Исааков и Иосифов, которых я никогда не знал лично, но которые ассоциировались у меня исключительно с библейскими персонажами.

Поэтому в сорок лет, когда я почувствовал необходимость написать роман, я точно знал, о чем он будет. Я оживил в памяти те давние детские картинки, добавив к ним свой взрослый взгляд на события далекого прошлого. Разумеется, в силу того, что предания были путаными и что по непонятному мне самому легкомыслию я не задал много важных вопросов ни деду с бабкой, ни родителям, кое-что мне пришлось просто придумать. От этого роман получился не вполне реалистичным, но так проще было передать то, о чем хотелось рассказать, не смущаясь некоторыми парадоксами и несоответствиями.

История любой семьи начинается с того из предков, кого сам рассказчик считает родоначальником. В моем случае это был прадед по материнской линии – отец моей бабки, по имени Вульф. Говорят, он был богатым человеком, хотя в небольшом западноукраинском городке, где они жили, по-видимому, богачом мог считаться любой обладатель ста золотых рублей. Но как бы там ни было, а свою младшую дочь, мою бабку Лизу, он баловал как мог, вкладывал в нее душу и потакал всем ее капризам. Не знаю, какие отношения складывались у нее с многочисленными сестрами и братьями, но думаю, что они не одобряли отца и недолюбливали свою младшую сестричку, росшую, насколько можно судить, довольно своенравной девчонкой.

К началу двадцатого века, когда начались погромы, прадед Вульф уже успел женить и выдать замуж самых старших детей, но поскольку городок был маленьким, а прадед Вульф, как я уже говорил, богатым, то все дети жили рядом с ним. И когда из соседнего местечка прибежал еле живой, бледный, как стена, учитель хедера в оборванном лапсердаке и сообщил, что распаленная водкой и безнаказанностью толпа погромщиков убила у них несколько лавочников и раввина, а теперь движется в эту сторону… В общем, когда в городке началась паника, прадед Вульф встал посреди своего двора и заявил, что все семейство будет прятаться вместе – там, где, по его мнению, безопаснее всего.

Дело в том, что за городом, на отшибе, с незапамятных времен стояла маленькая католическая часовенка, построенная поляками, судя по всему, еще до восстания Хмельницкого. Прадед Вульф плохо разбирался в тонкостях различий между православием и католицизмом, но здраво рассудил, что эта часовня – последнее место, где погромщики будут искать евреев. Поэтому вся семья, наскоро собрав пожитки, побежала прятаться в подвале часовни. Беда заключалась в том, что подвал был маленьким, а семья большой. В результате разыгралась ужасная сцена, когда обезумевшие от страха братья и сестры, невзирая на крики отца, пытались доказать, что именно они должны первыми лезть в подвал, а если остальным места не хватит, что уж тут поделаешь. Мало ли подвалов в городе?..

В то время все еврейские семьи почему-то считали, что погромщикам никогда не придет в голову искать их в подвалах. Отчасти это было справедливо, потому что, добравшись до оставленного в домах и квартирах добра, бандиты часто забывали о его владельцах: видимо, жадность все же была сильнее жажды насилия и крови.

Но вернемся к прадеду Вульфу. Стоя перед часовней, семейство начало ругаться и спорить, так что все забыли, зачем, собственно, очутились на окраине города. Поминались старые и новые обиды, которых всегда хватает между родственниками: скупость одних, мотовство других, а также такое, о чем вслух и говорить-то не хочется, чтобы не позорить семью. Прадед Вульф тоже забыл обо всем и стоял как оплеванный. Он не ожидал от своих детей такой жестокости, мелочности и злопамятности. Но когда на краю городка загорелся чей-то дом и уже слышны были вопли то ли бандитов, то ли их жертв, прадед Вульф опомнился и страшно закричал на детей. Продолжая выяснять отношения, семейство стало спускаться в подвал. Оказалось, что места там значительно больше, чем они думали, так что ругаться было, в общем-то, незачем. Только и нужно было, что выбросить подальше в кусты, окружавшие часовню, несколько узлов и один сундук, который притащила толстая Двойра, жена старшего сына.

Все были уже внизу, кроме самого прадеда Вульфа и его младшей дочки, моей бабки Лизы. Она не хотела лезть в грязный подвал, чтобы не испачкать платье, подарок отца. Да и вообще не верила, что какие-то там бандиты действительно могут кого-либо убить, а уж ее-то и подавно. Лизе совсем недавно исполнилось пятнадцать, и она была настолько уверена, что этот мир хорош и справедлив, что никакие погромщики не могли бы заставить ее усомниться в этом. Кроме того, рядом с ней был отец, а отец никогда бы не позволил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Он вообще не позволял, чтобы с ней случалось хотя бы что-нибудь. Один раз он застал Лизу наедине с Абрамом, приглянувшимся ей приказчиком из лавки, где Лиза покупала себе кружева, и даже не позволил, чтобы с ней случилось что-то, по ее подозрениям, очень хорошее. А вместо этого вытолкал красавчика Абрама взашей…

Забегая вперед, должен сказать, что с Лизой довольно скоро случилось-таки это самое хорошее: красивый, но бедный Абрам, тоже уцелевший во всех погромах, несмотря на сопротивление прадеда Вульфа, стал ее мужем и моим дедом. Лиза всегда умела добиваться своего, чего бы это ей ни стоило.

Вот и тогда, стоя у входа в подвал часовни, Лиза наотрез отказывалась лезть в эту грязную дыру и на все уговоры отца только кривила румяное розовое личико и отпихивала протянутые к ней руки. Не полезет она в подвал и всё! Какие еще погромщики, какая опасность? Что за глупость, пусть ее сестры прячутся, особенно Фаня и Софа; они такие грязнули, им все равно – что подвал, что курятник…

Прадед Вульф хотел было схватить ее на руки и силой затащить в подвал, но вовремя вспомнил, что она уже барышня, и он, даже будучи отцом, не можеттакее хватать. В его просвещенном мозгу тут же всплыл образ пророка и праведника Лота и его бесстыдных, по мнению прадеда Вульфа, дочерей… На всякий случай он не делился ни с кем такими своими мыслями, но в глубине души полагал, что историю Лота, переспавшего

В это время из подвала раздались причитания перепуганной до смерти прабабки. Не думая о том, что Лиза может услышать ее слова, она кричала мужу, что так нельзя, что они торчат на виду у всех и, конечно, эти бандиты тут же нападут на след семьи; что у прадеда Вульфа есть дети и кроме Лизы, и эти дети пока еще нуждаются в нем; что если у этой паршивки кое-где чешется и ей хочется быть изнасилованной и убитой, то пусть тогда ее изнасилуют и убьют, но семья из-за нее погибать не должна. И он, Вульф, просто не имеет права оставлять семью без кормильца…

– Вульф! – пронзительно закричала прабабка. – Вульф, немедленно иди сюда!

В ее крике прадед Вульф услышал знакомые нотки, которые всегда лишали его воли, и на короткое время он переставал быть самим собой – богатым человеком, главой большой семьи. Потому что именно она, его жена, родившая ему девятерых детей (и еще четверых, которые умерли), именно она всегда знала лучше, что для семьи важнее всего. И когда наступалтакоймомент, его в общем-то не сварливая жена вдруг превращалась в совершенно незнакомое существо, перечить которому он не мог. Но все равно, даже понимая, что жена права и что Лиза из-за своей глупости, в которой виновата его отцовская любовь, его упрямая Лиза, не желавшая подчиняться обстоятельствам, сейчас погубит все семейство… все равно прадед Вульф медлил. Он просто не мог заставить себя спрятаться в подвале и оставить Лизу одну. И тогда прабабка пустила в ход самое страшное оружие.

– Мерзавец и скотина! – кричала она мужу. – Ты любишь ее не совсем так, как любят своих дочерей приличные люди! Думаешь, я этого не знаю, сволочь ты такая?!

Прадед Вульф дрогнул. Конечно, в словах его жены было больше страха и злости, чем правды, но… Но все же что-то в них было. И опять вспомнился ему праведник Лот… он даже оглянулся посмотреть, не окаменела ли жена. Впрочем, этого можно было и не делать, потому что камни не умеют кричать так громко… А еще прадед Вульф вспомнил праотца Авраама, вспомнил и его сына, чуть было не принесенного в жертву. И снова оглянулся прадед Вульф, как будто в поисках козла, которого можно было бы подсунуть судьбе вместо любимой дочери. Но, как назло, не держали в их городке коз. И вообще никакого скота не держали. Птицу – да, держали. Гусей, уток и еще кур. Прадед Вульф ими, курами, и торговал, выращивая петухов специальным, известным, кроме него, только французам способом, позволявшим сделать из обычной птицы упитанного каплуна. Прадед Вульф сам поразился тому, о какой чепухе думает в этот страшный момент, когда любимая младшая дочь идет по дороге туда, где к небу уже поднимается черный дым и белый пух, где страшно кричат женщины… Но когда на одной чаше весов – глупая, хоть и любимая дочь, а на другой – вся семья… Вся его большая семья…

И опять дрогнул прадед Вульф. Больше не глядя вслед дочери, он суетливо, делая множество ненужных движений, полез в подвал, на ощупь ухватил ржавую железную створку двери и с силой захлопнул ее за собой, словно отгородился от всего того, что разум его не мог вынести и осознать. И только когда все они оказались в темноте и относительной безопасности, вдруг без слов заголосила прабабка, оплакивая только что потерянную дочь. Вскоре к ней одна за другой присоединились старшие дочери и кое-кто из мальчишек-сыновей. Тут самообладание вернулось к прадеду Вульфу, а вместе с ним и власть главы семейства. Он прикрикнул на жену и детей, и все замолчали, понимая, что жертва, только что принесенная их отцом, выше их слез и причитаний. А прадед Вульф, пользуясь темнотой, отер мокрое лицо, прочистил горло и вполголоса запел-забормотал молитву…

Это может показаться невероятным, но мою бабку Лизу не только не убили и не изнасиловали, но даже не ограбили, хотя на шее у нее висело всеми, и ею самой в том числе, забытое ожерелье из мелкого жемчуга – недорогое, но вполне способное привлечь внимание погромщиков. Теперь трудно сказать, что именно спасло ее. Может быть, жалость пополам с отвращением, которую вызывают даже у самой озверевшей толпы блаженненькие. Или абсолютная уверенность в том, чтоеене могут тронуть, которая передалась бандитам, в глубине души знающим, что они переступили черту и что вот так, отступившись и пощадив кого-то одного, возвращают для себя иллюзию закона, если не человеческого, то Божьего. А еще может быть, что к тому моменту, когда Лиза дошла до городка, бандиты просто устали и торопились унести добычу: мало ли, появятся попрятавшиеся было городовые да и отнимут то, что им приглянется…

Кроме того, Лиза была одета, как барышня, и вела себя, как барышня, а совсем не как грязная жидовка. Она подошла к своему дому, остановилась во дворе – там, где еще недавно стояла со своим Абрамом, увидела двух полупьяных старух, тащивших по земле один из ее сундуков, и громко закричала на них. Услышав не терпящий возражений голос моей бабки, старухи в нерешительности остановились, но добычу не бросили. Тогда Лиза выскочила на улицу со страшными следами творившегося вокруг кошмара, которого она не желала видеть, и обратилась к первому встречному. На ее счастье, это был не окончательно опустившийся полуинтеллигент из спившихся учителей, случайно прибившийся к погромщикам. Она пожаловалась ему, что какие-то отвратительные тетки грабят ее дом. Полуинтеллигент оказался хоть и опустившимся, но джентльменом, к тому же довольно крепким мужчиной, поэтому старухи, увидев его входящим во двор вместе с Лизой, бросили от греха подальше сундук и, спотыкаясь, потащились через дорогу во двор к Райхманам, которых наша барышня терпеть не могла. Поэтому она только поблагодарила спасителя, вошла в разграбленный дом и стала ждать, когда вернутся остальные его обитатели.

Можно только догадываться, что почувствовал прадед Вульф, когда посреди ночи со всем благополучно спасшимся семейством вошел в дом и обнаружил там голодную и злую. дочь. Семейство испытывало смешанные чувства. Пришлось признать, что эта дура и капризуля оказалась права: ее никто не тронул, кроме того, она спасла свой сундук, в то время как вещи других сестер были украдены или безнадежно испорчены. Получается, что семья зря торчала в вонючем подвале…

Лиза окончательно задрала нос, а на следующее утро даже не

Почитаемые прадедом Вульфом Мишна и Гемара трактовали поступок праотца Авраама иначе, и прадед это знал. Что было бы, думал он иногда, невидящим взглядом уставившись в молитвенник, если бы Авраам не подчинился приказу убить сына? Может быть, все сложилось бы по-другому, откажись Авраам оттакогодоказательства верности Всевышнему… Зачем Богу кровь Исаака? А может быть, Он хотел, чтобы Авраам, наоборот, доказал, что он не слепой раб? Да, тогда все могло бы сложиться по-другому…

Чтобы не прослыть сумасшедшим безбожником, прадед Вульф не делился такими мыслями ни с кем. Но в конце концов согласился выдать Лизу замуж за красавчика Абрама – и даже дал ей в приданое целых триста рублей. Согласился именно потому, что чувствовал себя виноватым. Виноватым и перед ней, и перед прабабкой, хотя, видит Бог, у него никогда и в мыслях не было ничего такого, о чем кричала тогда, во время погрома, его жена. Вот чтобы больше не разбираться в своих сложных чувствах, он и согласился на эту свадьбу.

Красавчик Абрам был в каком-то смысле еще и счастливчиком. По крайней мере, вся его бедная многочисленная родня была убеждена, что тут не обошлось без колдовства. Ничем другим невозможно было объяснить, что именно ему досталась самая богатая в городке невеста. Правда, поговаривали, будто характер у Лизы такой, что ее собственный отец был счастлив избавиться от нее и с радостью дал бы Абраму не триста, а все пятьсот рублей, если бы тот стал настаивать на увеличении приданого. Абрам, не имея никакого образования, кроме нескольких классов местного хедера, любил читать, но был напрочь лишен коммерческой жилки да и вообще умения зарабатывать, и к тому же испытывал непреодолимое отвращение к деньгам. Родня – как его собственная, так и Лизина, считала моего деда изрядным лентяем, каким, подозреваю, он и был на самом деле.

Молодые очень быстро потратили эти триста рублей. Как потом говорила Лиза, они прокатали их на тройках. Впрочем, она была счастлива: лишний раз подтвердилось ее убеждение в том, что этот мир создан специально для того, чтобы она могла получить все, что пожелает. Удивительно, но с каждым годом ее уверенность в этом не уменьшалась, а только росла. Некоторое время спустя Лиза родила сына, и это тоже было еще одним подтверждением ее правоты. А в мире между тем творилось несусветное: началась мировая война, потом грянула революция, потом пришли большевики… Винивший себя во всех грехах прадед Вульф на самом деле был виноват только в одном: он забыл объяснить своей любимице, что жизнь тяжела, опасна и непредсказуема. Поэтому Лиза продолжала жить счастливо – так, как привыкла жить в отцовском доме, невзирая ни на какие обстоятельства…

Так начиналась одна из историй, легших в основу моего романа. Я был уверен: рассказав их правильно, не сбившись с тона и не изменяя внутреннему чувству ритма, я достигну того ощущения, ради которого, собственно, и приступил к написанию романа. Закончил рукопись быстро, за несколько месяцев, и, волнуясь, отправил ее в Москву. Роман, согласно утверждению классика, должен был принести мне сюрпризы, и он их принес. Но не совсем такие, которые я ожидал. Роман приняли в довольно крупном издательстве, даже заплатили мне до смешного маленькие деньги, – и после множества томительных проволочек книга наконец была напечатана.

Это было странное время. Роман вышел в свет, на него появилось несколько ругательных и несколько хвалебных рецензий… А потом в литературном мире о нем начисто забыли. Как будто и не было его никогда.

Я ничего не мог понять. Моя жена и наша кошка Алиса, которые принимали деятельное участие в судьбе романа, тоже недоумевали. Обе были уверены, что роман если не гениальный, то уж, по крайней мере, талантливый… Мои надежды оказались напрасными, и постепенно во мне росло чувство внутренней пустоты. Ни жена, ни кошка не могли мне помочь, хотя обе очень старались, каждая на свой лад. Алиса щурила свои томные египетские глазки и молчала о том, что тайны, в которые она посвящена, гораздо важнее и интереснее судьбы моего романа. А жена просто любила меня и старалась, чтобы никто из друзей или родственников не ляпнул ненароком какую-нибудь бестактность…

Вот тогда в моей жизни возник Кацман – главный редактор одного из популярных журналов, выходивших в Нью-Йорке на русском языке. Кацман прочел мой роман, и он ему понравился. Понравился настолько, что Кацман предложил мне работу в своем журнале. Я никогда не был журналистом и даже не представлял себе, как и, главное, зачем пишутся статьи, в особенности политические. Просто потому, что сам никогда таких статей не читал. Мне был непонятен этот неутолимый интерес человека к деятельности известных политиков; он всегда казался мне похожим на тот болезненный интерес, с которым люди бегут поглазеть на несчастного, попавшего под трамвай. Потому что и в том и в другом случае ничего уже не поделаешь: политик останется политиком, а труп трупом.

Но Кацман сделал мне неожиданное предложение еженедельно писать для журнала небольшой рассказ с одним-единственным условием: его действие должно происходить в Нью-Йорке. Разумеется, я с восторгом согласился.

До сих пор не знаю, следовало ли мне с таким удовольствием – теперь-то я могу в этом признаться! – входить в этот мир, маленький, но столь желанный тогда мир русскоязычных газет и журналов, радио и телевидения. О, сколько там было амбиций, сколько пустого пафоса и откровенного невежества! Сколько разочарований мне пришлось пережить! Но и признание, признание тоже было. Но все это случилось позднее, а тогда я просто радовался своей новой должности штатного сотрудника популярного литературного журнала.

Глава третья

Лутия

По ночам я ухожу далеко за стан, в пустыню, сижу на своем коврике и гляжу на звезды, которые Единый подвесил так низко, что порой мне, дерзкому, хочется дотронуться до них рукой. Но ангелы Джуда, которых

Наш народ, пришедший в Кенан из-за реки Арахту – народ кочевников и пророков, великий народ, – всегда любил приукрасить свою историю. Ибо если ничего хорошего не случалось с тобой в прошлом, чего тогда ждать от будущего, кроме бед и несчастий? Так уж устроен наш народ, да и любой народ, даже неблагородное йеменское племя Джурхум, укравшее нашу удачу. Надо признать, Второй всегда ревновал господина к Первенцу, потому что, и это тоже следует признать, господин любил Первенца больше, чем Второго… Но история свивается кольцами, как старый волосяной аркан, и, как тот же аркан, завязывается узлами, путается, то и дело возвращается к началу – и вдруг оборачивается змеей, готовой ужалить меня, вспоминающего обо всем случившемся.

Разве так бывало раньше, чтобы жизнь одной семьи влияла на судьбы мира? Мира, в котором то и дело вспыхивали войны, гибли целые народы, сменялись правители, возникали и исчезали с лица земли великие города… А семья терпеливо и неутомимо, как верблюд в пустыне, несла свое великое предназначение. Правда, не просто семья, а семья моего господина – существа великого и необъяснимого. Хотя, когда речь заходила о близких ему людях, будь то друзья или враги, он вел себя как самый обычный человек… Уж я-то хорошо это знаю, потому что служу ему очень давно, с той поры, когда совсем еще молодой господин только собирался жениться. Поэтому мне известно о нем многое из того, что позже, когда все мы приняли Завет Единого, стало считаться запретным и даже постыдным, вроде мальчишеских игр с козами… В жены он взял дочку богатого человека по имени Лахадж. Кое-кто тогда утверждал, что Лахадж был пророком, но мне трудно поверить в это, потому что Лахадж преуспевал в торговле и считался одним из самых успешных купцов во всей Бабелле.

Господин в ту пору был очень беден. Родня – два брата и племянник – осталась в Уре, отец – бывший военачальник, к которому он и приехал в Бабеллу, – внезапно умер, не оставив ему никаких средств к существованию. Господину пришлось устроиться на работу в лавку в квартале Куллаб, где он продавал женщинам украшения и яркие ткани, привезенные из Мицрама. Шари, тогда еще совсем молодая, красивая и капризная младшая дочь Лахаджа, однажды увидев господина, зачастила в эту лавку. Что и понятно: на господина тогда заглядывались и девицы, и любители ласкать мальчиков, и сами мальчики… Он был красив, мой господин. Но меня, тогда еще совсем молодого, привлекла к нему не красота. Единый не дал мне возможности наслаждаться плотью. Вернее, отнял ее у меня с самого рождения… Но зато Он подарил мне способность предвидеть будущее. Впервые встретив своего господина, я сразу понял не только то, что ему предназначено стать моим повелителем и что судьба моя рядом с ним будет не из легких, но и что именно этот человек станет одним из самых великих людей на земле…

Это оказалось непростым делом – напроситься в слуги к такому бедняку, каким был тогда мой господин. Три дня я стоял перед лавкой на коленях, умоляя его взять мою жизнь. Три раза мне приходилось откупаться от стражи, которую господин звал, чтобы связать меня, ибо, по его словам, слишком устал от постоянных приставаний: он собирался жениться на богатой невесте, а всем известно, что мужчины, уделяющие много времени мальчикам, теряют способность к рождению детей.

В конце концов мне удалось убедить господина с помощью простейшего рассуждения: разве его будущему тестю, который и без того берет его в семью только по настоянию любимой дочери, не будет приятно узнать, что у зятя-голодранца все-таки кое-что есть. Например, преданный слуга. Я знал, какой скандал устроила Шари в доме своего отца, чтобы добиться разрешения стать женой моего господина. Лахадж в гневе и бессилии разбил три драгоценных наполненных розовым маслом сосуда из страны Мод, которые собирался выгодно продать розничным торговцам. С тех пор и до конца жизни он не выносил запаха розового масла, потому что оно напоминало ему о проявленной слабости. Лахадж не любил моего господина даже тогда, когда тот стал знаменитым и почитаемым. Люди редко прощают другим свои слабости. Так было, так есть и так будет. Мой господин не однажды испытал это на себе.

Свадьба была пышной: молодая на белой ослице объехала, как и положено, все восемь ворот Бабеллы, ведущие к восьми храмам. Мой господин – я видел это, сидя невдалеке вместе с остальными слугами, которых в доме Лахаджа было множество, – так вот, мой господин был очень весел на свадебном пиру, много ел, а потом запел, то и дело ударяя себя по ляжкам и ласково поглядывая на тестя, который от его взглядов морщился и брезгливо отворачивался. Торжество немного испортила сама невеста, которая в начале пира сидела с матерью и подружками в отдельном шатре. Даже мне, умеющему предвидеть многое, до сих пор непонятно, почему Шари вскочила со своего места и, скользя босыми ногами по густо залитой жертвенной овечьей кровью земле, подбежала к жениху. Что именно она говорила, я не слышал, но речь шла об одной из ее хорошеньких служанок. Скандал вышел большой: невесте не положено дотрагиваться до жениха до того, как он войдет к ней ночью. Шари, которой ни в чем не было отказа в родительском доме, пренебрегла такой мелочью, как обычай, потому что не захотела мириться с тем, что моему господину оказывали знаки внимания другие женщины. Это был первый, но далеко не последний скандал в семье моего господина.

Но все проходит… Прошел свадебный пир, прошла брачная ночь… Я знал о том, что Шари еще множество раз будет пренебрегать и обычаями, и чувствами других людей. Но как бы там ни было, а любивший свою дочь Лахадж устроил молодым хороший дом, а потом купил моему господину ту самую лавку, в которой тот работал до свадьбы. Нет, Лахадж не был пророком. Ибо

Но прежде чем мы с господином занялись этим делом в замечательно спокойных и удобных землях Вирсавии, случилось так, что нам пришлось бежать из Бабеллы и перенести множество лишений. А виной этому, да простит меня Единый, была красавица Шари…

Многое из того, что случилось в жизни моего господина, называют теперь сказками те, кто по ночам спорит о нем у костров, распаляя самих себя и обжигая бороды огнем и ложью. Наверное, я единственный, кто никогда не спорит. Я не вступаю с ними в разговор даже тогда, когда они просят меня рассудить их. Если бы у меня был сын, наследник, ему бы я поведал всю правду. Но я одинок, поэтому разговариваю только со звездами, которые и без того знают обо всем.

Своенравная и капризная Шари, до поры жившая во внутреннем дворике в доме своего отца, вдруг сама стала хозяйкой; ибо мой господин, при всем моем уважении и любви к нему, не был господином ни в своем доме, ни, кажется, в своей постели. Потому что Шари, несмотря на все свои старания, никак не могла понести. Она стала настаивать на жертвоприношении богам, в особенности чтимому в Бабелле Черному Баалу, рассчитывая заслужить расположение этого кровавого идола и принести господину потомство. Сам господин очень противился этому, и я знал почему: еще у себя на родине, в Уре, он однажды увидел во сне Единого и так уверовал в Него, что вместе с такими же молодыми парнями повалил несколько священных идолов. Это мне кажется странным, потому что вынужден свидетельствовать: мой господин не стал полагаться на слово Единого, который, по его словам, велел ему идти и ничего не бояться, а бежал от гнева урийских властей в Бабеллу. Стоило ли уверовать в Единого, чтобы тут же усомниться в Его всесилии и Его обещании – и спасать свою жизнь бегством? Думаю, не обошлось здесь без Другого…

Должен признаться… это я не могу доверить никому из людей, только слушающим меня звездам… Мой господин так часто выяснял свои отношения с Единым, что даже я, обладающий даром предвидения, порой терялся в догадках, кем же он представляет себе Его: владыкой всего сущего? богатым и могущественным родственником? надоедливым попрошайкой, которому проще бросить милостыню, чем прогнать? Никогда не мог этого понять… Возможно, именно поэтому мой господин – величайший человек из живущих, а я всего лишь его старый брюзгливый слуга. А в чем его величие, я и пытаюсь объяснить – если не звездам, то хотя бы самому себе.

Шари окончательно вывела моего господина из себя, когда заявила, что Баалу нужно принести в жертву невинного младенца, которого в ту пору нетрудно было купить у черных торговцев на рынках Бабеллы. Впервые господин возвысил голос на Шари, назвав ее жалкой глупой курицей, не понимающей подлинного смысла бытия и величия Единого и идущей на поводу у тянущих из нее деньги жрецов.

– Никогда, – кричал господин так, что торговцы холодной водой останавливались перед нашими воротами, думая, что их зовут в дом, – никогда Единый не позволит нам проливать невинную кровь! Идолопоклонница! Чтобы и духу Баала в моем доме не было!

Я видел, как, отвернувшись, незаметно усмехнулась Шари. Она-то прекрасно помнила, кому принадлежит их дом. А что касается Баала, то Шари и без того не особенно любила этого злобного божка. Ходили слухи, что еще девушкой она принимала участие в ночных бдениях в храме Иштар…

К сожалению, ее усмешку заметил не только я, но и сам господин. Он увидел лицо отвернувшейся жены в привезенном на свадьбу друзьями Лахаджа редком подарке – листе бронзы, отполированном так, что в нем отражались люди и предметы. Этот бронзовый лист был приставлен к стене, и сама Шари то и дело подходила к нему, чтобы полюбоваться своим отражением. Я часто наблюдал, как она, удивленно вскидывая брови, показывала ему розовый язычок или, изогнувшись, разглядывала свою спину и бедра.

Не могу сказать, почему усмешка Шари показалось господину настолько оскорбительной, что он, разозлившись, ударил ее по лицу. Шари с грохотом стукнулась затылком о свое бронзовое отражение, а я поразился силе своего господина, о которой никогда не подозревал…

Если бы это слышал кто-либо, кроме звезд, он мог бы обвинить меня во лжи, той самой лжи, в которой обычно обвиняют всех свидетелей великих дел. Во лжи и зависти. Но нет во мне ни того ни другого. Хотя искус приукрасить прошлое, придать ему мнимой значительности иногда посещает и меня. Но я не посмею врать звездам, пусть даже моя история – всего лишь история ограниченного слуги, оценивающего своего господина по его мелким домашним делам и поступкам.

Господин и сам испугался, когда у Шари из носа хлынула кровь. Он даже протянул руки, как будто пытаясь остановить кровотечение. Но Шари успела прийти в себя и, не смущаясь тем, что кровавое пятно расплывалось у нее на груди, выскочила из комнаты. Обернувшись на пороге, она крикнула господину, что уходит к отцу, что больше не желает жить с дураком и тряпкой и что он еще узнает, чей это дом и что значит поднимать руку на дочь самого Лахаджа. Признаюсь, ее лицо с распухшим носом и окровавленными губами было пугающим, а взгляд, остановившийся на господине, острым и колючим, как копье. В тот момент легко было поверить, что она знает толк в таинственных и страшных мистериях Иштар.

Когда Шари исчезла, мой господин вопросительно посмотрел на меня, как будто сомневаясь в истинности того, что только что произошло. Благодаря своему умению видеть будущее я понимал, что, конечно, неосторожно было со стороны моего хозяина ударить молодую жену, хотя это как раз грех простительный: кто из мужчин не наказывал свою жену или наложницу? Но трижды неосторожно было дотрагиваться до любимой дочери Лахаджа, особенно препятствуя ее намерению принести жертву Баалу. Это было уже по-настоящему опасно. Я не знал, чей гнев окажется страшнее – божка или всесильного богача.

И снова должен признаться, что именно я уговорил господина бежать. Господин колебался. Что поделаешь, у великих людей бывают свои слабости: стыдно говорить, но значительно позже, когда мы, голодные и оборванные, уходили из Кенана на юг, мне пришлось самому перерезать горло

Мы бежали, как только погасли все факелы в округе. Взяв только самое необходимое, мы с господином, спотыкаясь в темноте, пробрались вдоль Новой стены к мосту через Арахту и почти бегом пересекли Восточный город, чтобы без следа раствориться в Кенанской пустыне. Я знал, что отрезаю господину путь назад, в город и в лавку, но делал это, потому что так же твердо знал, что его ждет предуготовленное Единым великое будущее. Но о таком будущем хорошо говорить, оглядываясь назад, когда оно стало прошлым. А пока мы с господином плелись в полной темноте, не разбирая дороги, потому что даже звезды, мои единственные свидетели и слушатели, не были зажжены Единым.

Наконец уже под утро, когда силы наши были почти на исходе, из небольшой ложбинки на нашем пути выскочил встрепанный человек с выпученными глазами. Размахивая широким ножом, он с рычанием бросился на нас и наверняка зарезал бы господина, если бы я не преградил ему дорогу. Но этот человек не стал убивать меня. Наоборот, разглядев в лучах восходящего солнца лицо господина, он бросил нож в песок и снова закричал, на сей раз от радости. И когда ко мне вернулась способность думать, я узнал его и позволил себе рассмеяться. Во время свадьбы господина этот человек, называвший себя Нахором, примкнул к толпе, сопровождавшей белую ослицу Шари, и пытался выдать себя за брата господина. Это был наглый нищий, каких немало в бедных кварталах Бабеллы. Никакой опасности этот Нахор, даже вооруженный ножом, не представлял: он слишком дорожил своей жизнью, чтобы пытаться отнять чужую.

Вглядываясь в звезды, я чувствую, что память начинает подводить меня, заставляя выбирать из прошлого кажущиеся мне важными подробности и обходить стороной то, что помнится хуже или представляется мне, дерзкому, недостойным внимания. Вся эта история, которая разматывается, как аркан, нужна только для того, чтобы помочь мне понять самое главное, случившееся со всеми нами. То самое, что знают звезды и создавший их Единый, но не я, дерзкий раб, вынужденный мучительно размышлять столько лет… Не знаю, как сказать о нем, ибо оно не имеет не только названия, но даже определения. Это о нем теперь спорят у ночных костров жалкие бородатые мудрецы. Наверное, все наши скитания и потери были чем-то вроде долгих испытаний, которые проходит любой воин для того, чтобы однажды в один-единственный миг не дрогнуть и оказаться достойным выполнить то, что ему предназначено… Если бы я мог с уверенностью сказать, что был достойным своей скромной доли! Спустя много лет, почти на пороге смерти, которую я вижу так же ясно, как эти звезды, я понял, что жизнь каждого из нас, подчиненная воле Единого, только на крохотное мгновение отдается в руки человека, и именно на это мгновение он становится равным Ему… или окончательно теряет себя. Таких мгновений в жизни обычных людей бывает несколько, но в жизни людей великих – всего лишь одно…

Почему я вспомнил этого жалкого самозванца Нахора? Наверное, потому, что он неожиданно для меня тоже стал служить моему господину – и сослужил-таки странную службу.

Побродив несколько дней, не найдя ничего съестного и утолив мучительную жажду из мутного ручейка, неведомо откуда взявшегося в пустыне, мы поняли, что нужно либо отправляться дальше на юг, рискуя умереть с голоду, либо держаться поближе к городской стене Бабеллы, где можно было найти пропитание. Что, впрочем, тоже было рискованно: городская стража не любила оборванцев, готовых поживиться чем придется… Но господин решил иначе. Доверившись Нахору, он отправил его в город, вручил ключ от лавки и приказал принести оставшиеся там деньги… ну или хотя бы украсть на базаре какой-нибудь еды. О том, что будет с нами потом, он не говорил, но мне казалось, что я ясно вижу его желание.

Не устану повторять, что господин мой – человек великий и необычный. С этим, к счастью, не спорят даже наши бородатые болтуны. Поэтому, наверное, я часто не мог предвидеть действий моего господина и ошибался, пытаясь предсказать, как он поступит в том или ином случае. На этот раз я ошибся дважды. Нахор отсутствовал так долго, что господин заволновался. Я решил было, что он волнуется из-за отсутствия еды, ибо не мог же он беспокоиться о жизни несчастного Нахора.

Нахор появился тогда, когда я уже начал подумывать, что следующим в город придется отправляться мне. Какой смысл Нахору хранить верность моему господину? Я видел его глаза и знал, что этот человек легко мог бы найти себе службу попроще. Он вообще легко менял все, что мог поменять с выгодой для себя: друзей, верования, женщин, овец и коз… Но в тот раз Нахор верно послужил моему господину.

Не сразу я понял, что господину удалось обмануть меня в тот день, когда он ударил Шари. Ничего он не боялся, а просто хотел избавиться и от лавки, и от Лахаджа. Но это понимание пришло ко мне много позже, когда нас, слуг и друзей, у господина значительно прибавилось, и мы все вместе бежали дальше на юг. Мы вообще все время куда-то бежали. Может быть, потому, что трудно сказать, кого у нас было больше – пастухов или пророков…

А тогда мы с господином сидели за большим камнем, брошенным за ненадобностью строителями Внешней стены, я развел из сухой травы скудный костерок, и вдруг из темноты вынырнул Нахор с тяжелым свертком под мышкой. Собравшийся было прибить подлого раба, заставившего моего господина так долго голодать, я замер с поднятой рукой. Вслед за Нахором у костра появилась невысокая хрупкая фигурка, с головы до ног закутанная в плотный куннет. Господину снова удалось меня провести.

Глава четвертая

После

Сколько раз я зарекался верить пустым обещаниям и людям, убедительно их раздающим… Удивительно, какое множество людей совершенно бескорыстно лжет вам и обещает заведомо невыполнимые вещи. Этим людям почему-то важно заронить в вас зерно надежды, которому не суждено прорасти. Они рисуют перед вами заманчивые картины, а потом искренне радуются вашему недоумению… Даже зная, что такие обещания обычно заканчиваются

Рита была совсем непохожа на преуспевающих бизнес-леди, ухватками и манерами смахивающих на голодных пираний! Правда, непохожа она и на любительницу молодых мужчин, да и я не гожусь на роль жиголо, но… Наверное, Рита умела читать мысли, потому что резко остановилась и бросила на меня колючий взгляд.

– И-и, милай! – пропела она, умело подражая бабе из простонародья. – Да кабы я хотела с тобой закрутить… – И добавила в своей обычной манере: – Только ничего этого, голубчик вы мой, не будет. Вы уж не обессудьте. А будет у вас много работы. Как только мы попадем в офис, вы получите первое задание.

Мы прошли по знаменитому брайтоновскому променаду, называемому в народе «бордвоком», свернули к стоящему почти у самой воды многоэтажному жилому дому и вошли в подъезд. Поднялись на лифте на последний, двенадцатый, этаж, и Рита повела меня по длинному коридору. «Странное место для офиса», – подумал я. И снова, в который раз, Рита угадала мои мысли.

– Вы, вероятно, спрашиваете себя, почему наш офис расположен в таком необычном месте. На это есть как минимум две причины. Во-первых, мы не работаем с клиентами с улицы, и я не хотела бы, чтобы ко мне в кабинет врывались случайные люди; во-вторых… Ну да вы сейчас сами всё поймете.

Она распахнула дверь, и мы оказались в просторном холле, две стены которого были стеклянными. За стеклом открывался захватывающий вид на океан и далекий нью-джерсийский берег.

– Ну вот, – кивнув на окно, с гордостью сказала Рита, – видите? Это и есть вторая причина.

Оказавшись у себя в офисе, Рита сразу изменилась. То, как по-детски она похвасталась видом за окном, было смешно, но очень понятно. Я огляделся по сторонам. Справа от двери, прямо в холле, стояли стол с компьютером и высокое кожаное кресло, а слева через открытую дверь можно было разглядеть еще одну комнату, где тоже стоял стол с компьютером. Судя по тому, что монитор второго компьютера был больше, а кресло выше и удобнее стоявшего в холле, это был кабинет самой Риты. И в холле, и в кабинете возвышались стеллажи с книгами в солидных кожаных переплетах, казавшиеся более уместными в адвокатской конторе. Впрочем, мне и раньше доводилось встречать странные фирмочки, занимающиеся абсолютно всем, за что доверчивый клиент был готов им заплатить, – от риелторских или юридических услуг до стрижки собак…

Рита на секунду скрылась в кабинете и сейчас же вернулась назад, держа в руке одну из книг. При ближайшем рассмотрении оказалось, что от книги остался только переплет: внутри лежали какие-то бумаги, частично отпечатанные на принтере, а частично написанные от руки.

– Ну вот… – Рита отодвинула от себя книгу и дальнозорко сощурилась, – для первого раза поручу-ка я вам вот это… Да вы садитесь, Паша, садитесь, это теперь ваше рабочее место.

Рита кивнула на кресло перед компьютером.

– А-а, – протянул я, – а другие сотрудники, они…

– Они существуют. Их немного, всего пара-тройка человек, но зато лучшие из лучших. Вы с ними познакомитесь в ближайшее время. Сейчас они заняты, что называется, на местах, а в офисе появляются только время от времени. Да и сама я, честно говоря, бываю здесь не каждый день. Но вы, думаю, будете трудиться именно за этим столом. Впрочем, чтобы лучше вникнуть в детали, один раз вам придется, наверное, принять участие в пэ-вэ… Не удивляйтесь, у нас выработался своеобразный профессиональный жаргон. Вы его освоите довольно быстро. И, надеюсь, вникните в нюансы своей работы.

Заметив мой вопросительный взгляд, Рита рассмеялась, извинилась за рассеянность и присела передо мной на краешек стола, прижав к груди переплет с бумагами. В эту минуту она больше всего походила на добрую учительницу, начинающую свой первый урок с первоклашками.

– Так вот, – сказала она, – сначала я должна объяснить вам, чем мы тут занимаемся. Ну и разумеется, рассказать о том, над чем будете работать вы.

Пока она говорила, сходство с учительницей то усиливалось, то исчезало, и я невольно подумал, что в Рите пропадает прекрасная актриса. Кроме того, она, несомненно, была талантливым психологом. Тут же выяснилось, что она и в самом деле психолог: окончила факультет психологии МГУ и много лет проработала по специальности.

– Собственно, я до сих пор занимаюсь именно психологией, но, так сказать, прикладной. А теперь перейдем непосредственно к вашим обязанностям.

Рита немного помедлила и спросила:

– Вы по-прежнему считаете себя писателем, не правда ли?

Я неуверенно кивнул. Называть себя писателем или литератором всегда казалось мне нескромным. Но Рита не стала вдаваться в такие мелочи.

– Рада это слышать. Потому что здесь вам придется писать… – И широко улыбнулась. – Помнится, вы называли свои рассказы «враками». Вот эти самые враки вам придется сочинять для нас в большом количестве и, желательно, самого высокого качества. Только теперь это будут не романы и не рассказы, а, скорее, сценарии. Но сценарии специфические. Потому что наша фирма занимается проверкой людей… как бы это лучше объяснить? Впрочем, мой партнер Феликс, с которым вам еще предстоит познакомиться, называет это хоть и грубовато, но точно – «проверкой на вшивость». Отсюда, кстати, и аббревиатура «пэ-вэ»… Так вот, наша задача – создавать ситуации, в которых проверяемый вынужден проявлять свои подлинные качества в той области, которая интересует компанию-заказчика. Это ясно?

Видя, что я не выражаю готовности кивнуть, Рита на секунду прикрыла глаза и терпеливо улыбнулась.

– Разумеется, вы не совсем понимаете, о чем я говорю, потому что еще не отвыкли от привычных стереотипов мышления. Видите ли, существует целый ряд частных или государственных структур, руководство которых хочет получить неформальные доказательства лояльности своих работников, а то и просто их порядочности – и потому пригодности к выполняемой ими работе. Теперь понимаете? Существуют формальные способы проверки вроде полиграфа или скрупулезного изучения прошлого своих сотрудников. Но… согласитесь, что полиграф при надлежащей подготовке не так сложно обмануть, а безупречное прошлое не обязательно указывает на столь же безупречное будущее. Иначе не существовало бы шпионов-перебежчиков, а солидные директоры крупных корпораций никогда не обманывали бы своих доверчивых вкладчиков… В общем, как вы догадываетесь, спрос на наши услуги высокий. Например, детективные агентства, предлагающие своим клиентам надежную охрану, очень желают знать, насколько этим охранникам можно доверять в, так сказать, экстраординарных ситуациях. Да и вообще богатые заказчики часто хотят быть уверенными в своих людях. Я уже не говорю о мужьях и женах… – Тут Рита поджала губы и покачала головой. – Я знаю, Паша,

Кажется, я начинал понимать. Более того, о чем-то подобном мне даже приходилось слышать. Но мое уголовное прошлое… Нет, мне вовсе не хотелось заниматься чем-то подозрительным.

– Я понимаю, – тут же отозвалась на мои сомнения Рита, – вам не хотелось бы принимать участие в сомнительных акциях. Но вам и не придется это делать. Вам, Паша, предназначена другая роль… Вы будетепридумыватьнеобходимые заказчику ситуации, а другие сотрудники будут их разрабатывать. Ну что, согласны?

Я поднял на Риту глаза и снова поразился несоответствию немолодого лица и ярких блестящих глаз. Похоже, ей самой очень нравилось то, чем она занимается. Я колебался. Рита – человек странный, достаточно было вспомнить обстоятельства нашего знакомства. С другой стороны, было бы гораздо приятнее сидеть здесь в тишине и покое, вместо того чтобы возиться с чужими ногами…

– Ах, совсем забыла! – Рита состроила виноватую мину и тут же снова улыбнулась. – Я же не назвала размер компенсации, которую мы можем предложить за ваши услуги. Что вы скажете, если еженедельно мы будем платить вам?..

Она назвала такую сумму, что я чуть было не подпрыгнул в кресле. Не скрою, затакиеденьги я был готов сочинять любые сценарии. Унизительная тяжесть финансовых забот мешала дышать, изматывала волю и отнимала силы. И если появилась возможность вырваться из этого состояния, пусть даже ненадолго… Да, Рита была права: ни за что не откажусь от такого предложения!

Видимо, что-то изменилось в моем лице, потому что Рита удовлетворенно кивнула головой и положила мне на колени кожаный переплет.

– Ваш первый клиент, – торжественно сказала она. – Мне показалось, что вам будет проще начать работу именно с него. Открывайте, открывайте дело, вам предстоит тщательно с ним ознакомиться.

Я послушно раскрыл дело и обомлел. Юрий Шумкин. Этого человека я хорошо знал. Высокий улыбчивый мужик, бывший совладелец радиостанции, на которой я раньше работал. Шумкин вел передачи о том, что происходит в бруклинском горсовете. Говорил при этом плохо и сбивчиво, что не мешало ему стать безусловным любимцем всех пожилых женщин в округе. Судя по листовке с его фотографией, лежащей сверху, Юрий, почему-то сменивший имя на Ури, собирался баллотироваться в Законодательное собрание штата. Надо же, язвительно подумал я, видимо, старушки оказались серьезным электоратом. Но вообще-то Шумкин всегда казался мне хоть и недалеким, но совершенно безобидным человеком. Странно, кому понадобилось проверять его на вшивость? И главное, зачем?..

– Ну вот, – Рите явно не терпелось посвятить меня в детали, не дожидаясь, пока я, как мне было велено, внимательно ознакомлюсь с делом. – Этого человека вы, конечно, знаете. И это хорошо. С одной стороны. А с другой… у вас, наверное, сложилось свое мнение о Шумкине, установились с ним какие-то отношения. Ну что ж, посмотрим-посмотрим… Так вот, о деле. Не буду пока раскрывать имя заказчика, это неважно. Вам нужно только знать, что клиент должен пройти комплексную проверку общего уровня. Этот комплекс мы для себя называем «Агент ноль-ноль-семь». У нас существует и другие проверки, более специфические, направленные на выявление конкретных человеческих склонностей и слабостей. Но о них после. Боюсь, чрезмерный объем информации собьет вас с толку. Тем более что у вас неизбежно возникнут вопросы. Например, какие средства имеются в нашем распоряжении, какие приемы использовать можно, а от каких лучше воздержаться…

Ритина лекция была прервана громким звонком в дверь. Рита чуть вздрогнула, но тут же с улыбкой перевела взгляд на вход. Я тоже повернулся и увидел, что в офис входят двое. Молодая красивая девушка с такими огромными и такими синими глазами, что и черты лица, и фигура, и детали одежды терялись в их свете. И высокий худой мужчина средних лет в старых засаленных джинсах и майке с надписью «Я тоже люблю их».

– А-а-а, – дурашливо протянул мужчина, и я сразу узнал этот тяжелый низкий бас: именно его я слышал в кабинете Коца, – у нас пополнение! Ну что ж, Ритуль, ты знаешь, кого записывать в добровольцы…

Девушка, от которой я с трудом оторвал взгляд, буднично кивнула и сразу проскользнула в кабинет Риты, а высокий подошел ко мне и протянул руку.

– Ну-с, – уже серьезно сказал он, – давайте знакомиться. Я – Феликс, партнер Риты, а эта очаровательная девушка… – он оглянулся на кабинет и рявкнул так, что я вздрогнул, а стекла в окнах завибрировали: – Галка! Подь сюда, дылда! Некрасиво прятаться от новых сотрудников. Тем более что это господин писатель, значит, не сегодня-завтра напишет тебе такую рольку, что изрыдаешься вся. А может, и наоборот, все зависит от того, насколько ты его вдохновишь…

Странно было слышать, как обладатель такого невероятного баса частит и болтает, как изголодавшаяся по слушателям сплетница. Было видно, что Рите не по душе такая болтливость партнера, но отчего-то она не останавливала его и только брезгливо кривила губы. Мне самому не очень понравился Феликс. Никогда не знаешь, чего можно ожидать от такого шутника-начальника.

– Мы с Галкой только что с пэ-вэ, – продолжал Феликс. – Что за хрень, скажу я вам! Ну и людишки пошли… Павел, – вдруг обратился он ко мне, – запомните и обязательно учитывайте это в своей работе: девяносто пять процентов населения Земли – существа предельно, просто патологически, тупые. Это я вам говорю! Оставшиеся пять процентов – это люди гениальные, умные и просто нормальные…

Тут не утерпела Рита.

– Самого себя ты, надо полагать, относишь к гениям, – язвительно заметила она.

– А вот и нет! – снова гаркнул Феликс. – Я не только не гений, но и гениев рядом с собой не потерплю. Нормальность – вот в чем главное достоинство человека. Быть нормальным куда труднее, чем быть гением. С нормального человека и спрос выше. Ему никогда не простят причуд, которые легко прощают натурам ярким и творческим. Да хрен с ними, с гениями! Обязательно какую-нибудь гадость придумают, не живется им спокойно, блин…

– Феликс, дорогой, не забывай, что писатели тоже люди… э-э… не совсем обычные… – вставила Рита.

Мне вдруг показалось, что эта сценка разыгрывается специально для меня. Уж очень это напоминало знакомый сценарий про хорошего и плохого полицейского. Только вот непонятно, зачем они это делали. Уж не проверяли ли на вшивость и меня тоже? Что ж, такое вполне возможно…

Из кабинета вышла девушка по имени Галина. Спохватившись, Феликс манерно познакомил нас. При

– Ну что ж, дорогие мои, давайте вернемся к делу!

Рита сдвинула брови, снова напомнив мне учительницу, делающую внушение расшалившемуся первоклашке.

– Я начала объяснять Павлу, что входит в круг его обязанностей. Но, разумеется, в двух словах об этом не расскажешь. Чуть позже, – обратилась она ко мне, – я познакомлю вас с наиболее удачными сценариями. Это поможет вам лучше представить себе то, чем мы занимаемся. Кроме того, вы поймете, какие приемы мы обычно используем. Но знайте, что вы совершенно не обязаны придерживаться каких-либо рамок…

– Да просто никаких рамок! – опять рявкнул Феликс. – Вон у Галки спросите, мы используемлюбыевозможные средства, чтобы добиться нужного результата. Любые! – повторил он, покосившись на Галю, и я чуть было не хмыкнул вслух, на секунду представив себе, что он имеет в виду. – В общем, пишите, фантазируйте сколько угодно. Всё исполним! Но глядите: если сценарий окажется затратным, а результат незначительным, то вычтем из зарплаты!

Феликс оглушительно расхохотался, Рита покачала головой, давая понять, что все это – неуместная болтовня, а красавица Галя пожала плечами, дождалась, когда Феликс отсмеется, и сообщила, что устала и поэтому отправляется домой спать: завтра ей вместе с Генкой ехать в Манхэттен… Голос у нее оказался низкий, с легкой хрипотцой, как будто принадлежал не молоденькой девушке, а пожилой тетке с прокуренными легкими. Да что это у них тут происходит, подумал я…

– Погоди! – опять безжалостно рявкнул Феликс. – Я тоже еду! Устал как собака! Отчет для заказчика завтра составлю, ну его к черту, надоел… А вы тут работайте, работайте…

Одной рукой подхватив под руку Галю, а другой помахав нам с Ритой на прощание, Феликс исчез за дверью. В холле сразу стало пронзительно тихо. Я поднял глаза на Риту, которая, казалось, погрузилась в размышления, все еще не сводя глаз с двери.

– Да, так вот, – собираясь с мыслями, наконец заговорила она, – значит, сценарии… Ну да, сценарии… А знаете что? Я вот о чем подумала: пожалуй, не стоит ограничивать вашу фантазию рамками уже осуществленных пэ-вэ. Нет, мы с вами поступим по-другому. Представьте, что вы пишете сценарий для голливудского фильма с многомиллионным бюджетом и можете использовать все что угодно – массовку, компьютерную графику, съемки с воздуха и под водой, кровавые драки, постельные сцены… В общем, вы меня понимаете. Главное, чтобы сценарий служил своей основной цели. Если ваша фантазия покажется нам чрезмерной и трудновыполнимой, поверьте, это будет легко исправить. Она перевела взгляд на дело Шумкина, которое я все еще держал на коленях.

– Вообще-то вся документация существует в виде компьютерных файлов, но мне как-то привычнее иметь дело с бумагой. Да и надежней… Что касается Шумкина, тут все предельно просто. Я уже упомянула про комплекс «Агент ноль-ноль-семь». Так вот, этот комплекс состоит из семи ступеней, а именно, – Рита для наглядности стала загибать пальцы: – отношение к деньгам, к славе, к сексу, к чужим успехам, к хорошей еде, умение держать себя в руках и, наконец, отношение к труду…

Рита лукаво смотрела на меня, как будто рассказала смешной анекдот и ждала моей реакции. Я вновь мысленно пересчитал ступени, и тут до меня дошло. Да это же…

– Да-да, – подтвердила Рита, – именно так. Семь смертных грехов…

– Но ведь, – растерянно промямлил я, – это христианские…

– Вот именно, дорогой мой, вот именно! Вы никогда не задумывались, почему, собственно, из всего многообразия человеческих грехов были выбраны и названы смертными только эти семь? Ведь не случайно же?

– А если, – спросил я, чувствуя, как меня охватывает азарт, – проверяемый окажется безгрешным? Не поймается ни на одну из предлагаемых провокаций…

– Такого, – жестким тоном заявила Рита, – еще никогда не случалось. Чаще всего у клиента оказывается склонность к двум-трем грехам, и по их комбинации можно сделать вывод, достаточный для того, чтобы заказчик составил себе представление о личности проверяемого. Несколько раз в нашей практике мы имели дело с клиентами, которые показали все семь крестов. Это тоже наш жаргон, уж простите. То есть все семь ступеней проверки дали положительный результат. Знаете, это совсем особые люди, к которым нельзя подходить с обычной меркой… Согласитесь, семь смертных грехов – это впечатляет. Полагаю, что человек, показавший семь минусов, куда менее интересен как личность. Да и для нужд заказчика он может оказаться неподходящим.

Рита снова замолчала, словно ожидая моего ответа. Я размышлял о том, что моя работа отныне будет заключаться в создании сценариев провокаций, перед которыми не так-то просто устоять. Потом вспомнил красавицу Галю и подумал, что было бы, если на вшивость проверяли меня…

С улицы донеслись звуки сирены. Рита замерла, подошла к тому окну, из которого была видна Брайтон-Бич авеню, коротко взглянула и расхохоталась. Знаком подозвала меня и указала пальцем в ту сторону, откуда поднимался густой дым. Звуки сирены приблизились и усилились. Я увидел, как по узкой улице пробираются две красные пожарные машины.

– Пожар, – странным тоном произнесла Рита. – И знаете, что горит? Медицинский центр доктора Коца! Подожженный, должна заметить, самим доктором. Чистая работа, не правда ли?

Я ошеломленно кивнул.

Глава пятая

До

Я начал работать в журнале, и эта работа мне нравилась. Что касается романа, то у него, похоже, была собственная судьба. Он жил какой-то своей потаенной жизнью. Или это только казалось, потому что мысленно я продолжал дописывать его, вставлять новые эпизоды из жизни деда с бабкой, а потом и родителей. Когда же пришло время рассказать о самом себе, я подумал, что по сравнению с предками живу на редкость тихой, лишенной настоящих событий жизнью. Войн, включая афганскую, я благополучно избежал, неразбериха и нестабильность наступили в России уже после моего отъезда в Америку… В общем, мое спокойное размеренное существование не нарушалось необходимостью делать трудный нравственный выбор.

Я вспоминал прадеда Вульфа и бабку Лизу и с некоторой долей зависти думал о страшных временах, в которых они жили: ведь им то и дело представлялся случайбыть самим собой…

Когда после погрома все более или менее успокоилось, прадед Вульф перестал ежеминутно думать о том, что он предал свою дочь, а в сарае завелись очередные жирные каплуны, случилась новая беда. На сей раз своенравная Лиза была вроде бы ни при чем. Хотя позднее, вспоминая прошлое и пытаясь понять, за что на его долю выпали такие испытания, прадед Вульф вынужден был признать, что именно Лизе тогда пришло в голову пойти

Дело в том, что в их городок приехала маленькая странствующая труппа еврейского театра, и все местные евреи во главе с прадедом Вульфом мучительно решали вопрос, следует ли посещать представления бродячего театра. Менее религиозная часть населения склонялась к мысли, что привезенная театром пьеса куда лучше спектаклей, которые устраивались на Пурим местными ребятишками. В общем, просвещенная общественность городка решила, что только отсталые синагогальные служки могут цепляться за отмирающие под напором современности традиции.

И тогда бабка Лиза, еще совсем молодая и принадлежавшая к этой самой просвещенной общественности, потащила всю семью в театр. Вернее, она собиралась пойти на представление сама, но было понятно, что одну ее никто не отпустит. К тому же остальные братья и сестры, включая тех, кто уже успел выйти замуж и жениться, в один голос заявили, что и они не чужды новым веяниям и поэтому хотят попасть на этот заранее ставший модным спектакль. Прадед Вульф представил себе, как все его семейство, блистая нарядами, сидит в первом ряду, а женская его часть еще и обмахивается веерами, которые он недавно подарил дочерям… Подумал и согласился. Согласился, несмотря на ворчание прабабки, которое потом, когда случилось несчастье, превратилось в стенания и требования, чтобы ее немедленно накрыли саваном, потому что она все равно уже почти как мертвая…

В общем, однажды вечером все семейство отправилось в старый сарай, где крупный негоциант и, по мнению прадеда Вульфа, не менее крупный негодяй Шмуклер обычно держал мануфактуру. Помещение подмели, устроили нечто вроде подмостков и расставили рядами стулья. Мне неизвестно, какую именно пьесу давала в тот вечер бродячая труппа. Могу только предположить, что прадеду Вульфу очень нравилось, что вся его семья, на зависть многим, сидела-таки в первом ряду и дочери обмахивались-таки веерами, и даже само представление показалось ему вполне приличным. Семья вернулась домой в отличном настроении. Если бы не прабабка, которой эта затея с самого начала не пришлась по душе, прадед Вульф, может быть, и не пробудился бы ночью от дурного сна и не встал бы с кровати, чтобы пойти на кухню и напиться воды из кадушки. Позже прадед Вульф думал, что лучше бы он тогда не просыпался, лучше бы его мучили ночные кошмары. Потому что с тех пор в кошмар превратились его дни…

Но он проснулся, почувствовал жажду и, кряхтя, отправился на кухню. Посреди кухни стояла его дочь Софа, полностью одетая, и держала в руке узелок с вещами. Прадед Вульф сначала ничего не понял и решил было, что Софа откуда-то вернулась в такое позднее время. Это было бы страшным, неслыханным делом для приличной еврейской семьи, но действительность оказалась еще страшнее. Наверное, поэтому прадед Вульф повел себя так странно. Когда обнаруженная отцом красавица Софа объявила, что уходит из дому, потому что ее приняли в труппу того самого театра, он не поднял шум и не разбудил жену, как опасалась дочь. Может быть, он не сделал этого потому, что понимал: жена больше никогда не даст ему покоя. Но, скорее всего, он просто растерялся: даже во время погрома он знал, что сохраняет власть над семьей, – и вдруг его красавица-дочка, которую он намеревался вскорости выгодно выдать замуж за сына негодяя Шмуклера, навлекает на него такой позор. Ведь всем известно, каковы нравы в актерском мире, да и вообще дочери не должны убегать с бродячим театром, пусть даже и еврейским…

В общем, прадед Вульф растерялся, и как будто чья-то рука, безжалостная и твердая, сжала ему горло. Вот как, оказывается, легко детям пойти против его воли… Должно быть, Софа обладала не менее твердым и упрямым характером, чем Лиза. В противном случае, увидев отца, всегда такого уверенного и властного, а сейчас растерянного, даже жалкого, она осталась бы дома. Но Софе шел семнадцатый год, она была молодой и потому жестокой; кроме того, она была твердо уверена, что впереди ее ждет необыкновенная судьба. Забегая вперед, могу сказать, что это один из немногих случаев, когда судьба оказалась еще более удивительной, чем могла себе вообразить еврейская девочка из глухой украинской провинции. Более того, возможно, именно ее бегство позднее спасло семью от гибели в нацистских печах.

Прадед Вульф, конечно, и представить себе не мог, что ждет его дочь. Он думал о своем позоре и о том, что теперь всю оставшуюся жизнь ему придется притворяться перед женой, делать вид, что ничего не знал о бегстве Софы. И еще он думал о том, что скажет соседям…

А Софа, стоило ей закрыть за собой дверь, совсем забыла о несчастном отце. Ее ждала большая красивая жизнь! Трудно сказать, сколько времени она ездила по городам и весям с труппой бродячего театра. Можно предположить, что ей пришлось испытать. Я уверен, что все испытания и унижения только закалили ее характер и научили пользоваться своей красотой и молодостью. Ибо нравы бродячих актеров и в самом деле были довольно свободными, в этом прадед Вульф не ошибался. Он только не мог предположить, что его дочь вполне освоится в этом мире и сможет извлечь пользу из того, чем довольно щедро одарил ее Бог. И речь не только о ее довольно посредственном голосе…

Незадолго до Первой мировой войны, когда Софа окончательно разочаровалась и устала от бродячей актерской жизни, она недолго думая сбежала из труппы с красавцем румыном, обещавшим ей все блага мира и ангажемент в знаменитую парижскую Гранд-опера в придачу. Софа прекрасно понимала, что, скорее всего, румын врет, кроме того, он был нечист на руку. Но он помог ей избавиться от надоевшей рутины, от полуголодного и уже невыносимого существования актрисы бродячего театра. И самое главное, у нее был легкий характер, потому ее мечта о прекрасном будущем не только не съежилась от грязной изнанки настоящего, а, наоборот, казалась еще привлекательней. Ну и потом… Софе всегда нравились черноволосые и черноглазые мужчины с крупным носом и жесткой щетиной на щеках.

Так Софа попала в Париж. Румын, конечно, оказался воришкой средней руки, который рассчитывал, что красота Софы поможет ему проворачивать всякие темные дела. Но Софа была девушкой из приличной еврейской семьи. Когда она вышла на свое первое дело и ей пришлось отвлекать внимание французского офицера, она натерпелась такого страху, что полученная в конце концов пачка франков показалась ей ничтожным вознаграждением за пережитое. Да и потом ей все время хотелось оправдать свой побег из дома какими-то серьезными жизненными успехами. Как это ни странно, но она не забывала о семье, да и глаза отца в тот

Она ушла от румына и после нескольких дней лихорадочных поисков работы устроилась певичкой во второразрядное заведение где-то в районе Трокадеро. Жизнь входила в свою колею, и Софа даже подумывала было, не отправить ли письмо родным с рассказом о своем удивительном успехе в Гранд-опера, о поклонниках и цветах, о ресторанах и бриллиантах, о прочих признаках счастья, успеха и достатка, которые, как ей представлялось, помогут получить прощение отца и вызвать зависть остальных родичей. Может быть, она даже написала бы им, что познакомилась с самим бароном Ротшильдом, о котором отец отзывался с превеликим уважением. Хотя это, наверное, было бы все-таки слишком…

Однажды летом, когда Софа, получив порцию жидких аплодисментов от распаренных духотой посетителей, уже собиралась уйти за кулисы и выпить там наконец холодного пива, она заметила сидящего за ближним столиком мужчину, не сводящего с нее глаз. По ее молниеносной оценке, он вряд ли принадлежал к местным бездельникам-бульвардье – основным посетителям их заведения. Судя по дорогому костюму и бриллиантовым запонкам – если они, конечно, настоящие, – эта рыбка была совсем из другого пруда, и оставалось только гадать, что могло занести ее сюда.

Заметив взгляд Софы, мужчина смущенно улыбнулся и неловко развел руками, приглашая ее к своему столику. Вообще-то хозяин заведения строго-настрого запрещал певичкам подсаживаться к посетителям без его ведома, но бриллианты на запонках – если только они настоящие – ослепительно сверкнули и окончательно решили дело.

Бриллианты оказались настоящими. Мустафа Валид-оглы до недавнего времени был довольно скромным торговцем в небольшом предместье маленького города Баку. Вернее, город был маленьким до того момента, как компания Нобеля начала там промышленную добычу нефти. С тех пор он сильно изменился. Изменились и его жители. Оказалось, что нефти вокруг много, и довольно часто владельцы крохотных – безводных и потому никому не нужных – участков земли становились миллионерами-скоробогатеями, потому что работники Нобеля охотно скупали такие нефтеносные участки и платили за них довольно щедро.

Одним из счастливцев оказался и Мустафа. Из пробуренной на его земле скважины забил мощный нефтяной фонтан. По своим убеждениям Мустафа был достаточно современным человеком. Получив крупную сумму за участок, он стал партнером другого бакинского миллионера, Тагиева, и начал активно приобщаться к европейскому стилю жизни. По мнению большинства новых знакомых Мустафы, самым подходящим для этого местом был Париж. Мустафа отправился во Францию. Но, попав в Париж, он растерялся. Что и понятно: это было его первое путешествие за пределы Азербайджана, к тому же французского Мустафа не знал; он и на русском-то объяснялся с трудом. Да и вообще он еще не успел привыкнуть к своему внезапному богатству и не понимал, как им распорядиться в свое удовольствие. Тем не менее, оказавшись в большом незнакомом городе, он ухитрился снять себе номер в дорогой гостинице неподалеку от вокзала, а потом отправился в ресторан, где заплатил сумасшедшие деньги за дюжину устриц, которые побоялся попробовать, и шампанское, показавшееся ему нестерпимо кислым.

Немного потерянный, он долго бродил по улицам, где за весь вечер не встретил ни одного знакомого лица, и вдруг почувствовал, что ему никогда не стать своим в этом холодном чужом городе, никогда не выучить этого журчащего языка… да и вообще, Мустафе вдруг остро захотелось домой. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы тут же не отправиться на вокзал. Черт возьми, думал он, это же Париж, город греха, как будто созданный для развлечений… Что скажут друзья, если он вернется, пробыв в Париже всего один день и даже не прикоснувшись к тем соблазнам, которые, по словам друзей, просто рассыпаны здесь на каждом шагу.

Так Мустафа попал в заведение, где пела Софа. Она понравилась ему сразу, потому что была достаточно красива, но еще и потому – и это, наверное, главное, – что в тот момент исполняла не модный французский шансон, а какую-то русскую песню. Поняв, что перед ним девушка из России, азербайджанец Мустафа сразу почувствовал в ней единственное родное существо, с которым в этом городе тоскливого одиночества можно хотя бы разговаривать. Мне кажется, он и сам не очень понимал, для чего приглашает Софу за свой столик. По крайней мере, у него и в мыслях не было покупатьтакуюдевушку на ночь. Софа же своим обостренным в житейских передрягах умом быстро сообразила, что этот застенчивый богатый азербайджанец – ее долгожданный шанс и было бы просто преступлением им не воспользоваться.

Они голубками упорхнули из заведения и отправились гулять. Теперь Париж не казался Мустафе таким холодным и чужим! А Софа точно знала, в каком направлении вести этого милого простака не только по городу, но и по жизни. Позже Софа признавалась, что тоже увлеклась Мустафой, хотя тут же оговаривалась, что уже и сама не могла бы сказать, какую роль в этом увлечении сыграло кольцо с крупным бриллиантом чистой воды, купленное для нее Мустафой в первый же вечер в ювелирной лавке на улице Ришелье, где-то в районе Фоли-Бержер.

Софа была потрясена, когда уже на следующий день влюбившийся без памяти Мустафа сделал ей предложение. Она рассчитывала всего лишь слегка потрясти этого толстосума во время его парижских каникул и никак не ожидала такого поворота событий. Правда, в Баку у Мустафы уже была одна жена, но по законам шариата ему не возбранялось иметь как минимум четырех, при условии, что он в состоянии их обеспечить. Мустафа был в состоянии обеспечить целый гарем. Кроме того, он тоже был черноволосым и черноглазым…

Недолго думая Софа ответила согласием, и они, славно погуляв напоследок по Парижу, отправились в Баку. Город несколько разочаровал уже отвыкшую от провинциальной жизни Софу. Впрочем, положение второй и горячо любимой жены миллионера компенсировало многие недостатки. Первая жена, тихая, услужливая и некрасивая, была кем-то вроде служанки: она вела дом и не смела даже глаза поднять на Софу. Кроме того, в городе имелся русский драматический театр. Со времен своего актерства Софа любила театр, но теперь, разумеется, была в нем только зрителем. А куда еще, кроме театра, она могла надеть свои украшения? Ведь бриллиантовое кольцо из лавки на улице Ришелье стало только началом той коллекции драгоценностей, которыми миллионер одаривал свою драгоценную жену. Софа, смеясь, рассказывала потом, что Мустафа, хоть и причастившийся европейской культуре, в свободное время предпочитал играть в нарды в чайхане, поэтому на спектакли ей приходилось ездить одной. Правда, из-за количества

Наконец-то Софа получила то, о чем еще недавно и мечтать не смела. Когда-то она наивно думала, что ее отец – богатый человек. Только теперь она поняла, что такое настоящее богатство. Решила было написать родне, но передумала. Несмотря на все его миллионы, Мустафа все-таки не был бароном Ротшильдом. Нетрудно было предсказать, как отнесется прадед Вульф к ее скоропалительному союзу с иноверцем, да еще и в качестве второй жены. А потом началась Первая мировая война, во время которой Мустафа разбогател еще больше. Поскольку ездить в Европу стало опасно, они путешествовали по Востоку. Однажды Мустафа взял Софу в деловую поездку к бухарскому эмиру. Эмир был вполне просвещенным человеком, но Софе все же пришлось разместиться в гареме вместе с женами эмира. Это было даже занятно, как будто она оказалась в сказке из «Тысячи и одной ночи»: евнухи, кальяны, фонтаны, ковры… В общем, тот самый восточный колорит, вкус к которому ей удалось отбить у самого Мустафы.

Вскоре до Баку добралась революция. Правда, англичане, не желая отдавать России лакомый нефтяной кусок, быстро расстреляли комиссаров, но и сами не удержались у власти. Началась пора безвластия и погромов, на сей раз армянских. Софа всегда вспоминала то время со смешанным чувством – впервые в жизни при погроме ее еврейство гарантировало ей относительную безопасность. Хотя дом Мустафы и так прекрасно охранялся боевиками из «Мусавата».

Карусель смены власти, уличных митингов, переходящих в бои, и боев, оканчивающихся митингами, настолько опротивела жителям города, что они с воодушевлением встретили вступившую в город 11-ю армию красных. Спустя семьдесят лет эта история повторится почти буквально: в потрясенный количеством пролитой армянской крови Баку конца восьмидесятых войдут войска Советской армии… А тогда ни Мустафа, ни Софа еще не знали, что большевики всерьез решили избавиться от богатых, сделав всех одинаково бедными. Но вскоре после окончательной победы советской власти Мустафа был приглашен в Чека, где ему доходчиво объяснили, что его нефтяные промыслы теперь принадлежат народу и что в течение двадцати четырех часов он должен сдать все деньги и драгоценности, а иначе… Молодой чекист в неказистой кожанке, председатель Комиссии по экспроприации, выразительно похлопал по деревянной кобуре маузера. Мустафу отпустили домой в сопровождении двух солдат, чтобы думалось ему в правильном направлении.

И Мустафа действительно задумался. Он уже понимал, что придется расставаться с деньгами. За все эти годы он так и не привык к богатству, поэтому денег ему было не жалко. Но вот драгоценности… Как он может отнять у Софы ее бриллианты?! Что она о нем подумает?.. И тогда у Мустафы мелькнула новая мысль. Этот молодой чекист почти наверняка еврей. Что если Софа пойдет к нему и попробует договориться? В конце концов, они единоверцы. Тем более что все остальное он, Мустафа, был готов отдать добровольно…

Несмотря на практический ум и знание своих единоверцев, Софа тоже решила, что сможет договориться с чекистом. Она оделась поскромнее и отправилась прямо в Чека – в большой дом, недавно отнятый у сбежавшего богача Тагиева. Молоденький чекист действительно оказался евреем. Более того, это был Арон, тот самый сын негодяя Шмуклера, за которого прадед Вульф когда-то собирался выдать Софу. Софа обрадовалась. Но разговор с Ароном получился тяжелым. Софа вспомнила, как еще дома он, правда за глаза, обвинял своего отца в религиозном фанатизме. Но сам, по мнению Софы, стал еще большим фанатиком. Только служил он другому богу. Пришлось применить все известные ей способы убеждения – от напоминания о родственниках, от которых Арон давно и решительно отказался, до демонстрации содержимого ее глубокого декольте.

Трудно сказать, что повлияло на решение Арона, но он вдруг смилостивился, перестал выкрикивать бессмысленные, с точки зрения Софы, лозунги, которыми и без того был обвешан весь город, и сказал, что так и быть, обыска в ее доме производить не будут. Тут он многозначительно посмотрел на Софу и вполголоса добавил, что у нее есть три дня. Именно три, потому что его, Арона, переводят в Москву, а его место займет один грузинский товарищ. Он этого товарища немного знает и потому настоятельно советует Софе с мужем… как бы это правильнее выразиться… в общем, уехать из Баку. Хоть на Украину, хоть еще куда. Тем более что муж Софы, кроме всего прочего, был активным членом буржуазной партии «Мусават»…

Дома Софа пересказала весь разговор Мустафе. Ехать на Украину к родственникам было далеко и опасно. Куда проще было перейти границу с Ираном, до которой рукой подать. В Иране у Мустафы оставались серьезные знакомства и связи. Кроме того, в Тебризе жили родственники.

Когда они с Мустафой уходили ночью из дома, глаза остававшейся первой жены напомнили Софе глаза отца. Она поежилась, но отогнала от себя это видение. Тем более что у нее в корсете были зашиты все подаренные мужем бриллианты. Нужно было спасать и их, и мужа. А кто тронет никому не нужную немолодую азербайджанку? Решили, что она назовется прислугой, большевики таких любят. Тем более что это было почти правдой.

Путей в Иран было два – по морю и по суше. Морем добираться было бы куда удобней, но стоял август, пора бакинского норда, и такое путешествие на небольшой рыбацкой лодочке было просто опасным. Более крупные суда были экспроприированы большевиками. Поэтому решено было отправиться в путь сначала на извозчике за город, на юг, до Биби-Эйбата, а потом… потом уж как-нибудь. Софа взяла с собой только самое необходимое, но когда они добрались до небольшого селения, за которым, по уверениям Мустафы, начиналась территория Ирана, на Софе не осталось ничего, кроме платьица, под которым находился заветный корсет, и стоптанных туфель. Мустафа выглядел не лучше. Соломенное канотье, которое он зачем-то надел в дорогу, смешно смотрелось на оборванце, в которого он превратился.

Они были почти уверены, что спаслись, что терпеть осталось недолго. Поскорее бы добраться до какой-нибудь цивилизации, думала Софа, глотая горькую голодную слюну. И вглядывалась в предрассветную тьму.

Трудно сказать, откуда взялся этот красноармейский пограничный разъезд. Возможно, Мустафа ошибся в расчетах, и они все еще находились на территории Азербайджана. А может, и сам разъезд заплутал: пограничники были русскими и вряд ли знали, где тут проходит граница. Этого тогда вообще никто толком не знал…

Так или иначе, но эти здоровенные вооруженные парни, несомненно, были бандитами. Они окружили Мустафу и Софу, задали несколько вопросов, на которые супруги не смогли дать никаких внятных ответов, и быстро поняли, в чем дело. Напрасно Мустафа на ломаном русском убеждал красноармейцев, что они с Софой – местные

Мустафа тоже прекрасно понял, что означает взгляд русского. Они были одни посреди выжженной степи, откуда-то из-за спин бандитов показался краешек солнца, и их фигуры сразу сделались черными – как то темное дело, которое они собирались совершить… Мустафа знал, что не сможет защитить жену. Если бы у него был хотя бы пистолет… Но пистолет пришлось продать еще в Ленкорани, чтобы купить еды и оплатить услуги проводника.

– Слышь, – сказал ему главный, чуть склонившись с седла, – эта баба твоя, что ли?

На короткий миг у Мустафы перехватило дыхание. Он почувствовал, что, оказывается, у этого бандита-большевика, привыкшего к ощущению всевластия и безнаказанности, сохранились остатки каких-то моральных принципов. И теперь он не уверен, следует ли насиловать жену на глазах у мужа. Но что помешает ему изнасиловать вдову? Выражение лица большевика и его крупная ладонь, расслабленно, но чутко лежащая на рукояти сабли, подтверждали, что именно так все и случится… прямо сейчас. Ужас неминуемой смерти охватил Мустафу, почти мертвые губы не повиновались ему. Он судорожно вздохнул, бросил взгляд на Софу, которая как будто пыталась что-то ему подсказать… И тут его осенило:

– Какой жена? – Мустафе казалось, что он кричит, но на самом деле большевику пришлось нагнуться еще ниже, чтобы расслышать его слова. – Какой жена? Сестра это мой, понимаешь, да? Теперь не убьешь?

Большевик все понял. Ему понравилось, что он так красиво обошел внезапно возникшую моральную проблему; ведь он знал о большевистской законности и желал ее соблюсти. Если, конечно, это не помешает ему и его ребятам поиграть с бабой. Но еще больше ему понравилось ломать этого черножопого…

– Ну, – сказал большевик, откидываясь в седле, – раз не жена, тогда что ж… У нас все бабы теперь общие, правильно, товарищи?

Товарищи расхохотались, испугав коней, и в ту же минуту чьи-то крепкие руки ухватили Софу и стали срывать с нее ветхое платье. Больше всего Софа волновалась за мужа. Она понимала, чего ему стоил такой обман, – и одобряла его: ведь другого выхода все равно не было.

История закончилась самым неприятным для Софы образом. Натешившись, эти мерзавцы нашли-таки камушки, тщательно зашитые вдоль пластинок китового уса, – и тут же арестовали и Софу, и Мустафу. Понятное дело, суки-буржуи хотели спрятать свое богатство от рабочего класса… Дальше история понеслась по обычной для того времени колее. Софу, Мустафу и бриллианты, количество которых несколько сократилось, отправили назад, в Баку. Там сменивший Арона грузинский товарищ внимательно выслушал жалобу Мустафы на то, что красноармейцы изнасиловали его жену. Чекист улыбнулся, как будто оскалился, поправил пенсне на потном носу и пододвинул к себе какие-то бумаги.

– Мы жен не насилуем, – проворковал он. – Вот протокол задержания, тут сказано, что она – твоя сестра. – И, мгновенно сменив тон, заорал: – Что, обосрался от страха, мусаватист вонючий?! Все вы такие! Чтобы спасти свою жизнь, вы и жену, и убеждения продадите, дешевки!

В тот же день Мустафу расстреляли в подвале дома его бывшего партнера, сбежавшего миллионера Тагиева.

А Софа уцелела. Если верить семейным слухам, уцелели и несколько ее камушков… То ли грузинский товарищ нашел ее не опасной для дела революции, то ли, расстреляв мужа, прельстился ее красотой… трудно сказать.

В начале нэпа, уже после смерти прадеда Вульфа, Софа перетащила все свое оставшееся на Украине голодающее семейство в относительно сытый Баку. Умерла она в середине шестидесятых, когда ей было немногим за семьдесят. Рассказывают, что незадолго до смерти она пошла в поликлинику и пожаловалась на какие-то проблемы со щитовидкой. Внимательная молодая докторша покивала головой, пошелестела бумагами и с сожалением объявила, что все очень запущено и что при ее болезни нужно было лет с сорока пить йод.

– Да что вы, милочка, – ответила Софа, и ее выцветшие старческие глаза на секунду молодо и опасно блеснули, – в сорок лет я пила водку!

Глава шестая

Лутия

Дар предвидения, полученный от Единого, много раз помогал мне уберечь моего господина от мелких неприятностей, но ни разу не сумел я предотвратить большую беду. Потому что господин никогда не слушал моих предостережений, хотя и знал о моих способностях. Всегда было мучительно видеть, как он, руководствуясь собственными представлениями о мире, упрямо приближается к самому краю пропасти и не внемлет моим мольбам. В такие минуты мне, простому слуге, было почти невыносимо бездействовать. Хотя я понимал, что у моего господина особое предназначение и что там, где любой другой разобьется насмерть, он, волею Единого, останется невредимым.

Вот почему, зная о грядущих бедах, я мог лишь почтительно следовать за господином, чтобы если и не помочь, то хотя бы разделить с ним его судьбу. Теперь, когда многое уже свершилось, когда наивные бородатые спорщики у костра кричат друг на друга и, стараясь умилостивить Единого, выдумывают красивые легенды о событиях, которым я был свидетелем, я ухожу сюда, в темноту и тишину пустыни.

А тогда мы отправились на юг, и я был рад, что не убил и не прогнал Нахора. Этот бездельник нес за Шари ее пожитки и тяжелый бронзовый лист, с которым Шари ни за что не захотела расстаться. Став ее слугой, он часто получал ту порцию гнева, которая иначе могла бы достаться моему господину. А Шари была гневлива и, выражая свое недовольство, могла зайти далеко. В ней просыпалась настоящая служительница Иштар, и не раз Нахору приходилось убегать от нее далеко в пустыню, спасая свою ничтожную жизнь. К счастью, мне не было нужды опасаться Шари: отчего-то мой скромный пророческий дар казался ей достаточной причиной, чтобы относиться ко мне не как к слуге, пусть даже слуге ее мужа, а как к провидцу. Вот кто внимательно, с жадным любопытством выслушивал мои предсказания! У меня, дерзкого, даже появился искус, несомненно внушенный мне Другим, попытаться повлиять на господина с помощью его жены. Ибо господин мой, как я уже говорил, редко мог устоять перед ее гневом или ее просьбами.

Мы шли по пустыне, и только Единому было известно, что влечет моего господина на юг. К счастью, нам то и дело встречались пастухи с небольшими отарами овец, поэтому у нас не было недостатка

Теперь я могу сказать себе и звездам, этим светильникам Единого: не знаю точно, но подозреваю, что в ту пору Шари прибегала ко всем мыслимым способам подарить господину наследника. Слишком часто убегал от нее в пустыню подлый раб Нахор, слишком ласкова бывала Шари со мной, не способным к плотской любви, но знающим прошлое и умеющим видеть будущее…

Но все эти уловки, бесспорно внушенные Другим, не помогали. Она не могла принести господину даже ворованное счастье быть отцом, и это беспокоило его все больше и больше. Однажды он признался мне, что Единый пообещал ему великое предназначение: он станет родоначальником большого и богатого народа. Но еще яснее, чем будущее, читал я в глазах господина недоумение и боль; казалось, что передо мной не зрелый муж, а обманутый злыми взрослыми ребенок, которого пустыми посулами заманили на базар и бросили там одного. Я не знал, что сказать, потому что его отношения с Единым превосходили мое понимание, и часто я, дерзкий, силясь разглядеть то, что было от меня закрыто, видел совсем другие вещи, о которых не посмел бы рассказать даже всё знающим звездам. И только много позже, когда ангелы Джуда отказались вмешаться, чтобы остановить непоправимое, я до конца понял, что виделось мне тогда, во время нашего путешествия на юг. И вина моя настолько велика, что до сих пор не понимаю, отчего Единый не отнял мою жизнь…

Однажды ночью, когда погасли костры и все уснули, я поднялся, чтобы опорожниться, и отошел от стоянки подальше. А когда возвращался обратно и переходил небольшую ложбину, в которой, сбившись в кучу, спали наши овцы, неожиданно услышал разговор, который не был предназначен для моих ушей. Я узнал голос господина и хотел было выйти к нему, чтобы показать, что не собирался подслушивать, но остановился, когда услышал второй голос – подлый голос Нахора. Кое-кто скажет, что я ревновал этого раба к своему господину. Нет, чувство ревности мне незнакомо. Я только опасался, что мой простодушный господин может довериться такому человеку, как Нахор.

– Да, господин, – говорил Нахор, и голос его был льстивым и дрожащим, как у уличного шарлатана, который еще не понял, получит за свою ложь награду или наказание. – Я готов ручаться жизнью, что знаю этого жреца. И хотя сегодня моя ничтожная жизнь не стоит ничего, та награда, которую я попрошу у господина взамен, сделает ее для меня ценнее святой головы, что так оберегается служителями Великого зиккурата в Бабелле…

– А почему ты уверен, что именно этот жрец не потребует человеческих жертвоприношений, которые противны Единому?

Голос у господина бы тусклым, как будто сонным, и я подумал, что еще немного, и господин прогонит от себя дерзкого раба. Но он не сделал этого. Теперь я понимаю, что мне следовало выскочить из темноты и ударом меча отсечь проклятому Нахору его плешивую голову. Ибо чего тогда стоил мой жалкий дар?..

– Я ручаюсь моему господину, что в жертву будут принесены только животные, и, главное, я ручаюсь в том, что не пройдет и года, как господин станет отцом и основателем великого рода. Жрец, о котором я говорю, – великий маг, владеющий знаниями всего Мицрама и Магриба…

– Но чего ты захочешь от меня? Овец или денег?

– О нет, мой господин! С овцами, как ты знаешь, в пустыне много хлопот, да и деньги здесь совершенно ни к чему. Я прошу у тебя то, что не будет стоить тебе ни денег, ни овец, ни даже хлопот.

Мерзкий Нахор замолчал, и было слышно, как от волнения прерывается его дыхание. До сих пор не знаю, что заставило моего господина слушать этого дрянного раба. Как могло случиться, что Единый в эту ночь отвернул свой взгляд от моего господина и отдал его во власть Другого? Только этим я могу объяснить себе то, что произошло дальше.

Грязный и подлый раб потребовал у господина права на родство. Если на свадьбе господина он пытался выдать себя за его брата, то теперь хотел, чтобы господин признал его хотя бы своим племянником. Я знал, что у господина где-то действительно остался племянник, но представить себе не мог, зачем Нахору нужно было такое сомнительное родство. Трудно предположить, что эта мелкая продажная душонка тоже обладала даром предвидения, однако стремилась занять лучшее место подле моего господина. Еле сдерживаясь, я вцепился в рукоятку меча, а господин только рассмеялся и сказал, что нет ничего легче и он даже рад будет заполучить нового родственника, тем более что он, Нахор, внешне напоминает его умершего племянника Авилота.

Странная мысль промелькнула у меня в голове. Уж не собирается ли господин, отчаявшись заполучить сына, стать основателем великого рода, поделившись родством с безродным Нахором? Что если ему нужен кто-то, кто смог бы оставить потомство вместо него? Я для этого не подходил, ибо господин знал о моей неспособности к деторождению, а вот… Правда, за время скитаний к нам примкнуло несколько пастухов, которых мы поленились убивать и сделали своими рабами, но то были существа совсем дикие, вряд ли способные даже понять, чего от них хочет господин.

Да, я знаю, что сказали бы на это люди. И потому рассказываю свою историю только звездам…

На следующее утро на заре мы стали сворачивать шатры, чтобы двигаться дальше, и господин объявил нам две новости. Теперь мы должны были держать путь на восток, к черным землям Мицрама. Вторая новость, как и первая, уже не была новостью для меня. Господин объявил, что наконец-то нашел своего любимого племянника и в его честь на ближайшем привале принесет в жертву Единому двух новорожденных ягнят. Я внимательно следил за Шари, которая в этот момент не выразила никакого удивления, наоборот – улыбалась и выглядела довольной, что в последнее время случалось с ней все реже. Тогда еще более странная мысль

Мы отправились в Мицрам, и печальная, почти бесплодная пустыня, где наши стада с трудом могли найти себе пропитание, сменилась пестрыми, как женский куннет, рощами и полянами земли Кенана и Вирсавии. Я продолжал исполнять свои обязанности слуги и охранника господина, стараясь не вмешиваться в дела, меня не касающиеся. Все лучше относилась ко мне Шари, все веселее становилась она по мере нашего продвижения вперед. Я радовался за господина, потому что никогда еще с момента женитьбы не видел его таким довольным и спокойным. Надежда, вселенная в него Нахором-Авилотом, и ставшая вдруг покладистой и незлобивой Шари делали из моего господина человека, который, и это я знал точно, способен выполнить великое предназначение… Все бы хорошо, если бы не окончательно распоясавшийся Авилот. Кроме панибратства с господином он был замечен в каких-то темных делишках с пастухами, которым внушал простые, но противные Единому мысли.

Мы продвигались все дальше и дальше, и временами меня охватывало чувство, похожее на страх. Я знал, что мне скоро предстоит пройти серьезное испытание, но не был уверен, что у меня хватит сил выйти из него достойно, как и подобает слуге такого господина. А мы по-прежнему шли вперед, и вот уже не осталось и следа от рощ Кенана. Мы брели по похожей на море бесконечной череде барханов, при свете солнца сверкавших так, что на них невозможно было смотреть, а ночью излучавших неведомо откуда взявшийся холод. В нашем стаде почти не осталось овец, а тех, что остались, нам пришлось бросить на произвол судьбы и продолжать свой путь, полагаясь на милость Единого.

Я заметил, что господин опять приуныл, хотя изо всех сил старался показать нам, что уверен в себе и что ведет его Единый, являвшийся ему то во сне, то наяву. Не смею рассуждать о Едином, но, как уже говорил, отношения с Ним моего господина всегда оставались для меня загадкой. Мне и сейчас кажется, что полученные тогда господином великие обещания легли на его душу тяжким грузом. Потому что это был груз надежды, но не веры. Господин сам говорил мне об этом в те редкие минуты, когда нам удавалось остаться вдвоем.

С тех пор как Нахор назвался Авилотом, он перестал быть прислужником Шари и старался всегда находиться рядом с господином. Но когда мы по узкой полоске земли наконец-то перебрались на земли Мицрама и собственными глазами увидели голубую реку Нахаль, окруженную черной плодородной землей, Авилот бесследно исчез – очевидно, отправился на поиски того самого жреца, рассказом об искусстве которого купил себе родство с господином.

В те дни, которые мы провели на берегу реки Нахаль, Шари опять стала очень неспокойной. Она била несчастных неуклюжих пастухов, пытавшихся услужить ей, и кричала на господина. Несколько раз в течение этих дней господин уходил побродить в одиночестве вдоль берега, заросшего папирусом и тростником. Даже я, верный слуга, не решался сопровождать моего господина, хотя не переставал тревожиться за его жизнь. Только звездам я могу теперь признаться: безусловно приняв Единого, я все же сомневался, что, повелев господину идти и ничего не бояться, Единый помнил о своем обещании. Сегодня бородатые дармоеды там, у костров, доказывают друг другу, что мудрость Единого как раз и проявляется в том, чтобы дать человеку возможность по-своему толковать Его веления. Может быть, и так. Я не мудрец, чтобы вступать в бессмысленные споры…

Нахор-Авилот появился на восходе солнца, когда господин проснулся и подошел к воде, чтобы напиться. Шари еще спала, а пастухи только-только развели костер, чтобы поджарить кусок вяленого мяса. Я поразился тому, насколько изменился Авилот. И дело не в том, что этот мошенник успел где-то раздобыть новую сомлу. Всегда несколько приниженный и одновременно наглый, он вдруг стал как будто другим человеком: вместо недавнего раба к господину подошел равный ему, и не по поддельному родству, а по праву. Картину портил только пот, обильно струившийся у него по щекам и шее, да еще глаза – беспокойные и непривычно тоскливые.

Авилот принес добрую весть: великий жрец готов принять господина с женой, но отправляться к нему нужно немедленно. Это недалеко, чуть выше по течению реки. Нетерпение, охватившее господина, казалось, передалось даже глупым пастухам, которые быстро затоптали костер и свернули шатры. Но Шари была необычно задумчива. Она потребовала, чтобы пастухи соорудили носилки и несли ее на руках, как это принято у жителей Мицрама.

Мне доводилось посещать храмы Бабеллы, которые славились своим величием во всем Междуречье. Но храм, к которому привел нас Авилот, не походил ни на один из них. Величина его превосходила все, что я мог бы себе представить. Огромные, в три человеческих роста, фигуры богов подавляли волю входящего. Я заметил, что господин тоже подпал под влияние этих вырезанных из неведомого камня фигур. От них исходила какая-то скрытая угроза; рядом с ними даже всевластие Единого казалось уже не таким очевидным. Наши несчастные пастухи, не знавшие никаких богов, испугались настолько, что отказались подойти к храму ближе, чем на сотню шагов. С недовольным видом Шари вылезла из носилок и испуганно разглядывала страшные фигуры. Ей, посвященной в тайны служения Иштар, была лучше других известна опасная магия здешних мест.

К счастью, нам не было нужды заходить в храм. Авилот с видом человека, которому здесь было оказано покровительство, повел нас вокруг, к задней части храма. Подошел к крохотной двери в стене и, чуть помедлив, постучал по камню бронзовым молотком, изображавшим раскрывшего пасть Себеса. За стеной раздался гул, калитка приоткрылась, и мы вошли в маленький выложенный диковинными разноцветными плитками дворик. С трех сторон его окружали каменные стены, а с четвертой находился вход в храм, к которому вели несколько ступеней из черного камня. На ступенях, лениво щуря на нас огромные глаза, сидел маленький зверек с короткой черно-белой шерстью, в котором я только мгновение спустя узнал обыкновенную кошку. Слишком уж все здесь было необычным, грозившим опасностью и даже смертью. Кошка пристально разглядывала нас и, кажется, была недовольна нашим появлением, которое нарушило ее покой.

Она надменно изогнулась и, как только двери храма приоткрылись, скользнула внутрь, в прохладную темноту. Вместо нее к нам вышел высокий бритый наголо

– Есть ли у тебя деньги, путник? – обратился он к господину на местном наречии. – Вы прибыли из тех мест, где в ходу серебряные шекели.

Я выступил вперед, ибо торговаться было несовместимо с достоинством моего господина, тем более торговаться со жрецом, пусть даже могущественным и опасным. Я ответил жрецу на его же наречии, что в больших и знаменитых храмах Бабеллы, откуда мы пришли, жрецы сначала узнают, что привело к ним человека, а уж потом назначают цену. Кроме того, мой господин – великий человек, и если жрец хоть что-нибудь смыслит в людях, он и сам должен был это понять… Я увидел, что жрец недоволен моей речью, и пустился на ухищрения.

– Просить у такого человека плату негоже даже великим жрецам, – сказал я, – хотя мой господин очень богат и мог бы…

– Знаю, – перебил меня жрец. – Знаю все, что ты, бесполый, хочешь мне сказать. Я заговорил о деньгах совсем не потому, что собирался просить их у него. Даже если бы я хотел воспользоваться тем положением, в котором находится твой господин, то не смог бы этого сделать. Потому что я никогда не беру платы за то, чего не могу обещать.

– Как! – не в силах сдержаться, воскликнул я и мысленно порадовался, что ни господин, ни Шари не владеют языком страны Мицрам. – Великий жрец, про которого жалкий раб Нахор сказал нам, что он единственный способен помочь моему господину… Ты знал заранее, с какой просьбой мы придем к тебе, и заставил господина тратить время на поклонение твоим жалким идолам? Нахор, назвавшийся Авилотом, змея, залезшая за пазуху к моему господину, ты ответишь мне за это унижение кровью!

Под моим взглядом Авилот вновь превратился в Нахора, того самого, который пытался ограбить нас с господином, – в жалкого трусливого раба.

– Оставь в покое этого человека, – сказал жрец, не повышая голоса, но я почувствовал, как невидимый аркан затянулся у меня на горле, лишая возможности говорить. – Он ни в чем не виноват. Я хотел сказать только, что мои боги, которых ты назвал жалкими, могут сделать так, чтобы женщина понесла, и поэтому позвал вас сюда. Но… твоему господину не очень понравится способ, с помощью которого я готов помочь ему.

Жрец громко хлопнул в ладоши, и словно из-под земли появились воины в кожаных шлемах со странными изогнутыми мечами в руках. Их было много, никак не меньше десятка. Наши пастухи, даже если бы не были так напуганы, остались далеко за стеной. Я взглянул на внезапно побледневшего господина, потом на Шари, и понял, что мой пророческий дар оказался тут бесполезным: нас заманили в ловушку, и виноват в этом грязный Нахор. Что ж, я готов был выполнить свой долг и умереть, защищая господина, но сначала следовало перерезать горло этому подлому существу…

Нелегко мне сейчас говорить об этом; холод пустыни, смешиваясь с холодом моей медленно текущей крови, сковывает мне язык и мутит рассудок, призывая вернуться назад к костру и, заняв место среди спорящих, придумать красивую сказку, в которой все мы были героями; в которой мой господин сделал свой первый шаг на пути к величию, заслуженно обретенному позднее. Ангелы Джуда объясняли мне потом, что тогда произошло на самом деле, но странен и текуч был их язык, и трудно было мне, простому слуге, поверить, что глаза и память обманывали меня долгие годы. Даже им, ангелам, отчего-то нужно было, чтобы мой господин перестал быть человеком, а стал просто исполнителем воли Единого. Но ведь тогда он не мог бы стать великим! Разве может считаться храбрым ночной мотылек, по воле ветра бездумно залетевший в костер? Но спорить с ангелами Джуда я, дерзкий, не мог и не хотел…

Мне не дали убить Нахора. Воины накинулись на меня, и хотя двое из них, обливаясь кровью, тут же упали на плитки двора, все же у меня отняли меч, связали и бросили под ноги жрецу. Господин даже не посмотрел в мою сторону, зато Шари подмигнула мне и выступила вперед. Тут выяснилось, что Шари тоже понимает местный язык.

– Не убивайте его, – сказала она жрецу. – Это предсказатель и верный слуга моего брата. У него только один недостаток – он не может осчастливить женщину. Впрочем, то же можно сказать о многих мужчинах, не обладающих ни его даром, ни его преданностью.

Она говорила что-то еще, но я, пораженный, уже не мог слушать. Лучше бы меня сразу убили! Шари выдает моего господина за своего брата?! Но тут же я порадовался и поблагодарил Единого за то, что господин не понимает сказанного ею. А подлый Нахор улыбался и кивал Шари своей грязной головой, до которой я так и не смог добраться. Тут жрец снова вышел вперед, и я, догадываясь, что для меня уже все кончено, озаботился судьбой господина.

Жрец заговорил, а я не мог поверить тому, что слышу. Великий правитель Мицрама, он же верховный жрец, равный богам и сам бог, мог бы забрать Шари у господина, даже не спрашивая его разрешения. Но боги должны подчиняться верховной справедливости, иначе они перестанут быть богами. Пусть сам господин подтвердит, что Шари его сестра, а не жена. В обмен он получит много шекелей, а еще все, что ему захочется получить из оружия и скота: ведь боги Мицрама не только могущественны, но и богаты. С того места, куда меня бросили, мне не было видно лица господина, но зато хорошо была видна Шари. И я вдруг все понял. Ведь Шари уже бывала в Мицраме и могла свести знакомство с этим самым верховным жрецом… Я слышал, что в Мицраме нет сословных преград и что местные правители, в отличие от бабелльских, просты в общении и не делят людей на знатных и незнатных. Да не сговорились ли они?! Ведь неслучайно господину – конечно же, в угоду ее ревности! – было предложено взамен все, кроме местных женщин, известных своей утонченностью в любви. И еще раз поблагодарил я Единого

И снова господину удалось меня обмануть. Потому что ответил он, хоть и неуверенно, на том же наречии, на котором говорил с ним жрец. Он сказал, что Шари действительно его сестра, и он благодарен верховному жрецу и правителю Мицрама за оказанную ему великую милость, за честь взять у него сестру. А еще благодарен за проявленную правителем щедрость, которой он не преминет воспользоваться. Я услышал хихиканье Нахора и понял, что он тоже принимал участие в этом мерзком деле. В ту минуту я дал себе клятву, что если меня не убьют сейчас, то я обязательно перережу его мерзкое горло. Забегая вперед, хочу сказать, что мне не пришлось сдержать свою клятву. Даже когда Единый наконец понял всю ничтожность этого человека и захотел покарать вместе с гнусными его последователями, мне, верному воле своего господина, пришлось спасать его вместе с двумя девушками, которых он, выдавая за своих дочерей, прихватил с собой…

Шари тут же увели куда-то в глубину храма, исчез и жрец вместе с охраной. Мы остались одни. Тут господин вспомнил о своем верном слуге. Он достал нож и собственноручно перерезал веревки, которыми были стянуты за спиной мои запястья. Но прежде он, хорошо меня зная, потребовал, чтобы я ни в коем случае не трогал Нахора, то есть его любимого племянника Авилота.

– Потом, – сказал мне господин тем мягким тоном, каким он обычно говорил с Шари, когда той приходило в голову капризничать, – потом, Лутия, я тебе все объясню. А сейчас нам нужно идти: не следует подвергать испытанию великодушие этих идолопоклонников.

Я – послушный слуга, не смеющий прекословить моему господину. Ибо своевольный слуга перестает быть слугой, как и своевольная жена теряет право называться женой. Мы забрали наших пастухов, терпеливо ожидавших нас на берегу и не выразивших никакого удивления от того, что с нами не было Шари. Кажется, они даже вздохнули с облегчением, узнав, что им не придется нести ее на носилках. Потом мы пошли искать место для стоянки. Да, я послушный слуга, но когда поглядывал на Авилота, тот вздрагивал и от ужаса закатывал глаза, понимая, на каком тоненьком волоске моего послушания висит его ничтожная жизнь…

Мысль моя обрывается и скачет, перепрыгивая от одного события к другому, смешивая и путая их, отчего многое звучит еще более невероятно, чем было на самом деле. Но звездам и без того известны начало и конец всего сущего, а мне важно понять, как мы подошли к тому великому и страшному, к чему вольно или невольно стремились всю жизнь. И если господин мой, ведомый Единым, не мог поступать иначе, то я, дерзкий, был предоставлен самому себе и мог надеяться только на свой дар. Даже ангелы Джуды не объяснили мне, отчего в Мицраме я не мог противиться воле своего господина, но зато потом, много позже, встав между отцом и сыновьями, стал исполнителем воли куда более могущественной, чем воля моего господина. Иногда я спрашиваю себя: а не было ли это волей Другого? И тут же пугаюсь этой мысли и торопливо отгоняю ее от себя, как слепня от вялящегося на солнце куска мяса…

Но тогда, в Мицраме, мы были еще молоды, и я в первый и последний раз в жизни позволил себе дерзко говорить с господином. Но это случилось лишь тогда, когда мы выбрали место для стоянки, а трусливый Авилот шептался с пастухами где-то вдали от шатра.

– Как, – закричал я тогда, – как господин мой мог допустить такое, зачем он не дал мне умереть, чтобы я не видел, как жену его уводит хитрый жрец? И почему господин мой согласился принять взамен награду, словно базарный торговец, отдающий внаем дешевых рабынь?

Много обидного и злого говорил я своему господину и думал о том, что сейчас милостивый господин мой позовет Авилота, и тот с удовольствием прирежет меня, дерзкого, как овцу, ибо другого наказания я не заслуживал. Но господин только покачивал головой. Когда силы мои иссякли и я замолчал, он пытливо посмотрел мне в глаза и заговорил. Тут я впервые по-настоящему осознал, что мой скромный дар не обманул меня и что передо мной подлинно великий человек. Господин сказал, что позволил увести жену, потому что испугался: если и его, и всех нас убьют, воля Единого не будет исполнена. А согласился принять награду, потому что… Тут господин улыбнулся странной улыбкой, печальной и мудрой, от которой гаснул гнев и утихала печаль. И я вдруг увидел бесконечные отражения этой улыбки, уходящие далеко, на многие и многие поколения вперед. И тогда господин сказал, что уж если Единый посылает нам тяжкое испытание, то вряд ли стоит отказываться от посланного им же вознаграждения. А Шари еще вернется, он в этом совершенно уверен. И еще принесет ему ребенка, с которого и начнется великий народ…

Глава седьмая

После

Неизменная пунктуальность привела меня на следующее утро к дому, в котором находился офис Риты, минут за сорок до начала рабочего дня. Я давно уже не боролся с собой, понимая, что мне не справиться с тем нервным состоянием, в которое прихожу всякий раз, когда нужно явиться куда-либо к определенному времени. Именно поэтому всегда появляюсь на работе раньше всех, вызывая у менее пунктуальных коллег вполне понятное раздражение. Даже в тюрьму, куда уходил на выходные[2], умудрялся приезжать часа на полтора раньше, чем следовало. Хотя многие мои друзья по несчастью опаздывали: по пятницам вместо положенных шести вечера приезжали часам к восьми, и ничего им за это не было. Но я испытывал мучительное беспокойство с самого утра. Наверное, что-то подобное переживали многие ожидавшие ареста советские граждане в тридцать седьмом году. Говорят, когда у НКВД доходили до них руки, арестованные испытывали странное облегчение: все уже случилось, дальнейшее более или менее понятно, страх ожидания и неизвестность уступали место определенности.

Не хочу сравнивать себя с теми, кто отсидел в советских лагерях страшные сроки, по сравнению с которыми отпущенное мне наказание выглядит до смешного несерьезным. Но тюрьма-то была самой настоящей, и ощущения, пронзительные ощущения перехода от положения вольного человека к положению бесправного заключенного, повторяющиеся каждую пятницу, как будто вычищали душу, освобождая место для новых мыслей и чувств. Мне пришлось проделать этот путь еженедельно двадцать шесть раз, и он не стал для меня обыденным. На собственной машине я доезжал до специальной стоянки, за которой виднелся высоко выгнувший спину мост, ведущий на Райкерс-Айленд. Оставлял машину и

В мойсамый первый раз,уже под утро, вместе со мной в маленькой вонючей каморке-распределителе ожидали расселения по камерам двое молодых черных пареньков, тоже впервые попавших в тюрьму. Они притворялись бывалыми зэками, нещадно бахвалились друг перед другом, все время окликали охранников, спрашивая, когда уже их переведут «на хату», и рассказывали фантастические истории о своей удали. В тюрьме вообще любят хвастаться своими подвигами на воле. Обычно это наивное детское вранье, но столь же наивные сокамерники с удовольствием слушают эти истории, не подвергая их сомнению.

К утру нас с пареньками повели заселяться «на хату». Гулкие ночные коридоры, чужие запахи и главное – полная неизвестность впереди… Я видел, как постепенно гасли лица этих мальчишек, как страх, словно губка, стирал с них все напускное, уличное и жестокое, оставляя лишь тоску и животный ужас. Когда одного из них – того, которому не исполнилось еще двадцати одного года, – надзирательница передала где-то на развилке коридоров другой надзирательнице и он понял, что его отделяют от нас, ставших ему почти родными за пару часов, проведенных вместе, он потерял последние капли самообладания. И пока его уводили в камеру к таким же, как он, несовершеннолетним бандитам, все время оглядывался, чтобы посмотреть на нас. Странное ощущение вдруг охватило меня, как будто я – вовсе не я, и все это происходит не со мной…

Когда-то давным-давно, в тысяча девятьсот пятом году, мой дядька Семен, один из старших братьев отца, профессиональный революционер, умер от чахотки в московской пересыльной тюрьме. Я видел только его фотографию, чудом уцелевшую после всех войн и революций. На ней он снят в такой же полосатой тюремной робе, какая теперь на мне. Может быть, эта фотография была мне весточкой – идти и не бояться? Условие, необходимое для выживания, но не гарантия безопасности…

Погуляв вокруг дома и выждав полчаса, я отправился в офис. Накануне Рита передала мне ключ и при этом все же не преминула заметить, что доверяет мне полностью, тем более что и адрес мой, и остальные данные у нее уже имеются. Открыв дверь, я не застал никого из работников на месте. На столе лежала желтая наклейка – записка, адресованная мне: «Дорогой Паша, не хотим вам мешать в первый рабочий день. Располагайтесь комфортно и помните, что мы ждем от вас результатов по порученному вам делу не позднее завтрашнего утра. Удачи, Рита, Феликс».

Да, подумал я, похоже, расслабиться и постепенно освоиться на новом месте, как это принято в американских компаниях, мне здесь не дадут. Но вовремя вспомнил размер обещанной зарплаты, сел за стол и включил компьютер. Итак, клиент Ури Шумкин. «Проверка на вшивость», то есть пэ-вэ. Семь смертных грехов. Средства для проверки не ограничены… Интересно все же, в самом деле не ограничены? А если я включу в сценарий авианосец или, скажем, потребую несколько тысяч человек для массовки? Нет, глупость, конечно! Нужно придумать что-нибудь эффектное, чтобы произвести впечатление на Риту. Ведь я, черт возьми, умею придумывать! И уже много лет профессионально этим занимаюсь.

Напишу-ка я что-нибудь изящное и недорогое, простое в исполнении и эффективное. Рита будет в восторге, мои позиции тут же укрепятся, а авторитет станет незыблемым. Может быть, тогда наконец отступит это давящее ощущение тупика… Я представил себе, как чуть позже, уже освоившись, начну писать сценарии, из которых когда-нибудь получится новый роман. Роман о семи смертных грехах. Интересно будет проследить, каковы окажутся результаты проверок, проведенных по моим сценариям.

Оставалось только эти сценарии сочинить. Но гениальные идеи пока в голову не приходили. Зато появился соблазн проникнуть в Ритин кабинет и найти какой-нибудь написанный и уже сыгранный сценарий, чтобы иметь хотя бы представление о том, в каком направлении следует думать. Но делать этого я не стал. Во-первых, вообще не люблю рыться в чужих бумагах, а во-вторых, в офисе вполне могут стоять скрытые камеры наблюдения. Подумав об этом, я непроизвольно принял позу человека, сосредоточенно размышляющего над важной задачей, и уставился в лежащее передо мной дело Шумкина.

Интересно, кому потребовалось его проверять? Тем более что, на мой взгляд, главный его недостаток не входил в список смертных грехов. Шумкин был безнадежно глуп. Может быть, именно этим и воспользоваться? По словам Риты, из семи смертных грехов вытекают все остальные человеческие слабости, грешки и увлечения… В голову по-прежнему ничего не лезло. Я решил положиться на свое везение и, открыв вордовский файл, напечатал: «Ури Шумкин, сценарий на пэ-вэ». Посмотрел на часы и понял, что прошло уже больше двух часов, а я еще не сдвинулся с места.

Только не паниковать, приказал я себе, только не терять лицо, я же профи… Итак, что я знаю о пэ-вэ? Почти ничего. По словам Риты, вчерашний пожар был делом рук самого Коца, пытавшегося замести следы своих мутных делишек. Видимо, Феликс немного перестарался, когда в кабинете Коца она соединилась с ним в скайпе со своего планшета.

По крайней мере, это было хоть какое-то объяснение мистическому басу. Но кто заказал Коца? Неужели Рита работает с «компетентными органами»? Почему-то плохо в это верилось. Хотя все, что я знал об этих самых компетентных органах, было почерпнуто из фильмов про шпионов.

Снова посмотрел на часы. Было уже начало третьего. Кажется, я ничего не смогу показать Рите ни завтра утром, ни когда-либо вообще. Не мое это дело, писатьтакиесценарии. Обидно… Неужели я окончательно исписался? Я уже готов был звонить Рите, чтобы сознаться в своей несостоятельности, когда входная дверь открылась, и в офис проникло странное существо. Больше всего оно было похоже на сильно растолстевшего человека-паука. Молниеносным движением рук существо освободилось от облегающего комбинезона и оказалось просто толстяком в шортах и майке, из-под которой пробивалась густая растительность.

– Гена я, – сказал толстяк, протягивая мне влажную ладонь. – А ты, как я понимаю, Паша, писатель. Ну, будем! – добавил он с интонацией человека, готовящегося опрокинуть рюмку водки.

Я пожал ему руку и снова сел к компьютеру. Черт, только этого

– Слушай, старик, я тут немного потерялся, – произнес я самым непринужденным тоном. – Ну ничего не лезет в голову! Может, подскажешь, как оно обычно бывает, хотя бы приблизительно? Ну в смысле, что за сценарии у вас тут разыгрываются…

Гена с довольным видом рассмеялся, потер руки и начал рассказывать. По его словам, сценарии пэ-вэ сначала писала сама Рита, но потом призналась, что они у нее получаются какими-то однообразными, с уклоном в мистику или секс, а требуется более широкий подход. Потому что и мистика, и секс как ресурс для проверок себя уже исчерпали. То есть, конечно, не совсем, но… В общем, срочно потребовался новый незамутненный взгляд, следовательно, и свежий сценарист. Поэтому всем им запрещено рассказывать мне об уже принятых и отыгранных сценариях.

– Но… – Гена помедлил и, воровато оглянувшись на Ритин кабинет, из чего я сделал вывод, что камеры слежения действительно существуют, тихо добавил: – Но если очень нужно, я могу помочь. Только, понимаешь, если ты напишешь что-нибудь похожее на сделанное раньше, то Рита… Тут вот какое дело. Никто, даже Феликс, толком не знает, где Рита берет заказчиков и на что именно мы проверяем клиента. Ну в смысле, понятно, что это пэ-вэ, но кому и зачем это нужно, известно одной только Рите. Ну а Рита…

Толстый Гена замялся, потом не очень естественно закашлялся, приложив ладонь ко рту и многозначительно округлив глаза, и, только проделав все эти манипуляции, шепнул, что ему, например, непонятно, кто такая сама Рита и откуда у нее эта контора, тем более что средства им отпускаются какие-то немыслимые, прямо миллионы… Но проверяют они не каких-нибудь воротил или политиков, а все больше так, мелочовку вроде дантистов да мелких владельцев недвижимости.

– Правда, – Гена отнял руку от губ и развязно подмигнул, – говорят, все это были лишь тренировки. С твоим приходом у нас начнется совсем другая работа… Из-за этого твоего романа на тебя сделана большая ставка, имей в виду! А что касается отыгранных сценариев, да вот хоть вчера…

В этот момент щелкнул замок входной двери, и в проеме появилась Рита. Я невольно вздрогнул, а подлый Гена вдруг заорал:

– Нет-нет, даже не проси, Паша! Никаких подсказок! Сам разбирайся!

Рита помедлила в дверях, словно оценивая обстановку, и решительно направилась ко мне. Жестом указала Гене на свой кабинет, и тот, не произнеся ни слова, скрылся в нем, закрыв за собой дверь. Рита смотрела на меня, как будто мысленно что-то взвешивая, а потом неожиданно громко воскликнула:

– Гена, не соблаговолите ли принести мое кресло?

В ту же секунду из кабинета выскочил Гена и как ни в чем не бывало подкатил кресло с высокой спинкой. Потоптался немного на месте, за спиной Риты показал мне сложенные колечком пальцы и опять скрылся в кабинете. Рита уселась напротив, опустила руки на колени и вздохнула.

– Ну что, Пашенька, придется с вами поработать, голубчик. Провести, так сказать, курс молодого бойца… Вы отслужили в армии, должны помнить, что это такое. Так вот, не скажу, что вы меня разочаровали, но похоже, – она бросила красноречивый взгляд на монитор, – вы пока не собрались с мыслями. Что ж, давайте просто порассуждаем.

Рита подняла глаза к потолку и задумалась. Видно было, что ситуация доставляет ей удовольствие. Я же думал о другом. Если верить предателю Гене, мне предложили работу именно из-за моего романа, и это было для меня важнее всего. Неужели Рита прочитала роман, и он ей понравился настолько, что один мой день теперь оплачивается лучше, чем неделя работы на Коца? Секундочку, но ведь этот роман – тоже в каком-то смысле проверка на вшивость…

– Надеюсь, вам понятно, – наставительно произнесла Рита, – что производить комплексную проверку на все семь смертных грехов слишком хлопотно. Но если поместить человека в ситуацию, когда с него слетает, так сказать, маска цивилизованности, то вполне можно судить о его слабостях. Полагаю, – Рита поджала губки, – что спорить с этим утверждением, вы, голубчик, не будете?

Я кивнул, хотя плохо понимал, к чему она ведет.

– Так вот, сегодняшний цивилизованный человек – это человек, свято верящий в привитый ему семьей и школой набор социальных мифов. Причем большая часть этих мифов воспринимается на подсознательном уровне. Это что-то вроде умения держаться вертикально: вы его не осознаете, но стоит его потерять, как все для вас в буквальном смысле полетит кувырком. Иными словами, достаточно просто поставить человека в глупое положение, заставить его растеряться или испугаться, как вся его цивилизованность – или, если хотите, воспитанность, – мгновенно испарится. – Рита хитро подмигнула мне, глаза ее снова заблестели и стали совсем молодыми. – Позвольте задать вам несколько интимный вопрос?

Я озадаченно кивнул.

– Видели ли вы себя когда-нибудь во сне стоящим голышом посреди улицы? Да что я спрашиваю, конечно же, видели! Разбираться с человеческим подсознанием мы сейчас не будем, но вот представьте себе, что такой конфуз каким-то образом случился с вами не во сне, а на самом деле. Вышли вы из дома одетым, а потом где-нибудь, скажем на Пятой авеню в Манхэттене, вдруг обнаружили, что костюм ваш, равно как и белье, исчез… Как вы поступите в таком случае?

Я видел, что она действительно ждет ответа, поэтому промычал что-то невнятное и пожал плечами. А черт его знает, как бы я поступил. Рита снова угадала мои мысли.

– Конечно, это трудно себе вообразить, – сказала она проникновенно, – но видите ли, Паша, я знавала людей, которые признавались, что в этом случае умерли бы от стыда. Умерли в буквальном смысле слова. И я им верю. Но были и другие, которые говорили, что просто ограбили бы первого же попавшегося прохожего и надели на себя его одежду… И этим я тоже верю. Ладно, давайте ближе к делу. Берем, к примеру, нашего клиента Шумкина. Вы знаете, что он теперь не только журналист, но и общественный деятель. Так вот, представьте себе ситуацию: Шумкин приходит в горсовет, где кто-то меняет местами таблички на мужском и женском туалетах. Причем делает это непосредственно перед тем, как сей государственный муж решает отправиться туда по понятной нужде. Что происходит дальше? Наверное, ничего особенного… ну небольшое недоразумение, заработался человек, о судьбе города и страны задумался, бывает. А что если в этот момент в туалете окажется молодая красивая особа, скажем, не совсем одетая, но готовая поднять крик и обвинить Шумкина в сексуальных домогательствах? Тем более что шутник, поменявший

Тут я впервые решился задать вопрос, хоть и невнятный, но по существу:

– Простите, Рита, но где же тут семь смертных грехов?

– А-а, – с несоответствующей ее возрасту скоростью Рита вскочила с кресла. Сейчас она напоминала футбольного болельщика перед решающим штрафным ударом. – В том-то и дело, дорогой мой Паша! Это вы тут не понимаете. А Шумкин, лишенный времени на раздумья и испуганный… Он может сгоряча решить, что такая оплошность для личности его масштаба не страшна – вот вам и гордыня. Может быть, у него потекут слюнки, потому что полуголая дама в высшей степени хороша собой и дело свое знает. Значит, имеем похоть. Далее, он может решить откупиться. Или, наоборот, сдуру, рассердившись, наорет на бедняжку. Вот вам и алчность с гневом. Ну и конечно, существует вероятность, что потеряет наш Шумкин лицо, рассопливится и будет просить дамочку о пощаде. А это уже уныние…

В уме я пересчитал грехи и недосчитался двух – чревоугодия и зависти.

– Да, – сказала Рита, и я уже перестал удивляться ее способности читать мои мысли, – мы упускаем целых два греха. Но если вдуматься, то обжорство и зависть прямо вытекают из алчности. Достаточно посмотреть, как человек питается, какие рестораны посещает. А уж зависть… Смешно даже тратить время на такую проверку. Вот вы себя завистливым не считаете, не правда ли? Но если тщательно и, главное, честно проанализируете свое прошлое, то обязательно обнаружите, что и вам не чуждо это чувство. Появились ли вопросы, голубчик?

Я не знал, как поступить. Критика – далеко не лучший способ общения с начальством, в особенности если оно само и является объектом критики. С другой стороны, в представленном Ритой сценарии я обнаружил множество недостатков и натяжек. Поэтому замялся, опасаясь, что и теперь Рита отгадает, о чем я думаю.

Рита взмахнула рукой, как бы отметая все мои невысказанные вслух слова.

– Да знаю я, что вы хотите сказать. Поверьте, Паша, в каждом сценарии можно найти массу несоответствий и слабых мест. Что там говорить, вы почитайте классику. Возьмите хоть Толстого. Его герои часто ведут себя не так, как по логике вещей должны были вести, а так, как хочется автору… А сценарии, порой самые нелепые, работают – и очень эффективно. Вспомните подробности скандала, вызванного шалостями президента Клинтона в Овальном кабинете, например. Гениальная работа! Жаль только, что не наша… Но я с вами заболталась, а дела не ждут.

Рита стремительно направилась в кабинет, но на полдороге остановилась и добавила, что теперь ни о каком Шумкине речи быть не может. Да и вообще со всеми этими клиентами она и сама справляется, благо, существа они незатейливые и предсказуемые.

Нехорошее предчувствие коснулось меня холодной и липкой осенней паутинкой.

– Тестового задания вы, Паша, не выполнили, и поэтому… – Рита замолчала, и я понял, что мне пора уходить. Мечта выбраться из нищеты так и останется мечтой. Ничего, жена и кошка Алиса, ждущие меня дома, поймут и простят. Я честно старался… Бросив последний взгляд на почти девственную страницу «ворда», я поднялся на ноги. Ну и ладно, к черту эту Риту вместе ее конторой! Пусть сама пишет гениальные сценарии для президентов!

– Ну почему вы так торопитесь, – промолвила Рита. – Вы не справились с заданием одного рода, но это всего лишь означает, что вам будет поручено продумать и разработать в деталях иной сценарий…

В холле потемнело, собирался скоропостижный весенний дождь. Я снова сел в кресло. Да, кажется, мой роман действительно живет своей жизнью где-то в другом измерении, изредка выныривая оттуда, чтобы принести мне очередной сюрприз…

Не ко времени я вспомнил свой опыт общения с человеком-провокатором. Это был гениальный и абсолютно интуитивный провокатор, потому что умудрялся создавать критическую ситуацию буквально из ничего. Только что все было тихо и спокойно, люди сидели, беседовали, но вдруг появлялся он – и все взрывалось, обстановка опасно накалялась, начинались выяснения отношений… А сам провокатор мастерски уходил в тень, и потом никто уже не мог вспомнить, с чего все началось.

Как и я, он приходил в тюрьму на выходные. Нас так и называли там «вояками выходного дня», вкладывая в это прозвище изрядную долю презрения. Провокатор появился позднее меня и в первую свою отсидку показался мне скорее приятным, хотя и несколько инфантильным. Впрочем, вне зависимости от возраста основная масса заключенных, с которыми мне приходилось сталкиваться, так и не выбралась из состояния подросткового хулиганства. Взрослые сорокалетние мужики рассуждали и даже одевались в соответствии с мальчишескими представлениями и о жизни, и о моде. Многих именно этот инфантилизм и приводил в тюрьму.

То, что новичок – провокатор, стало понятно позднее, когда он уже несколько освоился с тюремными порядками и системой ценностей. Самое удивительное заключалось в том, что он был бессознательным провокатором. Конфликтные ситуации следовали за ним неотступно, как тень. Думаю, он и сам не понимал своей страшноватой миссии. Но стоило группе других заключенных пройти мимо нашей группки «вояк», как вспыхивала мгновенная ссора. Необычная еще и потому, что нигде я не встречал таких вежливых людей, какими становятся заключенные. В тюрьме ведь никогда не знаешь, кто рядом с тобой, какое неловкое слово приведет к конфликту…

Потом я стал свидетелем еще более страшной истории. Другой парнишка – молодой мускулистый качок – послушав какие-то слова, нашептанные ему провокатором, бросился выяснять отношения с охранником. Вся камера с ужасом следила за ним. Потому что охранник, –

Я представил себе такого провокатора в нацистском концлагере или на стадионе в Новом Орлеане, среди спасавшихся от наводнения и отрезанных от всего мира людей. Он мог бы стать зачинщиком бессмысленного и кровавого бунта. Его могли бы придушить товарищи по несчастью, разобравшись, в чем дело…

И тут я сообразил, почему вспомнил о провокаторе. Теперь я знал, какой сценарий от меня ждут, и был почти уверен, что смогу его создать. Ведь я понял главное – то, что исподволь пыталась внушить мне Рита.

Глава восьмая

До

Как приятно и как грустно переноситься в прошлое, описывать события, давным-давно случившиеся, а потому покрытые пеленой отчуждения, как старинная бронза патиной. Чем ближе подбирался я к тому времени, в котором повествование неизбежно должно было подойти к моему рождению, тем большая робость охватывала меня. Как будто я чувствовал, что, став героем собственного романа, могу оказаться во власти сил опасных и безжалостных. Потом, когда роман был уже издан, это ощущение как будто притупилось. Легко и безоглядно я сочинял рассказы и статьи для журнала и с удовольствием отмечал еженедельный праздник выпуска нового номера.

А потом получил предложение поработать на радио. Началась самая светлая полоса моей жизни, о которой до сих пор вспоминаю с удовольствием. Я хорошо зарабатывал, не был ограничен в творчестве, чувствовал себя защищенным и поэтому делал глупости. Ведь осторожным бывает только человек, у которого есть ощущение опасности… Думаю, что Адам нарушил запрет и схрумкал предложенное Евой яблоко потому, что слишком уж спокойной, лишенной забот и тревог была его жизнь в Эдеме. Ведь до той поры его никто никогда не наказывал. Поэтому изгнание Адама из рая кажется мне карой чрезмерной: легко представить себе, каково пришлось этому изнеженному и не приспособленному к суровой жизни человеку, внезапно брошенному на произвол судьбы. А ведь он еще должен был заботиться о беременной жене…

Мой дядя Лева, старший брат мамы, не был желанным ребенком. Еще в раннем детстве, когда сыновья, особенно первенцы, обычно оказываются центром внимания и заботы всей семьи, Лева не чувствовал, что его любят. Может быть, потому, что бабка Лиза, заполучив-таки в мужья вожделенного Абрама, была настолько сосредоточена на нем, что в какой-то момент поняла: рождение сына может оказаться досадным препятствием, отнимающим время и силы, необходимые ей для мужа. Бабка Лиза не была по-настоящему жертвенной женщиной. К Абраму она относилась скорее как к дорогой игрушке, чем как к мужу и главе семьи. И все время ревновала, даже к его собственным сестрам. Слишком вздорный был у нее характер, слишком долго жила она в коконе эгоистичной отцовской любви…

А дед Абрам просто не успел полюбить сына. Едва родился Лева, как началась Первая мировая война. Абрама очень быстро забрили в солдаты. Как еврейский парень, да еще женатый, мог оказаться вольноопределяющимся русской армии, – неизвестно. Известно лишь, что провоевал он недолго, почти сразу попал в плен. К счастью, в Первую мировую немцы еще не додумались сжигать евреев в печах, хотя уже сообразили, что их можно использовать в качестве рабочей силы. Поэтому в плену Абраму жилось, в общем-то, неплохо. Он обнаружил, что немецкий язык очень похож на его родной идиш, так что объясняться с немцами оказалось совсем несложно. А потом ему повезло: толстая немка-фермерша, вдова павшего на полях сражений капрала, затребовала его для работ по хозяйству. Видимо, высокий красивый Абрам ей приглянулся, поэтому в батраки он так и не попал, а занимался, по моим подозрениям, куда более важными для своей хозяйки делами.

Когда дед Абрам вернулся домой, там вовсю полыхала революция, потом началась Гражданская война, и, чтобы выжить, требовалось много сил, не оставлявших места таким чувствам, как любовь. Дед и вообще не был сентиментальным. Поэтому Лева рос недолюбленным, но очень нуждавшимся в любви, хотя, наверное, и сам об этом не догадывался.

Меня всегда удивляли восторженные рассказы о самоотверженной родительской любви, о ничем не замутненных отношениях с отцом и матерью. Получается, что у этих людей никогда не случалось ни недопонимания, ни обид, ни мелочных расчетов с родителями, которые были как на подбор умны, доброжелательны и обладали на удивление широкими взглядами. Они радовались приведенным детьми в дом мужьям и женам и любили их, как своих, с восторгом воспитывали внуков, а если изрекали что-либо по случаю, то и дети, и внуки застывали, пораженные глубиной мудрости патриархов…

Не знаю, как вам, а мне не встречались такие семьи. Любящие друг друга дети и родители – да, конечно, бывают. Но идеальной связи между поколениями я не встречал. По-моему, даже отношения пятилетнего малыша с его мамой куда более сложные и неоднозначные, чем между странами Евросоюза.

Когда Леве исполнилось семнадцать – а вся семья к тому времени давно перебралась в Баку, – дед Абрам объявил ему, что поскольку он уже взрослый, то пусть идет и кормится сам, больше его содержать никто не будет. Пустые надежды и невыполненные обещания, на которые столь щедра была жизнь деда, сделали из него человека холодного и скуповатого. Лиза была занята воспитанием двух подрастающих дочек, Веры и Аси, и тоже знать ничего не хотела: по еврейским законам семнадцатилетний парень – уже совсем взрослый мужчина. Кроме того, высокий и широкоплечий Лева был очень похож на своего отца, и это вызывало у Лизы странное раздражение. Как будто ее Абрам раздвоился, и теперь ей придется ревновать еще и этого, более молодого… Поэтому при случае она старалась внушить Леве, что он некрасив, глуп и неловок. А сама с удивлением думала о том, как у нее посреди голода и разрухи мог вырасти такой красавец.

И в самом деле, внешне Лева был удивительно похож

Когда Лева решил уйти из дома, ни Абрам, ни Лиза не попытались остановить сына. Леве же казалось, что если родители отвергают его любовь, ему будет мучительно встречаться с ними каждый день и знать, что все в нем раздражает и вызывает недовольство отца или матери. Поэтому Лева поселился отдельно, снял комнату у дальних родственников и начал работать на бакинских нефтяных промыслах, где всегда требовалась рабочая сила.

А несколько лет спустя он влюбился в Минну. Минна была миниатюрной и не слишком привлекательной девушкой с усыпанным оспинками лицом, которая и мечтать не могла о таком красавце. Она смотрела на него восторженно и преданно. Ей все время казалось, что это ошибка, что Лева одумается и не придет на следующее свидание. Поэтому каждый раз она торопилась выказать ему свое доброе отношение и заботу. Но Лева чувствовал себя не менее счастливым: впервые в жизни его любовь не отвергли.

У них было все – ночные прогулки, жаркие поцелуи, томящие многообещающие прикосновения, разговоры о будущем… Но самого главного, делающего их мужем и женой, конечно же, не было. Несмотря на царившие тогда простые взгляды на интимные отношения, оба они оставались обычными мальчиком и девочкой, как тогда говорилось, из хороших еврейских семей. Больше всего они любили сидеть на берегу моря, на камнях рядом с купальнями, построенными напротив Девичьей башни.

Но жениться они, тем не менее, не торопились. Вернее, не торопился Лева. Потому что чувствовал: семья не одобрит его Минну. Он был почти уверен, что мать не примет вообще никакую девушку, приведенную им в дом. Лизе могло прийти в голову, что он, чего доброго, захочет поселиться с женой в их без того небольшой квартирке, на самом-то деле представлявшей собой построенную на скорую руку из разного хлама хижину без воды и электричества. В качестве удобств использовалось ведро с фанерной крышкой. Моя мама рассказывала, что одним из ее первых воспоминаний стала эта крышка, потому что вырезанное в ней отверстие по размеру было приспособлено для взрослых, и она на всю жизнь запомнила свой детский страх провалиться в это ужасно пахнувшее ведро…

Но Минна была усердна и настойчива. Семья, если уж на то пошло, никак не может повлиять на их судьбу, ведь они люди совершенно независимые. А уж с Лизой она как-нибудь поладит. Минне было хорошо рассуждать: из родных у нее была только вырастившая ее тетка – тихая и ни во что не вмешивающаяся старушка. А у Левы, несмотря на натянутые отношения с родителями, оставалась огромная семья, с мнением которой он не мог не считаться.

– Да, – говорила ему Минна, прижавшись к его плечу и глядя на серебрящиеся под луной волны, – конечно, все это так. Но я почему-то думаю, что семья – это когда все любят друг друга и прощают не только свои, но и чужие слабости. И еще помогают друг другу. Вот такая семья и будет у нас с тобой,нашасемья. Твои родственники увидят,какмы живем, захотят жить так же – и сразу станут добрыми и хорошими. Особенно после того, как родятся наши дети. Когда у твоих родителей появятся внуки, они изменятся, вот посмотришь…

Лева понимал, что в чем-то Минна права, но так же понимал и то, что вряд ли нарисованная ею картинка может стать реальностью. Он искренне любил своих родных, но знал их характер и нравы. Минне потребовалось больше года, чтобы уговорить Леву расписаться в ЗАГСе, а потом, если это будет так уж необходимо для спокойствия его родни, сыграть свадьбу по еврейским традициям.

Узнав о том, что сын нашел себе невесту, Лиза взвилась. Как и предполагал Лева, она кричала, что выдерет косы этой мерзавке, наплевавшей на все приличия. Но кос у Минны не было, к тому же времена наступали такие, что о традициях лучше всего было забыть раз и навсегда, а уж про приличия и говорить-то было смешно. «Какие приличия, когда они, эти современные девицы, – тут бабка Лиза закатывала глаза, – вообще творят что хотят…» Отбушевав, Лиза призвала к себе Минну для интимной беседы. Догадываясь, о чем пойдет речь, Лева боялся отпускать невесту, но Минна так уверенно и спокойно улыбнулась ему, что Лева отступил.

Пока женщины беседовали, Лева сидел во дворе с отцом, который ради такого случая угостил сына собственноручно изготовленной вишневой наливкой. Абрам был рад женитьбе сына: с годами характер Лизы лучше не становился, и не было ничего дурного в том, что у нее появится новый объект для выяснения отношений. Дед не понимал, что жизнь обманула жену куда больше, чем его самого. И хотя Лиза продолжала жить так, как будто она по-прежнему своенравная дочка богача, ее вера в то, что прадед Вульф защитит ее от любой напасти, становилась все слабее и слабее, пока не исчезла вовсе, оставив после себя ощущение нескончаемого сиротства.

Разговор прошел, может быть, не так гладко, как это представляла себе Минна, но и не так ужасно, как ожидал Лева. После беседы с Лизой Минна вышла раскрасневшаяся, со слезами смущения на глазах, но вполне довольная собой. А Лиза, вдруг умилившись, заявила, что эта бедная девочка никогда не видела ничего хорошего в жизни, так что ж с нее взять. По мнению Лизы, все хорошее досталось только ей – там, в ее родном городке, похороненное на еврейском кладбище вместе с прадедом Вульфом.

Свадьбу сыграли скромную. Собрались Лизины браться и сестры, во дворе хижины поставили стол, Лиза пожарила принесенную Левой курицу, предварительно подвергнув ее критике: она прекрасно помнила, какие упитанные каплуны подавались в их доме… Приглашенный раввин с сожалением косился и на небогатое угощение, и на импровизированную хупу. Лева раздавил ногой стеклянную баночку, призванную изображать принесенный тетей Софой, но припрятанный Лизой хрустальный бокал… Молодые стали мужем и женой и ушли жить к Минниной тетке в ее комнату на втором этаже типичного бакинского дома с внутренним двориком и балконом, на который выходили двери всех комнат.

Неизвестно, что говорила Лиза Минне в их первую встречу, но столь ожидаемые и желанные Минной дети отчего-то все никак не рождались. Молодые жили дружно и весело. Лева так и остался работать на промыслах,

Если им чего-то и недоставало, то они об этом не догадывались – и потому были счастливы. Минна уже с самого утра ждала вечера, когда они с Левой вернутся с работы, Лева будет долго мыться внизу во дворе под краном, а потом они сядут обедать. Обеды готовила тетка, при этом умудрялась пересолить все, к чему прикасалась, но Лева только смеялся и говорил, что нефть, которую он добывает, еще солоней, так что он привык. На самом же деле он не привык. Не привык к тому, что теперь у него есть своя семья, к тому, что он влюблен и любим. Каждое утро после ночи любви казалось ему новым и неузнаваемым, и странно было, что мир вокруг оставался прежним. Не верилось, что после такой ночи люди могут по-прежнему жить своими мелкими заботами; что дядя Ашот – старый армянин, торгующий семечками на углу их дома, все так же буднично кивает Леве, когда тот возвращается с работы, а соседка Клавдия Ивановна, парторг на швейной фабрике, все так же сердится на тетку Минны, которая спит на общем балконе.

Минна умудрялась сочетать в себе восторженность по отношению к мужу с практичностью во всех остальных делах. Новые родственники оказались вовсе не такими страшными. Правда, однажды пригласив родителей Левы в гости, она отказалась от надежды на близкое общение: Лиза нагнала такого страха на несчастную тетку, что та боялась пошевелиться и только мелко кивала, слушая, как жила в детстве сама Лиза, что и в каких количествах подавалось в ее семье на стол…

«Ничего, – думала Минна, – вот родятся дети, тогда все станет по-другому».

Она представляла их с Левой будущую жизнь так: много детей и большой, неведомо откуда взявшийся дом, в котором они будут жить. И тогда свекровь уже не сможет упрекнуть ее за отсутствие крахмальной скатерти и фамильного серебра или за скудное угощение – худосочную пересоленную курицу…

* * *

Но все это не успело случиться, потому что началась война. И Леве, и Минне показалось, что она началась почти сразу после их женитьбы, хотя к сорок первому году они жили вместе, наверное, уже лет пять или шесть. И все, жизнь сразу как-то сбилась, завертелась по-новому и понеслась скачками, не разбирая дороги. Лева был нефтяником, поэтому его довольно долго не призывали в армию, но в сорок втором, когда немцы заняли Северный Кавказ, все же прислали повестку из военкомата. Сразу после короткого и бестолкового курса молодого бойца в Сураханах он попал куда-то под Сталинград. По своей природе Лева не был ни храбрецом, ни удалым солдатом. Два чувства неотступно преследовали его с того самого момента, когда, переодетый в нелепую, в спешке выданную не по размеру солдатскую форму, он впервые встал в строй таких же бедолаг-новобранцев. Как и все остальные, Лева страдал от голода и страха. Иногда голод пересиливал, и тогда было легче, потому что унять голод немного проще. Страх же не отступал почти никогда.

Это был не тот хорошо известный трусам ужас перед неведомым, когда покалывает под языком и прошибает ледяной пот. Охвативший Леву страх был страхом неизбежности, и от него невозможно было избавиться, даже выпив теплого разведенного спирта, которого, в отличие от съестного, у них в подразделении было много. Вместе со своим взводом Лева попал в резервную часть, расположившуюся на степном берегу Волги. Он подолгу сидел на дне окопа полного профиля и, чтобы отвлечься от страха и невыносимой окопной вони, пытался вспоминать свою Минну. Но все вокруг настолько не совпадало с его привычной мирной жизнью, что ничего, кроме голоса жены, вспомнить не удавалось. И тогда страх только усиливался. Тем не менее Лева умудрился подружиться с Федором – низеньким плотно сбитым пареньком из Ростова.

Федор был моложе Левы, но казался куда более уверенным в себе и говорил, что ему наплевать на все и что он вообще пошел на фронт, чтобы замазать одно дельце и не попасть чалиться на зону. Узнав, что Лева – еврей, Федор оживился и, хитро улыбаясь, начал расспрашивать, как евреи хранят кровь христианских младенцев, чтобы та не свернулась. Он-то знал, что кровь быстро густеет и теста с ней не замесишь… Этот древний, почти как сами евреи, и обязательный, как неполное среднее образование, вопрос любого антисемита о крови младенцев Леву не удивил: он много раз слышал его при самых разных обстоятельствах. Удивило другое – полное отсутствие у Федора привычного осуждения, а вместо этого наличие живого практического интереса. Так обычно женщины спрашивают друг у друга рецепты понравившегося пирога. Лева заверил Федора, что люди всё врут насчет младенческой крови – и даже попытался объяснить ему строгие законы кашрута. Но Федор, придвинувшийся было к Леве и приготовившийся внимательно его слушать, разочарованно откинулся назад, отчего сверху, с плохо утрамбованного бруствера, на него потек тоненький ручеек песка.

– Эх, вы, – сказал Федор, отряхиваясь. – А я-то думал: вот ведь люди, звери просто, чуть что не так, давай сразу у врагов младенцев мочить, чтоб неповадно было. Не-е-е, что бы ни говорили, а так и должны вести себя настоящие урки. А батянька мой покойный, который, между прочим, дьяконом был, получается, все врал про казни египетские и разное такое…

Лева чувствовал странное расположение к этому удальцу, впрочем, понимая, что не хотел бы встретиться с ним в темном переулке где-нибудь там, в гражданской жизни. В Федоре чувствовалась какая-то непредсказуемая дикая сила, полное отрицание законов и правил, навязываемых ему окружающим миром. Он даже евреев уважал, вопреки всем байкам, которые слышал о них. Но главное, Федор не боялся. Совсем никого и ничего не боялся. Рядом с ним Леве становилось немного легче.

– Ты, Левчик, около меня трись, – говорил Федор, по блатной привычке почти не разжимая губ. – А когда на фрица пойдем, ты, главное, не ссы, отобьемся…

Но чуть отступавший временами страх никогда не исчезал полностью, и истерзанный им Лева даже обрадовался, когда невдалеке началась стрельба и от разрывов снарядов все сильнее осыпался сооруженный на скорую руку бруствер. По фронтовым понятиям и приметам это означало, что скоро их резервная часть переместится на передовую, на смену почти выбитым подразделениям. И действительно, как-то ночью их взвод цепочкой перебрался в другие окопы, хотя Леве показалось, что они вернулись в

* * *

…Оставшись вдвоем с теткой, Минна словно вернулась в девичество. Умом она понимала, что у нее есть муж и что муж этот ушел на фронт. Но с того дня, когда Леву посадили в кузов грузовика и куда-то увезли, он как будто перестал быть для нее живым человеком из плоти и крови, превратился в воспоминание или, может быть, даже и не в воспоминание, а в нечто расплывчатое и неуловимое. Не прошло еще и месяца, а она уже и сама не могла бы сказать, помнит ли настоящего Леву… Наверное, это происходило с ней потому, что где-то глубоко внутри она так и не сумела до конца поверить в то, что Лева ее любит, что они счастливы вместе, и, самое главное, ей казалось, что чем больше она отстранится от мужа – настолько, чтобы связь между ними почти оборвалась, – тем меньшая опасность будет грозить ему на фронте. Обманывая себя, она хотела обмануть судьбу…

Узнав о том, что беременна, Минна впала в глубокое недоумение. Из этого состояния ее не вывело даже Левино письмо – первое письмо, полученное после разлуки. Лева писал, что у него все хорошо, что на фронт он и носу не кажет, потому что сидит вместе с другими новобранцами вдали от передовой и конца этому сидению не видно. Хотя, добавлял он, скоро… дальше строки были замазаны строгим военным цензором, и, выполнивший свою работу, смершевец даже представить себе не мог, какое впечатление произведет на Минну его бдительность. Ей показалось, что, оборвав Леву на полуслове, погрузив его в страшное фиолетовое ничто, в тот провал, откуда не возвращаются ни слова, ни люди, кто-то неведомый на что-то ей намекает. Но она не могла и не хотела понимать этих намеков. Весь жизненный опыт Минны говорил о том, что человек не бывает счастлив абсолютно – так, чтобы какая-нибудь малость не омрачала его счастья. Пока они были вместе с Левой, такой малостью было отсутствие детей. А теперь…

Теперь вновь материализовавшемуся Леве грозила страшная опасность. Минна ощущала ее куда более остро, чем ребенка, которого она носила. Это было пронзительное, сводящее с ума чувство. Несколько дней она боролась с ним, хотя уже решила, что следует делать, но не чувствовала себя в силах произнести это вслух хотя бы для себя самой.

* * *

А потом события понеслись еще быстрее, но уже не одно за другим, а параллельно, бок о бок, как лошади в упряжке.

Лева со своим новым другом Федором попал на передовую. Не обращая внимания на браваду Федора, он оцепенело смотрел прямо перед собой и понимал, что вот-вот начнется то страшное, во что невозможно было поверить, но что приходится принимать. Лева видел, как уносили мертвых и раненых бойцов – тех, кого успевали унести, – и не знал, чего больше страшиться: смерти или ужасных, невыразимых страданий, на которые был обречен здесь каждый раненый… А Федор не пьянея пил спирт, не лезущий Леве в горло, был весел и призывал Левчика «не бздеть».

– Настоящий еврей, – говорил он, многозначительно усмехаясь, – не могёт погибнуть в такой херне, как эта война. Западло это ему. Я ж про вас читал, знаю, что говорю. Подумай сам, фараон египетский настоящий пахан был, куда до него сявке Гитлеру, а чем дело кончилось? Это когда евреи с Египта скипнули. Так фараон за ними, а тут море Красное на пути. И ни лодок, ни хрена… Ну, евреи на то и евреи: раз – и проскочили, а когда фараон за ними со всей кодлой сунулся, море и сомкнулось. Утоп фараон, как котенок… На крайняк, вон Волга, ничуть не хуже того моря, если что, так расступится, а когда эти гниды за тобой кинутся, тут им и кирдык! Ты это запомни, Левчик!

Чуть позже в тот день молодой лейтенантик, командир взвода, объявил солдатам, что ближе к вечеру старшина раздаст им патроны, ну и чтобы, значит, винтовки были вычищены, потому как есть сведения: ночью они пойдут в атаку.

В это же время Минна окончательно решилась. Она про ту бабку слышала давно, но, встречаясь с ней на улице, всегда старалась обойти стороной, как будто боялась, что шлейф черных дел, тянувшихся за бабкой, может оказаться заразным… Но сейчас другое дело, сейчас Минна была способна пожертвовать многим, чтобы спасти Леву. Преодолевая стыд и страх, она отправилась к бабке, и та согласилась, похмыкав и посверлив Минну темным взглядом: понятное дело, война, немцы того и гляди доберутся до Баку. Куда ж этой евреечке с малым-то дитем… Не торгуясь и не глядя в жуткие бабкины глаза, Минна договорилась, что придет к ночи, как стемнеет, чтобы соседи не тявкали и того гляди не вызвали бы милицию…

К ночи, когда патроны были розданы, а винтовки вычищены, немцы, как будто кто-то, несмотря на все усилия Смерша, их предупредил, начали пускать осветительные снаряды «люстры». Лева вместе со всеми тихо матерился, ожидая обещанной артподготовки, следом за которой они должны были идти в атаку. Но сигнала все не было и не было, и это вселяло слабую надежду, что, может быть, атаку в этот день вообще отменят.

В тот момент, когда Минна уже шла по темным из-за светомаскировки улицам к бабке, к бойцам на передовую пробрался политработник из штаба. Поминутно вздрагивая от грохота запускаемых немцами «люстр», он лихо заявил, что в атаку придется идти без артподготовки. Потому что хоть немец и дурак, но и дураку понятно, что за артобстрелом обязательно последует атака. И значит, он успеет подготовиться. А мы его обманем – атакуем без предупреждения!

– Видно, снарядов на батарее нет ни хрена, – шепнул Леве Федор, – то ли подвезти забыли, то ли еще что… Вот же суки!

Федор протиснулся вперед и, прикидываясь деревенским дурачком, зачастил:

– Товарищ комиссар, а, товарищ комиссар! А ура кричать надо будет – или мы по-тихому, чтоб не догадалися гады-фрицы?

Комиссар захлопал красными веками, пытаясь понять, следует ли ему накричать на этого разбитного и не по уставу незастегнутого бойца. Но боец так ловко держал в руках винтовку с примкнутым штыком, а в позе его было столько готовности к неожиданно резким движениям, что строгий комиссар все-таки решил улыбнуться шутке, но отметить про себя этого типа на будущее. Сказать же политработник ничего не успел, потому что в это время запел зуммер полевого телефона и был получен

В это самое время Минна на ощупь пробралась в низкий бабкин подвал. С озабоченным видом бабка что-то кипятила в большом тазу на примусе, называемом в Баку керосинкой. От влажной духоты Минне сделалось дурно и так страшно, что она готова была бежать. Но, сделав над собой нечеловеческое усилие, осталась. Минна слышала, будто некоторые бабкины пациентки умирали от кровотечения прямо тут же на столе, в этом жутком подвале, но, внутренне робко торгуясь с судьбой, Минна радовалась, что подвергает себя такой опасности. Пусть она даже умрет, пусть, зато Лева…

* * *

Атака, в которую повел свой взвод молодой лейтенантик, быстро захлебнулась. Немцы почему-то не растерялись, а сразу же стали палить из пулеметов. Вокруг падали бойцы. И хотя в самую последнюю минуту, когда, отчаянно ругаясь от страха, Лева вслед за Федором выскочил на бруствер, он перестал бояться, стало понятно, что сейчас его убьют. Лева растерянно огляделся. Куда-то подевался только что бежавший рядом друг Федор. Лейтенантика тоже нигде не было видно. На секунду ему показалось, что он остался совсем один на этом изрытом окопами берегу, и странно было слышать выстрелы и крики. Не было ни немцев, ни русских, а были только он и Волга, которая, – он вспомнил смешной разговор с Федором, – должна была расступиться, чтобы укрыть Леву. Тут ему сделалось очень больно, так больно, что он даже не мог бы сказать, где именно у него болит. И тогда, сразу поняв что-то важное, такое большое, что не вмещалось в его разум, он побежал, потащился, пополз к воде, к спасительной воде Красного моря…

И Минне было очень больно. Она даже не представляла себе, что в этом мире существует такая боль. Боль заслонила все – и грязный подвал, и бормотанье бабки, и жуткий запах крови. На какое-то время Минна потеряла сознание, а когда пришла в себя, к ней вернулись и звуки, и запахи, и начинающая стихать боль. Она снова услышала бабкин голос:

– Это надо же, – бормотала та с непонятной Минне злобой, – двойня была, мальчишки… Взять с нее, что ли, как за двоих?..

Судьба повела себя странно. Леву среди убитых не нашли, поэтому он попал в списки пропавших без вести. А Минна до конца жизни верила, что он еще найдется, ведь не убили же, ведь не зря же она принесла свою жертву…

Глава девятая

Лутия

Еще не встретив господина и не приняв Единого, я знал, что моя жизнь будет ничтожной жизнью преданного слуги – и одновременно вызывающей зависть многих, ибо мне предопределено было стать свидетелем и участником великих событий. Но когда мы с господином возвращались из Мицрама в Кенан без Шари, всего лишь с несколькими рабами, то, несмотря на полученные в Мицраме дары, даже самый подлый завистник не позавидовал бы нашей участи.

Теперь мне не дают покоя пришедшие к нашим кострам бородатые умники, а я слушаю их и только пожимаю плечами. Они, дерзкие, хотят разорвать на части не очень чистое потертое полотно правды и соткать из него то, что кажется им более достойным моего господина. Глупцы, они не понимают, что именно этим наносят оскорбление и самому господину, и пославшему его с великой миссией Единому.

Я всего лишь слуга, и мерцающие в темноте звезды знают это. Поэтому не мне спорить с поднаторевшими в словесных уловках, как базарные девки в продажной любви, умниками. Бородатые мудрецы не хотят знать, что господин – самый обычный человек, и именно это ставит его выше всех живущих. Что толку наделять его нечеловеческой силой и мудростью? Есть ли повод для гордости у взрослого воина, одержавшего верх над ребенком?

Обрывочны и противоречивы мои воспоминания, но это самое ценное, что оставил мне Единый в награду за долгую и верную службу. Да, я служил своему господину, я предвидел его судьбу благодаря доставшемуся мне дару, но я глубоко заблуждался, думая, что могу предвидеть и свою собственную. Вот оно, вечное наказание всех предсказателей и пророков! Но даже если бы мне было открыто мое будущее, то, несмотря на все тяготы и несчастья, несмотря на те проклятья, которые я заслужил, я бы не хотел ничего в нем изменить. Единому, время от времени выпускающему нить моей жизни из своих рук и дающему мне, дерзкому, право решать самому, угодно было, чтобы я сопутствовал своему господину и делил с ним его судьбу.

Мы брели по пустыне к перешейку между Великим морем и морем Мицрамским, и худо было моему господину, несшему на плечах тяжелую ношу раскаяния. Время от времени он останавливался, устремлял невидящий взор к оставленной нами реке Нахаль и молча бил себя кулаками по голове. Я никак не мог решиться спросить, что мучает его больше – проявленная слабость или утрата Шари. Несколько дней он не притрагивался к пище, и тогда я начал опасаться за его жизнь, заподозрив, что, обладая даром предвидения великих свершений, я ничего не знаю о невзгодах, которые неизбежно следуют за ними, как торговки разбавленным вином – за бабелльским войском. Радовало только исчезновение проклятого Нахора. Потому что если бы он остался с нами, я, не удержавшись, мог бы нарушить приказ господина и пролить его жалкую кровь на белый песок пустыни. Но Нахор-Авилот не посмел тогда присоединиться к нам, хотя позднее нам еще пришлось с ним столкнуться, и господин сам мог убедиться в его подлости и ничтожности.

Не знаю, как это объяснить, но господин мой ослаб духом настолько, что однажды вечером, когда утомленные тяжелым переходом рабы уснули и у костра остался я один, он сел рядом и опустил руку на мое плечо. Так же, как сейчас, обманчиво сверкали низкие звезды, так же, как сейчас, надрывно кричали невидимые глазу насекомые, а ящерицы чертили на песке свои таинственные знаки. Только в отличие от сегодняшней ночи, мой господин был рядом со мной. Он неуверенно улыбнулся и заговорил. Никогда еще мне не приходилось слышать от господина столь необычных речей.

Не мне, любящему и верному слуге, судить, что следует говорить и делать моему господину. А если бы я решил, что сказанное недостойно его, то разве не означало бы это, что я, дерзкий, рассуждаю о делах и вещах, неподвластных моему пониманию?

– Друг мой, – мягко произнес господин, и я еще больше изумился, услышав такое необычное для господина обращение, – верный друг мой… Я чувствую, что ты все время хочешь задать мне вопрос, но не решаешься, потому что боишься огорчить меня.

Думая, что он имеет в виду оставшуюся в Мицраме Шари, я стал утешать господина, говоря ему, что все еще может обернуться к лучшему. В первый и единственный раз я соврал ему, уверяя, что ясно вижу их снова вместе. Но господин оставался безутешным, и видно было, что только любовь ко мне не позволяет ему сказать то, что заставило бы меня делать страшный выбор между преданностью господину и служением Единому.

А наутро мы опять медленно двигались в песках, оставляя позади и Мицрам, и Шари, и пустые надежды. Текучие обманные миражи пустыни то и дело посещали нас: то вдали, то совсем близко виделись нам высокие городские стены, пышные фруктовые сады, фонтаны, полные прохладной воды… Поэтому когда я, шедший впереди, чтобы указывать путь ленивым разморенным жарой рабам, вдруг заметил среди сияющих песков черное пятно, то не сразу понял, что это такое. И только пройдя еще несколько шагов, увидел на месте одного пятна два, и что меньшее движется вокруг большего. Тогда я понял, что это не обман, и еще понял, что, может быть, смогу хоть немного облегчить груз, лежащий на плечах моего господина. Не сдержавшись, я бросился бежать, чего не следовало делать под таким палящим солнцем. В голове у меня шумело, когда я наконец ясно разглядел на песке павшего верблюда и фигурку, с головы до ног закутанную в тряпье. Даже не обладая даром предвидения, по неловким опасливым движениям, по неуклюжим попыткам поднять бедное животное на ноги я сразу понял, что передо мной женщина. Страх, с которым она смотрела на меня, говорил о том, что женщина молода и неопытна и, главное, что она здесь одна, без мужчин.

Это была грязная и оборванная дикарка, которая бросилась бежать. Меня, дерзкого, охватил азарт, и я пустился следом, в тот момент не столько думая о господине, сколько желая поймать эту гибкую кошку, набросить на нее аркан, подчинить, ударить ножом под сердце. Да, она была сильной и ловкой, но никакая ловкость не может сравниться с жаждой охотника, преследующего дичь не для утоления голода, а из-за бурлящего в крови желания обладать. Я быстро нагнал дикарку, и тогда она упала на спину, подняв, как настоящая кошка, ноги и руки, а в сжатых кулаках угрожающе сверкнули на солнце узкие лезвия. Но могли ли они испугать меня, с детства знакомого с боевым искусством ассиров? Когда же я скрутил ей за спиной руки, с неимоверным проворством она выгнулась, скрипнула зубами, и по ногам у нее потекло зловоние. Я невольно отпрянул, а она злобно расхохоталась и закричала. И хотя кричала она на неизвестном языке, было понятно, что это ругательства и что если я и после того, что она сделала, не побрезгую ею, то и сам я жалкая тварь и проклятие ляжет на головы всех моих потомков.

Я оттолкнул ее на песок и в гневе хотел отдать нашим рабам, бывшим пастухам, которые не стали бы обращать внимания на запахи и проклятия. Но тут подоспел мой господин, и я сказал, что эта девушка потерялась в пустыне и теперь по праву принадлежит ему. Господин тусклым взглядом оглядел дикарку и велел развязать ее. А я испугался, что, потеряв Шари, он потерял и жизненную силу и тяжесть ноши раскаяния переломила ему хребет. Много позже ангелы Джуда пытались объяснить мне, что господин, метавшийся от надежды стать родоначальником великого народа, как обещал ему Единый, из-за отчаяния от бесплодности Шари, потому и решился назвать ее сестрой. Ведь ни словом не обмолвился Единый, кто станет той, через чрево которой и исполнится обещание. Но мне, дерзкому, все равно думается, что сила моего господина заключена даже в его слабости, и пусть накажет меня Единый, но ангелы Джуда не убедили меня ни в чем.

Как только я развязал дикарку, она подпрыгнула и, захватив полные горсти песка, бросила его в нас с господином. Когда же мы отерли глаза концами головных платков, она уже исчезла, как будто капелька воды, ушедшая в бархан. Я вопросительно посмотрел на господина, но он покачал головой, и я не посмел сдвинуться с места, хотя внутри меня бушевала буря. Я хотел сделать своего господина счастливым, хотел, чтобы он выполнил великое предназначение. И если для этого требовалось поймать и усмирить не одну, а множество дикарок, то я был готов совершить это даже ценой собственной жизни, не говоря уже о жизнях тех, кто попытался бы мне в этом помешать.

Но тем же вечером, когда солнце почти опустилось за барханы и мы расположились на ночлег, господин в который раз удивил меня. Рабы еще не закончили свой ужин и о чем-то вполголоса спорили; господин сидел, как это часто с ним теперь бывало, задумавшись и глядя на угасающий закат, а я пытался внушить себе, что сделанного не вернешь и что, видимо, Единый не желал, чтобы великий народ начинался с семени, пролитого господином в чрево случайно пойманной в пустыне дикарки. И вдруг из-за края шатра появилась маленькая гибкая женщина. Глаза ее были густо подведены сурьмой, а ногти на маленьких ручках и пальцах ног были желтыми от хны. Под укрывающей женщину полупрозрачной накидкой угадывалось гладкое обнаженное тело. Она переступала крохотными ножками, как будто танцевала, и было слышно, как позвякивают украшения на ее шее и призывно двигающихся бедрах.

Только тогда, когда удивление отпустило меня, я смог узнать в ней ту грязную дикарку. Но теперь от нее пахло чем-то пряным и одновременно сладким, в глазах не было ни страха, ни жестокости, а только покорное обещание, которым, не обращая внимания на окружающих, она щедро одаривала моего господина. Взглянув на господина, я увидел, что он улыбается. Эта улыбка сказала мне многое.

Теперь я могу признаться звездам, что мой пророческий дар порой изменял мне, и тогда я знал о будущем не больше, чем это дано обычному человеку. Внезапно, как кинжал проклятой дикарки, пронзила меня мысль, что я, тот самый верный слуга, которому полностью доверился господин, беспечно сижу у костра, в то время как ему может угрожать страшная опасность. С проклятиями вскочил я на ноги, но они тут же подкосились, и от неожиданности я опять опустился на песок. Потому что из темноты прямо на меня, улыбаясь во весь рот, вышел проклятый раб Нахор. На время я забыл о своем желании прирезать его и только спросил, как он нашел нас и зачем, презренный, бросил в Мицраме Шари.

Нахор рассмеялся своим обычным подлым смехом и сказал, что не таков он, чтобы бросать женщину, к тому же свою госпожу. Тут желание пустить ему кровь вновь охватило меня. Потому что снести оскорбление, вскользь брошенное моему господину, было выше моих сил. Я вскочил и уже схватился за меч, но этот мерзкий раб мгновенно оценил опасность, отпрыгнул от меня и шепотом закричал, что не мечом я должен ему грозить, а поклониться, как родственнику своего господина и спасителю его жены.

Только тут я до конца понял, что происходит. Не теряя времени на расспросы нагло улыбающегося Нахора, я бросился к шатру господина, ожидая обнаружить там все что угодно и заранее ругая себя за глупость и нерасторопность. То, что я увидел, поразило меня, и я решил, что опоздал, что дикарка успела сделать свое черное дело. И только когда раздался громкий женский смех, я сообразил, что господин жив. Он просто опустился на колени, а перед ним, одетая пышно, как полагается богатым женщинам Мицрама, стояла Шари, за спиной которой пряталась, покорно опустив голову, безмолвная дикарка. Я перевел дух, еще не понимая, следует ли мне радоваться или огорчаться.

Потом, когда все успокоилось и господин устроил пир в честь возвращения Шари, а я одним ударом меча убил двух наглых рабов, позволивших себе непочтительно обсуждать действия господина, негодяй Нахор рассказал мне, что только благодаря его уму и храбрости удалось вырвать Шари из рук мицрамского правителя. Посмеиваясь, он врал о том, как храбро вел Шари по пустыне, как купил у встреченного на полпути неведомого племени служанку, которую Шари назвала Хайгайри и которую они послали вперед к господину, поскольку та родилась в пустыне и могла быстро нагнать нас, отыскивая на песке одной ей понятные следы. Я не поверил ни одному его слову, но Шари вернулась к господину, и мне не оставалось ничего другого, как согласиться с этим. А пытаться узнавать, что случилось на самом деле, я не посмел. Мне не хватило мужества, чтобы услышать унизительные для господина речи.

Много раз я ругал себя за то, что, чувствуя подвох и зная, что следует сделать, отступал, не решаясь ухватить обманщика за его нечистую руку. Я понимал, что Хайгайри чем-то опасна моему господину, как понимал и то, что Шари что-то задумала, пользуясь его слабостью и чрезмерным доверием. В свое оправдание могу сказать только, что когда речь идет о женщине, особенно такой, как Шари, действовать мечом – далеко не лучший способ чего-либо добиться. Что же касается хитростей и уловок, то, несмотря на умение предвидеть будущее, я оказался негодным помощником своему господину, в чем смиренно признаюсь звездам, но не людям. Ибо снова и снова готов я повторять: из правдивой истории люди выбирают только то, что им больше нравится, как пресытившийся сверх меры обжора выбирает самые лакомые кусочки, бросая остальное собакам.

Признаюсь, было такое время, когда мне казалось, что все идет так, как указано Единым. В полных воды и жизни землях Вирсавии приумножились наши стада, и рабы наши уже не были жалкой горсткой полудиких пастухов, и господин мой приобрел уважение и любовь многих живших по соседству племен. Но вслед за богатством и величием всегда черной тенью крадется зависть. Я пробовал увещевать господина, чувствуя, что эта зависть может обернуться опасным весенним скорпионом, заползшим в его сандалию. Но Шари, не привыкшей скрывать своего богатства в Бабелле, даже нравилось дразнить и своей надменностью, и своими капризами людей из других племен, живших суровой кочевой жизнью. Она оставалась бесплодной, и что бы ни случилось с ней в Мицраме, это не наложило на нее никакого отпечатка, ни плохого, ни хорошего. Мне начинало казаться, что и сама Шари такая же – не хорошая и не плохая. Она была как вода, не имеющая ни вкуса, ни запаха и принимающая форму того сосуда, в который попадает.

Это мучило меня, я не мог понять, что же делать, и проклинал свой жалкий дар, потому что он не подсказывал никакого выхода, не давал ответа ни на один из мучивших меня вопросов. Но что самое ужасное, мне стали сниться странные сны. Они не могли быть проявлением моего пророческого дара, потому что ничего не говорили о господине и его будущем. И в то же время они рассказывали обо всех нас, находящихся под его рукой и опекой. Я видел вещи, которые невозможно описать словами, потому что они были недоступны моему слабому рассудку. Сны эти не были посланием Единого, ибо общение с Ним было уделом господина, я же, дерзкий, не мог и помыслить о таком. Но и происками Другого эти яркие сны тоже быть не могли. Я видел множество лиц, но единственным знакомым было лицо Шари. Я стал присматриваться к ней и задумываться. Тут-то мне и пришло в голову, что ни я, ни господин не знаем ее по-настоящему. Однажды ночью я не выдержал. Мне казалось, что, взглянув на спящую Шари, я смогу понять, какая она на самом деле, и это поможет мне решить, что делать дальше. И если за мою дерзость нужно будет потом умереть от руки господина, то я покорно приму свою участь, как и положено верному слуге.

И вот когда наш, ставший теперь

Они в чем-то убеждали моего господина, а господин возражал, что кровь не должна быть пролита, что его потомков могут проклясть за это, что ему страшно, что пусть лучше отсекут руку. И тогда возвысил голос один из ангелов, и даже мне было понятно, о чем он говорит. Кровь всегда была и будет залогом верности Единому. Только кровью, одной только кровью будет подписан Залог и Завет, потому что пустое обращено наружу, а подлинное направлено внутрь. И как кровь, наполняя тело силой жизни, невидимо бежит по жилам, так и воля Единого проявляет себя неявно. Говорящий замолчал, и тогда вздохнул мой господин и сказал, что согласен, если на то воля Единого. Радостно заговорили другие ангелы, а Шари весело рассмеялась. И только я, невольный свидетель, расслышал в голосе господина тоску и неуверенность. Но не успел я подумать об этом, как из шатра раздался крик боли. Это кричал мой господин, и я, уже не раздумывая, бросился ему на помощь.

Много позже, когда исполнение этого обряда стало законом для нашего народа, когда завистливое и неблагородное йеменское племя Джурхум уже переняло этот обряд и от этого пошла рознь и полилась совсем другая кровь, я понял, почему и трое незнакомцев, и Шари были так веселы в ту ночь, почему господин мой, хоть и бледный, ласково мне улыбнулся. Но тогда, увидев окровавленного господина, я решил, что это коварная Шари, чтобы оправдать свое бесплодие, решила учинить над ним одну из тех уловок, которым научилась в противном Единому храме Иштар.

Чем ближе подхожу я к самому главному, ради чего тревожу воспоминаниями звезды, тем обрывочнее становятся эти воспоминания. Как будто моя пугливая мысль старается обойти самое неприятное, то и дело, как мошенник на базаре, подсовывая взамен полновесных, но болезненных воспоминаний пустые никчемные подробности. Не хочется вспоминать о том, как еще раз была потеряна для господина Шари, как потом вернулась к нему, плачущая и несчастная, и господин, вместо того чтобы убить, как на его месте поступил бы любой, простил ее и принял.

Но я совсем позабыл о служанке Шари, о Хайгайри. Она, как и положено служанке, тоже нередко проводила ночи в шатре господина, и Шари была рада этому. Потому что ответственность за невозможность принести господину наследника делилась теперь на двоих. Но и вдвое тяжелее было моему господину. Несколько раз, когда господин терял присутствие духа, я позволял себе спрашивать его о том полуденном сне, в котором, по его словам, Единый отобрал уже отданное ему. Но ни разу не удалось мне узнать, что именно видел во сне мой господин.

А потом у господина родился сын. Это произошло зимой, в то самое время, когда обильно плодились наши овцы, что было сочтено хорошим знаком. Первенец оказался крепким и сильным, достойным своего отца. Господин был счастлив. Обещанное сбывалось, и мою радость не омрачало даже то, что господин выделил стада и наделы набившемуся в родственники Нахору. Я знал, что этот наглый раб приложил руку к каким-то темным делишкам, которые господин, ставший наконец отцом, упорно не желал замечать, но ничего не мог с этим поделать. Когда в очередной раз я заговорил с господином о Нахоре, он, теперь столь легко переходящий от довольства к гневу, ударил меня, дерзкого, и приказал забыть о своем ничтожном даре, запретив даже в мыслях в чем-либо подозревать его близких. Потом он ударил меня еще раз, чтобы лучше стала понятна его воля, и, сплевывая на землю кровь, я поклялся, что буду глух и слеп ко всему, не имеющему отношения к моим прямым обязанностям.

Но чуть позже, когда господин перестал гневаться, он призвал меня и сказал, что все дело в любви. Той самой любви, которой мне не суждено узнать, но которая дана ему Единым и которую он обязан сберечь, даже рискуя показаться недостойным главы рода. Да, я действительно не знаю иной любви, кроме привязанности к господину, но напрасно он упомянул о том, что эта его любовь сжигает внутренности человека и лишает его рассудка. Такое чувство знакомо и мне. Потому что ничем другим, кроме безумия, я не могу объяснить многие свои поступки.

Возраст, которому не подвластен мой господин, начинает сказываться на его верном слуге, и я многое упускаю, забываю или отвлекаюсь. Радует только уверенность, что слушающие меня звезды и без того знают всё – и что они простят мне мою небрежность, как когда-то прощал мой господин.

Народу было объявлено, что Шари принесла господину долгожданного наследника. Рабы кричали, как опоенные тайными зельями; я даже опасался, что, пользуясь безнаказанностью и попустительством господина, они перережут всё наше стадо. Шари не показывалась никому на глаза уже давно, по бабелльским традициям укрывшись в шатре вместе со своими служанками. Я твердо держал данное господину обещание не пользоваться своим пророческим даром и не лезть в чужие дела. Но что такое моя воля в сравнении с волей Единого? Я опять начал видеть необычные сны, и сны эти становились все навязчивей. Мне, всегда готовому умереть, не дрогнув, было страшно от увиденного; во сне я пытался и не мог уберечь что-то ценное, защитить то, важнее чего нет в мире. И я просыпался в холодном поту с криком, пугавшим спящих неподалеку рабов.

Однажды какой-то пастух принес нам известие, что мерзкий Нахор-Авилот попал в рабство. Очевидно, сытый по горло его подлыми уловками правитель Элама, где поставил свои шатры Нахор, захватил и его, и его людей вместе со всем имуществом. Господин взъярился. Но, зная мое отношение к Нахору, оставил меня с женщинами, а сам опоясался мечом и во главе отряда наших рабов отправился на выручку. Уходя, он наделил меня большой властью и еще большей ответственностью. Ведь на мне теперь лежала

И я снова поступил, как усердный, но слишком глупый слуга, взвалив на свои плечи груз не только ответственности, но и обладания страшной тайной, по случайности приоткрытой мне Единым. Теперь, по прошествии времени, я думаю, что это могло быть посланным мне испытанием. Так воину кладут в руку раскаленный камень, чтобы понять границы его воли и бесстрашия.

В первую же ночь, обходя стан, я услышал крики младенца, доносившиеся из шатра Шари. Это кричал Первенец, и поначалу я не придал этому значения: о младенцах я знал, что они часто кричат. Но стоило мне подойти поближе, как я услышал что-то странное, и ужас сковал меня, как тогда, во сне. Кто-то пытался заткнуть Первенцу рот, а ребенок вырывался и кричал еще громче. Чувствуя, что ноги плохо мне повинуются, я осторожно отыскал щель между шкурами, покрывающими шатер, и заглянул внутрь. Слабого света было достаточно, чтобы увидеть, как раздраженная Шари пытается засунуть в рот младенца свою маленькую, по-девичьи упругую грудь. Первенец крутил головой, дергал ножками и закатывался от крика. И когда я почти потерял голову от увиденного, откуда-то из темноты выскочила служанка Хайгайри. Глаза ее пылали, а лицо было еще страшнее, чем во время нашей первой встречи. Она выхватила Первенца из рук госпожи, прорычала что-то по-звериному и приложила его к своей груди. Ребенок нашел большой мягкий сосок, казавшийся в полутьме черным, тут же успокоился и зачмокал, окрасив белым молоком розовый ротик.

Я еще не успел понять, что тут происходит, но изменившееся выражение лица Хайгайри, которое мгновенно сделалось нежным и кротким, открыло мне страшную тайну, повлекшую за собой множество бед.

Глава десятая

После

– Каждый преступник подсознательно стремится быть пойманным и наказанным. Иначе в душе даже самого закоренелого бандита возникает странный перекос, потеря точки отсчета. Так бывает при некоторых заболеваниях мозга, когда люди теряют возможность встать на ноги. Они не могут удержать равновесие, потому что исчезает ощущение верха и низа. Само слово «преступление» происходит, как вы понимаете, от глагола «переступать», то есть нарушать. Это своего рода игра, и закончиться она может только одним – наказанием. В противном случае преступник чувствует внутренний дискомфорт и начинает нервничать: возвращается на место преступления, пишет шифрованные записки детективам, да мало ли еще что. И все это делается для того, чтобы игра велась по правилам. Правила игры. Запомните, пожалуйста. Это важно.

Рита улыбнулась, и я привычно закивал головой. Шел четвертый день моей работы в «Золотом ките». Все это время я просидел за компьютером, мучительно пытаясь сформулировать и записать хотя бы несколько фраз сценария пэ-вэ. Но, к моему удивлению и разочарованию, возникавшие в воображении образы почему-то не хотели превращаться в конкретный сценарий. Что-то сбоило, мешало, не давало внятно изложить придуманное. Так бывает с яркими интересными снами, которые, как ни старайся, не поддаются пересказу наяву. Хотя, казалось бы, никак не дающийся мне мотив был давно известен. На эту тему я написал роман…

Почувствовав, что я погрузился в свои мысли, Рита деликатно откашлялась. Теперь эта пожилая дама вызывала во мне симпатию и все больший интерес. Необычно молодые глаза и непривычная манера говорить были не единственными ее странностями. В Рите чувствовался кураж фокусника, готовящегося показать трюк, от которого зритель придет в полное недоумение. Но временами из-под маски милой интеллигентной женщины проглядывала чужая жестокая сила, страшная и необъяснимая. Кроме того, порой мне начинало казаться, что каждый день она немного другая – не такая, как накануне. Иногда я ловил ее на мелких несоответствиях: она не помнила сделанного или сказанного вчера. Впрочем, в таких случаях она смеялась и говорила, что приличному джентльмену не пристало напоминать женщине о ее возрасте.

– Так вот, изучение правил, по которым играет преступник, – занятнейшее дело, Пашенька…

Рита поправила волосы, и я обратил внимание на перстень с крупным бриллиантом, казавшийся несоразмерно тяжелым для ее худенькой руки.

– Кантовский категорический императив замечательно сформулирован, но согласитесь, дело не в формулировке. Думаете, я не знаю, как вы сейчас мучаетесь, пытаясь создать сценарий, призванный поразить воображение – как лично мое, так и всего человечества в целом? Прекрасно я все понимаю! Ах, Паша, человек, задумавший нечто грандиозное, как правило, не добивается должного результата. Вспомните Вавилонскую башню, например. Сколько таких башен было в истории человечества… Нет, по-настоящему великие вещи, позволю себе заметить, создаются случайно и являются не целью, а, в каком-то смысле, побочным эффектом. Возьмите хоть египетские пирамиды или Эйфелеву башню…

Я хотел было возразить, но подумал, что Рита затеяла этот разговор явно неспроста, и сейчас мои возражения будут неуместны. И снова она угадала мои мысли.

– Не возражаете, хотя не согласны? – Рита коварно улыбнулась. – И правильно делаете! Потому что сейчас не до споров. Мы с вами отправляемся на пэ-вэ, чтобы вы на практике убедились, насколько просты и, я бы даже сказала, незатейливы приемы, приводящие к необходимому нам результату. Вы получите представление об алгоритме проверки, и, главное, это поможет вам выбрать одно из двух самых сильных средств, которыми…

Рита остановилась, замотала головой так, что ее волосы растрепались, и сообщила, что и без того отступила от своего первоначального плана ничего мне не рассказывать, дабы я мог с чистого листа…

– Вынуждена признать, что ошибалась в оценке вашего способа мышления. Видимо, творческие люди устроены иначе. Не так, как существа обычные.

Рита заметно погрустнела.

– Понимаете, Паша, я ведь родилась в семье творческой. Да-да. Отец был известным человеком, впрочем, в довольно узких кругах. И это не расхожая шутка, а реальный факт. Дело в том, что отец занимался достаточно специфическим делом: он придумывал трюки для иллюзионистов, престидижитаторов и прочих фокусников. Вы даже представить себе не можете, что это значит – жить в обстановке полной секретности. Потому что государственные секреты охранялись, мне кажется, менее тщательно, чем отцовские. По крайней мере, дверь у нас в квартире была сейфовая… Но я разболталась, а нам уже пора ехать.

Мы быстро спустились вниз, сели в серый Ритин «инфинити», который она почему-то звала сэром Максом, выехали на шоссе и помчались в сторону Квинса. Рита вела машину молча и, только когда в районе аэропорта Кеннеди мы попали в изрядную пробку, взглянула на часы, вздохнула и снова заговорила:

– Я вспомнила про отца отнюдь не из старческой сентиментальности. Говоря современным языком, в этом бизнесе крутились огромные деньги, и секреты фокусов стоили очень дорого. Тем более что отец

Вереница машин чуть тронулась с места, и Рита, лихо сменив ряд, втиснулась между стареньким микроавтобусом и роскошным кабриолетом. Движение снова прекратилось, но мне показалось, что Риту это ничуть не огорчило, хотя, по ее словам, мы уже опаздывали.

– Да, так к чему это я? А, вот… – Рита выпустила руль и откинулась на сиденье. – Когда я выросла и уже учились в университете, у нас с отцом начался нескончаемый спор о том, какое чувство сильнее – страх или любовь. Отец говорил, что все мыслимые комбинации человеческих эмоций в итоге сводятся к страху. Это самое сильное чувство и победить его практически невозможно. Я же, будучи молодой и изрядно наивной девицей, утверждала, что страху можно противопоставить только любовь. Говорила, что его поколение, навсегда зараженное страхом перед любым чиновником, облеченным хотя бы минимальной властью, не в состоянии представить себе более сильного чувства. И даже приводила примеры. Доказывала, что природе человека свойственно побеждать страх любовью…

* * *

Слушая Риту, я вдруг вспомнил собственные тюремные ощущения – нескончаемые, изматывающие душу. Когда я приехал на Райкерс-Айленд в третий раз, у меня появилось обманчивое представление, что теперь я знаю, чего ожидать и потому самый главный страх – страх неизвестности – должен отступить. Осталось только чувство настороженности, от которого зэку избавиться невозможно. Я даже немного гордился своей опытностью, сводящейся, на самом-то деле, к небрезгливости и умению не замечать вони.

И вот ранним воскресным утром, когда вся камера спала, вдруг вспыхнул свет и раздались громкие крики. Я поднял голову, и спросонок мне показалось, что вокруг носится группа взбесившихся роботов. Истерически что-то выкрикивая, они неуклюже бегали по камере и били дубинками по железным остовам шконок. Один из них подбежал поближе, и я наконец сообразил, что это не роботы, а облаченная в бронежилеты охрана. С плотно сидящими на голове шлемами лица этих людей были настолько искажены усилием, с которым они преодолевали собственный страх, что казались по-настоящему жуткими. Наверное, такие лица бывают у палачей перед выстрелом в упор. Не знаю, чего именно они боялись, но меня опять охватило ощущение абсурда, настырно лезущего в реальную жизнь. Я решил, что в тюрьме начался бунт и сейчас эти обезумевшие от ужаса охранники, не разбираясь, начнут расправу над заключенными, а потом нас, избитых, рассадят по одиночным камерам. Не скоро выяснится, что я, «вояка по выходным», не имею никакого отношения ни к бунту, ни по большому счету к самой тюрьме, и что уже вечером меня должны отпустить на волю. А потом я представил себе все ужасы этого самого бунта и содрогнулся. Пожалуй, тут одиночкой не отделаешься… А охранники всё бегали, поднимали зэков на ноги и высокими вибрирующими голосами требовали держать руки за головой, не опуская ни на секунду. И опять я захлебнулся в волнах абсурда. Зачем все это? Почему истошно, как перед убийством, кричат эти люди?

Чуть позже выяснилось, что это был всего лишь обыск, обычный шмон, и на самом-то деле выглядело это скорее комично, чем устрашающе. Потому что в так называемую тревожную группу, проводящую шмоны, по очереди включали всех подряд охранников. А среди них было довольно много толстеньких и приземистых теток-островитянок, на которых вооружение – тяжелые прозрачные пластиковые щиты и бронежилеты, рассчитанные на крупных мужчин, – смотрелось по меньшей мере странно. Бедные тетки с трудом тащили на себе эту амуницию и тоненькими голосами грозно кричали на зэков.

Конечно, комичным это кажется только сейчас. А тогда, держа руки за головой и следом за другими направляясь в туалет для более детального осмотра, я чувствовал, что потихоньку схожу с ума: какая-то шальная чужая память, та самая, что прокрадывалась ко мне в тюремном автобусе, вдруг заговорила в полный голос. Когда в туалете меня заставили раздеться догола, а потом осматривали полость рта, я с ужасом поглядывал на ряд блестящих трубок в примыкавшем к туалету душевом отделении, ожидая, что оттуда вместо воды вот-вот потечет газ. Это ощущение было настолько сильным, что мне, вопреки здравому смыслу, захотелось схватить неуклюжую тетку за горло, взять ее в заложники… хотя бы для того, чтобы довести абсурд до его высшей точки. И тогда странные и наивные в своей очевидности мысли стали приходить мне в голову. Почему, подумалось мне, люди вообще выполняют чьи-то приказы? Что заставляет одних бежать в атаку и умирать по воле других? Страх перед начальством? Но неужели он сильнее страха смерти?..

Мне кажется, в тот день я понял, почему в нацистских концлагерях идущие в крематорий люди редко восставали, редко нападали на относительно небольшую кучку охранников. Дело тут не только в том, что разум нормального человека отказывался верить в скорую смерть. Большинству жертв казалось, что убивать невинных людей могут только преступники и только в гневе, а тут… Абсолютная убежденность охраны и остальных работников лагерей в том, что все происходит в рамках закона, передавалась и их жертвам.Dura lex, sed lex[3], говорили латиняне. Закон следует чтить, даже если это изуверский закон о поголовном уничтожении евреев… Кощунственная мысль!

– Пашенька, вы совсем меня не слушаете, – проницательно заметила Рита. – А ведь я не просто так болтаю. Да и вообще вы на работе и потому извольте не отвлекаться, голубчик. Так вот, о моем отце. Вспомнив занятную историю, упомянутую в одном из рассказов Алексея Толстого о Петре Первом, отец решил доказать мне свою правоту на деле. Случилось это, если мне не изменяет память, в шестьдесят четвертом или шестьдесят пятом, вскоре после снятия Хрущева со всех занимаемых постов. Я уже вам говорила, что у отца были золотые руки, он мог самостоятельно изготовить все что угодно. И вот, когда к нему за очередной разработкой пришли двое чинов из органов, отец повел их в свой кабинет. Открывает дверь, пропускает их вперед, а там… там за столом сидит Никита Сергеевич Хрущев. Ну конечно, это была кукла, отцовская выдумка. Но нужно было видеть лица этих двоих, особенно

Наконец-то пробка начала рассасываться, машины стали разгоняться, по обеим сторонам дороги замелькали двухэтажные кирпичные домики, и вскоре мы съехали с шоссе на тихую улочку Квинса.

– Ну вот, – удовлетворенно сказала Рита, – а теперь непосредственно о предстоящем деле. Мы с вами направляемся в офис доктора Максима Гробового для того, чтобы вручить ему почетную грамоту, как лучшему представителю русскоязычной общины. Не смотрите на меня так, Паша, это, конечно, выдуманный повод: нет такой грамоты и титула такого нет. Но доктор Гробовой легко поверил в его существование, потому что убежден: подобное звание по праву должно принадлежать именно ему. Вот мы и едем, чтобы с почетом вручить герою, так сказать, заслуженную награду. Ну да вы наверняка заметили: мы часто работаем с представителями медицинских профессий. Занятнейший народ, скажу я вам…

Рита рассмеялась, и мне не очень понравился ее смех. Интересно, подумал я в очередной раз, кому могли понадобиться все эти доктора? Зачем их проверять? Но размышлять было некогда, Рита уже парковала машину прямо перед вывеской, которая сообщала, что доктор медицины М. Гробовой, специалист по акушерству и гинекологии, принимает пациентов именно в этом офисе.

Место, в которое мы с Ритой попали, плохо ассоциировалось с названием «офис». Даже центр жуликоватого доктора Коца выглядел куда более презентабельно. А здесь под приемную была приспособлена обычная квартира в полуподвале частного дома. К моему удивлению, пациентов было много. В основном пожилые дамы, сидевшие с покорными лицами людей, готовых к долгому ожиданию. Я расположился на пластиковом стуле, а Рита подошла к девице-секретарю, отгороженной от посетителей невысоким барьерчиком. Девица с нескрываемой ненавистью посмотрела на Риту и вымученно улыбнулась. Я не слышал, о чем они переговаривались, но, судя по лицу девицы, радостная весть о награждении ее босса не вызвала у нее ни малейшего энтузиазма. То ли доктор платил ей копейки, то ли ей за те же деньги приходилось обслуживать не только пациентов, но и самого Гробового, но было видно, что она не испытывала никакой любви ни к работе, ни к работодателю.

Через некоторое время Рита уселась рядом со мной. На ее лице сразу появилось то же выражение покорного ожидания, но я заметил в ее ярких живых глазах многообещающие искорки. Интересно, что сейчас будет? Хотел было спросить об этом у Риты, но натолкнулся на строгий, предупреждающий любые вопросы взгляд.

Скучать мне пришлось недолго. Скоро входная дверь отворилась, и в приемную неуклюже проковыляла очень беременная женщина. Выражение ее лица было таким, что я чуть было не кинулся к ней, чтобы спросить, не нужна ли помощь. И только спустя несколько секунд с трудом узнал в этой непривлекательной и, очевидно, несчастной женщине красавицу Галю. Да-а, недооценивал я искусство преображения! Не знаю, кто гримировал Галю, но этот человек был великим мастером.

Галя доковыляла до девицы-секретаря и жалобно запричитала. Девица отшатнулась от нее и что-то ответила тоненьким голосом. Удивительно, но лицо ее стало таким же, как у тех теток-тюремщиц – испуганным и ненавидящим одновременно.

– Нет, – повторила она уже громче, – без страховки никак нельзя. Я ж говорю вам, доктор без страховкиникого и никогдане принимает. Или наличные платите, или страховку давайте. А так просто – нельзя!

– Никого и никогда! – гаркнул бас у меня над ухом, и я вздрогнул. Удивленный преображением Гали, я не обратил внимания на Феликса, появившегося в приемной следом за ней. – Вы это бросьте, милая девушка! Клятва Гиппократа, она ж… Это же самое святое для любого настоящего врача! Вы вот у своих пациентов спросите! Разве может врач думать не о больном, а о презренном металле, а?! Это я о деньгах, если кто не понял…

Феликс широко развел руками, как бы охватывая, соединяя воедино всех находившихся в приемной и в то же время внимательно заглядывая в глаза каждому. Пациентки проворно отводили взгляды. Им явно не хотелось становиться участниками этого странного, никак не предусмотренного размеренным течением их жизни происшествия.

– Неужели вы не согласны со мной? Ведь врач, это… – Феликс взмахнул разведенными руками и молитвенно сложил их перед грудью. – Врач – это существо жертвенное! Вспомните, некоторые из врачей прививали себе оспу и чуму только для того, чтобы спасти человечество. А сейчас нам говорят, что доктор не примет бесплатно несчастную беременную женщину? Не верю! Быть такого не может!

Старушки беспокойно поеживались, а самые отчаянные даже сочувственно покачивали головами. Назревал скандал. Девица-секретарь, не выдержав напряжения, выскочила из-за стойки и бросилась по коридору в глубь офиса. Провожая ее взглядом, я невольно обратил внимание на короткую юбку и стройные ноги и подумал, что доктор М. Гробовой умеет сочетать полезное с приятным. Феликс тоже поглядел ей вслед и с веселым отчаянием, как болельщик на стадионе, заорал:

– Правильно! Доктора! Доктора сюда!

Но его крик был прерван невысокой полной бабкой в кофточке с люрексом, от которого, как от дискотечного шара, по комнате заметались блики.

– А вы тут не безобразничайте, гражданин! – безапелляционно заявила она. – Я ведь и полицию могу позвать.

– Милая, да зачем же полицию?! – Феликс скривил лицо, как будто собирался заплакать. – Разве полиция будет ради вас себя оспой инфицировать? Нет, не будет! И потом я, может, сам из ФБР.

– Вы хулиган, – бойко заявила старушка, – а хулиганов в ФБР не держат! И вообще, чего вы хотите от доктора? Чтобы он вашу любовницу бесплатно принимал? Как брюхатить, так у вас есть деньги, а на доктора, значит, нет?..

Феликс совсем не смутился оказанным ему отпором. Он подбоченился и с добрым прищуром поинтересовался:

– А почему бы ему и не принять ее бесплатно? Доктор-то гинеколог, к кому ж ей еще идти? Не к дантисту же. А может быть, она как раз от него беременная, откуда вам знать?

– А вы знаете, сколько врачу приходится учиться? – не растерялась старушка, проигнорировав последнее замечание. Она вскочила на ноги и люрексовые зайчики снова пошли-побежали по стенам. – Ему, может, десять лет только на одну учебу потратить нужно, а вы хотите, чтобы он бесплатно

– А тогда… тогда будет… – Феликс прикрыл один глаз, как человек, пытающийся перемножить в уме пятизначные числа, а потом неожиданно широко открыл оба и закричал: – Ба, вот и доктор! Ну наконец-то!

Все как по команде повернули головы и посмотрели на появившегося в приемной доктора Гробового, из-за плеча которого робко выглядывала девица-секретарь. Несмотря на мрачную фамилию, Максим Гробовой производил впечатление нежного, субтильного, так и не выросшего мальчика-отличника, любимого в семье и презираемого одноклассниками. Не понимая, что происходит, он нервно потирал тонкие пальцы и растерянно оглядывался по сторонам. В это время Рита встала, вынула из-за спины довольно большую деревянную доску с серебряной накладкой, на которой была выгравирована какая-то надпись, и двинулась к Гробовому.

– Доктор, – громко и торжественно заговорила она, – позвольте от имени нашей общины, ну и конечно, от имени всех присутствующих, вручить вам эту скромную почетную доску в честь объявления вас, по версии квинсовской газеты «Аджаб-Сандал Пост», лучшим представителем русскоязычной общины Нью-Йорка. Своей подвижнической деятельностью, своим многолетним беззаветным служением людям и наконец достойным осуществлением своей высокой гуманной миссии вы заслужили не только уважение всей общины, но и стали одним из ее самых авторитетных лидеров…

По мере того, как Рита произносила эти слова, выражение лица Гробового менялось, делалось уверенным и значительным, и даже сама фигура врача прямо на глазах становилась больше и солидней. Он протянул руку, чтобы получить свою награду, а старушки уже начали подхалимски похлопывать в ладоши, но эта умилительная сцена была внезапно нарушена хамскими действиями Феликса и Гали. Чуть позже, когда все кончилось, у меня возникло подозрение, что девица-секретарь была в сговоре с Ритой и компанией. Вместо того чтобы сразу же вызвать полицию, она, подобно Лотовой жене, окаменело торчала в дверях, ведущих во внутренний коридор, и не только не помогала своему доктору, а, наоборот, мешала ему ретироваться в спасительные глубины офиса. Нужно сказать, ему было чего пугаться.

– Да что же это?! – возопил Феликс так, что даже несгибаемая старушка в люрексе дрогнула и села на свое место. – Да как же это?! Доктор! У вас тут беременная женщина без денег, без страховки, ей плохо… Тебе же плохо, Галка? – Галя тут же скорчила еще более жалостливую мину, и если бы я не знал, что ее торчащий огурцом живот – бутафория, то подумал бы, что она сейчас родит. – Вот, плохо ей, а вы не принимаете бедолагу! Ну сколько она отнимет вашего драгоценного времени? Ну пусть полчаса. Так что же, получаса у вас нет на человека? А как же служение людям, как же жертвенность? Где обычная человечность? Ох горько мне! Вы ему, значит, грамоту, как лучшему представителю, как гуманисту, как врачу, наконец… Каковы же тогда худшие, если этот лучший? Бизнесмен в белом халате, вот кто он! А знаешь что, Галка, рожай прямо тут! Хрена ему, гаду!..

– Ну зачем же вы так? – укоризненно произнесла Рита, все еще держа в руках доску-грамоту. – Доктор Гробовой известен своей благотворительностью всему Нью-Йорку. Например, совсем недавно именно он организовал банкет, на котором и состоялись выборы лучшего представителя русскоязычной общины. Вы только представьте себе, банкет в шикарном ресторане «Герострат» на двести персон, включая главного редактора газеты «Аджаб-Сандал Пост» уважаемого Акама Нахамова. Это о чем-то да говорит! Кроме того, доктор неоднократно спонсировал различные мероприятия, которые позволили нашей общине самоопределиться и лучше понять, кто у нас…

– Па-а-а-звольте! – грубо перебил Риту Феликс. – Это как же, банкет на двести персон он закатить может, а бедную беременную женщину бесплатно принять не может?!

– А что вы хотели, – фальшиво улыбнулась Рита, – правила есть правила. Врачи не могут лечить даром. А то одну примет бесплатно, потом другую, третью, четвертую… Это что ж получится?

– Есть же врачебная этика, она не позволяет, чтобы бесплатно… – вдруг пискнул ободренный Ритой Гробовой. И тогда произошло нечто неожиданное. Тихая пожилая женщина, незаметно сидевшая где-то в углу, вдруг поднялась со стула, и глаза ее недобро сверкнули. Она подскочила к Рите, выхватила у нее доску и стала бить ею Гробового по плечам и голове.

– Этика, – кричала она, – врачебная этика, говоришь, не позволяет?! Какая такая этика?! Это я врач! Я сорок лет в сельской больнице акушеркой проработала! А ты – мне – про врачебную этику?! Да я… В любую погоду к роженице, по колено в грязи, почти без лекарств, за копеечную зарплату… Что ты, гад зажравшийся, можешь знать про врачебную этику?! Да я скорее домой в Курганскую область поеду, чем соглашусь жить в одном городе с таким лучшим представителем…

Потрясенный Гробовой не пытался увернуться от ударов, а только пятился, стараясь сдвинуть с места подпиравшую его секретаршу. На лицо его было страшно смотреть. Обстановка в приемной неуловимо изменилась. Бабка в люрексе скисла и уже не пыталась защищать доктора, а остальные поглядывали на возмущенную старушку-акушерку с нескрываемым одобрением. Я не заметил, в какой момент исчезли Феликс с Галей, и очнулся только тогда, когда Рита, крепко ухватив меня за руку, потащила к выходу.

– Ну вот, – заключила она, заводя двигатель и трогая машину с места, – вот вам пример чистой хорошей работы. Заметьте, ни я, ни Феликс с Галей не сделали ничего, чтобы спровоцировать эту пожилую даму…

Поймав мой иронический взгляд, Рита усмехнулась.

– Поверьте, Пашенька, мы и предполагать не моглитакогоразвития событий. И это тоже важно запомнить: в каждой пэ-вэ обязательно есть элемент импровизации. Видите, как все просто? Но сколько удовольствия, не правда ли? Вот и думайте теперь, думайте! Я на вас серьезно рассчитываю, Паша. Очень серьезно…

Автомобиль рванулся вперед, как застоявшаяся лошадь. Сквозь легкий Ритин тон я ощущал исходящий от нее жесткий злой холодок и вспоминал выражение Ритиного лица в те минуты, когда импульсивная акушерка хлестала Гробового по голове. Как хорошо, что я не вхожу в число людей, которых Рита стала бы проверять на вшивость. А что если вхожу?.. Нет, быть такого не может, я же не врач-хапуга. Я криво усмехнулся и поймал проницательный взгляд молодых глаз.

– Паша, – задумчиво поинтересовалась Рита, – а чеговыбоитесь больше всего?

Глава одинннадцатая

До

Мысленное возвращение во времени похоже на объятия обманчиво мягких кошачьих лап: трудно предсказать, в какое мгновение в тебя вонзятся острые, как иголки, когти давно, казалось бы, забытого происшествия. И чем больше ты стараешься освободиться от них, тем больнее тебе становится… Рассказывая историю моей семьи, я подобрался к сегодняшнему дню, и роман мой больше не таил в себе никаких

С детства мне не нравился крыловский трудяга-муравей, его короткая обывательская мудрость и неумение радоваться, а также присущая лавочникам мелочность и жестокость. Куда ближе и понятней была веселая, лишенная приземленной расчетливости стрекоза. Я и сейчас радуюсь подаренным мне судьбой хрупким крылышкам несгибаемой стрекозиной беззаботности, которые несут меня по жизни, иногда забрасывая на недосягаемую для благоразумных муравьев высоту.

Мои папа и мама вряд ли женились по любви. Оба вернулись с фронта, встретились в доме дяди Бори, брата бабки Лизы, и папа очень скоро, недели через две, сделал маме предложение. Теперь уже трудно сказать, почему папа выбрал именно ее, ведь тогда, в сорок пятом году, в Советском Союзе любой неубитый мужчина был на вес золота. Наверное, папа мог найти невесту и покрасивее, и побогаче. Но папа выбрал маму… Конечно, возникла взаимная симпатия, и, конечно, как и у всех вернувшихся с войны, им хотелось наконец-то пожить по-человечески. Достаточно ли этого для счастья? По крайней мере, на случайной фотографии, сделанной спустя некоторое время, оба они выглядят влюбленными и довольными…

Жизнь начинала налаживаться. Папа был человеком трудолюбивым и много работал, обеспечивая семье вполне хороший по тем временам достаток. Потом один за другим родились дети: мои сестра и брат. Бабка Лиза, то ли испытывая угрызения совести после гибели сына, то ли просто став старше и ощутив потребность кого-то любить и о ком-то заботиться, пыталась ухаживать за внуками. Правда, мой папа бабке никогда не нравился: она хорошо усвоила наставления прадеда Вольфа о том, каковы должны быть потенциальные женихи. Хотя сама же пренебрегла и наставлениями, и женихами, выйдя замуж за полунищего Абрама. Тем не менее всю последующую жизнь бабка Лиза ворчала, что ее Ася могла бы найти себе генерала, а не этого «шлепера»…

Но, так или иначе, мама была счастлива. Она стала женой и хозяйкой дома, ей больше не нужно было жить с родителями в грязной, с детства ненавистной халупе… Всю жизнь она была мнительной чистюлей и приучила всю семью к непривычной в Советском Союзе роскоши ежедневно принимать душ. Мама вообще жила в своей сказке, но это не была сказка о Золушке-простушке парвеню, чудом выбившейся из служанок в принцессы. Потому что мама не была простушкой с самого рождения. Ей казалось, что после долгого отсутствия она просто вернулась домой и теперь обустраивала доставшееся ей королевство по своему усмотрению. Это было очень аристократическое королевство, и маму совершенно не смущало, что брабантские кружева на самом деле были крашеной марлей, а придворные камер-фрейлины – неуклюжими ленивыми домработницами из приезжающих в Баку на заработки молоканских девиц. Она царила всерьез и с видимым удовольствием. Мальчишкой я не мог себе представить королевскую чету из андерсеновской «Принцессы на горошине» иначе, чем в образе моих родителей.

Но была еще Вера, мамина младшая сестра, которой повезло значительно меньше. К тому возрасту, когда ей, как приличной еврейской девочке, пора было выходить замуж, все вернувшиеся с войны женихи были давно разобраны теми, кто постарше или побойчее. К тому же, в отличие от миловидной и женственной мамы, Вера выросла чрезмерно худой и очень высокой, неуклюжей дурнушкой. Но зато Вера была музыкальна. Первая в семье она получила высшее образование, прекрасно пела, любила веселые компании и, не имея ни малейшей склонности к аристократическому образу жизни, обладала характером куда более легким, чем мама, которой она люто завидовала. Ничего необычного в этих родственных отношениях, круто замешанных на любви и ненависти, не было. Вера страдала от одиночества и непривлекательности, а мама искренне сочувствовала и тихо торжествовала: ее семейное счастье на фоне несложившейся судьбы младшей сестры казалось еще полнее.

Конечно, у Веры бывали мужчины, но ни один из них не годился в мужья и, главное, ни один не хотел брать на себя ответственность становиться отцом ее ребенка, пусть даже и внебрачного. Когда Вере исполнилось тридцать и по тогдашним меркам она давно уже была старой девой, ей встретился Мирза-Али. Они познакомились в лесном санатории в Набрани под Баку, куда Вера приехала, чтобы отдохнуть и хоть немного набрать вес. Мирзу-Али окружал романтический ореол. Он был иранцем, членом социалистической партии «Тудэ», только что чудом избежал казни, к которой его приговорил одноклассник по военному училищу шах Ирана Реза Пехлеви, и получил убежище в Советском Союзе. Власти с ним носились, как всегда в СССР носились с иностранцами: безо всякой очереди предоставили квартиру, назначили заведующим обувного магазина и, наверное, осыпали бы благами и дальше, но… Мирза-Али категорически отказался принимать советское гражданство. Сталина к тому моменту почти два года как внесли в Мавзолей, и хотя еще не вынесли обратно, времена уже были относительно в некоторой степени свободные. Потому Мирза-Али до самой смерти оставался лицом без подданства, дразня мелких местных начальников своей независимостью.

Непонятно, чем могла его привлечь некрасивая Вера. Возможно, сыграло свою роль то, что Мирза-Али почти не понимал по-русски и ему, окруженному веселой толпой вечно о чем-то галдящих людей, было тоскливо в этом санатории. Или, может быть, худая и носатая, она разительно отличалась от тех женщин, которых он знавал в Иране, что внесло в его жизнь приятное разнообразие. Но сам он внес в ее жизнь куда больше. Вернувшись домой к родителям, Вера обнаружила, что беременна. И сразу же поняла: это тот единственный шанс, который предоставила ей неласковая судьба.

– Гевалд!..[4] – простонала ошеломленная бабка Лиза, когда Вера заявила ей, что собирается рожать.

Трудно сказать, что именно сразило бабку – отсутствие законного мужа или то, что имеющийся в наличии незаконный – мусульманин. Лиза хорошо помнила, как однажды ее сестра Софа тоже опозорила приличную еврейскую семью – и чем это в итоге кончилось.

– Никогда, – начала накаляться Лиза, – не будет такого, чтобы моя дочь родила, как кошка, от какого-то тутерганефа!.. Гевалд, ой гевалд!

Дед Абрам мрачно поглядывал на Веру. Разговор состоялся за завтраком, и сваренная Лизой манная каша постепенно остывала в кастрюле. Однако, зная характер жены, он предпочитал не вмешиваться.

– Только попробуй мне родить! Тогда я тебе не мать, а ты мне не дочь, поняла?! А что скажут родственники? – при воспоминании о родственниках Лиза схватилась за голову. – Ох, зарезала ты меня, без ножа зарезала!

К тому моменту, когда страсти окончательно накалились, а каша, наоборот, уже остыла, Вера решительным движением надела кастрюльку себе на голову, одновременно оставляя все семейство без завтрака и давая понять, что ради своего счастья

К величайшему удивлению бабки с дедом, Мирза-Али, узнав о беременности Веры, сообщил, что готов на ней жениться. Возможно, еще не освоившийся с местными обычаями иранский подданный полагал, что дед Абрам, узнав о позоре дочери, наточит кинжал и решит вопрос так, как его полагается решать оскорбленному восточному мужчине. А может быть, не хотел портить отношения с советской властью, которую тоже могло бы обидеть такое безответственное отношение человека без подданства к простой советской женщине, пусть даже и еврейке.

Молодые расписались в ЗАГСе и поселились в халупе, под боком у бабки с дедом. Но их счастье длилось недолго. Вера оказалась никудышной женой и хозяйкой. В отличие от моей мамы, она не страдала излишней чистоплотностью. К моменту рождения Исмаила, или, как его называли в семье, Исика, Мирза-Али уже достаточно близко познакомился и с дедом Абрамом, и с советской властью, чтобы перестать опасаться мести с их стороны. Поэтому в новую квартиру он переехал один, оставив жену и сына на попечение бабки с дедом. Порой, соскучившись по неумелым Вериным ласкам, Мирза-Али навещал ее, приносил деньги и подарки сыну, был вежлив с бабкой Лизой и дедом Абрамом… В общем, для мусульманина и тутерганефа вел себя более или менее прилично.

Позднее, когда Исику исполнилось десять, Вера все-таки переехала к мужу, и они успели пожить год или два в его квартире не то вместе, не то порознь… Да, это была странная семейная жизнь. Но Вера пребывала в состоянии эйфории: ее старшая сестра больше не могла колоть ей глаза своим счастьем. Вера сама стала женой и, главное, матерью. В каком-то смысле она даже превзошла мою маму, потому что маленький Исик обладал более высоким социальным статусом. Разумеется, Исик был записан азербайджанцем. Многонациональный в ту пору Баку не был антисемитским городом, но все же представители коренной национальности в Советском Азербайджане могли претендовать на множество благ, которые были недоступны для евреев или армян. Вдобавок Исик был сыном иранского подданного, что в глазах Веры поднимало его, а вместе с ним и ее саму на недосягаемую для моей мамы высоту.

Но главное было не это. Хорошая или плохая сложилась у Веры семья, настоящим или не настоящим оказался ее муж, но на Веру уже нельзя было смотреть сверху вниз, нельзя было снисходить к ней, как к какой-нибудь прислуге. Потому что, по ее глубокому убеждению, сын Исик обладал всеми мыслимыми человеческими достоинствами и, конечно, его ждало великое будущее. Опровергнуть эту непоколебимую уверенность не посмел бы никто.

Однажды Вера вместе с Исиком отправилась в гости к сестре. Если раньше ее обижало покровительственное отношение моей мамы, то теперь при встречах она ревниво, как медведица, следила за тем, чтобы ее Исику было оказано должное внимание. И в этот раз Вера не шла, а плыла, летела, неся на руках трехлетнего Исика. Пусть только кто-нибудь посмеет сказать, что у нее не самый лучший ребенок на свете!

Это был один из тех больших приемов, которые любила и умела устраивать моя мама. Такие праздники трудно себе представить нынешним людям, привыкшим к холодноватому ресторанному гостеприимству. И дело было не только в крахмальных скатертях и салфетках, серебряных приборах и вазах с цветами, не в специально приготовленных вручную шербетах и мороженом, не в пяти переменах блюд в полном соответствии с «Книгой о вкусной и здоровой пище». И даже не в том, что мама встречала гостей в своем знаменитом длинном панбархатном платье с разрезом. Дело было в самой атмосфере изысканного праздника, пропитанного запахами тонких закусок и еще более тонких духов, атмосфере предвкушения таинства, в которое посвящались только избранные – и только изредка. Столы, впрочем, накрывались кувертов на двадцать-тридцать.

Точно так же, как цирковой зритель не догадывается о том, какой тяжелой работой достигается легкий полет воздушных гимнастов, маминым гостям и в голову не могло прийти, что все это великосветское чудо создавалась на примусе в крохотной кухоньке из непонятно каким образом добытых папой продуктов. Полученная всеми правдами и неправдами родительская квартира была большой, в старом дореволюционном доме с огромным застекленным коридором-верандой, выходившим на не менее широкий балкон. Я успел пожить в этой квартире первые несколько лет своей жизни, прежде чем старый дом пошел на слом и нас переселили в новостройку на краю города.

В общем, мамины приемы так же отличались от обеда в ресторане, как акт подлинной любви – от посещения публичного дома. Откуда у выросшей в полунищете дочки бабки Лизы взялись вкус, умение и шарм, достойные французской аристократки, сказать трудно. Вопросы крови, как известно, самые сложные вопросы в мире. А неизбалованные гости, даже самые важные и богатые из них, часто терялись, в равной степени не понимая, что следует делать с тремя видами вилок – и как такое вообще может существовать в стране победившего пролетариата.

Вера редко посещала мамины приемы. В старом, подаренном мамой и нелепо смотревшемся на ней платье, без косметики и украшений, она чувствовала себя на них еще более несчастной, чем обычно. Но в этот раз она шла в гости, не испытывая ни малейших сомнений в том, что Исик – ее лучшее украшение, броня, предохраняющая ее от кривых взглядов, поднимающая над глупыми предрассудками, которыми пропитаны и сестра, и все ее гости. Золушка, танцевавшая на королевском балу со смотревшим на нее с обожанием принцем, вряд ли чувствовала себя большей избранницей судьбы, чем Вера, которая готовилась предъявить маминому обществу своего собственного принца…

То, что такая вечеринка – неподходящее место для трехлетнего ребенка, просто не приходило ей в голову. Исик не может оказаться не к месту и не ко времени! Покрепче прижав ребенка к костлявой груди, Вера ускорила шаг.

Вечер начался так же, как начинались все подобные вечера. Гости с рюмками и бокалами в руках, разбившись на группки, разговаривали стоя, искоса бросая нетерпеливые взгляды на уже накрытые столы. Начитавшаяся французской и английской классики мама считала, что аперитив располагает гостей к светской беседе. Поэтому гости, боясь нарушить торжественность момента, не смели даже приближаться к столам. Мама в своем знаменитом платье, заколотом у горла бриллиантом, почти не отличимым от настоящего, как и положено хозяйке дома, переходила

Перед тем как пригласить всех к столу, мама еще разок обошла его со всех сторон, поправила неровно лежавшую салфетку, взглядом полководца окинула поле предстоящего пира, потом прислушалась к ровному гулу голосов и удовлетворенно наклонила голову. В эту минуту раздался звонок в дверь: пришли Вера с Исиком. И в мамином королевстве все сразу пошло не так: с трудом созданная атмосфера праздника была разрушена. Вера громко и бесцеремонно требовала, чтобы присутствующие оторвались от своей бессмысленной болтовни и обратили внимание на Исика, который исполнял все положенные юному гению трюки.

– А где у нас глазик? – сюсюкала Вера, одновременно грозно кося глазом на гостей. – А где у нас ушко?..

Мамины гости мялись, но вежливо хлопали. А потом подошло время финального номера, которым Вера особенно гордилась, – вокальной партии, обещавшей миру еще один оперный талант. Недолго думая Вера поставила Исика прямо на стол, сминая скатерть и опрокинув тарелочку с какой-то сложной маминой подливой. Страшное пятно разлилось не только по скатерти, но и по маминой душе. Мама окаменела. И только это позволило смущенному общим вниманием Исику вяло промямлить: «Яйца-яйца… – И после паузы тоненько закончить кодой: – Тра-та-та!..»

– Ну вот, слышали? – Вера победоносно оглядела гостей. И, заметив пятно, с непосредственностью варвара, гонящего в церковь табун, добавила:

– Ну да, тут ребенок немножко разлил, так что, это трагедия? Я вас умоляю! Ну вот, а теперь можно и закусить. Ася, почему ты не зовешь всех к столу? Я, например, очень голодная…

Чтобы не упасть, мама ухватилась руками за спинку стула. Все было безнадежно испорчено. Светский прием вдруг превратился в обычную вечеринку, на которой не могло быть должного почтения ни к ритуалам, ни к подаваемым блюдам. Испачканная скатерть лежала как свидетельство утраченной невинности, и заждавшиеся угощения гости совсем расслабились. Они с облегчением хватали с блюд и тарелок яства, уже не смущаясь ни их изысканностью, ни количеством ножей и вилок. В довершение всего маленький Исик, которого Вера посадила рядом с собой, по недогляду умудрился сбросить на пол тарелку из драгоценного маминого сервиза и окончательно испортить скатерть, вывалив на нее коробочку со шпротами. Мама была убеждена, что Вера намеренно позволила ему закончить разорение стола. Но это было уже не столь важно.

Невозможно было даже оценить размеры приключившегося несчастья. Мамин смешной и хрупкий, как разбитая Исиком тарелка, сказочный мир держался на наивном желании уйти как можно дальше от той девочки, которая в раннем детстве боялась провалиться в грязное отхожее ведро. Она была готова убить Веру за бесцеремонность, за неотесанность и глумление над ее трогательным мирком, но… непривычный для мамы новый статус Веры да и само существование маленького Исика требовали к себе иного отношения, заставляли смотреть на многое по-другому. Когда в самом конце вечера мой папа взял Исика на руки и стал что-то ласково ему говорить, мама всерьез задумалась. До сей поры муж и двое детей казались ей достаточной гарантией того, что границы ее королевства надежно защищены. Но теперь… Теперь именно Исик показался ей страшной силой, способной уравнять ее с непутевой сестрой и, значит, вернуть обратно в ненавистное ей прошлое.

К тому времени маме уже исполнилось тридцать шесть лет. В сегодняшней Америке ее ровесницы только подумывают о том, чтобы завести ребенка, но в пятьдесят девятом году прошлого века в Советском Союзе женщина маминого возраста считалась почти старухой. А папе, который был старше мамы на четырнадцать лет, перевалило за пятьдесят. Дети уже подросли, но что-то же нужно было противопоставить маленькому Исику и его бесцеремонной матери. Что-то или кого-то… Вскоре решение было принято, и почти год спустя на свет появился я. По семейной легенде, из роддома домой меня несла на руках четырнадцатилетняя сестра, и теперь, желая ее поддразнить, я иногда спрашиваю, не роняла ли она меня по дороге. Уж больно неправильным я получился. Или, наоборот, слишком правильным?..

Сравнивая свое детство с детством сына-американца, я понимаю, что рос в очень скромных условиях. По приезде в Америку меня больше всего поразили не джинсы и колбаса, а продающийся повсюду апельсиновый сок. Когда-то, лет в десять, я с удивлением узнал, что из невиданных тогда сказочных фруктов апельсинов, оказывается, можно выжимать сок. Потому что кто-то из папиных друзей сделал мне неожиданный и невероятно роскошный подарок – маленькую консервную баночку с апельсиновым соком. Помню отдающий металлом горьковатый вкус этого сока, а еще помню свое отчаяние, когда баночка отчего-то вывернулась у меня из рук и упала, расплескивая по полу бледно-желтое содержимое. Чувство утраты было глубоким и острым. Впервые в жизни я тогда осознал, что, оказывается, ничего нельзя вернуть.

Но растили меня настоящим принцем. По крайней мере, Исику всегда казалось, что именно так принцы и живут – в светлом и чистом доме, где есть прислуга и много вкусной еды. Не знаю, как это могло случиться, но с моим рождением Вера вдруг утратила всякий интерес к сыну, как будто главным для нее был не сам ребенок, а стремление доказать сестре, что и она не хуже, что и у нее есть свое маленькое королевство… Исик рос заброшенным на руках у бабки Лизы, а потом часто и подолгу жил у нас. Как это всегда бывает, значительно позже, когда Исик стал взрослым и уже не нуждался ни в чьей опеке, в Вере опять проснулась лютая материнская любовь. Но это запоздалое и неуместное проявление чувств у Исика ничего, кроме тягостного раздражения, не вызвало.

Мы росли вместе, и если я был принцем, то Исик чувствовал себя куда менее комфортно. Хотя моя мама всячески старалась не подчеркивать разницу между мной и Исиком, годам к семи-восьми эту разницу я все же ощущал.

– Яша, – с величественным видом говорила мама папе, – сделай детям бутерброды с черной икрой.

Папа послушно делал нам с Исиком по бутерброду, но я видел, как мама, сама же стыдясь этого, сравнивала бутерброды и поворачивала тарелку так, чтобы мне достался тот, на котором икра была намазана гуще. Мама была щедрым человеком и не жалела икру, которая в те времена в Баку стоила недорого и была доступна всем желающим. Дело было в принципе: ведь ее сын – наследник сказочного королевства, а племянник – всего лишь дитя ее непутевой сестры.

Мы с Исиком

Дело в том, что однажды, когда мне было уже лет двенадцать, мама приревновала папу к Вере. Точнее, она решила, что Вера пыталась соблазнить папу. Имелись ли у нее для этого основания? Не знаю, не думаю. Но, как и полагается в любой мало-мальски серьезной гражданской войне, такие мелочи, как факты, не имели для мамы ни малейшего значения. Она была убеждена: коль скоро предпринятая Верой с помощью Исика атака на ее дом захлебнулась, а брешь удалось заделать мной, Вера не побрезгует разрушить сказочное королевство с другой стороны. Тем более что ее приходящий муж Мирза-Али вряд ли был способен помешать этому коварному замыслу. В мамином королевстве папа чаще всего играл роль статиста: не король, а так, принц-консорт. И конечно же, Вера интуитивно выбрала самое слабое звено маминой защиты…

Мама посвятила в подробности предполагаемого преступного плана Веры всех родственников – и отказала ей от дома. И это не обычный эвфемизм, скрывающий под собой яростные вопли и битье посуды. Мама именно отказала Вере от дома. В отличие от бабки Лизы и сестры, умеющих со вкусом поскандалить, мама была начисто лишена куража, необходимого для любой хорошей ссоры. Но скандал все равно разразился большой. Его результатом стало вовлечение в семейные разборки и нас с Исиком: нам было категорически запрещено видеться друг с другом. И Вера, и ее сын должны были быть изгнаны из сознания и памяти всех жителей нашего королевства. Но мы, кончено же, продолжали общаться. Это было даже интересно, совсем как в шпионских романах. Мы с Исиком тайком встречались где-нибудь в центре города, ходили в кино, лазили на Девичью башню, пробирались в пользовавшийся дурной славой Нагорный парк… В общем, нам было хорошо. А вот папа чувствовал себя скверно.

– Ася, – успокаивающим голосом говорил он в минуты затишья, – ну зачем ты так? Что ты придумываешь?

– Я тебя ни в чем не виню, но она… Думаешь, ей нужен ты? Нет! Ей никто не нужен, она хочет разбить семью: раз у нее нет, так и у меня быть не должно… Дети! – трагическим голосом восклицала мама. – Если вы посмеете общаться с этой… – Тут мама делала над собой усилие и выговаривала: – с этой тварью или ее сыном, то вы мне не дети!

«Дети» произносилось скорее для внесения должной патетической ноты: мои сестра и брат давно уже жили отдельно, так что обращалась она ко мне одному. «Дети» кивали головой, делали честные глаза и клятвенно обещали хранить верность королевскому дому и флагу. Но однажды случилось то, что когда-нибудь непременно должно было случиться: мама увидела нас с Исиком выходящими вместе из кинотеатра. Вот когда мне пришлось ощутить все тяготы гражданской войны на собственной шкуре. В доме разразилась жуткая гроза, прозвучали призывы к папе наказать меня как следует. Папе не хотелось этого делать, но тогда у мамы могли бы возникнуть сомнения в его собственной лояльности. Папа скривил лицо, раздул ноздри, изображая неукротимую ярость, и схватил меня за руку.

Я удивился и испугался. Меня редко наказывали: папа был человеком мягким и обычно ограничивался выговором. А тут… Но в самый последний момент, когда я уже сжался от предчувствия удара, что-то удержало его руку. Он замер, как будто прислушался к чему-то в себе, и его напускной гнев сменился искренней грустью. А занесенная ладонь бережно опустилась мне на голову.

– Да что же это я… – вдруг сказал папа и, обращаясь к маме, перешел на идиш.

Родители всегда так делали, когда хотели, чтобы мы, дети, не поняли, о чем они говорят.

Мой папа был атеистом и коммунистом, его приняли в партию на фронте, в сорок третьем. Но до революции он успел поучиться в хедере и был знаком с Торой. Может быть, эта история двух братьев – еврейского и мусульманского, – а также требование наказать сына, вызвали у него странные, неуместные для члена партии ассоциации. Потому что какими бы смешными и невинными не выглядели наши с Исиком проделки, в них, так же как когда-то в библейские времена, были круто замешаны любовь и страх, правда и ложь, надежда и отчаяние…

Моя память еще хранит прошлое, но за долгие годы жизни оно потускнело и съежилось, превратилось в едва различимую точку. Я ощущаю себя героем собственного романа, и мне становится не по себе при мысли о бесконечно повторяющейся человеческой истории…

Давно уже нет ни мамы, ни папы, ни Веры, ни Мирзы-Али, ни даже моего старшего брата. Следы маминого сказочного королевства развеяны по миру, и я с сожалением думаю о том, что теперь уже некому запретить мне общаться с Исиком…

Глава двенадцатая

Лутия

Каждый раз, когда мне предстояло сделать что-то важное, я обращался к Единому, и каждый раз убеждался, что только мой господин способен услышать и понять Его волю. Мне, дерзкому, нужно было либо плутать в потемках собственных догадок, либо слепо следовать за господином. С некоторых пор мой пророческий дар совсем не помогал мне. Наоборот, как испуганная женщина в объятом пламенем шатре, он вносил только смятение в и без того спутанные мысли.

К тому времени, когда Первенец вырос и окреп, я давно уже похоронил в глубинах памяти случайно открытую мною тайну его рождения. Одно время я мучился, не решаясь спросить господина, известно ли ему, кто настоящая мать Первенца. Но потом понял, что такой вопрос может только огорчить его: либо разрушит его блаженное незнание, либо откроет ему, что я посвящен в страшную семейную тайну. И хотя господин давно привык ко мне и, как мне кажется, полюбил своего преданного слугу, за обладание таким знанием он

Первенец радовал господина и прилежанием, и всем своим видом. С самого раннего возраста в нем чувствовался достойный наследник господина, его кровь и стать. По моим наблюдениям, Первенец даже обещал превзойти господина мужеством и умением повелевать. Недаром в нем, кроме благородной крови господина, текла кровь дикого и независимого племени его матери. О мудрости же его судить было рано, ибо господин еще не допускал Первенца к делам, которые бы требовали проявления качеств, столь необходимых для решения сложных и запутанных вопросов, постоянно возникающих у нашего народа.

Первенец рос, и, глядя на него, я представлял себе то великое и светлое время, когда он встанет во главе большого войска и мы с ним расширим и укрепим границы наших владений. Кто знает, не падут ли стены Бабеллы – той самой Бабеллы, из которой пришлось бежать господину, – под натиском воинов его сына.

Сегодня, когда все, о чем я рассказываю, давно уж случилось, мне стыдно признаваться звездам в своей глупости и наивности. Я совсем одряхлел и скоро уже перестану оставлять следы на песке, но теперь я знаю, что Единый никогда не ходит прямыми путями. Его воля требует от нас гибкости и умения видеть в темноте, свойственных большим кошкам, что ночами бродят по барханам, ища отбившихся от стада овец. Мой господин еще и потому величайший из живущих, что всегда умел отличать подлинное от наваждения, а важное от мелочей. Мне кажется, что иногда, как во времена бедствий, так и во времена благоденствия, он и сам не понимал, почему совершал тот или иной поступок. Но этот поступок всегда оказывался единственно верным, и воля Единого была выполнена.

Хотя воспитание Первенца занимало почти все мое время, я не мог не обратить внимания на то, как возвысилась в глазах нашего народа Шари. Теперь никто не мог позволить себе даже косого взгляда в ее сторону. Ведь она была матерью Первенца! Хайгайри же оставалась скромной служанкой, и только иногда я замечал в ее глазах, обращенных на Первенца, странный отблеск, заставлявший меня настораживаться. Пророческий дар мой, как я уже говорил, теперь только мешал понимать происходящее, но, по мере того как Первенец рос и становился красивее и мужественнее, а Шари царственней, я все больше терял покой. По ночам сон не шел ко мне, и я мучительно размышлял о том, что мне следует делать, забывая, что воля Единого проявляется во всем и что все случившееся – часть какого-то плана, важность и величие которого, мне, дерзкому, постичь невозможно.

Наверное, господин просто не хотел думать о том, кто является матерью Первенца. Ему было важно передать наследие и Завет, ибо, по словам господина, Единый объявил ему, что только от сына его сына начнется тот народ, которому уготовано великое предназначение. Но мне, старому глупому слуге, было страшно и за Первенца, и за господина, и даже за Шари, хотя звезды, которые я тревожу своим рассказом, знают, что никогда во мне не было приязни к ней. Это был мир моего господина – мир, настолько же непонятный, насколько непостижим Единый, – и я боялся, что по моему недосмотру он может быть разрушен.

Шари относилась к Первенцу без любви. С тех пор как я в последний раз заглянул ночью в ее шатер, прошло много лет, но Шари, кажется, так и не смогла простить Первенцу того, что он не был ее сыном. И Первенец отвечал ей тем же, насколько это позволяли наши обычаи. Под взглядом отца он каждое утро целовал край ее куннета, но в глазах его при этом не было и тени любви. Правда, я не заметил, чтобы и к Хайгайри Первенец относился иначе, нежели как к служанке его матери.

Но прошло время, и эти мои волнения оказались позабытыми, потому что господин начал передавать Первенцу знание о Едином. То, как Первенец понимал его слова, сначала нравилось мне, а потом стало пугать.

– Есть два пути принятия Единого, два жизненных пути, – говорил господин, обращаясь к Первенцу. – Это Путь Любви и Путь Страха. По воле Единого мы сами можем выбирать свой путь. Но, выбрав единожды, обязаны до конца жизни с него не сворачивать.

– Что дает Путь Любви? – спрашивал Первенец и недоверчиво улыбался.

– Путь Любви, – говорил господин, волнуясь и по давней привычке теребя пальцами бороду, – тяжел и опасен, ибо Единый, заботясь о нас, остается суровым и непреклонным. Он требует бесконечного проявления любви и послушания, свою же любовь дарит скупо, и только немногим посвященным до конца понятен этот путь. Любить Единого и следовать Его заветам трудно, но необходимо, потому что именно так ежеутренне заново создается мир. Идя Путем Любви, ты несешь Его любовь людям. Не только ты, но и седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Любовь. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– А что же тогда Путь Страха? – спрашивал Первенец, недовольно хмурясь.

– Путь Страха, сын мой, – отвечал господин с улыбкой, – это путь не мудреца, но воина. На этом пути ты тоже должен любить Единого, но еще больше бояться Его. Единый грозен и всемогущ, и ты несешь Его страх окружающим и славишь Его, призывая к повиновению под угрозой бед и проклятий. И седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Страх. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– Какой из путей выбрали вы, отец? – Первенец продолжал хмуриться и упрямо сжимал губы.

– Ни один из них, – отвечал ему господин, сдвинув брови. – Я еще ничего не выбрал. А какой из путей предпочел бы ты?

– Я?.. – Первенец недоверчиво посмотрел на отца, потом перевел взгляд на меня. – Я – воин, мой путь был бы Путем Страха. Я часто наблюдал, как и вы, отец, и ты, Лутия, добиваетесь своего мечом, а не любовью. А мне не нравится быть среди тех, кто проигрывает… Вы говорите, отец, что Единый любит нас. Но можно ли любить слабых и подневольных? Разве мы любим наших рабов? А они нас? Как любить сильного, повелевающего тобой? Его можно бояться, можно ненавидеть, но любить… Нет, мне кажется, любить следует равного себе, иначе… Вот вы,

В одно мгновение я понял, что господин знает о том, чье чрево подарило ему Первенца. Мне показалось, что он сейчас ударит сына, но господин только слегка подвинулся, чтобы лучи заходящего солнца не падали ему на лицо, и, преодолев себя, снова улыбнулся.

– Ты рассуждаешь слишком здраво для своих лет, – сказал он и пронзил меня косым яростным взглядом. Я хорошо знал этот взгляд. Господин был недоволен мною. Но ведь он сам приказал научить Первенца мужеству, и я с честью исполнил его волю. Воину мало толку от любви, а ее постоянная спутница жалость делает человека беззащитным там, где все решается только ударом меча.

Кончилось дело тем, что господин страшно наказал меня, удалив от Первенца, и, как будто для того, чтобы усилить мою боль и отчаяние, призвал презренного раба, погрязшего в своих нечистых делишках Нахора-Авилота, чтобы тот продолжил обучение его сына. Чему, спрашивается, этот подлый человек мог научить мальчика? Умению хитрить и исподтишка наносить удары? Мне опять приходилось сдерживаться, чтобы не пролить грязную кровь Нахора, когда он с победоносной ухмылкой проходил мимо. Кроме того, он теперь частенько пропадал в шатре Шари, очевидно, готовя какую-то новую подлость.

Даже сегодня, сидя под всепрощающими звездами, я не могу понять, почему в тот самый первый раз, когда Нахор бросился на нас в пустыне под Бабеллой, я не убил его и почему Единый до сих пор не наказал меня за малодушие и слепоту. Когда я смотрю через плечо и вижу надоевших мне бородатых спорщиков, я думаю о том, что весь наш народ состоит из людей, столь же далеких от праведной жизни, как и неблагородное йеменское племя Джурхум. Но Нахора следовало убить, потому что этот человек, как корыстный проводник верблюжьего каравана, заводил нас все дальше и дальше в пустыню бед и несчастий. Не знаю, что он говорил Первенцу, но вскоре тот стал смотреть на меня так, как никогда не смотрел сам господин, – с презрением и брезгливостью. Подозреваю, что мерзавец Нахор поведал Первенцу о моей неспособности к любовным утехам. Мальчик находился как раз в том нежном возрасте, когда тайны женских услад кажутся важнее всего на свете, и поэтому моя особенность выглядела в его глазах пугающей и даже позорной.

И тут случилось то, чего никто из нас не мог ожидать. Шари, бесплодная, как пустыня, Шари вдруг понесла! Наш народ возрадовался – как и в тот раз, когда ему было объявлено о предстоящем появлении Первенца. Мне иногда кажется, что нашему народу нужен только повод, чтобы с громкими криками резать овец и устраивать пиры. Хотя за те годы, что я провел рядом с господином, у меня была возможность убедиться, что людям вообще нравится проливать кровь, будь то кровь овцы или другого человека. Мне, дерзкому, кажется, что так угодно Единому. Иначе он создал бы нас другими. И неутомимые спорщики у костров могут дочиста сжечь свои бороды, а вместе с ними и языки, доказывая друг другу ничего не значащие пустяки, но они не догадываются о главном.

Первенец, ни о чем не подозревая, нетерпеливо ожидал появления брата или сестры, Шари сделалась еще более надменной, а господин… В последний раз такое лицо я видел у него в тот день, когда Шари осталась в Мицраме. Время от времени он растерянно оглядывался, как будто ожидал ангелов Джуда, чтобы получить от них объяснение случившемуся. Но в этот раз ангелы так и не появились. Шари снова, как и перед рождением Первенца, закрылась в своем шатре, только теперь ей не было нужды притворяться. Нахор – единственный мужчина, которого она, на правах родственника, допускала к себе, – сновал из ее шатра в шатер господина и обратно, одновременно разнося слухи и сплетни по всему нашему стану.

Однажды ночью, когда костры уже погасли и я, как обычно, улегся у входа в шатер господина, до меня дотронулась чья-то рука. Я поднял голову, и та же рука мгновенно закрыла мне рот, призывая к молчанию. По величине и мягкости ладони я сразу понял, что передо мной женщина. Такое уже случалось не раз. Молодые глупые женщины, привлеченные моим высоким положением слуги господина, иногда приходили ко мне по ночам, надеясь таким образом добиться каких-нибудь выгод для себя или своей семьи. Обычно я прогонял их ударами пастушьего посоха. Но в этот раз обладательница маленькой руки повела себя иначе. С неожиданной для женщины силой она рывком подняла меня на ноги и, храня молчание, потянула подальше от шатров. Только когда мы удалились не менее чем на сотню шагов и из-за туч вышла луна, я увидел, что за руку меня держит Хайгайри. Она беспокойно оглянулась и, придвинувшись ко мне так близко, что я различил исходящий от нее легкий запах хны, что-то зашептала мне на ухо.

За те годы, что Хайгайри провела с нами, она так толком и не научилась языку нашего народа. Поэтому я с трудом понял, что ей нужно. Первенцу, по словам Хайгайри, грозила страшная опасность. Теперь, когда Шари сама забеременела, чужой сын ей был не нужен, более того, опасен, потому что наследовал бы господину. Хайгайри была убеждена, что если Шари подарит господину сына, то судьба Первенца будет решена. Она уже видела, как Шари шепталась об этом с Нахором. Но стоило Хайгайри войти в шатер, как они отпрянули друг от друга и в их помертвевших на мгновение глазах отразилась судьба, которую они готовили ее сыну, Первенцу господина.

По словам Хайгайри, лишь я один мог уберечь от беды Первенца, которого, и она знает это точно, люблю как собственного сына. Только Единому и звездам известно, как я растерялся тогда, и растерянность моя была недостойна мужчины. Я чувствовал, что Хайгайри права, что Первенца действительно могут убить, свалив это убийство на дикого зверя или не менее дикие племена, но не понимал, как мне уберечь его. Особенно теперь, когда господин доверил Первенца Нахору. Придвинувшись ко мне еще ближе, Хайгайри горячо зашептала, что знает только один верный способ спасти Первенца, но не может справиться сама, потому ей нужна помощь. Когда я попросил ее объяснить, чего же она хочет от меня, мне показалось, что я ослышался, не понял того ломаного языка, на котором говорила Хайгайри. Но она снова и снова повторяла одно и то же, и я онемел от ужаса. Мои чувства раздвоились как язык ядовитой змеи, – и жалили столь же болезненно и беспощадно.

Я ничего не

Звезды уже начали бледнеть, совсем как сейчас, уступая место солнцу, а я все еще сидел, мучаясь и не понимая, как мне поступить. Вспомнились наставления господина, которые он давал Первенцу… Но я всего лишь старый слуга, где мне разобраться в том, какой из путей следует выбрать. Что в этом случае будет Путем Любви, а что Путем Страха? Может быть, думалось мне, я все время оказываюсь посвященным в не предназначенные для моего ума дела, и поэтому Единый, которому я надоел своими неловкими поступками, хочет сейчас, чтобы я ушел в пустыню и никогда не возвращался? Но покинуть господина в такой момент было бы проявлением такой страшной неблагодарности, что даже подлый Нахор имел бы право отвернуться от меня.

Когда солнце начало припекать так, что перед моими глазами поплыл красный туман, я понял: есть еще один путь, самый простой. Поскольку Нахор является главным помощником Шари в заговоре против Первенца, то я должен убить его. Вряд ли Шари рискнет в таком деле довериться кому-нибудь еще, кроме этого негодяя. То, что после этого я должен буду умереть от руки своего господина, не волновало меня. Зачем жить, если не можешь исполнить своего предназначения?

Но выполнить задуманное оказалось совсем непросто. Нахор-Авилот, словно почувствовав опасность, все время держался около господина, отлично понимая, что в этом случае я не смогу выпустить его подлую кровь. Ибо нарушить запрет господина прямо у него на глазах значило бы нанести ему несмываемое оскорбление. Время шло, а у меня так ничего и не получилось. Я уже говорил, что в делах, которые нельзя решить мечом, теряю способность соображать и предсказывать будущее хотя бы на шаг вперед.

Шари, избалованная и надменная Шари, сама помогла мне. Наверное, тяжесть первой беременности помутила рассудок Шари, и обычная расчетливость изменила ей. Весь наш стан слышал, как она кричала, когда начались роды. Но кричала она не от боли и не от страха. Я первым прибежал на крики и увидел господина, стоявшего перед ее шатром. Все это время он относился к Шари, как к сосуду с драгоценной жидкостью, и теперь эта жидкость могла расплескаться от ее гнева, лишая господина ребенка от любимой женщины. Потому что, несмотря ни на что, господин любил Шари великой любовью. А она требовала от господина невозможного: чтобы он лишил Первенца его права, давая возможность наследовать ее сыну. Мне показалось, что в отчаянии господин может убить и Шари, и ребенка – еще не родившегося, но уже ставшего причиной его горя. Но господин опустил голову и замер, как будто прислушиваясь к чему-то. Странная мысль пришла мне в голову: уж не просит ли господин Единого послать ему дочь? Ведь только появление на свет девочки могло бы избавить господина от необходимости делать ужасный выбор.

Вспоминая те давние времена, я думаю, что именно тогда Единый впервые пожелал, чтобы мой господин выбрал наконец один из двух путей принятия Его воли. Но господин колебался, ибо в нем, попеременно побеждая друг друга, уживались и Страх, и Любовь. Он все еще старался понять, что ему делать, когда из шатра Шари раздался крик новорожденного и старая полуслепая служанка, помогавшая в родах, сообщила господину, что Шари принесла мальчика. Господин упал на колени, и я отвернулся, чтобы не видеть его лица.

Наступила тяжелая пора. Единый, недовольный господином, послал нам мор и засуху, и овцы наши сильно ослабели. Но сами мы ослабели еще больше. Чувствуя нашу слабость, соседи, которых мы обычно держали в страхе, подобно нумхат, злобным птицам мертвых, стали нападать на наших пастухов, захватывать пастбища и угонять наши стада. А господин все не мог сделать выбор, и время по велению Единого как будто остановилось. Казалось, даже воздух вокруг нас сгустился, сделался липким, как смола ливанского кедра, и все страшнее становилось нам, окружавшим господина. Потерял свою былую наглость подлый Нахор-Авилот, так и не вышла из шатра Шари. Растерянно бродил между нами Первенец, пытаясь понять, что происходит. А забытый всеми Второй плакал навзрыд на руках у кормилиц. Я же, бедный слуга, метался, не зная, как помочь господину, вопрошая Единого и не слыша никакого ответа.

Но все проходит, все исчезает в бездне времени, и только звезды, которые сейчас, съеденные солнечными лучами, уже почти погасли, останутся неизменными и завтрашней ночью, и тогда, когда даже след от меня, дерзкого, сотрется и превратятся в прах многие еще не рожденные. Эта мысль странным образом успокаивает меня, потому что все мои проступки кажутся мне теперь мелкими и ничего не значащими в глазах Единого. Но тогда, в одну из мучительно жарких бессонных ночей я решил, что наступил момент, ради которого я жил, и Единый, выпустив из рук нить моей судьбы, позволит мне сделать то, ради чего я посвятил свою жизнь служению господину. Кто, если не я, сделает это? Кто, если не я, освободит господина от необходимости жестокого выбора? И пусть на мою голову падет гнев и презрение нашего народа!

Но что я мог знать о будущем и о собственном предназначении?

На следующий день, в самый разгар полуденной сиесты, когда никому не пришло бы в голову бродить под сжигающими лучами солнца, и даже овцы, сбившись в кучу, искали тени, я пробрался в шатер Первенца. Быстро скрутив ему руки и замотав лицо старой сомлой, я взвалил его на плечи и выскочил из шатра. Первенец был настолько ошеломлен моим появлением, что даже не подумал сопротивляться. Не таясь, готовый убить любого, кто попытается помешать мне, никем не замеченный, я выбежал со своей ношей из сонного стана и после некоторого раздумья направился на юг. Там начиналась великая пустыня, и никто не стал бы разыскивать безумцев, решивших углубиться в нее.

Невзирая на палящее солнце, я бежал,

Первенец уже успел оправиться от удивления и страха. Он внимательно смотрел на меня, и мне приятно было видеть, что мои уроки не прошли даром. Он совсем не боялся и ждал, что я скажу. Я устроил ложе из старых пальмовых ветвей и накормил Первенца финиками, которых, в отличие от воды, у нас было много, стараясь за этими мелкими делами укрыться от его вопрошающего взгляда. Но Единый внезапно надоумил меня.

– Ты, – сказал я, не отводя глаз от его пылавшего лица, – только начал проходить науку мужества. Для того чтобы наследовать твоему отцу и встать во главе нашего народа, ты должен многое понять и многое совершить. Потрогай мою ладонь. Она огрубела от меча и посоха. Но для этого мне пришлось пройти через множество испытаний. Только так рука юнца становится рукой воина. Понятно ли я говорю?

– Понятно, – Первенец с сомнением покачал головой, – но значит ли это, что я должен выбрать Путь Страха? Потому что это – путь мужчины, а не трусливой овцы… И еще скажи мне, Лутия, если знаешь, для чего Единому рабы? Разве Ему нужно пасти скот? Или носить воду? Не приятнее ли было бы Ему иметь дело с вольными людьми?

– Видишь ли, – сказал я смущенно, – я старый слуга, и не мне вмешиваться в дела моего господина. А тем более в дела Единого. Я учу тебя только самым простым вещам…

– Ты мне лжешь, Лутия! – возмущенно воскликнул Первенец, и я с удовольствием увидел впервые проявленный мальчиком гнев, достойный настоящего мужчины. – То, что ты говоришь, заставляет меня выбрать Путь Страха. Я не наказываю тебя только потому, что сам не верю в Путь Любви! Но это не умаляет твоей вины. Когда мы вернемся, я скажу отцу, чтобы он примерно наказал тебя за ложь.

Впервые мне пришлось опустить перед ним глаза. Я понял, что Первенец, оказавшийся без отцовской опеки, почувствовал себя моим полноправным господином. И от этого бремя ответственности становилось все больше, а груз на моих плечах тяжелее.

Солнце уже почти взошло, истаяли далекие звезды, которым я успел надоесть своими жалобами. Но даже сейчас меня охватывает дрожь, стоит только вспомнить тот день. В своем блаженном неведении Первенец не мог и помыслить, что у меня, презренного слуги его отца, хватило бы духу лишить его права первородства. Продлись наш разговор еще немного, и под взглядом Первенца моя решимость растаяла бы, как предрассветный туман под лучами солнца. Еще немного, и я отвел бы его обратно в стан отца. Но Единому было угодно, чтобы случилось иначе. Он послал мне недостающее мужество.

Краем глаза я заметил какое-то движение в темноте и успел вскочить на ноги. Я уже не был так быстр, как прежде, но успел-таки нанести несколько хороших ударов мечом, прежде чем на меня навалились и, набросив аркан на шею, лишили сознания. Как только оно снова пробудилось во мне, я понял, что крепко скручен и давно уже лежу лицом вниз на холодном, забившем глаза и рот песке. Но не моя судьба волновала меня. Я с ужасом представил себе, что могло случиться с Первенцем, красивым и стройным мальчиком, – и застонал, проклиная свое бессилие. Стон привлек внимание. Чьи-то руки схватили и подняли меня и, к своему удивлению, я увидел сидящего у кем-то разведенного костра Первенца, а вокруг него стояли люди в изношенной до дыр одежде пустынных жителей. Непохоже было, чтобы они собирались нанести ему какой-нибудь вред.

Я тут же убедился в своей правоте, потому что Первенец повернулся ко мне и засмеялся. Не буду скрывать, в этот момент ноги отказались повиноваться мне, и я упал на колени, благодаря Единого, не позволившего свершиться страшному злодейству. Но Первенец неверно понял мой порыв. Он улыбнулся еще шире и подал знак, чтобы меня подтащили поближе. Удивительно, но неведомые мне воины тут же исполнили приказание, хотя оно исходило от мальчишки, о первородстве которого эти люди не могли иметь никакого представления.

– Ну что, Лутия, – мстительно спросил Первенец, – не удался твой подлый план? Ты плохой слуга, Лутия. Авилот давно говорил мне об этом.

Тут выдержка изменила ему, и, вскочив на ноги, Первенец закричал ломающимся голоском:

– Ты хотел украсть меня у отца? Молчи, я все знаю! Ты продался женщине, которая лживо называла себя моей матерью и чей сын, последыш, пойдет теперь Путем Любви. Ну что ж, пусть будет так! Путь Любви – путь слабых. Но ты успел научить меня мужеству, и потому я избираю Путь Страха. Перед ликом Единого я приказываю удавить тебя, ибо так положено поступать с предателями!

Он снова подал знак, и те же руки ухватили меня покрепче, а шею опять сдавила петля. Я всегда был готов к смерти, но все же почувствовал облегчение, когда в свете костра промелькнула знакомая фигурка, и я узнал Хайгайри, которая что-то кричала на незнакомом мне языке. Петля на шее ослабла, и меня, полуживого, отбросили в сторону. Я поднял голову и успел увидеть, как Хайгайри целует Первенца, а собравшиеся вокруг костра мужчины становятся перед ним на колени. Убедившись, что ему не будет причинено никакого вреда, я позволил себе снова потерять сознание.

Глава тринадцатая

После

В тот день Рита была на работе с раннего утра и сама открыла мне дверь. По непривычной суетливости, с которой она передвигалась из комнаты в комнату и перекладывала бумаги, в беспорядке валявшиеся на всех столах, я понял, что сегодня будет необычный день. И внутренне обрадовался, потому что

– Согласитесь, Паша, удивительная это вещь – американская идеология.

Сложив губы трубочкой, Рита вертела ступней, с интересом разглядывая туфлю.

– В принципе, общества без идеологии не существует, – продолжила она после небольшой паузы. – И вот по телевизору нам с вами рассказывают о том, что, оказывается, только туфли за пятьсот долларов могут сделать женщину счастливой. А автомобиль, сравнимый по стоимости с неплохим домом, – единственное, ради чего должен жить мужчина. В общем, работай, аккуратно плати налоги и долги по кредитным карточкам, и будет тебе счастье. А счастьем как раз и называется обладание всем тем, что нам показали на экране вчера – или покажут завтра. Если вслушаться повнимательнее в декларируемые нашим обществом ценности, то получается, что даже апостол Петр впускает душу в рай только после тщательного изучения ее кредитной истории. По сути агентства, собирающие кредитную информацию, заменяют на территории США суд Божий. Ну а дальше все зависит от веры. Кому-то банкротство отпускается через десять лет пребывания в кредитном аду, а кому-то гореть там целую вечность… Но вот ведь какая штука: известно, что коли не согрешишь, то и не покаешься. Иными словами, какая может быть кредитная история, если ничего не брать в кредит? Вот и получается, что люди всю свою жизни только и делают, что сначала исправно влезают в долги, а потом столь же исправно с ними рассчитываются. И если вы, Паша, скажете мне, что все это не продуманная и тщательно распланированная идеологическая система, то я усомнюсь в ваших интеллектуальных способностях… Но знаете, что касается туфель, то они не так уж неправы. Действительно, славная обувка. Особенно если приходилось носить и другую… – Рита искоса посмотрела на меня и досадливо взмахнула рукой. – Ах, не считайте меня легкомысленной! – воскликнула она. – Сейчас вы поймете, что я не просто болтаю, а подвожу вас к тому, чем нам здесь приходится заниматься. Согласитесь, что система создания и проверки кредитной истории – это ведь тоже проверка на вшивость. Но я хотела рассказать вам совсем другую историю. – Рита помолчала, провела пальцем по ранту туфельки и удовлетворенно вздохнула. – Мелочи, мой друг Пашенька, самые незначительные мелочи, если им уделить должное внимание, иногда приводят нас к совершенно удивительным открытиям. – Рита опустила ногу и с сожалением отвела глаза от туфель. – Только вдумайтесь, и вы поймете, что двигателем прогресса является отнюдь не реклама. Хотя о рекламе у нас с вами еще пойдет речь. Причем именно сегодня, потому что нынче пятница, мы с вами отправляемся на бал, и я прошу предупредить жену, что вы вернетесь домой довольно поздно. Надеюсь, ваша жена не очень ревнива.

Я не успел удивиться и ответить, что жена у меня, увы, чрезвычайно ревнива, как входная дверь распахнулась и в офис влетел Феликс. Он всегда появлялся стремительно, оглушительно хлопая дверьми и по-медвежьи рявкая что-то вместо приветствия. Странно было слышать этот низкий тяжелый бас, исходящий из его тощей груди. Прорычав: «Здорово всем!» так, что оконное стекло нервно звякнуло, Феликс резким движением придвинул к себе свободное кресло, бухнулся в него и, потирая руки, расхохотался. Стакан на столе отозвался на его смех глухим дребезжанием.

– Вы не поверите, – произнес наконец Феликс и хитро прищурился, – такое просто невозможно придумать. Павел, учитесь у жизни! Вот где пэ-вэ так пэ-вэ! Гениально! Слов нет! Просто и с удивительным вкусом! Вот это, я понимаю, проверочка!

Рита недовольно скривилась и тут же потребовала от Феликса не мучить нас и не говорить загадками, а рассказать, в чем дело.

– А дело вот в чем, – Феликс сладко улыбнулся. – Значит, пару часов назад в автобусе, следующем по маршруту «Би-три» в Бруклине, ехала некая старушка по имени Сюзанна Томсон. Ну ехала и ехала, да вот беда, страдает миссис Томсон такой неприятной и где-то даже неприличной болезнью, как метеоризм. Ну и натурально, непосредственно в автобусе случился с ней приступ флатуленции. То есть, говоря обычным языком, газы, бродящие в кишечнике миссис Томсон, неожиданно вырвались наружу, и она громко пукнула. Находящийся в том же автобусе вооруженный полицейский в гражданском принял данную прискорбную флатуленцию за применение боевого оружия и тут же открыл прицельный огонь на поражение. В результате трое пассажиров убито, восемь ранено. Причем, что удивительно, сама мадам Томсон каким-то чудом осталась жива и невредима. По свидетельству очевидцев, она еще несколько раз, теперь уже от испуга, оглушительно испортила воздух, после чего полицейский отбросил от себя пистолет, упал на пол автобуса и закричал, что сдается. Пресса сообщает, что мэр города уже принес свои соболезнования семьям погибших и отдал распоряжение о награждении бдительного копа орденом «Пурпурное сердце» за храбрость и высокий профессионализм… Вот это «проверка на вшивость»! Эх, нам такого в жизни не спланировать!

– Вот вам пища для размышлений, – сказала мне Рита. – Но сегодня вечером вы увидите другую пэ-вэ, несколько иного размаха.

Я хотел было задать Рите давно занимавший меня вопрос, но не успел: как всегда, Рита угадала мои мысли. По правде говоря, я уже стал привыкать ко многим странностям своих работодателей. Временами мне казалось, что я давно знаком и с Ритой, и с Феликсом, только никак не мог вспомнить, где и когда их видел.

– Вы, Паша, наверное, хотите спросить, почему мы потратили столько времени и сил на столь незначительную по результату проверку доктора Гробового? Все очень просто. Не забывайте, что мы работаем не сами по себе, а для заказчика. Зачем ему это нужно – не наше с вами дело. Заказчику, как говорится, виднее. Кроме того, разве вы сами не почувствовали некоторое удовлетворение от спектакля, невольным зрителем которого тогда оказались? Ну да ладно, сегодня вы увидите иной масштаб и иное направление проверки. Потому что мы с вами отправляемся на бал, посвященный десятой годовщине основания знаменитой в русском Нью-Йорке торговой компании «Златоуст».

От неожиданности я подскочил в кресле. Дело в том, что даже в обществе Риты я не мог появиться на этом балу без приглашения. Я знал эту компанию, знал ее владельца и многих других бизнесменов, которые наверняка будут на этом балу. Кроме того, в таких случаях владелец компании, стремясь вызвать широкий общественный

– Да не волнуйтесь вы так, Пашенька! – Рита понимающе покачала головой. – Мы вас так оденем и загримируем, что жена родная не узнает. Кроме того, вы будете представлены как очень богатый человек, так что если кто и станет приглядываться к вам, то не в лицо будет смотреть, а постарается заглянуть в бумажник. Ручаюсь, вам будет крайне полезно принять участие в предстоящей пэ-вэ. Там будут сливки нашего общества… русскоязычного, разумеется.

Рита окинула меня проницательным взглядом.

– К тому же что-то подсказывает мне, что вы получите большое удовольствие от увиденного. Соедините, так сказать, полезное с приятным.

Рита не ошиблась. Впрочем, мне начинало казаться, что она вообще никогда не ошибается. В специально заказанном роскошном лимузине мы с Ритой подъехали к «Герострату» – ресторации, которая, согласно представлениям ее владельцев о роскоши, должна была поражать воображение посетителя. Здесь любили проводить банкеты и, как теперь говорят, корпоративы различные фирмы и общественные организации. Здесь же с особой помпой праздновались дни рождения и бракосочетания.

Мы неторопливо вышли из машины, и первый, кого я увидел у входа в ресторан, был владелец компании «Златоуст» Георг Пигмеев-Златоуст. По-видимому, он лично встречал наиболее значимых для него гостей. Рита явно относилась к их числу, потому что Пигмеев тут же изобразил улыбку на своем жирном лице с выпяченной влажной нижней губой и бросился целовать ей руку. От такого галантного жеста Рита уклонилась, поспешно ухватив меня под локоть, но тут же улыбнулась Пигмееву в ответ и сообщила, что бесконечно рада снова встретиться с работниками столь замечательной компании, известной не только своими достижениями в коммерции, но и вкладом в общественную жизнь русскоязычной общины города; а также лично с самим Георгом – человеком, несущим в массы, наряду с колбасой и карбонатом, подлинную культуру. Мне показалось, что Рита переигрывает, но Пигмеев принял ее затейливые выражения за чистую монету, скромно покивал головой и попросил представить ее спутника. На секунду мне стало не по себе: грим действительно был замечательный, я сам себя не узнавал в нем; но все же, пожимая руку Пигмееву, почувствовал, что моя ладонь стала предательски мокрой от пота. Пигмеев виду не подал, но я заметил, как после рукопожатия он украдкой отер руку о брюки.

– Познакомьтесь, Георг, – светским тоном процедила Рита, – это господин Блум из Дублина. Занимается рекламой.

И незаметно подмигнула мне. К счастью, Пигмеев не был знаком с творчеством Джойса и подвоха не заметил.

Пообещав поболтать с Пигмеевым чуть позже, Рита уверенно повела меня в банкетный зал. Хотя народ все еще толпился в вестибюле вокруг стола, за которым стояла симпатичная деваха в платье с глубоким, как Марианская впадина, декольте. Она бойко раздавала какие-то бутылочки с яркой этикеткой. Народ активно потреблял халявное питье, так что наше с Ритой появление осталось почти незамеченным. Это помогло мне освоиться с новой ролью, и уже без трепета я ловил на себе короткие равнодушные взгляды бывших коллег. Перед невысокой эстрадой в свете прожекторов стоял известный всему русскоязычному Нью-Йорку конферансье и поэт Михаил Проскользон и, запрокинув голову, пил из той самой бутылочки. Неподалеку, приобняв за плечи какую-то девицу, сидел известнейший радио- и тележурналист Виктор Мотороллеров. А сбоку, помахивая зажатой в руке вилкой, что-то рассказывал соседу знаток каббалы и общественный деятель Йош Сундуккеев. На другом конце зала, подальше от Мотороллерова, царственно восседала народная сказительница и местная интеллектуалка Виолетта Агройсен… В общем, обычная для таких мест преуспевающая бизнес-публика. Ничего не изменилось с тех пор, как я покинулэтотмирок. Да и наивно было бы предполагать, что здесь что-то могло измениться. Зато я почувствовал, как сильно изменился за эти годы сам…

В зале стояла многообещающая полутьма, народу было много, веселье только-только начинало разгораться. Мы с Ритой уселись за небольшой столик в нише под бронзовым бра в форме подозрительно знакомой руки с факелом. Видимо, у посетителей должно было сложиться впечатление, что в стене замурована статуя Свободы, а факел освещает дорогу хозяину заведения и его гостям. Мне же пришло в голову, из всех американских свобод он использовал только те, которые считал полезными для себя, напрочь игнорируя все остальные.

– Угощайтесь, господин Блум, – иронично сказала Рита, – угощайтесь и слушайте. Нам с вами досталось замечательное местечко: все видно, все слышно, а до нас никому и дела нет.

Я оглядел уставленный изысканными закусками стол и пододвинул к себе блюдо с семгой: после длинного дня я внезапно почувствовал волчий аппетит. Этот столик в нише был выбран Ритой неслучайно, и я догадывался, что наш ужин может оказаться хоть и обильным, но непродолжительным.

– Правильно, – одобрительно заметила Рита, – ешьте, Паша, не стесняйтесь. Только ничего не пейте, кроме воды. А я пока расскажу о гостях, иначе вам будет не так интересно. Ну, некоторых вы знаете. В частности, ваших бывших коллег я вам, конечно, представлять не буду. Только кое-что освежу в памяти. А вы, пережевывая пищу, попробуйте войти в роль приехавшего по рекламным делам из Дублина господина Блума и посмотреть на всех отстраненным взглядом.

Сама Рита к еде даже не притронулась. Она внезапно посерьезнела, как будто собиралась с мыслями, и ее глаза уже не блестели так живо и ярко, как минуту назад.

– Так вот, – начала Рита, – важных гостей с их женами, любовницами, а также неизвестно откуда взявшимися девицами тут больше сотни, так что не стоит и пытаться перечислить всех. Но наиболее заметных все же назову. – Рита сделала паузу, разглядывая собравшихся, и глаза ее стали совсем грустными. – Итак, – продолжила Рита, – позвольте вам представить доктора Евсея Кунштюкова. Вот он, видите, за тем столом, с густыми черными бровями. Единственный, который не улыбается. Он никогда не улыбается, и его можно понять. Когда-то в Советском Союзе его выгнали с третьего курса медицинского института. С тех пор он возненавидел и медиков, и официальную медицину. Поэтому занимается медициной нетрадиционной и, пользуясь недостаточно четкими определениями в законах, принимает пациентов в офисе, который открыл для него Пигмеев. Утверждает, что способен излечить рак в любой стадии. И знаете, отчаявшиеся люди к нему ходят…

Рита внимательно посмотрела на меня, и мне показалось, что она прочесывает мои мысли в поисках одной-единственной, ей необходимой.

– Позвольте, – спросил я, чтобы отвлечься от этого неприятного ощущения, – а Пигмеев-то что?..

– А что Пигмеев? – Рита скривила рот. – Пигмеев, разумеется, знает, но он ни при чем. Он же никого не обманывает, верно?

Ну что ж, пойдем дальше. Тут немного веселее. Этого, который не умеет пользоваться салфеткой, темненького такого, вы, пожалуй, узнали.

– Ну да, – не удержался я, хорошо знакомый с этим деятелем культуры, – как же, еще в родном Андижане он в них много лет на базаре персики для покупателей заворачивал.

– А вы, Паша, злой, – удовлетворенно заметила Рита. – Но продолжим. Вон там сидит владелец этого ресторана, большой друг детей и животных господин Матвей Игогоев. Много лет он возглавлял различные благотворительные организации, потом, как водится, немного посидел в тюрьме… Но, в отличие от вас, Паша, умудрился заработать не один миллион долларов на любви американцев к сиротам и брошенным животным. Теперь вот обзавелся рестораном… Рядом с ним тоже бизнесмен – и тоже филантроп – покровитель искусств Максимилиан Гурнешт. Ну, тут ничего особенно интересного. Открою вам, Пашенька, секрет: биографии большей части местных бизнесменов просто до смешного похожи друг на друга. И сами они до смешного одинаковы. Им всем не хватает почестей и славы, их обуревает непреодолимое желание остаться в истории человечества не с помощью заработанных на протухшем мясе или попросту украденных миллионов, а благодаря своим успехам в общественной и культурной жизни. Сколько их тут сейчас закусывает и выпивает, выпивает и закусывает в окружении жен, любовниц и просто девиц без числа… Посмотрите на них: вон там – Жукман, Прельштейн, а чуть дальше – Демагогишвили, Подляков, Сосоев… Эх, вот где для нас поле непаханое, право слово!

Рита подперла голову рукой и мечтательно прикрыла глаза. После рыбы мне захотелось пива, и я с вожделением посмотрел на стоявшие в центре стола бутылки со спиртным. Но Рита не дремала.

– Только воду, Паша, только воду, потом сами же благодарить будете. Ну что ж, продолжим. Хочу обратить ваше внимание на гвоздь нашей сегодняшней программы Василия Сосикина. Но с ним вы, кажется, знакомы.

Я действительно знал Сосикина. Когда-то мы сталкивались на радио, где Сосикин вел свою программу, посвященную правильному питанию. Он владел магазинчиком «Сила фарта», в котором продавал какой-то таинственный продукт «Оконечный-Эс», выделенный им особым путем из натуральных продуктов. Запомнился он мне тем, что однажды провел в прямом эфире викторину, в которой предложил угадать название планеты нашей Солнечной системы из шести букв. Никто из слушателей не угадал. Да и не мог бы угадать, потому что в конце Сосикин объявил, что это Солнце.

– Послушайте, – сказал я ему тогда, – но ведь Солнце не планета, а звезда! Зачем же проводить викторину по астрономии, да еще на радио, если вы сами не знаете элементарных вещей?

– Ну-у, – недоверчиво протянул маленький толстенький Сосикин, – как же не планета, когда оно такое большое, а звезды вон какие маленькие. Так что ваше утверждение нуждается в доказательствах…

– Вы еще скажите, что Земля – центр Вселенной! – уже не сдерживаясь, закричал я. – Солнце – звезда, и никаких доказательств тут не требуется!

– Господи, – по-бабьи запричитал Сосикин, – ну какой же вы нервный, прямо слово сказать нельзя! Так культурные люди не спорят…

Рита слегка подтолкнула меня под локоть, потому что в этот момент эстрада ярко осветилась, и Проскользон вместе со знаменитой радиоведущей Джульеттой Марвихер открыли вечер. Они заливисто хохотали над собственными шутками и каламбурили, составляя стишок со словом «попа». Потом на сцену вышел сам Георг Пигмеев-Златоуст. Он напомнил присутствующим об этапах славного пути, который прошла его компания за последние десять лет…

– Пашенька, – Рита дернула меня за рукав, – вы, кажется, отвлеклись, а ведь скоро начнется самое интересное, ради чего я вас и пригласила. А ваши язвительные комментарии могут кого-нибудь навести на мысль, что вы просто-напросто завистник.

Она взмахнула рукой, пресекая мои возражения, и тут же улыбнулась:

– Паша, помните – желчь, конечно, не кровь, но проливать ее попусту все же не стоит…

На эстраде Пигмеев кое-как закончил свою речь и спустился в зал. А вместо него снова появился Проскользон.

– А сейчас, дорогие друзья, – сладким голоском пропел он, – у нас для вас ба-а-льшой сюрприз! Сегодня у нас в гостях иллюзионист, престижи… предисти…

Проскользон запнулся: трудное слово явно ему не давалось. Но тут же вывернулся:

– В общем, у нас в гостях фокусник и гипнотизер Феликс Гамельнский! Маэстро, прошу!

Я не очень удивился, когда на эстраду с поклонами вышел Феликс, облаченный в черный фрак. Фрак скрадывал его худобу, а крахмальная манишка, сияя в лучах света, оттеняла черные пронзительные глаза. Никогда не замечал, что у Феликса такие глаза… Может быть, это не Феликс? Да нет, вроде бы он. Но вот глаза… Я смотрел на него, не отрываясь, и вдруг его глаза как будто придвинулись ко мне вплотную, а в глубине огромных зрачков что-то призывно зашевелилось…

– Пашенька, – раздался голос Риты, – вы в глаза ему сейчас не смотрите, хорошо? Хоть вы и не пили спиртного, но все же… Лучше обратите внимание на зал, это будет интересно.

Я с трудом отвел взгляд от Феликса и повернулся к зрителям. Даже в полумраке было видно, что все сидящие за столиками напряженно смотрят на Феликса. Бросилась в глаза фигура Сундуккеева, который, чуть привстав, размахивал перед собой вилкой с насаженной на нее котлетой по-киевски. Прямо за ним в полутьме белела седая бородка открывшего рот Мотороллерова, а еще дальше какая-то девица с эффектными выпуклостями громко икала и никак не могла остановиться.

– Ну-с, – после томительной паузы со значением произнес Феликс, – приступим, пожалуй. Для начала что-нибудь легонькое. Сегодня мы будет играть в детский садик, и вашим воспитателем буду я. Итак, проверим, насколько хорошие и послушные у нас детки!

Бас Феликса с каждой минутой становился все тяжелее и обволакивал, опутывал по рукам и ногам, лишал воли, от него кружилась голова… Я слышал, что бывают очень сильные гипнотизеры, но впервые в жизни испытывал действие гипноза на себе.

– Паша, – тревожно зашептала Рита, – Паша, очнитесь! Не думала я, что вы такой гипнабельный… Возьмите себя в руки немедленно!

Почти насильно Рита сунула мне в руку бокал с ледяной газированной водой, я отхлебнул из него, потом отхлебнул еще раз – и стал приходить в себя. В зале к этому моменту не было ни одного человека, включая официантов, кто бы не смотрел на Феликса. Сундуккеев, устав махать вилкой, опустился обратно на стул, Мотороллеров закрыл рот, икающая девица наконец замолчала… У меня появилось ощущение, что зал как будто причесали огромным гребнем:

– Итак, чем бы, детки, вас порадовать? Ну, денег у вас, как говорится, куры не клюют, про одежку и говорить нечего – одеваетесь вы в Париже и Риме, от лучших кутюрье. Так что и не знаю даже… А-а, придумал! Кто из детишек хочет нам рассказать стишок или сказку? Ну? Есть такие?

Тут со своего места неуверенно поднялся Сосикин и на толстеньких ножках, чуть отклоняясь всем своим рыхлым тельцем назад, засеменил к эстраде.

– А-а, так это Вася! – Феликс поманил Сосикина рукой, и тот покорно взобрался на возвышение. – Молодец! Ну что, Вася, будешь стишок читать или…

– Я лучше прозу, – пискнул Сосикин. – Можно?

– Можно, – разрешил Феликс, – валяй, Вася, прозу. Но только громко и обязательно с выражением…

– Да, конечно, – Сосикин послушно склонил голову набок и громко, как юный пионер, объявил: – Проза жизни! Вот, вижу, тут сидят многие… ну которые мои клиенты. Они покупают мой продукт «Оконечный-Эс» и очень даже довольные, потом еще приходят. Вон жена нашего Пигмеева, мадам Матрена Колобахина, раз пять уже прибегала за добавкой. Она, правда, все старается бесплатно получить… И остальные, вот хоть мадам Агройсен или господин Игогоев с женой. И все знакомые его, ну как бы это сказать… девушки… Потом, кто еще? Ну всех и не упомнишь. Опять-таки, на каждом таком банкете, как сегодня, бесплатно раздаем ящиков десять-пятнадцать. А в каждом ящике по двенадцать бутылок. Так что сами посчитайте… Готовить продукт не успеваю.

– Ты про прозу жизни не забудь, Васенька, – громоподобным шепотом напомнил Сосикину Феликс. – А то – отвлекаешься.

– Да, – послушно согласился Сосикин, – отвлекаюсь. А проза жизни простая, дамы и господа! Раз уж мы тут в детском садике друзья навек, то желаю я открыть секрет своего продукта «Эс». Чтобы, значит, все знали… Можно? – робко спросил он у Феликса.

– А валяй, – покладисто согласился тот.

– Я – жулик, и то, что вы все пьете, вовсе не полный витаминов и минералов напиток, который я назвал «Оконечный-Эс», а просто разбавленный водой из-под крана мед, у которого вышел срок годности. Вот… Так что обманывал я вас, друзья дорогие! Такая вот проза жизни у нас получается…

К моему удивлению, в ответ на это заявление зал не выразил ни малейшего протеста. Наоборот, многие бизнесмены, не сговариваясь, одобрительно покачали головами, а кто-то даже засмеялся. От оцепенения, охватившего публику при появлении Феликса, не осталось и следа.

– Ну и что, дамы и господа, нам теперь с ним делать? – оглядывая зал, поинтересовался Феликс. – Ведь Васенька вот уж несколько лет как обманывает не только вас, но и Налоговое управление Соединенных Штатов. Да и вообще, он, канашка, всех обманывает. Даже жену. А это, сами понимаете, нехорошо… Так что, накажем его?

Феликс сделал паузу и еще раз внимательно оглядел сидящих за столиками. Под его взглядом кто-то из присутствующих заулыбался еще больше, предвкушая занятную сценку, кто-то опустил голову, а кто-то робко захлопал.

– Что ж, – Феликс удовлетворенно наклонил голову, – значит, будем наказывать. Только тут вот какая штука… обманывал-то он вас, значит, и наказывать его должны вы.

Я не заметил, как в руках у Феликса оказался огромный топор. Его отполированная, как зеркало, хищная сталь отбрасывала в зал легкомысленные зайчики. Это напомнило мне о том, что все происходящее – всего лишь организованная Ритой проверка на вшивость. Я облегченно вздохнул.

– Ну-с, – Феликс попробовал лезвие ногтем, и по затихшему залу прошел легкий хрустальный звон, – есть желающие?..

– Ну да, – раздался откуда-то сбоку недоверчивый женский голос, – это ж потом за убийство на пожизненный срок идти…

– Нет, мадам! – взвился Феликс. – Вы натурально неправы! Никто никогда не узнает, как погиб геройский малыш Вася Сосикин! Клятвенно обещаю вам! И сам он никому об этом не расскажет! Верно, Вася? Вот! Ну так что, есть желающие? Повторяю, никто никогда не узнает о том, что произойдет сейчас, поскольку все это – чистая иллюзия! Но ощущения совершенно реальные! Даже более чем! Подумайте, только сегодня и только сейчас вы можете совершенно безнаказанно отрубить человеку голову! Я же знаю, есть желающие, не могут не быть!

Бас Феликса сделался еще гуще, так что барабанные перепонки трепетали под напором низких звуков, которые ввинчивались в мозг и наполняли его беспричинным страхом. Среди совсем еще недавно благообразной публики началось какое-то медленное, но грозное шевеление. Наконец из-за стола поднялся толстый и внушительный Игогоев.

– Ну-кась, – с ямщицкой интонацией произнес он, – дай-ка я попробую.

Игогоев был уже у эстрады, когда из другого конца зала, громко отодвигая стулья, к нему кинулся главный редактор «Аджаб-Сандал Пост».

– Позвольте, – на ходу кричал он, – я раньше вас хотел, просто жевал в этот момент и сказать не успел!

Этот крик как будто разбудил зал. Из-за столиков стали подниматься гости. Желающие безнаказанно казнить Сосикина выстраивались в изломанную нервную очередь, споря и размахивая руками. Послышался звук пощечины и, предвещая драку, взвизгнула чья-то не то жена, не то любовница. Но порядок был мгновенно восстановлен Феликсом.

– Ух! – что есть силы рявкнул он, и публика замерла. – Приятно наблюдать у представителей нашей общественности такой энтузиазм! Впрочем, вижу, что желанием восстановить справедливость охвачены не только мужчины, есть и дама! Мадам Марвихер, рад, искренне рад! Если я не ошибаюсь, до приезда в Америку и начала своей карьеры на радио вы были сержантом в изоляторе колонии общего режима. Что ж, вполне логично! Но поскольку в нашем распоряжении один только Вася Сосикин, а вас, как видите, много, то…

– А давайте Сундуккеева тоже грохнем, – закричал один из очереди, но я не смог рассмотреть, кто именно, – он мне, гад, штуку баксов уже полгода должен и не отдает!

– Тогда уж и Пигмеева давайте, – плотоядно прошипела Джульетта Марвихер, – у него грехов мало, что ли…

Очередь оживилась, и в течение минуты в качестве кандидатов на казнь было названо еще с десяток имен. Удостоившиеся этой чести в бешенстве кричали, что с самими назвавшими их тоже неплохо бы разобраться. Шум все нарастал и грозил перейти в общую потасовку.

– Ша! – заорал Феликс, на секунду выходя из образа фокусника и гипнотизера. – Алё, детишки! Не извольте торопиться! Давайте для начала с Сосикиным покончим. А там уж…

Разгоряченная толпа несколько растерялась, и, воспользовавшись этим, на эстраду, опередив Игогоева, поднялся Акам Нахамов. Ни слова не говоря, он выхватил у улыбнувшегося Феликса топор, перехватил его поудобнее и примеривающимся взглядом посмотрел на съежившегося Сосикина.

– И чего, – заходя сбоку, с любопытством спросил его Феликс, – не жалко вам Васеньку? Хоть и жулик он отчаянный, но какой-никакой, а человек.

– Гад ты! – снизу заорал на него Игогоев. – Без очереди лезешь! А у меня, между прочим, половинная доля в твоей сраной газетенке, забыл? Так что давай сюда топор и вали!

Нахамов растерянно оглянулся на безмолвствующего Феликса и, заторопившись, подскочил к Сосикину. Но на пути у него уже стоял Игогоев. Блестящее лезвие описало дугу, раздался хруст, и на белый пластрон Феликса брызнула струя крови… В зале началась паника. Женщины кричали и падали в обморок, а солидные мужчины, постыдно опрокидывая столы, метались в поисках выхода.

Не зная, что делать, я привстал, но Рита крепко ухватила меня за руку и потянула куда-то в темноту. По-прежнему не выпуская моей руки, она устремилась вперед, а я на нетвердых ногах следовал за ней, чувствуя, что кошмар гонится за мной по пятам…

Уже в машине, подставив потное лицо под прохладную струю воздуха, я сообразил, что за нишей, где мы сидели, скрывалась не статуя Свободы, а запасной выход по которому мы и выбрались из ресторана. Куда подевался Феликс, я не заметил.

– Ну, – устало произнесла Рита, – как вам наше пэ-вэ?

– Скажите, – потерянно спросил я, – а что, Нахамов действительно ударил Игогоева топором?

– Нет, конечно, – рассмеялась Рита. – Все это работа Феликса. Но подумайте, Паша, какие из смертных грехов мы с вами сегодня обнаружили у почтенной публики. Люблю хорошо выполненную работу! А вы, кажется, загрустили. И напрасно: люди есть люди.

Глава четырнадцатая

До

Старый деревянный самолет, дребезжа и подпрыгивая, понесся по взлетному полю, разогнался и, оторвавшись от земли, из неказистой расшатанной машины вдруг превратился в легкую изящную птицу. Он сделал мягкий разворот и начал набирать высоту, а я, с любопытством глядя в иллюминатор, видел веселую блестящую полоску моря и накинутое на его край скучное байковое одеяло степи. Я был счастлив, я летел вперед – туда, где линия горизонта сходится с линией судьбы…

Потом самолет опустился чуть ниже, и я увидел худенького двадцатилетнего паренька в неладно сидевшей на нем военной форме. Паренек этот белой ленинградской ночью прыгал по болоту, срезая себе путь через лесопарк Сосновку. Он шел от своей будущей жены, влюбленный по уши, готовый по уши провалиться в трясину, чтобы только успеть в часть до рассвета… Будущая теща, пару раз заставшая его со своей дочкой на месте преступления, решительно заявила, что, дескать, побаловались и хватит. Вот женись, тогда дело другое. А пока извини… Они, конечно, не послушались, но их любовь приобрела прелестный горьковатый привкус запретного плода…

Он шел по зыбкой почве, выгнанный тещей взашей посреди ночи, в дикой части Сосновки. Было самое глухое время – около трех часов, стояла полная тишина, летняя белая ночь поблескивала тусклым серебром. Солдатик знал, что всего лишь в каких-то ста метрах от него находится Тихорецкий проспект, но ему казалось, что это мрачное болото раскинулось по всей земле и будет тянуться бесконечно… Впору какой-нибудь нечисти появиться, подумал он. И тут же, перепрыгивая с кочки на кочку, заметил старую корягу, подозрительно смахивающую на сгорбленную фигурку с костлявыми руками и ушедшей в плечи головой.

– Э-э, батенька, – вроде бы донеслось до него, – вона как по болоту-то среди ночи скачешь! Надо же – жениться приспичило…

Солдатику показалось, что коряга разговаривает с ним с интонацией сказочных кикимор – милых и смешных мультяшных персонажей. Поэтому он нисколько не испугался, а, наоборот, остановился и улыбнулся. Недобро сверкнул глаз-гнилушка, и предрассветный ветер тронул верхушки хилых болотных березок.

– Чё ухмыляешься, паршивец? Думаешь, с тобой в игрушки играют? Делать мне больше нехрен, кроме как сидеть тут, тебя дожидаться! Я к тебе по делу. А женитьба… ну что ж, женись, коли отросло кой-где…

И рассмеялась коряга, и закашлялась вороньим карканьем, а я, сидевший в самолете, только крепче сжал свой верный деревянный автомат. Надо же, какой храбрый солдатик, думал я, идет ночью по болоту и не боится… Неужели когда-нибудь я стану взрослым?..

– Ты? Взрослым? – закачалась, заплескала тиной коряга. – Ой уморил, злодей, ой уморил! Жениться ты, конечно, женишься, дело-то сладкое… И дети пойдут у тебя, и, верь не верь, внуки. А вот вырасти тыникогдане вырастешь! Так мальчишечкой навсегда и останешься. Тем самым, который в кудряшках и с автоматом – не забыл его? Это я тебе обещаю, храбрец сраный! Хотя ни черта ты не храбрец! Попомни мои слова, сопляк, будут у тебя еще испытания…

– Ну и что? – разозлившись, громко на всю округу крикнул солдатик. – Испытания так испытания! Что ж мне из-за этого прямо сейчас в болоте потонуть?! А что мальчишкой останусь, так это мы еще посмотрим!..

– Погоди орать-то, – коряга скрипнула и глубже осела в черный торфяной ил. – Секрет один хочу тебе открыть из вредности. Изменить ты все равно ничего не изменишь, так что секрет этот тебе не поможет, а мучить всю жизнь точно будет! Ну что, говорить?

– Говори! – упрямо наклонил голову солдатик, вглядываясь в корягу. – Лучше уж знать, что ожидает…

– Ладно, слушай, – ему показалось, что коряга поморщилась. – Беда твоя в том, что ты, братец,родился не вовремя, и теперь все, за что ни возьмешься, будет получаться у тебя не ко времени. Может, и хорошо будет получаться, иногда даже талантливо, да только либо слишком поздно, либо слишком рано. И оттого жизнь у тебя будет бестолковая, а порой и вовсе хреновая… Ну а теперь беги жениться, ежели невмоготу!

Подлая коряга расхохоталась и, когда солдатик, не сдержавшись, наступил на нее кирзовым сапогом, мерзко хлюпнула. Зачерпнув голенищем черной холодной воды, он опомнился, пришел в себя и, от греха подальше, побрел к Тихорецкому проспекту…

А самолет снова выровнялся, прошел через плотный слой облаков, и земля исчезла с глаз, сменившись белым бескрайним полем фата-морганы. Прислонившись к холодящему лоб стеклу иллюминатора, я задремал, а когда открыл глаза, то увидел все того же солдатика, зажатого в угол пустой бани пятью сослуживцами. Судя по цвету кожи и выговору, это были его земляки, азербайджанцы. Один из них, маленький, крепко сбитый паренек, нервно подергивая щекой и прожигая непонятным ненавидящим взглядом, с характерным акцентом вопрошал: «Скажи, а почемувашиевреинашихимамов убили?»

Я очень удивился и положил палец на спусковой крючок моего автомата.

Еще не догадываясь об опасности, солдатик пытался объяснить, что не было случая, когда евреи убивали исламских имамов. По крайней мере, он

– Нет, ты все-таки ответь, почему ваши евреи наших имамов убили?! – без конца повторял заводила, взвинчивая себя все больше и больше.

Я увидел, что его приятели, не столько обиженные за неведомых им имамов, сколько подогреваемые истеричностью тона своего вожака, тоже начали нехорошо волноваться и играть желваками. Только теперь солдатик ощутил нависшую над ним опасность. Потому что били в их части безжалостно, иногда оставляя человека калекой. А горячие южане к тому же запросто пускали в ход ножи…

– Нет, ты скажи, что вам наши имамы сделали, зачем вы их убили?! – уже на самой высокой ноте, страшный, как вот-вот готовая разорваться мина, вопрошал заводила.

Я, сидящий в самолете, направил ствол автомата прямо ему в лицо и с наслаждением спустил курок.

– Та-та-та-та! – не по-настоящему зашелся деревянный автомат. – Та-та-та-та!

– Наши евреи ваших имамов убили, говоришь?.. – переспросил солдатик, чувствуя электрические покалывания под языком. – Ну так и правильно сделали!

Не ожидавшие такого отпора земляки дали ему тогда уйти. Позднее солдатик ловил на себе не то осуждающие, не то удивленные взгляды участников той разборки. Но больше к нему с такими вопросами не лезли…

День и ночь, свет и тьма, жара и мороз не просто сменяли друг друга, они были частью чего-то важного, что солдатик никак не мог понять. Понимание не давалось в руки, оставляя странное ощущение участия в игре, ни смысла, ни правил которой он не знал. От этого все время казалось, что солдатик случайно отстал от своего поезда и теперь сидит где-то на маленькой станции, ожидая попутной электрички, а мимо неведомо куда несутся сияющие огнями и музыкой экспрессы, длинные, как змей-искуситель…

Я снова прижался лбом к иллюминатору и снова увидел того самого солдатика, только теперь уже без формы и с бородой, которая почему-то делала его еще моложе. Одет он был в какие-то рваные тряпки, а в руке держал меч. Это была маленькая одноактная пьеса, в которой действовали всего два героя. Она идеально подходила для подпольных квартирников. Сама пьеса вряд ли обладала весомыми художественными достоинствами, но этот недостаток с лихвой искупался темой и самим названием – «Масада».

Во времена Иудейской войны Масада – крепость на горе над Мертвым морем – более трех лет безуспешно осаждалась римлянами. Когда же осажденные поняли, что проигрывают, то выбрали десять воинов, которые перерезали всех, кто еще оставался в живых, включая жен и детей; а потом один из них убил других девятерых и сам бросился на меч… Пьеса представляла собой диалог двух последних живых защитников крепости – военачальника Бен Яира и простого воина Иосифа – о том, стоит ли восставать против заведомо сильного противника. Для многих ленинградских евреев, привыкших к иной трактовке образа еврейского мужчины, почерпнутой в лучшем случае у Шолом-Алейхема, такая пьеса была откровением. Несмотря на скудость самодельных декораций и костюмов, а также невысокий профессионализм исполнителей, публика уходила после спектакля совершенно потрясенной.

Ну и конечно, успеху необычайно способствовала обстановка подполья, в которой давался спектакль. Потому что, как известно, советская власть не очень любила евреев. Однажды играли в какой-то квартире на первом этаже. Когда Бен Яир произносил фразу: «Пора, Иосиф, римляне уже близко», за окном взвыла милицейская сирена и включилась мигалка. Несмотря на трагизм момента, зрители рассмеялись.

Бывший солдатик играл Иосифа, и каждый вечер, уходя на спектакль, как партизан на боевое задание, он не был уверен, что вернется домой, а не окажется арестованным по какому-нибудь сляпанному на скорую руку обвинению.

Странно и сладко было чувствовать себя подпольщиком в родной стране… А КГБ не дремал, и как-то к режиссеру их подпольного театра на улице подошли двое мужиков, один из которых врезал ему по физиономии, а второй скрутил руки. В результате отеческого внушения властей режиссер просидел пятнадцать суток за хулиганство, что при других обстоятельствах выглядело бы смешным: этот утонченный и вежливый узкоплечий интеллектуал менее всего годился на роль хулигана.

Однажды бывший солдатик заболел, не смог приехать на спектакль, и режиссер вынужден был сыграть воина. Потом рассказывали, что народ поражался тому, какими робкими и нежными были, оказывается, воины, засевшие в Масаде. И в этом тоже была своя ирония: этот слабый внешне человек не побоялся ставить пьесы, от одного названия которых весь Комитет безопасности трясло от ненависти.

В общем, время, когда играли этот спектакль, было военным временем – временем удивительным, страшным и прекрасным одновременно. Впрочем, иногда случались и занятные ситуации. Бывший солдатик вообще плохо запоминал или, как говорят актеры, держал текст. А эта пьеса состояла из сплошных диалогов и монологов. И вот на одном из спектаклей с ним случилось необъяснимое. В тот момент, когда страсти уже были накалены до предела, присутствующие хлюпали носами и сморкались, а ложный пафос слабенького текста заслонялся подлинностью переживания, он произносил монолог, начинающийся с фразы: «Мы были простыми скотоводами и виноградарями». (Воздействие непрофессиональной игры было еще и потому столь сильным, что актеров и зрителей не разделяла рампа, вообще сцены как таковой не было: играли в каком-то метре от сидевших в первом ряду. Но это и обязывало быть максимально искренними. Работать на пределе. Ведь актеры оставались со зрителем один на один…) И вот после брошенной партнером фразы бывший солдатик начал свой монолог: «Мы были простымискотоводырямиисвинопасами!»… Нелепая оговорка «скотоводыри» более-менее понятна, но откуда, спрашивается, из каких глубин подсознания могли взяться эти самые свинопасы? У партнера, к счастью, сидевшего вполоборота к зрителям, от смеха затряслись плечи… Но самое странное, что после спектакля никто из зрителей о жуткой оговорке не сказал ни слова. Пожимали руки, расспрашивали, благодарили за полученное удовольствие… в общем, всё как всегда.

– Видишь ли, – мягко заметил потом режиссер, – ты плохо знаком с еврейской историей. Дело в том, что евреи в те времена действительно разводили свиней на продажу. Было такое дело. Ну и зрители решили, что пасти свиней евреев заставляли римляне – в качестве унизительной повинности…

И все-таки бывший солдатик был счастлив: война, на которую он ходил по вечерам, была настоящей и всерьез испытывала на прочность. Он чувствовал, что может гордиться собой. А потом война закончилась: театр свернулся из-за массового отъезда и актеров, и зрителей туда, где стояла прокаленная солнцем настоящая Масада…

Сверху, из самолета, мне было видно, как живет бывший солдатик – теперь в другой коммуналке, уже без жены, но с соседом, недавно вышедшем из тюрьмы после семнадцатилетней отсидки. В окру́ге этого мужика

– Слышь, сосед, – Андреич был на удивление трезв, хотя и вообще пил умеренно. – Тут такое дело… Ты не мог бы… – Андреич замялся, и солдатик уж подумал было, что он хочет попросить трешку взаймы, чтобы сбегать на «пьяный угол» за водкой, но ошибся. – В общем, тут, короче, вот… чемодан. Пусть у тебя постоит эту ночь, ладно?

Он протянул солдатику через порог большой кожаный чемодан, и солдатик замер, пытаясь мгновенно решить сложную нравственную задачу. Чемодан был явно краденый, и Андреич боялся, что к нему может нагрянуть с обыском милиция. Но отказаться от чемодана солдатик отчего-то не смог. Впрочем, тогда все обошлось: милиция пришла на следующую ночь, когда чемодана уже не было и в помине.

А спустя какое-то время другая соседка открыла дверь человеку, который спрашивал солдатика, и, не разобравшись, а только желая сделать солдатику гадость, заявила, что он здесь больше не живет. Ходят тут, понимаешь, всякие гопники, еще дверь им открывай… Человек этот оказался разносчиком повесток из военкомата. Так, благодаря счастливой случайности, солдатик не попал на военные сборы в Чернобыль…

Самолет надолго ушел в облака, его затрясло, натужно взревели двигатели, в кабине угрожающе потемнело. Снаружи в иллюминатор билась какая-то мутная каша, и я прикрыл глаза…

Бывший солдатик тем временем переехал в Америку и написал роман. Роман этот, хоть и напечатанный солидным московским издательством, ожидаемой славы и денег не принес. Напиши его солдатик лет на пять-семь раньше, когда жадная до чтива и еще не привыкшая к потоку печатной продукции публика рвала из рук любую новую книжку, все было бы иначе. Трудно себе представить, насколько иначе… А потом ему заказали сценарий. Не ахти какой, но все же сценарий.

Заказчик, одна из нью-йоркских еврейских организаций, хотел, чтобы фильм был игровым, философским и одновременно героическим, недорогим в производстве и мощным по производимому впечатлению. Ну и разумеется, еврейским по содержанию и духу. Обозначив эти критерии, глава организации предложил солдатику самому выбрать сюжет. И тогда он вспомнил о Масаде.

Конечно, неказистый и выспренний текст нужно было полностью переписать. С тех пор, как солдатик играл Иосифа, прошло тридцать лет, сместились акценты да и вообще все в мире поменялось. Призывы обрести родину любой ценой потеряли свою актуальность. Осталось только главное – довольно расплывчатое понятие «народ» – народ, состоящий из отдельных людей, которые признаются себе: «я могу» или «я не могу», «я люблю» или «я боюсь»…

Болтанка кончилась так же неожиданно, как и началась. Внизу открылось низкое ночное небо с крупными южными звездами, а в ушах у меня зазвучал сначала тихий, а потом все усиливающийся и усиливающийся шум битвы: звон мечей, яростные крики нападавших, стоны раненых. Звуки эти стали невыносимо громкими и внезапно оборвались. И тогда я увидел двух плохо одетых людей, сидящих у костра.

…Стоит звенящая тишина, одуряюще громко кричат цикады, ночь пахнет нагретой за день пылью и горькой солью Мертвого моря. И никто, кроме низко висящих звезд, не слышит того, о чем говорят эти люди. Их беседа нетороплива и вроде бы лишена эмоций, ведь ничего не изменишь, все уже решено, отвага и трусость уже проявлены. Осталось самое последнее, но это уже не страшно. Всегда проще, когда нет дороги назад…

Беседуют они не о высоком, не о народе, не о подвиге, не о смысле жизни. В свою последнюю ночь они толкуют о вещах самых приземленных, простых и понятных. О женщинах, о так и не отданном вовремя долге в три шекеля, об оставленной на брата лавке в Иерусалиме… И только по время от времени брошенным вскользь фразам становится понятно, кто эти люди и что их ждет с наступлением дня. Но говорится об этом самым обыденным тоном – между воспоминанием о красавице Адине, любившей одинокие ночные прогулки в масличном саду, и замечанием о поднявшихся, наверное, ценах на шерсть. Римляне обещали пощадить сдавшихся на милость победителя, но такой исход даже не рассматривается. И дело тут не в непримиримой отваге. Конечно, им страшно, им не может не быть страшно… Но по-другому закончить это дело нельзя никак. И знают это оба, хотя один из них – пожилой опытный человек и крупный военачальник, а второй – простой паренек, случайно оказавшийся в рядах восставших.

И становится понятным, что даже в самый последний, самый тяжелый момент люди остаются самыми обычными людьми, и потому трагизм того, что уже произошло, и того, что должно произойти, делается пронзительным, а заполненные стрекотом цикад паузы кажутся все длиннее. Сидящие у последнего костра довольны: они выполнили то, что должны были, и теперь ждут того, чего нет возможности избежать, не изменив самому себе. А раз это так, то что толку рвать душу… Находясь по другую сторону костра, я ясно видел этих двоих, прислонившихся плечом к плечу, но в какой-то момент их лица стали зыбкими от языков пламени, задрожали, начали бесконечно множиться, как отражения зеркала в зеркале, а потом оба ушли туда, в зазеркалье, – не то в прошлое, не то в будущее. Но это было уже неважно…

* * *

Бывший солдатик писал сценарий и постепенно снова вживался в образ своих персонажей, пытаясь понять, что же двигало поступками этих людей. Он давным-давно потерял веру в идеи, требующие крови, как вавилонские идолы. Дело тут было не во влиянии Достоевского и не в нравственных принципах. Обычный человеческий опыт подсказывал, что так не бывает. Миром движут самые простые и нормальные желания нормальных людей. А умирать за некую абстрактную идею – удел фанатиков, и солдатик содрогался при мысли, что его герои могут показаться кому-то фанатиками. Ему хотелось видеть их обычными людьми, сделавшими свой нравственный выбор так же обыденно, как выбирали бы товар в лавке. А когда выяснилось, что товар оказался почему-либо негодным, не бранясь и не сокрушаясь, с легкой душой отбросили его. Ну не получилось, так бывает…

Снова нырнул в облака самолет, и на всякий случай я храбро сжал вспотевшими ладошками любимый деревянный автомат. Что-то подсказывало мне,

Бывший солдатик шел по залу, держал в руках бокал с вином и натянуто улыбался. Только что он был в Масаде, сидел у одного костра с ее последними защитниками. А теперь вынужден был вернуться в двадцать первый век, ко всем этим людям – веселым, сытым и довольным. Перепад был настолько резким, что ему начинало казаться, что он видит их другими, в другие времена, при других обстоятельствах…

Вон стоит пышная, хорошо одетая дама средних лет. Уверенно придерживая своего собеседника за локоть, она рассказывает ему что-то, вероятно, очень смешное – и сама же хохочет, показывая великолепные фарфоровые зубы. На мгновение солдатик видит ее такой же смеющейся, только вместо зубов в полутьме поблескивают голые розовые десны с зажатой в них крупной серебряной монетой. В заношенной батистовой рубашке с оторванным воротом и накинутой на плечи широкой юбке она стоит, наклонившись, опираясь на старую телегу, которую от скуки двигает взад и вперед старая худая лошадь. А за дамой несуетливо пристроился усатый мужик в кожаном колете. Он задирает голову к озаренному огнем военному небу и тоже смеется в такт самому себе…

А вот двое мужчин в хороших костюмах. Один наклонился к другому и что-то интимно шепчет ему на ухо. Сытые довольные лица, мягкие руки, масляные глаза. Солдатику на минуту показалось, что они оба в изодранной полосатой одежде лежат в деревянной тачке, свешивая наружу костлявые, без намека на плоть, руки. Их везет куда-то в темноту такой же истощенный человек, и когда тачка натыкается на камень, долго пытается сдвинуть ее с места, отчего головы лежащих гулко стукаются друг о друга…

И еще привиделось бывшему солдатику, что вот та милая блондиночка с пустыми синими глазками, явно знающая, как очаровать мужчину, вовсе не стоит рядом с приземистым мужичком толстяком с толстым дебелым бабьим лицом и взглядом беспокойным, как у мелкого жулика. Сразу перестав быть блондинкой, темноволосая барышня в длинном платье и шляпке, держа руки в муфте, уверенно идет по заполненной народом площади. Осенний день клонится к вечеру, конные экипажи неспешно пробираются через толпу, над которой висит дымок от сжигаемых где-то неподалеку опавших листьев. Глаза барышни всё так же пусты, но зато в ее муфте лежит нечто, предназначенное для спокойно сидящего в приближающемся экипаже мужчины в кителе с эполетами. И через мгновение встают на дыбы раненые лошади, взрыв рвет в клочья и экипаж, и всех оказавшихся рядом, а запах листьев сменяется тяжелым запахом горящей плоти. И только тогда в глазах у барышни появляется осмысленное выражение, а рот кривится в улыбке…

В ресторане солдатик поспешно отворачивается от этой женщины – и натыкается на взгляд ее спутника. И видит уже другую женщину, истощенную, которая идет по узкой загаженной улочке в пальто с криво нашитой желтой звездой. Она прижимает руки к груди и тоскливо оглядывается. Темнеет, но фонари на столбах мертвы, издали слышится лай собак. Этот единственный разносящийся в замершем морозном воздухе звук наполняет все вокруг предчувствием беды. Женщина заходит в подъезд двухэтажного дома, спотыкаясь, поднимается по темной лестнице и робко стучит в дверь, сквозь щели которой пробивается слабый колеблющийся свет.

За дверью кто-то копошится, потом она отворяется, замерзшую женщину обдает теплом и затхлостью, и на пороге появляется тот самый человек с бабьим лицом и беспокойным взглядом. Только в отличие от настоящего, облаченного в хороший костюм, его двойник укутан в женский платок, из-под которого виднеются несвежие мятые кальсоны. Он что-то торопливо дожевывает, и женщина, глядя на него, невольно сглатывает слюну.

– Ну что, – разглядев, кто стоит перед ним, недовольным тоном произносит Двойник, – принесла?

– Да, – отвечает женщина, и солдатик даже не удивляется, что свободно понимает идиш, на котором они разговаривают, – принесла. Но только…

– Ну что еще? – Двойник морщится. – Я ж тебе сказал, все будет, как договорились. То есть, сама понимаешь, с ними нужно держать ухо востро, но герр гауптман обещал твердо. Да и вообще списки «туда» составляю я, а он только утверждает. За эту цацку он твоего Ицика не заметит, что ему этот Ицик, так, пшик один…

Женщина протягивает Двойнику руку, и в свете самодельной коптилки на ладони поблескивает голубоватый камень, на секунду оставляя на грязных обоях холодные брызги. Двойник прячет вещицу в кулаке и машет на женщину руками, а когда та исчезает в темноте, торопливо запирает дверь и закладывает тяжелый засов. Подойдя к столу, Двойник разжимает кулак и всматривается в принесенную вещь. Это старой работы браслет с крупным бриллиантом и четырьмя изумрудами помельче.

– Да-а, – бормочет он себе под нос, – Ривка-то не обманула, остались-таки еще у Гройсманов камешки…

Двойник удовлетворенно улыбается и лезет куда-то за стоящую у стены кровать с никелированными шариками на спинках, извлекает картонку из-под обуви, вынимает из нее поношенные штиблеты, достает вонючий засаленный носок, заворачивает в него браслет и прячет в туфлю.

– А гауптман может провалиться сквозь землю вместе с Ривкой и ее Ициком… Мне самому нужно будет откупаться! А то и в самом деле не сегодня-завтра всех в расход пустят… Но меня-то, старосту, они не тронут… конечно, не тронут! О-о, я им еще нужен, я еще долго буду им нужен! А эти Гройсманы… ну что поделаешь, всех все равно не спасешь…

Двойник поднимает лицо, и прозрачные глаза его сияют не хуже бриллианта сгинувших Гройсманов. Только, в отличие от равнодушных камней, глаза его светятся полной и безусловной уверенностью в собственной правоте; он горд своим умением выживать любой ценой…

Солдатик возвращается в шумный, залитый светом ресторанный зал. «Да, такие нужны, – думает он, – и еще долго будут нужны… Такому ничего не страшно, глаза его блестят, а жирный подбородок трясется от еле сдерживаемого торжествующего смеха…»

Стоя посреди зала, бывший солдатик видит разных людей, живых и мертвых, смеющихся, плачущих, голодных и сытых, неведомо как занесенных сюда из разных времен… И только теперь понимает, что никакой он не бывший, что война продолжается, что он все тот же рядовой, тот же Иосиф с бутафорским мечом. И что Масада, однажды начавшись для него, на самом-то деле никогда не закончилась…

Права, права оказалась старая болотная коряга: повзрослеть ему не удалось. Рожденный не вовремя, он так и остался вне времени.

Я вдыхаю восхитительный запах масляной краски, которой выкрашен мой деревянный автомат, и самолет, управляемый, конечно же, самим Гагариным, несет меня все дальше и дальше. Туда, где несвоевременность не вызывает ни смеха, ни сожалений…

Глава пятнадцатая

Лутия

Солнце поднялось высоко и уже начинает припекать. Припекать безжалостно, как мои воспоминания. Утренний ветерок разносит вокруг горький запах золы – запах пустых надежд, которыми всегда заканчивается ночное безумство. Он, этот запах, напоминает мне, что бородатые спорщики спят теперь в своих шатрах, значит, я могу вернуться к костру и, если Единому будет угодно, подкрепиться тем, что осталось после их пиршества. Удел слуги – подбирать объедки, будь то стол господина или его жизнь. И только плохой и глупый слуга самонадеянно пытается занять место рядом с господином. Я был плохим слугой…

Времени уже не остается, видения прошлого настойчиво подводят меня к самому главному, к тому, что хотел бы забыть навсегда. Но разве такое возможно? Я отдал бы правую руку, чтобы Другой не мучил меня сомнениями – самым страшным оружием памяти. Только кому теперь может понадобиться моя рука, давно уже не державшая меча, слабая и неловкая рука старика?..

Когда против своей воли я оставил Первенца с неблагородным племенем Джурхум и вернулся обратно к господину, ему было не до меня. Великое смятение, как бесноватый нищий, вторглось в наш стан, и поначалу никто не связывал мое отсутствие с исчезновением Первенца. Только ничтожный Нахор-Авилот, опасливо улыбаясь, сказал, что его госпожа желает видеть меня. Я понял, что Шари о чем-то догадывается, и тяжелая ноша вины сделалась еще тяжелее. Я не хотел помогать ей, становиться исполнителем ее воли. Тем более что господин мой, в отчаянии от потери Первенца, одиноко сидел в шатре, и мое сердце разрывалось от жалости и боли.

Я пришел к Шари и сразу понял, что у стервятника не может быть тайн от гиены. Она видела меня насквозь, но я понимал, что самое главное укрыто и от нее; ибо сам не знал, что стал бы делать с Первенцем, если бы не воины неблагородного племени Джурхум. Стоя перед Шари и стараясь спрятать глаза под ее пронзительным взглядом, я вспоминал, как Первенец, благодаря заступничеству Хайгайри, отпустил меня обратно домой.

«Я был неправ, Лутия, – недобро сказал он, глядя себе под ноги, – ты, может быть, и плохой слуга, но ты слуга отца, и не мое дело наказывать тебя. Кроме того, я дам тебе поручение. Отправляйся назад и сообщи отцу, что я, его любимый сын, избрал Путь Страха, и что…» Первенец говорил гордо и зло, только избегал смотреть мне в лицо, и я подумал, что не успел воспитать в нем этого достойного мужчины умения. Но упрямо сжатые губы, вскинутые брови, вся осанка говорили о том, что скоро, очень скоро я буду гордиться своим воспитанником. Если, конечно, ему еще раз не придет в голову убить меня, дерзкого. «Так вот, – Первенец наконец-то превозмог себя и посмотрел мне в глаза, – скажи отцу, что я намерен взять себе жену и что я обещаю продолжить и возвеличить род его так, как было угодно Единому. Уверен, ты хотел помешать этому, потому и унес меня в пустыню. Но откуда тебе, скудному, знать, кем и как исполнится Его обещание. Теперь у меня есть свой народ! Иди и верно служи моему отцу, своему господину».

Первенец был уверен в своем праве, хотя все неблагородное, но многочисленное племя Джурхум не могло бы противостоять господину; ведь за ним, как стены Бабеллы, возвышался Единый. Но, может быть, Первенец знал нечто такое, о чем я не мог и помыслить? Племя Джурхум признало в Первенце своего повелителя, я видел это своими глазами. Может быть, желая спасти его от смерти, я выполнял волю Единого? Но ведь Второй – тоже сын моего господина и наследует ему. Уж не получится ли так, что теперь два народа будут оспаривать друг у друга право на избранность? От этих сложных и страшных мыслей у меня кружилась голова, и я с трудом добрел до нашего стана.

– Ну что, – спросила меня Шари, – куда ты, безбородый, спрятал Первенца? Молчишь? Ты его убил? Врешь! Я знаю, у тебя никогда не поднялась бы на него рука. Скорее ты убил бы господина, чем его Первенца… Хотя ты и без того убил его, сделав то, что сделал… Значит, ты спрятал Первенца в пустыне… Ты думал, что господин обвинит в краже Первенца меня? Ты – старый дурак, Лутия!

Я ничего не ответил Шари и появился перед господином в полной уверенности, что застану его в том окаменелом отчаянии, в каком он, по слухам, пребывал с момента исчезновения Первенца. Но господин снова обманул меня. Он сидел у шатра под палящим солнцем и что-то чертил на песке, потом нетерпеливо стирал начерченное и снова чертил.

– Лутия, – сказал мне господин, и я с изумлением увидел, что он улыбается, – ты глупый, но хороший слуга… Или нет, хороший, но глупый! Ты всю жизнь носишься со своим пророческим даром, не понимая и сотой доли того, что Единый счел нужным открыть тебе. Хочешь ты того или нет, но воля Его будет исполнена, как бы тяжко ни приходилось тем, на кого возложено ее исполнение. То, что ты считаешь слабостью, назовут силой, а в том, что тебе сейчас кажется несправедливостью, проявляется высшая мудрость…

Он замолчал, а я следил за неровными бороздками на песке и спрашивал себя, почему ангелы Джуда являются только для того, чтобы передать волю Единого, но никогда для того, чтобы помочь ее исполнить. Мне казалось, что господин, проводя бороздки и тут же засыпая их песком, пытается стереть что-то из своей жизни, но, понимая всю бессмысленность этого занятия, рисует их снова. Жалость пронзила меня, как меч, я кинулся в ноги господину и закричал, что готов отвести его к Первенцу и ценой жизни отобрать наследника у неблагородного племени Джурхум.

– Нет, – воскликнул господин, – ты поступил правильно, и не мне менять уже сделанное! – Он помолчал, а потом тихо добавил: – Я жду обещанного мне Знака, понимаешь? Единый обещал великое будущее моему народу, берущему начало от сына моего сына. Знаешь ли ты, Лутия, что это означает? Даже я до конца не понимаю этого. Но Знак… Мы должны ждать Знака!

Обрадованный, я передал господину слова Первенца, и господин только кивал головой, не то соглашаясь, не то удивляясь. Его Первенец выбрал Путь Страха? Ну что ж, пусть идет по нему. Но сам господин не должен видеть Первенца в его изгнании. Так повелел Единый, и так и будет. Второй останется рядом, и, когда придет время, господин получит все объясняющий Знак. И тогда ему будет легко

– Как ты думаешь, – спросил меня господин, поднявшись на ноги, и небрежно разровнял песок, – какой путь выберет Второй?

Над пустыней уже дрожит раскаленный воздух и рождает мороки и видения. Сейчас, спустя столько лет, я не могу с точностью сказать, сколько прошло времени, прежде чем все успокоилось и народ наш принял Второго взамен пропавшего Первенца. Хотя уже тогда ходили смутные слухи о том, что не Шари была его матерью и что именно она, родив Второго, выгнала Первенца в пустыню. Но наш своенравный народ, народ спорщиков и воинов, почитал моего господина и, что бы ни говорило принявшее Первенца неблагородное племя Джурхум, оставался верным господской руке и воле.

Подлый Нахор необычайно возвысился в ту пору, стал толстым, важным и осмелел настолько, что позволил себе благодарить меня, когда я убил нескольких наглецов, сомневавшихся в праве Второго наследовать господину. Шари тоже стала относиться ко мне по-другому, и когда Второй вошел в возраст, поручила его воспитание мне. Хотя подлый Нахор все время вился вокруг Второго, и я видел, что Второй с интересом прислушивается к его нечистым речам.

Сам господин тоже изменился с рождением Второго. Мне казалось, что ожидание обещанного Единым Знака наполнило господина уверенностью, которой ему так не хватало в последнее время. Стада наши опять стали тучными, а соседи, еще недавно безнаказанно нападавшие на нас, теперь оказывали господину надлежащее почтение. Наступила пора благоденствия. Я часто думал о Первенце, но не позволял себе даже намеком напоминать о нем господину. Несмотря ни на что, я угадывал терзающее его душу глубоко запрятанное страдание. Но мой господин велик, и не мне, дерзкому, судить о делах и чувствах его.

Второй мало походил на Первенца и статью, и духом. Часто посреди наших занятий он опускал руку с мечом и глубоко задумывался. Мне казалось, что владение оружием не доставляет ему той радости, которую я видел у Первенца. Но Второй не был хилым или трусливым, нет! Он постигал науку мужества успешно и настойчиво, но не придавал этому никакого значения, и даже когда на испытании успешно перерубил пополам годовалого барана, только слабо улыбнулся и сразу отбросил меч в сторону. Поэтому не нужно было обладать даром пророчества, чтобы понять, какой из путей он выберет, когда господин станет вопрошать его.

Я подхожу в своих воспоминаниях к самому важному и самому страшному, но пусть солнце сожжет меня раньше, чем я откажусь от признания моей вины и моей глупости.

Беда, как всегда, пришла неожиданно. Однажды среди ночи господин разбудил меня ударом посоха. И тут же зажал рукой рот.

– Лутия, – прошептал он, – иди за мной, ты единственный, кому я могу довериться.

Мы покинули стан и углубились в долину, где паслись наши овцы. И только когда мы достигли пределов наших владений и, освещаемые следовавшей за нами капризной, окутанной облаками луной, оказались на каменистой земле хетта Афронна, господин заговорил:

– Смотри, Лутия, и запоминай, – господин указал мне на провал в усыпанной крупными валунами почве. – Я купил эту пещеру и заплатил за нее Афронну четыре сотни серебряных шекелей.

На мой вопрос, зачем ему нужна эта пещера, к тому же окруженная негодной для овец землей, господин властно взмахнул рукой, приказывая молчать. Так надо. Господин улыбнулся, но тут же опустил голову.

– Нас ждет множество испытаний, но ты должен поклясться мне, что где бы ты ни был, ты придешь сюда после моей смерти и похоронишь в этой пещере меня и мою жену.

Снова резким, как удар меча, жестом господин остановил мои возражения. Он ждал клятвы. Я склонил голову и принес ему эту горькую клятву.

– Я получил Знак, Лутия, – промолвил господин, чуть помолчав, и я понял, что нерадостным был этот столь ожидаемый им Знак. – Единый послал мне его во сне, и я, скудный, не могу понять, зачем Ему понадобилось так испытывать меня.

Господин помедлил и сказал, что в знак верности и послушания Единый повелел ему принести страшную жертву – своего любимого сына.

Мне показалось, что я ослышался. Не мог Единый, которому столь противны человеческие жертвоприношения, потребовать от родоначальника великого народа убить собственного наследника.

– Я сначала тоже так подумал, – сказал мне господин как равный равному, – но потом понял: я должен буду сделать выбор между двумя сыновьями, именно в этом смысл Повеления. Как иначе выбрать между Первенцем и Вторым? Кто наследует мне? Но значит ли это, что, принеся в жертву самого любимого, я отдам первородство тому, кого люблю меньше? Или я оказался недостойным великого дела и Единый отступился от меня? Почему моя Шари так долго была бесплодна, что потребовалось пойти на хитрость, а теперь… Теперь я не знаю, что делать!

Не единожды видел я отчаяние и горе моего господина, ибо долгое время верно шел за ним, разделяя его судьбу; но никогда еще он не казался мне таким несчастным и растерянным.

– Я сам виновник всех бед, Лутия, – с трудом проговорил господин, – потому что, открою тебе тайну: не дожидаясь Знака, я посещал Первенца… – Видя мое изумление, господин покаянно склонил голову. – Да, я видел его, и не однажды. Хайгайри тайно сообщила мне о том, где теперь Первенец. Он живет в уважении и почете. Рассказывают, что там, в пустыне, где он ударил по земле ногой, забил родник… Сердце мое рвется между ним и Вторым, которого я люблю более всего на свете. Он – сын моей возлюбленной жены… Но наследовать мне может только один из них. Что мне делать, Лутия?!

Впервые господин обращался ко мне с таким вопросом. Впервые я видел в его глазах не просто отчаяние, но желание, чтобы я понял какую-то его потаенную мысль. Он хотел услышать от меня, его презренного и дерзкого слуги, что-то такое, чего сам не решался произнести вслух. Меня охватило смятение, ибо я понял, что от моего ответа зависело многое. Страх господина передался мне, и я малодушно, как женщина, пожелал оказаться далеко отсюда, чтобы не слышать таких речей господина, не видеть его молящих глаз.

– Разве могу я, несчастный, ослушаться Его воли? – Когда господин произнес это, луна, как будто обидевшись, скрылась за тучей и стало совсем темно. Но мне не нужно было света, чтобы понять, что он чувствует. – Я не могу не исполнить волю Единого! Не могу! Только тот, кто полюбил Единого больше себя и детей своих, достоин того, чтобы дать жизнь избранному народу. Я должен выбрать любимого сына и принести его в жертву… Должен! Но я не могу! Что

Выглянувшая сквозь тучу луна на мгновение осветила лицо господина, и я снова увидел в его глазах нечто невысказанное. Он приказывал, он просил, он молил меня понять то, что был не в силах произнести. Мне начало казаться, что я догадываюсь, о чем он так страстно просит меня. Я всегда был готов пожертвовать жизнью ради того, чтобы выполнить любое из его приказаний. И теперь было бы недостойно слуги не послушаться господина, даже если это неугодно Единому. Я вспомнил, как давным-давно, в Бабелле, умолял господина принять меня к нему на службу. Может быть, именно для того, чтобы исполнить сейчас самое главное. Наступил тот момент, к которому я шел следом за господином всю свою жизнь. Момент, когда Единый позволяет ему совершить поступок по собственному разумению – и стать подлинно великим.

Как будто бы гигантская птица Рох вдруг подняла меня над жизнью, и только тогда я увидел, что напрасно жалел своего господина или удивлялся его поступкам. Господину предстоит стать почти равным Единому. И его верный слуга должен помочь ему в этом.

– Уходи, – неподобающе грубо сказал я моему господину, – уходи и жди две ночи, а потом поднимайся один наверх, на гору, которую пастухи зовут горой Маррай. Я исполню твой приказ и твою просьбу, даже если это будет последним делом в моей жизни.

Господин поднял на меня глаза, но луна окончательно отвернулась от нас, и я мог только догадываться, что выражал его взгляд. Потом господин оставил меня, и я слышал, как он, что-то бормоча себе под нос, осторожно пробирался меж камней. Прошло совсем немного времени, и я остался один неподалеку от купленной моим господином пещеры. Но одиночество мое оказалось недолгим. От входа в пещеру скользнула тень, посыпались мелкие камешки, и в то же мгновение одной рукой я ухватил крадущегося за шею, а другой обнажил меч. Кто бы это ни был, сейчас он поплатится за свое неуместное любопытство.

– Подожди, – прохрипела тень, и, узнав голос проклятого Нахора, я крепче сжал рукоять меча, – подожди, Лутия, ты еще успеешь убить меня. Я здесь не по своей воле… Ослабь хватку, и я расскажу тебе кое-что, а потом ты решишь, что со мной делать…

Бросив мерзкого Нахора на камни, я услышал, как он облегченно перевел дух. Я давно уже перестал удивляться тому, что этому негодяю известны многие тайны, и презирал его за недостойное мужчины умение вынюхивать. Но сейчас я был даже рад, что Нахор подслушал наш разговор с господином. Может быть, Нахор знает что-то такое, что поможет мне исполнить приказ. А потом ничто не помешает мне сделать так, чтобы он не мог воспользоваться услышанным.

– Твой господин – воистину великий человек, – сказал мне Нахор, – но даже ему не под силу выбрать, какого из сыновей принести в жертву Единому. Не удивляйся, я знаю все. Мне известно даже больше, чем ты можешь себе представить. И я хочу поделиться этим знанием с тобой, Лутия. Потому что поодиночке нам не справиться…

Нахор замолчал, и по его прерывистому дыханию я понял, что он боится. Но, похоже, боится не меня. Этот ничтожный червь всегда надеялся на свою хитрость, но теперь надежда его раскололась, как панцирь скорпиона под подошвой сандалии. Нахор был напуган так, что даже мне стало не по себе.

– Не следует нам с тобой ссориться, Лутия, – наконец выдохнул он. – Не вздумай убивать меня, когда я расскажу тебе свой план. И уж тем более не давай воли своему гневу до того момента, пока я не объясню тебе все до конца. Настало время испытаний, и мы должны забыть прежние обиды… Ты знаешь, что случится, если твой господин принесет в жертву любого из своих сыновей?

Свет луны коснулся лица Нахора и тут же брезгливо отпрянул. Я покачал головой, не понимая, что хочет сказать мне этот ничтожный раб. Я всего лишь слуга и воин, мне не по душе разгадывать загадки.

– Погоди, Лутия! – заторопился Нахор. – Сейчас я тебе все объясню. Кого бы из своих двоих сыновей ни выбрал господин, это будет означать, что оставшийся ему наследует. Но может ли стать великим народ, начавшийся от нелюбимого сына? А если господин принесет в жертву того, кого любит меньше, то он нарушит волю Единого, и тогда не величие, но бедствия ждут нас. Ты-то не знаешь, а я уже видел, на что способен Единый, когда Он гневается.

Он был прав. Я слышал от господина, что Единый каким-то чудом пощадил Нахора, обрушив свой гнев на сборище других таких же мерзавцев. Даже мне, всегда готовому к смерти, было жутко слушать про огненные струи, падающие с неба и испепеляющие все живое.

– Но есть и третий путь, – сказал я и не узнал своего голоса. – Если верный, но глупый слуга украдет обоих сыновей и лишит господина возможности исполнить обещанное Единому…

– Остановись! – перебил меня Нахор. – Неужели ты, Лутия, думаешь, что способен перехитрить Единого? Не сердись, но даже меня ты не перехитрил. Я слышал, как ты пообещал господину выполнить его приказ. Ты думаешь, что придешь к горе Маррай, посыпая голову пеплом, и вместо сыновей в жертву будет принесен слуга…

– Что ты тогда предлагаешь? – закричал я, и между валунами, как ночные зверьки, заметались вспугнутые мною звуки. – Говори же!

– Тише, – Нахор приблизился ко мне, и я почувствовал его нечистый запах. – Крики могут привлечь сюда того, с кем не следует встречаться ночью… Мы поступим по-другому. Но прежде я должен открыть тебе тайну. Пойми, Лутия, Единому нужно только одно – чтобы твой господин сам решил, кто из сыновей наследует ему. Но поскольку господин колеблется, Единый поставил его перед таким жестоким выбором… – Нахор помедлил и еще ближе придвинулся ко мне. – Узнай же то, чего не знает твой господин: никакого жертвоприношения не будет! Единый неслучайно спас меня от огненного дождя, мне открыто многое… Но страшно даже представить себе, что станется с тобой, если ты поведаешь об этом господину…

– Так чего же ты добиваешься?! – Голос мой был столь страшен, что Нахор отпрянул от меня и, споткнувшись, опять упал на камни. – Чего ты ждешь от меня? Говори, но предупреждаю: если ты опять замыслил подлость, если ты хочешь, чтобы я предал своего господина…

– Погоди гневаться, Лутия! – всхлипнул Нахор. – Но если ты боишься…

– Я ничего не боюсь! Говори же скорее, потому что у меня всего две ночи, чтобы исполнить невысказанную волю господина. И если ты меня

Я говорил, а сам думал, что теперь уже не так уверен в себе, что проклятый Нахор своими словами как будто украл у меня волю и посеял сомнение в моей душе. Но я знал, как преодолеть любое сомнение. Я решил убить Нахора, и тогда не останется другого пути, кроме выбранного мною: господин, придя к горе Маррай, принесет в жертву Единому не сына, а нерадивого слугу. Но что-то в голосе мерзкого Нахора остановило меня, я поддался его уговорам – и до сих пор не могу сказать, было ли это только моей глупостью или к ней примешивалась трусость.

Мои бородатые соплеменники, мудрецы и спорщики, не знают сомнений в своей правоте, оттого их сон крепок, а совесть чиста даже тогда, когда они глумятся надо мной и бросают в меня липкие косточки фиников. Они считают меня сумасшедшим и не верят ни одному моему слову. Они уверены, что господин давно уже похоронен в той пещере, что там же лежат и Шари, и другие родственники господина. Но это неправда, столь очевидная, что мне давно уже расхотелось разубеждать их. Господин жив, и я, верный слуга его, свидетельствую об этом перед небом и слепящим мои глаза солнцем. Ибо не случалось такого, чтобы не была исполнена клятва, данная мною господину. Я, принесший господину клятву похоронить его в пещере, не видел его мертвого тела. Живы и Первенец, и Второй, и если бы той ночью я не поддался подлым уговорам Нахора, между ними не было бы вражды, и господину моему не пришлось бы выбирать между Путем Страха и Путем Любви. Под рукой Первенца неблагородное йеменское племя Джурхум стало богатым и могущественным, но и наш народ может гордиться Вторым и родом его.

Той ночью Нахор убедил меня, что господин обязан сделать свой выбор, ибо такова воля Единого. Как бы тяжело ни было господину, он должен пребывать в уверенности, что кровь его любимого сына будет пролита. Только так, в неминуемости настоящей крови, рождаются подлинная Любовь и подлинный Страх. Через две ночи я, как и было обещано господину, должен прийти к горе Маррай, где господин вынужден будет сделать выбор и обретет величие, равного которому нет и не может быть ни у кого из живущих.

Я хорошо запомнил тот день. Хотя лучше бы Единый, на радость моим соплеменникам, действительно отнял у меня и память, и рассудок. Гора Маррай, окруженная другими горами, почти сплошь покрытыми оливковыми рощами, была хмурой скалой с крутыми обрывами и огромными камнями, готовыми скатиться в пропасть. На этой горе уже давно стоит великий храм, перед славой которого меркнет слава храмов Бабеллы. Но тогда эта местность была пустынна; пастухи гнали стада мимо горы Маррай, торопясь спуститься вниз к воде, ожидавшей их в двух днях перехода.

Я сидел на камне над обрывом, и мне хорошо было видно, как мой господин одиноко шагал по тропинке вверх, поднимаясь к условленному месту. Временами его покачивало, и я вскакивал, боясь, что, ослепленный горем, он может упасть с обрыва. Но Единому было угодно, чтобы он исполнил свое предназначение. Иногда, повинуясь прихоти горной тропы, господин надолго исчезал из глаз моих, и мне было слышно, как падали в пропасть камешки под его ногами и как он скорбно бормотал что-то себе под нос.

Я терпеливо ожидал своего господина, но все же когда он возник прямо передо мной, вздрогнул и был вынужден призвать все свое мужество, чтобы остаться на месте. Особенно тяжело было выдержать его взгляд, как будто молящий о пощаде и одновременно приказывающий исполнить свой долг. Впервые в жизни я чувствовал себя палачом своего господина. Слезы вскипали у меня на глазах, но я взял себя в руки и твердо посмотрел на него.

– Ты пришел, Лутия? – упавшим голосом спросил господин, и я понял: больше всего ему хотелось, чтобы я нарушил обещание и, поднявшись наверх, он не обнаружил бы меня здесь. Мой господин еще не знал, что его верный слуга совершил куда более страшное преступление.

– Ты исполнишь волю Единого, – произнес я, чувствуя, как неудержимо дрожит мой голос, – так же как твой слуга исполнил твою.

Господин побледнел, в ужасе отшатнулся от меня, и я чуть было не бросился к его ногам, чтобы, забыв все обещания, рассказать ему то, что знал. Но не успел. На тропинке за спиной господина появился приведенный мною Второй. Второй был растерян, на белом, как будто покрытом пылью пустыни, лице выделялись красные обкусанные губы. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: он знает, зачем пришел сюда. И в то же мгновение откуда-то сверху раздался громкий крик. Я ожидал его, но все же затрепетал, увидев стоявшего на большом валуне Первенца. Его лицо было перекошено яростью. И сразу же из-за его плеча вынырнул Нахор. Он замахал мне руками и попытался что-то сказать, но Первенец оттолкнул его так сильно, что Нахор упал с валуна вниз и замер.

– Ну что же, отец, – даже не оглянувшись на Нахора, закричал Первенец, – теперь мы узнаем, кого из нас ты любишь по-настоящему!

Я ужаснулся тому, как Первенец говорил с господином, но тут же сообразил: он пытается разозлить отца и тем самым помочь ему исполнить волю Единого. Господин ничего не успел ответить своему Первенцу.

– Молчи, ты не смеешь так говорить с отцом! – раздался ломкий голос Второго. – И если он по великодушию простит твою непочтительность, то я научу тебя чтить отца!

В этот момент я ощутил гордость за Второго. В нем чувствовался воин, и дух его был таким же неукротимым и яростным, как и дух Первенца. Первенец бросил презрительный взгляд на Второго и, не удостоив его ответом, снова обратился к отцу, призывая его исполнить волю Единого так, как положено мужчине, не усомнившись и не дрогнув.

– Ко мне пришел твой человек, называющий себя Авилотом, и все рассказал, – Первенец усмехнулся и коснулся рукой своей молодой черной бороды. – Я готов, отец, если, конечно, готов и ты…

– Я убью тебя! Ты не смеешь! – Второй кинулся ко мне и попытался достать мой меч. Мне стоило немалых сил, не причинив ему боли, заставить отказаться от этого намерения.

– Ты сын служанки моей матери! – кричал Второй, вырываясь из моих объятий. – Ты не смеешь хвастать своим первородством, ибо это первородство раба. И, как вырвавшийся на свободу раб, ты не знаешь удержу, пока тебя не отхлещут господским посохом!

– Уж не ты ли будешь указывать мне мое место, последыш? – взревел Первенец и спрыгнул с валуна

Первенец рванулся ко Второму, и я уже готов был встать между ними, но тут мой господин взял себя в руки.

– Замолчите! – страшно закричал он. – Замолчите вы оба! Я решил, как поступить!

Я испугался и обрадовался, потому что безудержное отчаяние господина сменилось столь же безудержным гневом. Только в таком гневе господин мог совершить великий поступок. Или попытаться его совершить. Я был уверен, что Нахор не соврал мне, ибо не мог допустить, что Единый на самом деле ждет от господина такой кровавой и бессмысленной жертвы. Вспомнив о Нахоре и продолжая удерживать Второго, я обернулся, чтобы посмотреть, жив ли Нахор после падения. Но когда увидел его лицо, вздрогнул и выпустил Второго. Подлый, трижды подлый Нахор улыбался! И тогда я понял, что стал игрушкой в его руках, что никто не остановит убийство, что каков бы ни был выбор моего господина, в выигрыше останется он, Нахор. Ведь убитый Первенец освободит дорогу Второму, а вместе с ним и Нахору. А убитый Второй явится доказательством любви господина и к нему, и ко всему нашему народу. И тогда не кто иной, как набившийся в родственники Нахор, наследует господину.

Все эти догадки промелькнули в моей голове и, позабыв о Втором, я кинулся к Нахору, чтобы наконец избавить мир от этого негодяя. Но стоило мне повернуться к нему, как кто-то сильно ударил меня сзади по голове. Позже именно рассеченная в этот момент кость на затылке стала поводом для насмешек и заверений в моем безумии. Но безумцы те, которые рассказывают придуманные истории, услышанные от тех, кому их рассказали другие безумцы; и цепочка эта столь длинна, что теряется во времени. У меня нет ни желания, ни сил доказывать им свою правоту. И все же меня, очевидца и участника всех событий, огорчает их глупость и слепота.

Я стар и знаю, что совсем скоро память перестанет досаждать мне. А то, что останется, останется там, где Единому угодно хранить все невысказанное. О, сколько раз приходилось мне выслушивать упреки, ибо потомки Первенца и потомки Второго оспаривали друг у друга право считать себя любимцами господина. А я, дерзкий, ничего не мог им ответить, потому что не знаю, что случилось после того, как я упал. Господин оставил меня там, на горе Маррай, сочтя мертвым, и только спустя время пастухи подобрали и выходили меня. Но я остаюсь верным господину до сих пор, хотя не видел его бесконечное множество лет. И не теряю надежды снова встретиться с ним. Хотя бы для того, чтобы сказать, что понимаю его и знаю, что кого бы он ни выбрал, он совершил великую жертву и стал почти равным Единому. И это самое главное. Стремясь обрести величие и любовь Единого, потомки его так же должны быть готовыми в муках принести в жертву самое дорогое, чтобы подняться туда, где нет Любви и Страха, а есть только граница, за которой кончается человек и начинается Единый…

Солнце уже не жжет, а яростно сечет меня, единственного, кто не укрылся от его жестокости, плетями своих лучей. Но стоит мне закрыть глаза, как я начинаю медленно погружаться в спасительную прохладу ночи и снова рассказываю терпеливым звездам свою историю.

Глава шестнадцатая

После

Я был уверен, что рано или поздно справлюсь с поставленной задачей. И действительно, после долгих мук и сомнений сценарий был написан. Рита удивленно приподняла брови и бросила косой взгляд на Феликса, не то в сомнении, не то в восхищении качавшего головой. Оба они, казалось, не понимали, что делать с моим сценарием, но я видел, что он им нравится.Такогоподхода к делу они не ожидали.

– Паша, – сказала Рита, – я с самого начала знала, что не зря обратилась к вам.

Рита разгладила ладонью лежавшую у нее на коленях страничку.

– Пожалуй, это действительно то, что нам надо. Конечно, выполнение такого пэ-вэ связано с массой технических сложностей, но мне кажется, результат стоит того, чтобы повозиться. Должна сказать вам, что наш главный заказчик, который давно уже хотел получить нечто масштабное, полностью одобрил ваш сценарий. Более того, выделил на его воплощение в жизнь необходимые средства… ну и задействовал связи на всех административных уровнях.

– Да уж, – пробасил Феликс, – повозиться придется всерьез. Ваша «Мышеловка» будет посильней шекспировской, я думаю.

– Вы угадали, – сказал я, упиваясь ощущением хорошо выполненной задачи, – именно «Гамлет» и натолкнул меня на эту идею. Ну и потом, мне всегда была интересна толпа, ее психология и реакции. И хотя до некоторой степени сценарий напоминает то, что вы делали в ресторане, но…

– Но вы всё творчески переработали, – подхватил Феликс и гулко рассмеялся.

– Толпа… – мечтательно протянула Рита. – Когда-то мы очень продуктивно работали с толпой. Толпе нравится сила, потому что сила порождает страх, а страх… Вы, Пашенька, не представляете себе, какой почти наркотической притягательностью обладает страх! Вы заметили, людям обязательно нужно чего-нибудь или кого-нибудь бояться? От очередных американских горок до террористической атаки. Как вы там в романе написали? Путь Страха? В этом что-то есть, право слово…

Рита безмятежно улыбнулась и постучала пальцем по сценарию.

– Впрочем, рассуждения об обывателе, любящем сильную руку, давно уже стали общим местом. Однако то, что предложили вы, – Рита вдруг стала серьезной, ее взгляд кольнул меня, но она тут же отвела глаза в сторону, – сочетает в себе все необходимые элементы основательной пэ-вэ. Поразительная догадка!

– Ну-ну, – Феликс покосился на меня, – не нужно портить сценариста чрезмерными похвалами. Ему еще работать, а он того и гляди нос задерет.

– Действительно, – спохватилась Рита, – давайте вернемся к делу. Значит так. Подготовка к этой пэ-вэ займет примерно неделю. Понятно, что воплощать вашу «Мышеловку» лучше всего в субботу. Следовательно, у нас в запасе десять дней. Ну что ж, тем лучше. Вы, Паша, свою работу выполнили, поэтому предоставляю вам на эти дни оплачиваемый отпуск. Поезжайте куда-нибудь с женой, отвлекитесь… Незачем вникать во всякие мелочи, для этого у нас есть специалисты. Вам же будет отведена роль зрителя. Хотя ответственность за успех или провал пэ-вэ вы, разумеется, разделите с остальными.

Рита мило улыбнулась, как бы давая понять, что ее слова не следует принимать всерьез, но я-то знал, что работа действительно предстоит нешуточная.

Той ночью мне не спалось, и я ворочался, пытаясь представить себе, во что выльется

Я смущенно погладил по голове мудрую Алиску, которая что-то недовольно муркнула и мягко спрыгнула с тумбочки на пол. Но заснуть мне так и не удалось. Хотелось разбудить жену и все ей рассказать: моя осторожная и предусмотрительная жена наверняка воспротивилась бы этой затее. Но я устыдился собственных мыслей: нечего тут сомневаться, все уже решено! Лег на спину, глубоко вздохнул и приказал себе заснуть… Не мальчишка же я в самом-то деле. Хотя…

Однажды в тюрьму для отсидки на выходных пришел необычный персонаж. Вместе со мной в этом богоугодном заведении проводила субботу и воскресенье довольно пестрая публика. Тут были уличные хулиганы, были владельцы бизнеса – в основном строительных компаний, что-то намутившие в своей бухгалтерии, были мелкие торговцы наркотой. Но этот милый еврейский старичок совсем не походил на них. Типичный образчик боящегося всего на свете американского обывателя, которого призвана изучать наука виктимология. Когда я спросил его, как он оказался в тюрьме, старичок потупился и не сразу ответил, что посажен за нелегальное владение огнестрельным оружием. Я не сильно удивился, потому что незадолго до встречи с ним столкнулся в тюрьме с другим солидным дяденькой, который приехал из Техаса навестить внуков, но забыл оставить дома вполне легальный в его штате пистолет. Дяденька был арестован сразу на выходе из автобуса, на котором он прибыл в Нью-Йорк. За свою забывчивость он получил три месяца тюрьмы.

Так что на еврейского старичка, хранившего в своем статен-айлендском домишке нелегальное ружьишко, никто бы не обратил особого внимания, если бы не вездесущий интернет. Мои сокамерники – люди куда менее доверчивые, чем я, справились о старичке в Гугле и выяснили, что на самом-то деле он отбывает наказание по довольно неприятной статье – за совращение несовершеннолетних. Вроде бы на собраниях в синагоге мой старичок трогал маленьких мальчиков там, где их трогать не следует.

Я оказался в пикантной ситуации. С одной стороны, я старался опекать этого малоприспособленного к тюремным нравам пожилого еврея, а с другой… С другой стороны, теперь при встрече мне было противно подавать ему руку. Конечно, те восемнадцать выходных, которые старичок должен был провести на Райкерс-Айленде, никак не соответствовали тяжести приписываемого ему преступления: педофилов в этой стране карают куда как более сурово. И даже то, что старичок скрыл от меня свою позорную статью, тоже было понятно, но… Я никак не мог пересилить отвращение, которое стал вызывать у меня этот внешне безобидный смешной человечек, говорящий по-английски с характерными идишскими интонациями.

Однажды здоровенный, но очень глупый мой сокамерник, приезжавший на отсидку на новеньком «мерседесе», явился в тюрьму совершенно пьяный. К моему удивлению, охрана вяло отреагировала на то, что он орал, бил ногами в дверь камеры и поносил офицеров службы коррекции всех вместе и каждого по отдельности. Подогретый алкоголем и безнаказанностью, он полез разбираться с моим старичком.

– Т-ты, грязный педофил, – заорал он с перекошенным лицом, – я т-те щас…

Бедный старичок сидел ни жив ни мертв. Выбора у меня не оставалось. Пришлось встать и заявить, что хотя мне и самому противно, но трогать старичка не позволю. Мужик недобро посмотрел на меня, но, видимо, ввязываться в серьезные разборки ему не хотелось. Он был сильным, но не особенно храбрым. Поэтому, проворчав что-то про евреев, вечно покрывающих друг друга, он улегся на грязную скамью и задремал. Перепуганный до крайности старичок тут же пожаловался, что его жизни угрожают, и попросился в отделение усиленной охраны. Его перевели туда на все оставшиеся выходные, навсегда избавив меня от сложной моральной дилеммы.

На следующее утро мужик протрезвел и обеспокоенно расспрашивал сокамерников о том, что он делал в пьяном виде накануне вечером. Ибо о собственных безобразиях почти ничего не помнил. Похоже, он действительно побаивался последствий своей молодецкой удали.

– Да, – не удержавшись, мстительно сказал я, – ты был просто ужасен. Такое вытворял, что даже мне стало страшно.

Вся камера – молодые и крепкие закаленные улицей пареньки – рассмеялась: представить себе, что меня испугал этот пьяный амбал, суровые ребятишки могли только в шутку. А мне, взрослому вроде бы человеку, стало всерьез приятно. Ну чем не мальчишка?

* * *

…Та майская суббота началась для меня ранним утром. Хотя пэ-вэ была назначена на два часа дня, я не мог спать: задыхался от волнения, стены квартиры, казалось, давили на меня. Тогда я решил, вместо того чтобы мучиться и нервничать дома, отправиться туда – в Центральный парк. На свежем воздухе, среди людей, подумал я, будет легче отвлечься, да и оставшееся до акции время пройдет быстрее. От Риты я знал, что пэ-вэ решено было провести в восточной части Центрального парка, неподалеку от Пятой авеню и Семьдесят пятой улицы – рядом со скульптурной композицией «Алиса в Стране чудес» и прямоугольным искусственном прудом, на берегу которого и будет разворачиваться основное действие.

В Манхэттен я приехал около девяти часов утра, когда еще не сожженный безжалостным летним солнцем Центральный парк был окутан прохладой. Собачники водили по аллеям своих веселых дружелюбных питомцев, подтянутые бегуны сосредоточенно трусили во все стороны, молодые мамаши стайками сидели на скамейках, покачивая коляски и наперебой обмениваясь важнейшими подробностями из жизни своих карапузов.

Медленно прохаживаясь вдоль пруда, я пытался представить себе, что здесь произойдет всего через несколько часов. Дойдя до «Алисы», я остановился и невольно вспомнил ночное предостережение своей Алиски. Да, тут действительно можно провалиться в такую «страну чудес», что… Имею ли я право участвовать в столь радикальной «проверке на вшивость»? Конечно, я всего лишь написал сценарий, но ведь и инженер, создававший печи для нацистских концлагерей, мог считать себя невиновным в смерти миллионов…

– Ах, Пашенька, Пашенька… – услышал я знакомый голос.

На скамейке неподалеку от «Алисы» сидела Рита.

– Конечно же, вы, как говаривали в старину, испытываете страшное смятение чувств. И напрасно, дорогой мой, совершенно напрасно.

– А как вы… – начал было я, но Рита многозначительно покачала головой и, как и всегда, угадала все, что я хотел сказать.

– Милый Паша, – менторским тоном продолжила Рита, – тот факт, что вы появились здесь задолго до начала акции, говорит сам за себя. Ну и конечно, воспаленный взгляд и тени под глазами тоже

Никогда еще я не видел Риту такой возбужденной. Глаза сверкали, а руки судорожно стискивали сумочку крокодиловой кожи. Она выпрямила спину и, гордо выпятив подбородок, смотрела куда-то поверх моей головы. В это время на площадке рядом с «Алисой» появился небольшой зеленый грузовичок паркового хозяйства, и четверо рабочих в комбинезонах стали неторопливо сгружать части какой-то металлической конструкции. В двух рабочих я с удивлением узнал Феликса и толстяка Гену. Феликс заговорщицки подмигнул мне и, явно забавляясь, тут же уронил свой конец длинной решетчатой панели, которую нес вместе с каким-то чернокожим пареньком. Панель с таким грохотом ударилась о землю, что бегуны удивленно приостановились, собаки настороженно вскинули головы, а мамаши невольно придвинули к себе поближе коляски с детьми. Феликс оглушительно захохотал. Рита недовольно скривила губы, поднялась со скамейки и, озабоченно взглянув на часы, сказала, что очень торопится: нужно успеть сделать множество дел.

– Это вы, Паша, закончили свою работу, а мне еще хлопотать и хлопотать…

Рита чопорно откланялась и направилась к аллее, уводящей в глубь парка. Обернувшись к Феликсу, я натолкнулся на такой выразительный взгляд, что мгновенно понял, кто тут лишний. Не желая вертеться под ногами, я быстро покинул это место и отправился искать какой-нибудь уже открытый бар, чтобы с помощью пары рюмок успокоить вконец расстроенные нервы.

Обычно напряженное ожидание растягивает время, как мальчишка резинку рогатки, чтобы потом, когда оно, ожидание, становится невыносимым, молниеносно сократить его до короткого всплеска разбитого камнем стекла в соседнем окне… Но в этот раз мне почудилось, что я едва успел немного протрезветь после трех выпитых натощак сухих мартини, а часы показывали уже половину второго. Пора было возвращаться в парк.

Когда я снова появился у «Алисы», металлическую конструкцию уже собрали. Это был невысокий помост с двумя ажурными мачтами по краям, на которых висели мощные динамики. Из них лилась легкая музыка. На помосте стоял стол с микрофонами и несколько пластиковых стульев. Кулисы изображала плотная материя-задник, прикрепленная к высокой раме. На ней висел большой, написанный легкомысленными разноцветными буквами плакат: «Лето началось! – праздник для детей и их родителей». Феликс с деловым видом сновал по помосту, тянул какие-то провода, то и дело проверял работу усилителей.

– Раз-два… – говорил он по-русски, доверительно склонив голову к микрофону, – Меркурий во втором доме… Луна ушла… шесть – несчастье, вечер – семь…

Эти слова показались мне удивительно знакомыми, но времени вспоминать не было: праздный субботний люд, привлеченный громкой музыкой, уже толпился перед помостом. В ожидании начала представления капризничали от нетерпения дети. Полицейские выходили из микроавтобуса и выстраивались перед сержантом для получения инструкций. Ох, как нехорошо… Эта акция могла пойти по непредсказуемому пути. В сценарии я описал возможные варианты развития событий, но теперь, когда до начала оставалось всего несколько минут, с ужасом понял, что предусмотрел далеко не всё. Мне снова стало страшно, захотелось уйти, убежать, оказаться непричастным к тому, что готовилось сейчас для ничего не подозревающих зевак. Ну почему, почему я не подумал об этом, когда сочинял свой треклятый сценарий?! Наверное, очень хотелось впечатлить Риту… Внезапно я ужасно разозлился на нее. Ведь это Рита своими льстивыми речами породила во мне безумное желание сочинитьтакую«проверку на вшивость».

Потоптавшись на месте и с трудом преодолев охватившую меня нерешительность, я отправился за кулисы. Нужно немедленно, сейчас же переговорить с Феликсом! За кулисами суетились рабочие, передвигая и распаковывая большие картонные коробки. А еще четверо собирали что-то вроде небольшого домика из странных, похожих на сухую штукатурку, но очень тяжелых плит. Я удивился: такого домика в сценарии не было! Но сейчас мне было не до того. Феликс исчез, и это было странно… Я уже хотел было раздвинуть тяжелую материю задника, чтобы еще раз посмотреть на сцену, но не успел. Потому что совсем рядом, отделенные от меня только этой самой материей, разговаривали двое, и первая же услышанная фраза заставила меня превратиться в соляной столб.

– Главное, не давайте Павлу возможности вмешаться, – торопливо говорил женский голос, и я сразу узнал Риту. – Он, как автор, может обидеться, что мы несколько изменили его сценарий, даже не поставив его в известность.

– Да уж, «несколько», – протянул хорошо знакомый мне бас. – Ох, будет дело… А ты уверена, что эта штука взорвется достаточно убедительно?

– Абсолютно уверена! Резкое повышение радиационного фона гарантировано. Это не очень опасно, тем более что речь идет о часе – максимум полутора часах облучения. Ну сколько времени потребуется федералам, чтобы разобраться? Кстати, убежище для нас готово?

– Да, почти собрано. Но там будет тесновато… Мы должны все это писать на видео?

– Нет, зачем же? – Рита сделала паузу, и я почувствовал, как она улыбнулась. – Это сделают и без нас. Только представь себе, какой резонанс вызовет теракт в Центральном парке с использованием «грязной» бомбы. Даже если федералам захочется что-то утаить от широкой общественности, это вряд ли получится: журналистов тут достаточно, я уж позаботилась. Так что просто отсидимся за свинцовой стеночкой и Пашу с собой прихватим: он еще молод, зачем ему лишние рентгены?

– Бедный Паша! – рассмеялся Феликс. – Хотел устроить проверочку небольшой толпе, а мы взяли и укрупнили масштаб проверки до размеров, по крайней мере, штата… Ладно, кажется, пора начинать.

– Да, – голос Риты вдруг сделался неузнаваемо жестким, – действительно, пора. Начинай – и не забудь о Павле. Чует мое сердце, этот добрый мо́лодец может отчудить что-нибудь неожиданное.

Рита и Феликс отошли от задника, и я услышал, как Феликс снова хмыкает в микрофон, желая привлечь внимание собравшейся толпы. От ужаса я даже не сразу осознал, что должно случиться. Но постепенно до меня дошло, что Рита с Феликсом, вместо того чтобы использовать мой сценарий, на его основе создали свой, кардинально отличающийся от того, что предлагал я. Долго размышляя, какой именно проверке следует подвергнуть толпу, я понял, что самым серьезным грехом для большой массы народа, будь то зеваки в Центральном

По моему замыслу, ведущие должны были собрать как можно больше зрителей, что в субботний день сделать совсем несложно. Предполагалось, что многие придут целыми семьями, с детьми и собаками. А потом всем желающим станут бесплатно раздавать мягкие игрушки – славных плюшевых козликов с грустными и добрыми человеческими глазами. Козлики, совсем не похожие на ту дешевую продукцию, которую обычно продают на улицах, будут сделаны по специальному заказу. Несколько тысяч мастерски изготовленных козликов, почти произведения искусства! При надавливании на животик игрушки должно было раздаваться очень натуральное беканье, поролоновая набивка козлика должна была имитировать настоящие внутренности с пакетиком красной краски вместо сердца… И вот когда толпа вполне оценит даровую игрушку, а детишки, освоившись с новым дружком, доверчиво прижмут его к себе, чтобы унести с собой, ведущий объявит, что в одном из козликов спрятана бумажка, по предъявлении которой ее владельцу немедленно будут выданы тридцать тысяч долларов наличными. Вот тут-то и наступит момент истины. Я долго размышлял, какую сумму назначить в качестве приза. Она не должна была быть чрезмерно высокой, потому что обещанные миллионы могли соблазнить кого угодно, но и не маленькой: ради ста долларов состоятельные манхэттенские жители не стали бы портить превосходную вещицу. Тридцать тысяч наличными показались мне той самой оптимальной суммой.

Перед моим мысленным взором вставали удивленные лица людей, которые пытались решить, стоит ли отнимать у своего ребенка игрушку ради шанса найти там вожделенный билетик. Я видел, как они уговаривают детей, обещая им, что разорванный и выпотрошенный козлик может принести им куда больше подарков. И как потом они, расковыривая «окровавленные» козликовы внутренности, вожделенно ищут заветную бумажку…

Самое, как мне казалось, пикантное заключалось в том, что коэффициент жадности толпы можно было вычислить при помощи самой обычной арифметики: зная общее количество розданных зверюшек, было бы легко подсчитать принесенных в жертву, валявшихся на земле или брошенных в урну козликов.

В самую последнюю минуту я вдруг понял, что нельзя, просто нечестно подвергать такой подлой проверке тысячи людей, заставляя их терять самоуважение на глазах у собственных детей. Более того, поставив себя на их место, я понял, что и сам бы, наверное, поддался искушению.

Но то, что из этого относительно невинного сценария решили сделать Рита с Феликсом, это просто… У меня не оставалось времени на рассуждения, перед глазами мелькали образы охваченной паникой беспорядочно мечущейся толпы, потерянных в давке детей и собак. Это уже не «проверка на вшивость», это… И я вдруг с ужасом осознал,ктоможет быть заказчиком этой акции и зачем она ему нужна. И тут же время опять растянулось. Я уже хотел было выскочить на сцену и, схватив микрофон, предупредить людей, но сообразил, что только сыграю на руку Рите: после такого предупреждения паника начнется без всяких взрывов.

В отчаянии завертев головой, я увидел Феликса, который со своей обычной улыбочкой отходил от бронзового памятника. И сразу понял: бомба там, у сидящей на грибе Алисы. Это и понятно, ведь жертвы взрыва не предусмотрены их сценарием, следовательно, спрятанная между бронзовыми фигурками бомба никого не покалечит; толпа услышит громкий взрыв – и тут же пойдет волна радиации, неспособной нанести серьезного ущерба здоровью, по словам Риты. Ну или почти неспособной…

Всю жизнь я опасался собственной непредсказуемой реакции на смертельную опасность и часто думал о людях, способных мгновенно, без колебаний пожертвовать жизнью, накрыв своим телом готовую взорваться гранату. Я подозревал, что обладаю другим видом мужества, когда воле требуется некоторое время для преодоления сопротивления не желающего подвергаться риску организма. Но сейчас казалось настолько важным сорвать готовящуюся акцию, что о своих сомнениях я даже не вспомнил. Я бежал к «Алисе» и представлял себе, какую мину скорчит Рита, узнав, что столь тщательно подготовленная проверка не состоится. Мне хотелось доказать этой странной старухе с неестественно молодыми глазами, что она не кукловод, а я не кукла, что ни хрена у них не получится…

– Суки, – хрипел я на бегу, испытывая странное, почти мазохистское наслаждение, – какие же вы суки!

Коробка лежала прямо под бронзовым грибом – рядом с белым кроликом. От обычной обувной ее отличала только налепленная сверху «веселенькая» черно-желтая маркировка, предупреждающая о радиоактивности. На какую-то долю секунды я замер: что-то меня насторожило. Но размышлять было некогда. Мальчишка, как будто растянувший резинку-время, опять выпустил ее из рук, и оно полетело, нагоняя само себя. Я схватил коробку, прижал ее к груди и помчался напролом через кусты, только несколько мгновений спустя сообразив, что лучше всего бомбу просто утопить. Но не здесь, не у «Алисы», где толпится народ с детьми, а там, дальше, в большом и глубоком центральном пруду. И тогда, скорее всего, ожидаемого эффекта не получится. Если же бомба взорвется у меня в руках… Нет, об этом лучше не думать! На бегу я прислушался, но так и не смог понять, тикает ли это часовой механизм или стучит мое сердце. На всякий случай я сторонился людных аллей и бежал, бежал, не останавливаясь. Далеко за спиной оставалась «Алиса», глуше становились звуки музыки, а меня постепенно охватывало странное веселье. Мне чужд плакатный патриотизм, но люди, какими бы они ни были, не заслуживают такого розыгрыша, итот, кто заказал все это,должен знать, что людей нельзятакпроверять на вшивость… Может быть, одного человека еще и можно, а вот сразу всех – нельзя, непозволительно даже самому высокому заказчику. Потому что результат может оказаться непредсказуемым…

То ли на меня начала действовать радиация, то ли просто не выдержали исхлестанные вдрызг нервы, но я вдруг ясно увидел описанный мною в романе каменистый склон горы и людей в древних одеждах – статного старика с потерянным взглядом и его побледневших от страха и ярости сыновей. Никогда не мог понять требование принести в жертву сына, который должен продолжить род. А тут до конца осознал: только безрассудно и бессмысленно занеся над сыном нож, можно увидеть, как неторопливо перепрыгивает с камня на камень спасительный козленок. Тогда рука с ножом опускается, не пролив крови, и возносится хвала Тому, кто закалил сердце, не позволив, тем не менее, свершиться убийству. Тогда приходит понимание, что нет ни Пути Любви, ни Пути Страха. И что глупо было разделять эти понятия, потому что главное – это умение переступить

Тут я остановился, как будто с размаху налетел на стену. Я все понял. Торопливо разорвав упаковку бомбы, я отбросил крышку и увидел, что в коробке лежит кирпич, а рядом с ним мирно тикает неведомо как вынырнувший из глубины времен обычный советский будильник «Слава».

Еще не зная, как ко всему этому относиться, я отбросил ненужную больше коробку и услышал, как всхлипнул раздавленный кирпичом будильник. И дрогнула под ногами земля, и спустя долю секунды меня накрыл тяжелый звук мощного взрыва. Неужели они отвлекли меня пустышкой и взорвали настоящую бомбу?! Но зачем?! Чтобы доказать, что я неправ, что Путь Страха есть, что он восторжествует?! Ах я наивный мальчишка!..

Наступила пауза, долгая томительная пауза, которая оборвалась сверлящей уши сиреной…

Я открыл глаза, услышал промчавшуюся по улице машину скорой помощи и с облегчением понял, что это был только сон. Я лежал в своей постели, а кошка Алиска по-прежнему многозначительно смотрела на меня своими зелеными глазами. Подняв руку, чтобы протереть лицо, я обнаружил какую-то бумажку, крепко зажатую в ладони. Это была записка, написанная изящным, несколько старомодным женским почерком.

«Милый Пашенька! – говорилось в записке. – Вы должны извинить нас за столь жесткую пэ-вэ, жертвой и главным действующим лицом которой вы стали… Впрочем, через какое-то время вы сами все поймете. Еще раз прошу простить нас за сыгранную с вами шутку.

Восхищенная вашим талантом, Маргарита»

Эпилог

В то утро я встал с постели совершенно разбитым. Никогда еще мне не приходилось видеть столь длинных и правдоподобных снов. Все это было странно. Ритино послание окончательно запутывало ситуацию. Я подумал было, что заснул с запиской в руках, но не мог вспомнить никакой бумажки, которую читал бы перед сном. Кроме того, текст записки бесспорно связывал сон с реальностью. Необходимо было срочно увидеться с Ритой или Феликсом. Может быть, мне удастся получить хоть какое-нибудь разумное объяснение всему тому, что происходило со мной – во сне или наяву.

Взглянув на часы, я сообразил: день сегодня рабочий и, значит, я немилосердно опаздываю. Вскочил с постели и помчался принимать душ.

Из дома я выбежал только без десяти минут девять. А потом начались мелкие, но досадные недоразумения. Как будто кто-то не желал, чтобы в этот день я попал на работу вовремя. Пытаясь завести машину, я обнаружил, что в баке нет бензина. Раздосадованный, помчался к остановке автобуса. По моим подсчетам я должен был добраться до офиса не раньше половины десятого. Автобус пришел минут через двадцать, когда я уже просто изнывал от нетерпения. Ненавижу опаздывать!

Набрал Ритин номер, чтобы предупредить об опоздании, но никто не ответил. Рита говорила мне, что не любит пользоваться сотовыми телефонами, что они вызывают у нее невроз и жуткую мигрень, и поэтому звонить ей следует только в самом крайнем случае. Ну что ж, решил я, приеду с опозданием и в качестве оправдания расскажу приснившийся мне сценарий. Думаю, наяву Рита тоже его оценит. Правда, оставалась загадочная записка. Но уже неплохо зная Риту, я надеялся, что она сможет все объяснить самым логичным образом. А если выяснится, что работа на Риту и была «проверкой на вшивость» – только проверяли меня самого? В таком случае, судя по прощальному тону записки, я не оправдал надежд нанимателя. И от расстройства – ведь обидно потерять такую работу! – забыл, что держал в руке записку… Но тогда получается, что меня уволили – как же я сразу не сообразил?! Зачем же еду в офис? Нет, все правильно, нужно во всем разобраться…

На Оушен-Парквей из-за ремонта были перекрыты несколько полос, и автобусу пришлось встать в длинную неторопливую очередь из автомобилей. Я уныло смотрел из окна на рабочих в желтых жилетах и касках, которые с ленцой прохаживались вдоль огороженной части дороги и, судя по их виду, даже не собирались ничего ремонтировать. На секунду мне почудилось, что я узнал долговязую фигуру Феликса. Но тут же понял, что ошибся: мужик оказался афроамериканцем и, когда автобус проползал мимо него, поднял голову и улыбнулся. Конечно, это был совсем незнакомый человек.

Когда я подошел наконец к жилому дому, в котором располагался офис «Золотого кита», часы показывали без четверти десять. Понимая, что торопиться уже незачем – лишняя пара минут ничего не изменит, – я, тем не менее, мысленно подгонял лифт, проговаривая про себя свое объяснение Рите. Внутренний монолог настолько увлек меня, что я даже проскочил знакомую дверь офиса и чуть было не стал открывать своим ключом соседнюю. Но вот она, наша дверь, вот и царапина слева, у петли. Рита рассказывала, что когда они только въезжали в эту квартиру, дверь пришлось снимать с петель, чтобы внести большой компьютерный стол, и Феликс умудрился поцарапать и дверь, и столешницу, и сам компьютер.

Но ключ почему-то не хотел входить в скважину. Да что ж это со мной сегодня?.. Пока я пытался сообразить, тем ли ключом открываю замок, за дверью послышались шаги, щелкнула задвижка, и дверь приоткрылась. Я собирался начать свое объяснение с шутливого заявления, что, дескать, не опоздал, поскольку начал работать еще дома, ночью, во сне. Но вместо Риты или Феликса передо мной стоял незнакомый человек. Это был маленький худенький старичок, почти гном, с венчиком легких белых волос вокруг лысины. С недовольным и подозрительным видом гном взглянул на меня и покачал головой. Я оторопело смотрел на него, ничего не понимая. Из-за его спины донесся запах только что подгоревшего масла и застарелого стариковского жилья. Так никогда не пахло да и не могло пахнуть в офисе у аккуратистки Риты. Я перестал что-либо понимать и только недоуменно хлопал глазами.

– Э-э, – проскрипел тем временем старичок, – молодой человек не туда попал? Или вы имеете дело к старому Исааку?

И интонации, и кривая улыбочка старичка показались мне насквозь фальшивыми. Так говорили евреи-ювелиры в советских фильмах с легким антисемитским душком. Да и сам старичок мог оказаться кем угодно. Ведь я уже кое-что знал о возможностях перевоплощения, которыми располагала Рита. От таких мыслей я окончательно растерялся. Вырвавшийся из сна абсурд, кажется, начал догонять меня наяву.

– А-а скажите, – залепетал я, уже понимая, какой получу ответ, – где Рита? Тут ведь был офис «Золотого кита»…

– Какого кита? – старичок попытался грозно нахмуриться, но вместо этого состроил жалобную физиономию. – Что вы мне голову морочите? Никакого кита тут нет! Ни кита, ни кота, ни офиса… Здесь частная квартира, и последние двадцать пять лет здесь

– Изя! – донеслось вдруг из недр квартиры, – Изя, с кем ты там так долго разговариваешь?

– Рива, тут пришли от Яши! – Старичок вдруг улыбнулся и заговорщицки подмигнул мне. – По-моему, он хочет помириться с женой!

– Ой, – раздалось в ответ, – а кто это пришел?

– А я знаю? – ответил старичок и подмигнул мне еще раз. – Кажется, Яшкин приятель, я его уже где-то видел. Ну что вы стоите на пороге, молодой человек? Заходите уже, раз пришли…

– Нет-нет, – попятился я, чувствуя, что еще немного и абсурд окончательно поглотит меня, – спасибо, но вы перепутали, я не от вашего Яши, не имею чести быть знакомым…

– Да-а? – недоверчиво протянул старичок и вдруг цепко ухватил меня сухой лапкой за край футболки. – Так, значит, вы от него! Я так и думал!

– От кого – от него? Я… я просто дверью ошибся! – попытался оправдаться я, понимая, что предсказание мудрой Алиски сбывается, и я сейчас, как в кроличью нору, проваливаюсь в очередную нелепую историю.

– Не дурите мне мозги, вы же его адвокат? Так вы ему передайте, – не выпуская моей футболки, мстительно сказал старичок, – что отец все завещал мне, а ему пусть достанутся наши болячки! Он вам, наверное, говорил, что мы с ним родные? Так не верьте! Сейчас я вам все объясню. Мой папа, чтоб ему там лежалось, был еще тот ходок… Ну, вы меня понимаете. Так вот, какая-то полуграмотная домработница из Узбекистана взяла и родила ему ребенка. Казалось бы, какой пассаж, ну родила и родила. Но моя мама долго не могла забеременеть, и папа даже обрадовался, что у него появился-таки сын. А потом родился я. И у отца получилось вроде как две семьи. Так одну семью ему пришлось скрывать, вы понимаете? Нет, вы не понимаете! Это теперь имей хоть три семьи, хоть десять, кому какое дело? А тогда это было опасно. Тогда все было опасно, молодой человек… В тридцать восьмом папу наконец посадили, и вот вам вопрос: кого им было считать семьей врага народа?

Старичок с хитрецой посмотрел на меня, как будто наслаждаясь моей растерянностью.

– Как вы понимаете, у папы таки хватало проблем в этот момент и без нас. Но он рассудил правильно. Он и так уже был английский шпион, зачем ему еще и аморалка? Так что семьей врага народа он выбрал нас с мамой… Что мы с этого поимели, вы знать не хотите… Правда, ту семью тоже арестовали. Говорят, кто-то настучал. Но своей настоящей семьей папа все-таки считал нас!

А потом, когда все кончилось, когда мама умерла, а я каким-то чудом нет, этот, с позволения сказать, тутерганеф пришел ко мне и заявил, что наш папа все завещал ему! Мы, говорит, кровные братья. Ну? Как вам это нравится?!

Мне это не нравилось. Мне все это категорически не нравилось. Я попытался высвободить футболку из стариковских рук и объяснить ему, что никакого отношения к его единокровному брату, а равно и к юриспруденции не имею.

– Странно… – старичок наконец-то выпустил из кулачка край моей футболки и озадаченно потер лоб. – Я же вас точно где-то видел…

Он поднял голову, и в его выцветших блекло-голубых глазах было нечто такое, что заставило меня вздрогнуть. Этот комичный крошечный старичок, казалось, хотел о чем-то предупредить меня, заранее с сожалением понимая, что ни к чему его предупреждения не приведут. Я замер было, стараясь разгадать, что скрывается за этим сгустившимся абсурдом, но тут в прихожей за спиной старичка раздались шаги, и я быстро ретировался, понимая, что, оказавшись вовлеченным в беседу с женой Исаака Абрамовича, окончательно растеряю остатки здравого смысла.

Я мчался по длинному коридору к лифту, мысленно заклиная его поскорее приехать, чтобы я мог скрыться от семейства Гогенцоллернов, от их детей и единокровных братьев…

– Молодой человек! – донеслось мне вслед. – Молодой человек, я вспомнил! Вас я никогда не видел, но у моего папы, земля ему пухом, был заместитель… Мой папа был ба-а-альшой человек, у него были и заместители, и секретарши, и курьеры! Так вот, вы похожи на одного его заместителя, как будто родной сын… Правда, у него не было детей, он и не мог их иметь, не про нас будь сказано… Но вот что я вам доложу…

На мое счастье, двери лифта спасительно распахнулись, стоило мне нажать на кнопку. Я влетел в кабину, но еще слышал, как к старичку присоединилась жена и прокричала, чтобы я передал их Янкеле, что отец на него почти не сердится, пусть уже приходит, только пусть не берет с собой эту босячку Рэйчел, потому что она тогда лично выдерет ей, мерзавке…

Что мадам Рива выдерет босячке Рэйчел, я так и не узнал: лифт увез меня подальше от беспокойного семейства Гогенцоллернов.

Я стоял на залитой солнцем Брайтон-Бич авеню и не мог прийти в себя. Где Рита? Что все это означает? Что все это, черт возьми, означает?! Но делать было нечего, и я неторопливо побрел к остановке автобуса. Ясно было только одно: я снова остался без работы и, скорее всего, уже никогда не увижу ни Риту, ни Феликса, ни их помощников. Все кончено, и я даже не знаю, как к этому относиться.

Прошел месяц. Несколько раз я пытался дозвониться до Риты, но механический голос на фоне неведомо откуда взявшейся мелодии, в которой я с трудом опознал пролог к опере «Князь Игорь», сообщал, что набранный мною номер отключен. Я по-прежнему ничего не понимал. Было обидно, что так ни разу и не успел получить обещанную высокую зарплату. Впрочем, эту зарплату я, наверное, и не заслужил. Буквально через несколько дней мне начало казаться, что «Золотого кита», «проверки на вшивость» да и самой Риты никогда не существовало; что я сам все это придумал от скуки. И даже пожар, уничтоживший Центр доктора Коца, представлялся мне всего лишь поводом, придуманным Коцем специально для того, чтобы меня уволить…

Но теперь все изменилось, и финансовые проблемы больше меня не волнуют. Давно заржавевшие шестерни судьбы, скрипнув, вдруг сдвинулись с привычного места, разошлись, завертелись и, набирая обороты,

Я пишу эти строки ярким солнечным утром, сидя в шезлонге на веранде своего номера в Ницце, в знаменитом отеле «Негреско». Снизу доносятся крики чаек и загорающих на пляже людей. Я поднимаю голову и, щурясь от солнечных зайчиков, которые игриво посылает мне теплое бирюзовое Средиземное море, надолго задумываюсь. И видится мне, что в той точке, где неуловимо сходятся воды с небесами, появляется, как будто ниоткуда, маленький деревянный самолетик Ил-14. Деловито жужжа пропеллерами, он летит прямо на меня так низко, что мне становится не по себе.

Приблизившись, самолетик, как ни в чем не бывало, делает крутой разворот, плавно снижает скорость и, словно лимузин к подъезду, подлетает прямо к моей веранде. Овальная дверца откидывается, и в проеме появляется маленький мальчик с деревянным автоматом ППШ на груди. А рядом с ним, чуть придерживая ребенка за плечо, стоит крепкий смуглый человек в старой рваной хламиде с потемневшим от времени мечом у пояса. Его черные горящие глаза на гладком, лишенном растительности лице устремлены на меня, а узкие губы слегка улыбаются. В растерянности я смотрю на них, потом оглядываюсь и вижу в глубине номера только что вышедшую из душа жену, вытирающую волосы полотенцем, а рядом с ней – внимательно следящую за мной кошку Алиску. И сразу все понимаю. Мне пора. К счастью, я могу взять с собой тех, кого люблю.

Но прежде чем мы втроем сядем в самолетик и никогда больше не увидимся с вами, я должен признаться: не было никакого успеха. Денег и известности роман мне так и не принес. Да и не для того он был написан. Так что и море, и Ницца, в которой я бывал давным-давно, – все это неправда. Я вас обманул для того, чтобы возникла хотя бы иллюзия хеппи-энда, столь необходимая каждому из нас.

На самом деле неунывающий доктор Коц, успевший за месяц открыть новый Центр взамен сгоревшего, снова пригласил меня на работу. Правда, платит он теперь на треть меньше, чем раньше, объясняя снижение зарплаты большими финансовыми потерями. Должно быть, Ритина «проверка на вшивость» ничему его не научила… Да и вообще, мне кажется, ни одна «проверка на вшивость» не может изменить природу человека, начиная от Адама и заканчивая мной самим. Иначе в этом мире все было бы по-другому.

Впрочем, какое мне дело доэтогомира? Я не заслужил покоя, но, может быть, заслужилдругоймир? Будем надеяться, что он окажется действительно другим… Меня ждет мой самолетик, мои герои. Да, и передайте, пожалуйста, доктору Коцу, что завтра я на работу уже не выйду.

Повести Скворлина

Как за крайнею радостью следует печаль, так бедствия кончаются с наступлением веселья, – за краткой грустью (говорю: краткой, ибо она содержится в немногих словах) последуют вскоре утеха и удовольствие, которые я вам наперед обещал и которых, после такого начала, никто бы и не ожидал, если бы его не предупредили.

Джованни Боккаччо

Предисловие издателя

Не буду обманывать читателя, по сложившейся традиции утверждая, что рукопись эта попала ко мне после смерти автора. Нет, он передал мне ее сам, впрочем, при довольно странных обстоятельствах. В бытность мою главным редактором журнала «Андеграунд» на одной из литературных вечеринок мне случилось познакомиться с господином Скворлиным. Это был невысокий и полноватый немолодой человек, изрядно облысевший, с дряблой кожей на круглом бабьем лице. В общем, далеко не красавец.

– Ну что, – сказал он, воинственно глядя на меня, – давайте угадаю. Вы, господин редактор, новых авторов, конечно же, не ищете, а все полученные от незнакомых людей рукописи заранее считаете графоманией?

Я – человек легко раздражающийся и потому тут же ответил, что действительно не печатаю графоманов, причем исключительно из милосердия – как по отношению к своим читателям, так и к этим неизлечимо больным людям.

Скворлин вдруг сник. Мне даже стало неловко за свою резкость.

– Да-да, – пробормотал он, – кажется, вы правы. Мне не стоило…

Тут к нему подошла женщина настолько красивая, что у меня перехватило дыхание. Улыбнувшись, она так нежно прикоснулась к рукаву чуть возвышавшегося над ее плечом Скворлина, что не оставалось никаких сомнений относительно их отношений.

– Ты забыл флешку, – по-матерински укоризненно сказала она, – вот она.

Красавица вынула ее ее сумочки и протянула мне.

– Нет! – взвизгнул Скворлин и выхватил из ее рук флешку. – Какого черта ты лезешь? Все правильно, и ничего хорошего из этого не получится! Ты же знаешь!

– Ну послушай… – умоляюще заговорила женщина и страдальчески скривила губы.

Что, впрочем, не испортило ее красоты. Но в уголках ее глаз сверкнули слезы, и я вдруг почувствовал себя лишним. Быстро отойдя от этой странной пары в другой конец зала, я заговорил с кем-то из знакомых журналистов. Больше никогда я не видел ни самого Скворлина, ни его удивительной спутницы. Позже, когда я попробовал расспросить о нем коллег, выяснилось, что никто этого Скворлина не знает и, что еще более странно, никто не запомнил красавицу, которая была с ним в тот вечер.

Спустя несколько дней, вынимая из пиджака бумажник, я нашел в кармане ту самую флешку. Как она могла попасть ко мне – ума не приложу. Разумеется, это подхлестнуло мое любопытство. Прочитав пять написанных Скворлиным текстов, я вынужден был признать, что при всех слабостях и недостатках, свидетельствующих о неопытности автора, текст обладает и некоторыми литературными достоинствами. Впрочем судить об этом я предоставляю читателю.

В. Г.

От автора

Мои самые заветные, самые выстраданные мечты не осуществлялись никогда! Зато с самого детства легко сбывались мелкие – вроде болезни училки в день, когда я не выучил урока, вовремя подъехавшего в дождь автобуса, места у окна

Когда я был еще мальчишкой, старший брат часто читал вслух стихи. Особенно он любил запрещенного в ту пору Бродского.

…как будто будет свет и слава,

удачный день и вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.

Я был впечатлительным подростком. Эти строчки навсегда поразили меня своей горькой обреченностью:как будто будет… Такой, наверное, видят свою жизнь после победы погибшие на войне солдаты. Яркий, бесконечный, как поле, летний день – и беззаботная тишина… Так вот, такого у меня никогда не было. Как я уже говорил, судьба отделывалась от меня только мелкими подачками.

Но когда я приехал в Нью-Йорк, все стало еще хуже. Как многие, я мог выучиться на бухгалтера или помощника аптекаря. Наверное, тогда жизнь потекла бы размеренно и спокойно. И я уже собирался было найти подходящие курсы. Но тут со мной начало твориться нечто необъяснимое.

Вдруг стали открываться какие-то невероятные возможности жить богато и интересно, заниматься чем-то столь непохожим на ежедневные походы на скучную работу, что просто захватывало дух. Эти возможности неизменно обещали в самое короткое время и свет, и славу, и удачный день, и вдоволь хлеба…

Ну например, неожиданно находил меня человек, владевший целым телеканалом, который предлагал мне, недавно приехавшему из России, вести цикл передач под условным названием «Свежим глазом». И полагались мне за это такие деньги, по сравнению с которыми жалование бухгалтера казалось ничтожной подачкой.

Потом случайно знакомился я с другим человеком – богатым владельцем сети домов престарелых. Ему так нравилось, как я рассуждал о социальном устройстве в крупных государствах мира, что он тут же предлагал мне должность куратора всех, как он называл их, своих «объектов» с такой достойной зарплатой, что я даже поперхнулся кофе, который в тот момент отхлебнул.

Потом звонила некая дама, которая слышала обо мне от общих знакомых. Ее американский муж-миллионер собирался затеять съемки шпионского фильма, и требовался серьезный консультант по канувшему в небытие Советскому Союзу. Дама была уверена, что я – идеальный кандидат на эту должность…

Всякий раз эти разговоры кончались ничем, оставляя после себя разочарование, неотвязное, как изжога. И всякий раз я давал себе слово отказываться от любых соблазнительных предложений и искать скромное, но верное пропитание. Но судьба, как недобрая женщина, играющая с влюбленным мальчишкой, не отпускала меня от себя, тешась моими восторгами и разочарованиями.

Вскоре появлялся новый соблазн, перед которым я опять не мог устоять. И хотя понимал, что, скорее всего, и этот проект окажется болтовней, фата-морганой, не мог уже думать ни о чем другом… Ну почему, спрашивается, именно меня находили эти пустые безответственные люди, почему именно мне обещали они золотые горы? Ведь я не искал их и ничего у них не просил! Не знаю… Возможно, они угадывали во мне мечтательность и отвращение к рутине. Но абсурдная вера в «свет и славу» сделалась для меня наркотиком. Да что там, хуже, чем наркотиком.

В результате я метался, пытаясь найти хоть какие-то деньги, чтобы дожить до момента, когда наступит тот самый удачный день, и, вопреки очевидному, верил, что уж в этот раз… Я уже не мог представить себя в роли обычного человека, которым на самом-то деле безусловно являлся, не мог искать обычную, но постоянную работу и жил только надеждой, великой надеждой игрока…

Я стал больше спать… вероятно, началась депрессия. Очень скоро я уже почти не вставал с постели, научившись уходить от ненавистной действительности в сновидения. Подспудно я понимал, что однажды могу не проснуться, и это не пугало, а радовало меня. Кто знает, может быть, умереть – это просто уйти в какой-нибудь из своих снов…

А потом я стал видеть не обычные сны, а целые истории, никакого отношения ко мне не имевшие. Как будто кто-то, неизвестно с какой целью, показывал мне фильмы о совершенно незнакомых и, по-моему, не совсем нормальных людях. Их истории порой наполнялись каким-то потаенным смыслом, а иногда ничего, кроме недоумения, не вызывали. Но все равно были яркими и запоминающимися. После некоторого колебания я решил их записать. А записав, показал кое-кому из приятелей. Потом меня пригласили в гости, где я познакомился с Матильдой. Оказывается, она прочла мою рукопись и почему-то нашла ее талантливой. Теперь она называет меня писателем и предрекает большое будущее, хотя сам я в него не очень верю. Она ведет себя со мной, как любящая женщина. Но этому я тоже не верю. Я теперь вообще ничему не верю… Это Матильда уговорила меня предложить рукопись одному известному журналу. Вот, собственно, и всё.

Ну и, как принято говорить, все эти истории придуманы от начала до конца, а всякие совпадения случайны.

Выстрел

Тем утром Петр Моисеевич проснулся, как просыпался в последние лет пятнадцать, около пяти. Он встал и, осторожно ступая босыми ногами по плашкам паркета, отправился в туалет. Петр Моисеевич точно знал, что жена на соседней кровати тоже проснулась и теперь молча копит гнев, чтобы потом обвинить его в черствости и нежелании думать о других. Так начиналось почти каждое утро в эти самые последние пятнадцать лет. Когда он вернется в спальню, жена раздраженно спросит его, почему нельзя было не шуметь. А он не менее раздраженно ответит, что и так крался по собственной квартире, как вор…

Петр Моисеевич понимал: вроде бы беспричинное раздражение жены, да и его собственное, – давнее, не сегодняшнее. Оно накопилось за многие годы совместной жизни. Хотя причина все-таки была. Она скрывалась там, в далеком прошлом. Конечно, ни он сам, ни жена не помнили об этом постоянно. Но все же в минуты раздражения Петр Моисеевич думал о том, что старая рана то и дело дает о себе знать…

Тридцать с лишним лет проработал Петр Моисеевич сначала в цирке, а потом в Ленконцерте. Двадцать семь из них вместе с ним на сцену выходила его жена. Петр Моисеевич всегда думал, что сцена сближает людей больше, чем просто брак, но знал и то, что все их с женой внутренние противоречия и даже маленькие трагедии родились на сцене от необходимости идти в одной упряжке. Жена никогда не одобряла его стремления подняться выше обычного артиста, разъезжающего со «сборниками» по области. Все могло кардинально измениться, если бы он рискнул. Ему не просто стали бы давать сольники, как некоторым. Нет, он мог

По профессии Петр Моисеевич был фокусником. Последним настоящим фокусником, по его собственному мнению. Он окончательно убедился в этом, когда уже в Америке посмотрел выступление Дэвида Копперфильда – эффектное, но пустое, рассчитанное на простофиль и не имеющее никакого отношения к настоящему мастерству. Копперфильд, так же как и Кио, – всего лишь иллюзионист. А это другая профессия. Ну что такое иллюзия? Так, создание видимости, обман, на который сознательно идет публика, завороженная световыми эффектами, кучей дорогой аппаратуры и полуголыми красотками… Петр Моисеевич снова искоса взглянул на жену и вздохнул про себя.

Пора было вставать и одеваться. Потому что довольно скоро за ними придет машина, и они с женой отправятся в свой детский садик. «Детским садиком» все русскоязычные пенсионеры Бруклина называют центр для пожилых людей. Место, где стариков кормят и по мере сил развлекают, а они, собираясь вместе, хвастаются, злословят, дружат, иногда даже заводят романы. А еще подлизываются к начальству, стучат друг на друга… Как будто возвращаются во времена своей молодости и советской власти, в места и ситуации, знакомые и привычные, по которым соскучились в чужой малопонятной Америке. Что поделаешь, старики… Хотя лично себя Петр Моисеевич стариком не считал. Поэтому записался в «детсадовскую» художественную самодеятельность и сегодня – он решил это окончательно! – тряхнет стариной…

Петр Моисеевич сел, спустил ноги с кровати и теперь уже открыто посмотрел на жену. Пора было и ей вставать. Почуяв, что папа проснулся, к нему прибежал поздороваться-поласкаться Ося – ярко-рыжий красавец кот, избалованный Петром Моисеевичем до полного безобразия. Вообще-то котенка принесла домой жена, но именно Петр Моисеевич назвал славного голубоглазого малыша Осей. Петр Моисеевич давно знал силу и важность слов. Назови он кота каким-нибудь Пушком, это был бы совсем другой зверь. И отношение к нему было бы другое. А так получился добрый и веселый Ося. Жена надеялась, что из него вырастет большущий пушистый котяра, но Ося оказался хоть и очаровательным, но мелким и худеньким, с тонкой интеллигентной мордочкой. Он напоминал Петру Моисеевичу его самого в детстве.

* * *

Детство. Раннее утро. Он стоит посреди двора. Потом из рассказов родни он узна́ет, что той ночью в их местечке был погром. Но что годовалому малышу до погрома? Утром он научился ходить. Сам. Петр Моисеевич точно помнил тот момент, когда, неожиданно для себя поднявшись на ноги, полез по ступенькам наверх из подвала, где они жили. Как он умудрился тогда открыть дверь во двор, не знает никто. Но умудрился.

Мирное летнее утро. Гуляющие на свободе куры. Много кур. Ему запомнилось их громкое кудахтанье. А может быть, он был просто совсем еще мал и две-три курицы казались ему целым выводком. Наверное, в суматохе мать позабыла запереть дверь сарайчика, и теперь куры расхаживали по всему двору. Он до этого никогда не видел кур вблизи и потому совсем не испугался, когда одна из них, желтовато-белая, подошла поближе и, смешно вывернув голову, посмотрела на него любопытным карим глазом.

Петр Моисеевич протянул было руки к курице, но тут неожиданно во дворе появился кто-то очень большой, заслонивший от него солнце. От пришельца пахло чем-то настолько острым и страшным, что он испугался и хотел зареветь. Но пришелец шагнул поближе и ловким движением сунул курицу под мышку. Этот маневр заинтересовал Петра Моисеевича, и он раздумал плакать.

– А-а, – протянул пришелец, и Петр Моисеевич удивился несоответствию его размеров и писклявого голоса. – Надо же, жиденок… Ну смотри тогда, чё я щас сделаю…

Пришелец ловко обхватил ладонью куриную голову и, выпустив птицу из-под мышки, резко встряхнул, как будто выбивал из курицы пыль. Курица заскребла когтями воздух, суматошно захлопала крыльями, но никуда не улетела, а бестолково подергавшись еще немного, покорно повисла в руке пришельца.

– Во-от, – удовлетворенно сказал он, – теперь твоя очередь.

Петр Моисеевич представил себе, как пришелец будет встряхивать его в воздухе, и это показалось ему забавным. Старший брат Семен тоже иногда подбрасывал его и ловил, ласково называя всякими домашними именами. Семен был на двадцать лет старше и, хотя все еще жил с родителями, успел завести свое дело – маленькую мастерскую по ремонту всего механического, что нуждалось в ремонте. У Семена были замечательные руки. Его даже звали чинить велосипед к русским богачам в соседнем городке.

И вот когда пришелец, держа неподвижную курицу в руке, шагнул поближе, наклонился над Петром Моисеевичем и протянул к нему другую руку… именно в этот момент на крыльце появился Семен.

– Чэпэ ныт дэйм кинд![5] – крикнул он пришельцу. – А ну оставь ребенка! Генуг![6]

Несмотря на свои связи с русскими богачами, по-русски Семен говорил все-таки хуже, чем на идиш. Пришелец вздрогнул, инстинктивно сунул убитую курицу за пазуху и только потом поднял голову.

Конечно же, пришелец не испугался Семена. Тот не был богатырем, и никто в их семье не отличался физической силой: сказывались жизнь в сыром подвале и скудное питание. Да и кого было бояться пришельцу? Мальчишку-еврея? И вообще, стоило ему только кликнуть своих друганов с улицы… Так что пришелец только усмехнулся, схватил Петра Моисеевича за рубашку так, что тому стало трудно дышать, и, волоча его за собой, двинулся к Семену.

– Ну чё, жидок, щас порву! И дом сожгу! Расплодились, твари!..

И оборвал себя на полуслове, потому что по лицу Семена прошла судорога, он шагнул навстречу пришельцу и вытащил из-за спины большой черный пистолет. Пришелец оторопел. Но лишь на секунду. Испугался он пистолета, как же! Кишка тонка у этого жида, чтобы человека убить! Этой веселой ночью он еще раз убедился, что все они трусы… Отбросив Петра Моисеевича, пришелец зарычал и кинулся на Семена. И тогда Семен выстрелил. Да, выстрелил.

Беда заключалась в том, что пистолет у Семена был ненастоящий. Незадолго до погрома его отдал в починку фокусник из недавно приехавшего в местечко бродячего цирка. И как раз этим утром Семен должен был отнести починенный пистолет обратно. Фокусник использовал его в своем номере, чтобы выстрелом отвлекать внимание почтенной публики от «перекладки» в пиджаке. Поэтому стрелял пистолет громко, но не пулей, а безобидным серпантином.

Но вместо того чтобы растерзать Семена, как обещал, пришелец вдруг покачнулся и оторопело посмотрел на собственную грудь. На грязно-белой рубахе начало быстро набухать ярко-красное пятно. Пришелец повел рукой, как будто хотел достать из-за пазухи спрятанную там курицу, но закончить движение не успел. Икнув, он упал

Конечно, проще всего было предположить, что он умер от чрезмерной дозы алкоголя, от разрыва сердца, наконец. Ну а кровь на рубахе вполне могла оказаться куриной. Но Петр Моисеевич твердо знал, что пришелец, всю ночь сам легко и безнаказанно творивший насилие, сразу поверил в выстрел. И поэтому умер от пули, которой не было.

* * *

Этот давно канувший в прошлое выстрел спас его еще раз… Однажды концертную бригаду, в которую Петр Моисеевич, как фокусник-престидижитатор, попал летом сорок третьего, вызвали в штаб дивизии и приказали ехать на выступление в прифронтовую полосу. Там только что вышла из боев на переформирование войсковая часть. И бойцам требовалось поднять настроение. Уже начинало смеркаться, и по-доброму поездку следовало бы отложить до утра. Но распоряжавшийся артистами политработник подполковник Кнец схватился за пистолет, что он делал при каждом удобном случае, и потребовал немедленно отправляться. Конечно, артисты были людьми гражданскими, но все они – и Петр Моисеевич, и певица, и аккордеонист, не говоря уж о младшем сержанте-водителе, – вынуждены были подчиниться. Старательный дурак Кнец расстреливать их, конечно, не стал бы, но донос куда надо накатать точно мог.

В общем, поехали. В дороге, как ни хвалился Кнец, что отлично знает, куда ехать, изрядно заплутали. Так что на месте оказались только под утро. Кнец убежал разбираться с начальством, а Петр Моисеевич с певицей и аккордеонистом заснули прямо в кузове грузовичка, благо стояло лето. Когда артисты открыли глаза, то Кнеца и след простыл, а грузовик был окружен толпой небритых вооруженных мужиков. Они молча и как бы равнодушно разглядывали приехавших, но ничего хорошего их взгляды не обещали. Петр Моисеевич решил было, что, заблудившись ночью, грузовик случайно пересек линию фронта и оказался то ли у партизан, то ли у бандитов. Впрочем, судя по слухам, одни мало отличались от других. Но все же лучше бандиты, чем немцы, подумалось ему. Хотя… как знать.

От толпы отделился огромный детина с маузером, засунутым за брезентовый ремень без бляхи. Он лениво подошел к борту грузовичка и заглянул в кузов. Петр Моисеевич хорошо запомнил его лицо – тяжелое, сонное, как будто не совсем живое. Мужик подергал нижней губой, словно собирался заплакать, но вместо этого вдруг рассмеялся.

– Слышь, мужики, тут эти… актеры, что ли, – сказал он, оборачиваясь к остальным. И в том, как он говорил, и в его жестах было что-то скоморошье, но опасно непредсказуемое. Он был похож на дрессированного медведя – ленивого и смешного увальня, в любую секунду готового безжалостно задрать жертву. Однажды в цирке Петр Моисеевич видел, как медведь запросто смахнул лапой пол-лица дрессировщику…

Сидя в кузове грузовичка, окруженного вооруженными мужиками, он понял, что вот-вот произойдет трагедия и что спастись можно только чудом. Ну а чудеса, что ни говори, были по его части. Петр Моисеевич собрался с мыслями, встал в кузове во весь рост и кивнул аккордеонисту: давай! Аккордеонист удивленно выпучил глаза, но, получив пинок от оказавшейся более сообразительной певицы, стал судорожно щелкать замками футляра. Толпа одобрительно зашевелилась и придвинулась поближе. Не до конца понимая, что происходит, аккордеонист без разбега заиграл какой-то вальс.

– Э-э, – протянул стоявший у борта детина, – так у нас вон и Сидорыч умеет. Нет, пусть вот эта споет…

Певица охнула. Подбадриваемая взглядом Петра Моисеевича, она встала во весь рост, скинула ватник, которым ее снабдил исчезнувший вместе с Кнецом водитель, и запела… Певица была уже немолодой и опытной, в начале войны пела чуть ли не у Утесова, но потом рассорилась с начальством и попала в эту бригаду. Но всю ночь она тряслась в открытом кузове, ей нужно было распеться или хотя бы просто умыться с дороги и выпить кипятка. А еще ей было очень страшно. И поэтому у нее совсем пропал голос. Певица честно старалась, но голосовые связки вдруг стали будто картонными, и звуки только царапали ей горло.

– Так вы чё, не актеры? – подозрительно спросил детина, и толпа разочарованно загудела. – Может, тогда комиссары? Савецку власть агитировать будете? Только бабу зря привезли. Ох, зря!

Детина повернулся к толпе и, подражая ораторам на митингах, заорал, что бабу они реквизируют прямо щас, поскольку вот уж года полтора как ни одной не видели. Толпа одобрительно захихикала. Видно было, что детину здесь любят, считают своим вожаком, хотя и немного шутом.

Тогда Петр Моисеевич понял, что настала его очередь. Он, как был в галифе и гимнастерке, вскочил на ноги и балаганным голосом завопил так, что даже детина отшатнулся:

– Внимание, поштенная публика! Маг и волшебник! Проездом из Житомира в Женеву! Только для вас и только сейчас! Внимание сюда! Фокусы!

Петру Моисеевичу требовалось время, чтобы подготовиться к выступлению, зарядить реквизитом фрак и шляпу, которые он возил с собой в чемодане, размять руки и вообще проделать массу мелких, но важных манипуляций, без которых ни один фокусник не выходит к зрителям. Ситуация усугублялась еще и тем, что толпа бесцеремонно полезла прямо к грузовику, мужики с любопытством в упор пялились на Петра Моисеевича, заглядывали ему под руки, не оставляя слепых зон, необходимых для любого фокуса. Но деваться было некуда.

Показав несколько простеньких фокусов, Петр Моисеевич стал успокаиваться. Мужики одобрительно хмыкали, хотя несколько раз самые въедливые и недоверчивые хватали его за руку в самый неподходящий момент. Аккордеонист наконец-то пришел в себя и заиграл попурри, которым обычно сопровождалось выступление. Зрители, перевесив оружие за плечи, хлопали. Петр Моисеевич даже начал подумывать о том, как бы завершить выступление и под шумок уехать куда-нибудь подальше от этой страшной толпы. Только вот водителя нигде не было видно. И он продолжал работать.

Но тут в передние ряды пробился худой невысокий паренек лет восемнадцати в грязной нижней рубахе с висевшим на шее немецким автоматом. Острым насмешливым взглядом он с минуту внимательно следил за Петром Моисеевичем и вдруг, коротким движением подняв автомат, выстрелил прямо над его головой.

– Ты чего, Серега? – удивленно спросил детина, и Петру Моисеевичу стало понятно, что Серега хоть мал и хил, но, видимо, местный баловень, которого толпа, пожалуй, уважает больше, чем самого детину.

– А то, – сказал Серега, и Петр Моисеевич увидел, что на самом деле это не мальчишка, а мужик лет за пятьдесят, – фуфло вам гонят, вот что! Я сам в цирке работал и такое могу показать… А это, – он презрительно махнул рукой, – халтура для дуриков. Тоже мне, Калиостра нашелся!

Услышав про Калиостро, Петр Моисеевич понял,

– Слышь, клоун, сюда смотри! – приказал он. Скинул рубаху и автомат, развел руками, приказывая посторониться, и достал из-за спины два немецких штык-ножа. Примерился, ковырнув сбитым сапогом глинистую землю, и воткнул ножи остриями вверх на расстоянии метра друг от друга. Потом опустился на корточки, оперся руками о землю и аккуратно лег на штык-ножи грудью и животом. Помедлив секунду, приподнял и вытянул крестом руки и ноги, телом балансируя на остриях. Толпа охнула и сдвинулась ближе. Растерявшийся аккордеонист продолжал наигрывать попурри…

Это не было фокусом. Петр Моисеевич с первого взгляда понял, что никаких уловок Серега в своем трюке не использовал. Тут была совершенно другая техника, о которой можно было только гадать. Серега действительно лежал на острых, как бритва, штык-ножах. И ничего ему не делалось.

– Ну что, клоун, понял, как работать нужно? – Серега наконец-то неторопливо встал. Мужики удивлено цокали языками и разглядывали грудь и живот Сереги. На грязной коже не осталось никаких следов, кроме неглубоких вмятин.

– Ну чё, – дурашливо заголосил детина, – слабо́ повторить такое, а? Зассал, фокусник? Вон Серега кровь тут проливает, а эти в тылу отираются непонятно за какие такие таланты!..

Толпа придвинулась еще ближе. Вдруг в ушах Петра Моисеевича зазвенело. Как тогда в детстве – от выстрела. Ему даже показалось, что вокруг медленно кружат блестки серпантина… Он нашел глазами Серегу и спрыгнул с грузовичка на землю. Певица в кузове проводила его обреченным взглядом. Петр Моисеевич начал стягивать с себя гимнастерку. При этом вывалилась запасная колода карт, которую он впопыхах засунул за брючный пояс. Но ни сам Петр Моисеевич, ни окружившие его мужики не обратили внимания на разлетевшиеся карты.

Петр Моисеевич встал на то место, где только что стоял Серега, оглядел мужиков, остановив взгляд на презрительно скривившем рот Сереге. А потом медленно заложил руки за спину и вдруг упал всем телом на штык-ножи. Толпа не успела ахнуть, как он снова был на ногах. Как будто штыки были не штыками, а резиновыми мячиками, – и оттолкнули его, не причинив никакого вреда…

Певица в грузовике издала странный булькающий звук, и следом за ней онемевшая было толпа разом заговорила и испуганно подалась в стороны, увлекая за собой пытавшегося что-то сказать Серегу.

…Потом, когда Петр Моисеевич пытался объяснить, как он проделал этот фокус, ему никто не верил. Да, знали из рассказов певицы и аккомпаниатора, что их случайно занесло к штрафникам и там им поневоле пришлось выступить. За что Кнец получил серьезный втык. А вот про его падение на штык-ножи – нет, не слышали. А после войны так и вовсе никто не хотел верить. Особенно коллеги. Просили показать. Но Петр Моисеевич уже не был уверен в себе. Ведь его секрет состоял в том, чтобы в последнюю секунду – перед тем, как тело упадет на ножи, – выставить вперед руки и, оттолкнувшись от земли, снова убрать их за спину. Так быстро, что зритель этого движения просто не замечает, ведь его внимание сосредоточено на ножах…

Сделать это можно было, только отключив голову и полностью доверившись инстинктам. Поверить, что успеешь… Попытки повторить трюк с картонными ножами ничего не дали. Для этого фокуса нужна была настоящая сталь… Всю оставшуюся жизнь Петр Моисеевич доказывал, что сделал это, но решиться снова упасть на ножи не мог. Боялся не поверить. И ему никто не верил. Даже жена…

Петр Моисеевич улыбнулся, погладил кота Осю и пошел ставить чайник. Сегодня жена наконец-то увидит, на что он способен. Сегодня он больше не будет бояться.

Барышня-крестьянка

Дело было при Хрущеве, в ту самую пору, когда только-только поменяли деньги со старых на новые, а за валютные операции по восемьдесят восьмой статье стали выносить приговор вплоть до расстрела.

Жила в ту пору в маленьком городишке на севере Кировской области девушка Жанна. Лет ей было восемнадцать, и работала она в столовой, заведовал которой некий Имран Керимов. Темный тип, надо сказать.

Жизнь у Жанны была самая скучная, как, впрочем, и у всех жителей этого городка. Не случалось здесь ничего – никаких интересных историй, которые показывали в кино. Жанна любила кино как раз за такие истории, где сначала любовь, потом разлука, потом герои ищут друг друга и попутно становятся ударниками социалистического труда. А потом снова встреча… ну и всякое такое. Но то – кино, а в жизни все казалось Жанне совершенно обычным. Была она детдомовка, жила в общежитии и поэтому видела жизнь такой, какая она есть. Без фантазий. То есть, конечно, как и всем девушкам, ей хотелось выйти замуж. Но не за кого попало, а за красивого молодого парня вроде киноактера Николая Рыбникова. Да только Рыбников ни в столовке, ни вообще в городке ей никогда не встречался, а встречались в основном алкоголики, или, как их называли, алконавты. Эти по пьяни могли и жениться, но радости от такой женитьбы было мало. Жанна уж навидалась.

В общем, катилась ее жизнь мало-помалу, и, наверное, все-таки вышла бы она в конце концов замуж. За алконавта, конечно же. Потому что больше не за кого было. И покатилась бы жизнь дальше – такая же, как у всех, с детишками, драками, милицией и, в конце концов, отправкой мужа в психбольницу для излечения от запоев. Но случилась с ней необычайная, прямо-таки фантастическая история.

Однажды, уходя с работы, Жанна увидела лежащий прямо на пороге их столовки кошелек. Будучи совсем не дурой, она сразу сообразила, что, скорее всего, выронил его кто-то из пьяных посетителей, который, может, никогда и не вспомнит о том,

Она быстро сообразила, что это – доллары. Конечно, как комсомолка, она должна была сразу же отнести их в милицию. Но Жанна хорошо знала местного участкового – подлого гада, который на халяву подъедался в столовке да еще все время норовил залезть к ней под юбку. Отнесешь ему доллары, так он еще на тебя же и оформит дело. Он и не на такое способен.

Можно было, конечно, просто выбросить их в уборную. Но отчего-то Жанне стало жаль этих иностранных и, в общем-то, ненужных ей денег. Двадцать пять бумажек по сто долларов – это же две с половиной тысячи! Если считать в рублях, даже в новых, так за такие бабки ей больше года на Имрана горбатиться нужно. И это если еще приворовывать.

И тогда Жанна стала мучительно соображать, куда бы спрятать такое богатство. Но в комнате в общаге, которую она делила с еще тремя девчонками, не было ни одного укромного местечка. Прятать же их где-то в другом месте было страшно: городишко маленький, все друг у друга на глазах. Увидят – настучат, потом не отвертишься.

Решение пришло неожиданно. Пообтершаяся среди посетителей столовки, Жанна много раз слышала от опытных людей, как проносят деньги на зону. Но место, куда их обычно прячут зэчки, представилось Жанне неприличным для такой огромной суммы. Ей даже показалось, что похожий на бабу стодолларовый дяденька с верхней бумажки глядел на нее с осуждением. Да и свернутая трубкой пачка вышла слишком толстой. К счастью, Жанна вспомнила, что она как-никак женщина. Недолго думая она обернула получившийся рулон кстати подвернувшимся под руку куском целлофана, примерилась да и засунула деньги именно туда.

Сначала ходить было неудобно и даже немного больно. Несколько раз, запершись в вонючей будке уборной, она бережно вынимала рулон и, развернув, в свете мутной лампочки любовалась своим бесполезным богатством. Теперь ей казалось, что стодолларовый дяденька смотрит на нее одобрительно и даже как будто подмигивает с намеком. Обычно так ей подмигивали поддатые посетители столовки, хотя Имран никогда ничего такого не разрешал.

– Здесь ты не давалка, а подавалка! – говорил он, грозно играя сросшимися на переносице бровями. – Шуры-муры дома делай, а здесь толко работай, и всё!

Имран был женат на Жанниной подружке Людке, которая и устроила ее на работу в столовку. Это сдерживало пыл Имрана. Но когда Жанна пробивала чеки в кассе, у него всегда находилась причина протиснуться у нее за спиной в узком пространстве между стойкой и полками с бутылками крепленого вина и водки.

Вообще-то Жанна, как говорится, путалась с мужчинами лет с двенадцати. Но делала это только для того, чтобы не слыть белой вороной. Потому что никакого удовольствия сам процесс ей не доставлял. Все они, от сопляков-одноклассников до взрослых мужиков, одинаково наваливались на нее, дергались пару-тройку раз, охали и тут же отваливались. Слушая рассказы девиц про то, как они классно провели время с парнями из соседней общаги, Жанна только пожимала плечами.

Правда, была еще Людка, которая умудрилась выйти замуж за этого самого Имрана. Имран водку пил умеренно и, по словам Людки, был мужиком хоть куда. Но все равно, на ту самую любовь их отношения никак не были похожи. Иначе с чего бы Имран все время терся вокруг Жанны? Да и вообще был он какой-то мутный. То щедрый, то жадный до невозможности. Это Жанна на себе не раз испытала.

Чем дольше Жанна всматривалась в лицо дяденьки на стодолларовой бумажке, тем меньше казался он ей похожим на бабу – а стал как будто напоминать именно киноактера Рыбникова. Это было просто удивительно.

Жанне начали сниться сны, в которых стодолларовый Рыбников оживал и превращался в настоящего мужика. Он ложился рядом и крепко, по-настоящему, был с нею, доводя до крика. Даже девчонки в комнате косились. А с Жанной происходило странное. Свалившиеся на голову доллары приносили ей куда больше удовольствия, чем обычные деньги – что старые, что новые. Хотя понятно, что Жанна не могла потратить из них ни копейки. Объяснить это другому она бы не сумела, но чувствовала, что стала сильно меняться. Как будто бы где-то там, внутри, загорелась лампочка – и высветила совершенно другую Жанну. Подлинную, словно из кинофильма, где она вместе с Рыбниковым…

Только кино это было не тем, советским, где Рыбников играл все больше работяг, хоть и непьющих. Нет, это было совсем другое кино! Новый стодолларовый Рыбников нашептывал ей об удивительной жизни. В этой жизни были пальмы и яхты, которые она как-то мельком видела в журнале «Работница»; напитки вроде советского шампанского, только вкуснее, и еще что-то, чего сама Жанна не могла бы описать, поскольку ни о чем таком не знала, но теперь поняла, что имеет на все это право.

И эта вторая Жанна неожиданно почувствовала себя разведчицей… а может быть, наоборот, шпионкой в своей собственной жизни. Она не очень-то задумывалась об этом, а просто знала, что если нужно, то ради своего Рыбникова пошла бы на казнь. Как Зоя Космодемьянская…

Как-то раз, сверившись со своим женским календариком, Жанна поняла, что вот-вот будет вынуждена расстаться с Рыбниковым почти на неделю. Это привело ее в ужас. Еще в детдоме ей объяснили, что в это время девушке следует воздерживаться от тесного общения с мужчинами. Как же она раньше-то не сообразила?! Нужно было срочно что-то предпринимать, и от отчаяния Жанна решила открыться Людке. Должна же Людка помочь подруге, тем более сама-то она замужем. Конечно, с тех пор как она стала женой этого Имрана, Людка здорово изменилась, но все ж таки подругу не забывала. И самое главное, Жанне больше не к кому было обратиться. Конечно, она не собиралась посвящать Людку в свои переживания. Еще решит, что рехнулась. Она просто попросит подругу

Людка тоже не была дурой. Иначе не выскочила бы замуж за Имрана. Поэтому без вопросов не получилось. Пришлось Жанне рассказать про находку – ну и про то, где она ее прячет. Куда тут денешься, когда пришла одалживаться?

– Блин, – сказал Людка, – ну ты даешь, подружка. Между прочим, людей за такое расстреливают…

Людка помолчала, сверля глазами развернувшийся рулончик. В отличие от Жанны, она сразу поняла, какое богатство представляет собой эта находка. И стала быстро подсчитывать в уме. Значит так, сунуть этой дурехе рубликов пятьдесят, чтобы не орала. А там… Даже если по полтора рубля всё отдать, даже новыми, огромные деньги получаются. Правда, придется Имрана привлекать, без его дружков-знакомых можно и вляпаться. Но этому кобелине совсем не обязательно знать про все деньги. Скажем, полторы тысячи продать через Имрана, а тысячу заныкать подальше: в жизни всякое бывает.

Так думала опытная Людка. Но Жанне сказала, что да, конечно, подержит доллары сколько угодно, без проблем. У нее, Людки, как-никак вот эта своя двухкомнатная квартира в панельной пятиэтажке. Здесь, слава богу, есть где спрятать хоть миллион. У нее не пропадет, можно не волноваться! Разве она подведет подругу?

Отчего-то Жанна не очень поверила Людке. Как-то нехорошо забегали у той глазки при виде денег. Но все же пришлось доверить своего Рыбникова подруге. Другого выхода не оставалось. Возвращаться в общагу было непривычно. Она ощущала безнадежную пустоту: гревшая ее изнутри лампочка погасла. Ну что делать, нужно будет потерпеть. Жанна пришла в свою комнату и, бухнувшись на кровать, неожиданно для себя разрыдалась.

А Людка еще раз пересчитала деньги, отложила в сторону десять бумажек и задумалась над тем, куда бы их, действительно, спрятать понадежнее. Имран ведь тоже не пальцем деланный, может и найти заначку. Так что Людка сбегала на кухню, принесла кусок вощеной бумаги, который берегла для пирогов, и спрятала деньги точно так же, как и Жанна. Вот ведь тоже – дура дурой, а соображает, когда нужно. Вспомнив Жанкины сопли про Рыбникова, Людка мстительно улыбнулась. Получалось, она сейчас изменяет одновременно и подруге, и мужу. Хотя Имран все равно только со своими шлюхами путается. А от нее шарахается. Худая, говорит, совсем как палка, какой тут любоф? «Любоф…» Столько лет в России живет, а говорить по-русски так толком и не научился. Он, кажется, и женился-то на ней только ради прописки. А то пришлось бы ему ехать обратно в родной аул в Азербайджане… Правда, хоть и «зверек», зато не пьет, и дома все есть, как у людей. И вообще – человек со связями.

…К сожалению, все у Людки пошло не так, как она запланировала. Как только Имран увидел доллары, то не обрадовался, а заорал как ошпаренный:

– Ай, ты-ы-ы, – кричал он, – адиётка проклятый! Клянусь, убью! Сэн ола сэн![7]

Выяснилось, что кошелек с долларами потерял в столовой у Имрана один очень важный человек. Настолько важный, что вах… Имран закатил пронзительные черные глаза и звонко шлепнул ладонями по лысине. И вот теперь этот человек, этот ограш… ахзывы сиким[8], повесил долг на самого Имрана, и если он до понедельника не отдаст бабки, то… Имран еще сильнее шлепнул себя по голове и замычал.

Людка посмотрела на руку Имрана с короткими толстыми пальцами, которой он плотно прикрыл развернутые веером полторы тысячи долларов, и поняла, что проиграла. То ли действительно какой-то бандит потерял эти деньги, то ли соображалка у Имрана работала лучше, чем она думала, но… И тут ей в голову пришла хорошая мысль. Она шевельнула узкими бедрами и, почувствовав заначку, осторожно спросила:

– Слышь, Имранка, а сколько денег-то этот твой важный тип потерял? Может, это и не его доллары-то.

– А? – не понял Имран. – Как не его? Точно его! Кто еще доллары мог потерять? Что у нас, Чикаго, что ли?!

Ну конечно, Имран оказался намного хитрее, чем думала Людка. Не зря же он заведовал этой своей столовой. Даже удивительно, как быстро он разгадал Людкину хитрость. А вот остаток денег нашел не сразу. И только когда, окончательно рассвирепев, заехал ей по физиономии так, что у Людки зазвенело в ушах…

В общем, деньги пришлось отдать. Имран удовлетворенно хрюкнул, выругался, забрал деньги и ушел. Якобы возвращать долг.

Ну а дальше всё было просто. Узнав об утрате, Жанна поняла, что это конец. Так с ней больше уже никогда не будет. Но не впала в отчаяние. Подлинная Жанна вдруг заслонила собой прежнюю Жанну, которая мыкалась в общаге, терпела лапанье Имрана и всю эту пустую грязную жизнь. Поэтому новая Жанна немедленно отправилась в столовую, где первым же попавшимся под руку ножом зарезала Имрана. Случившиеся на месте происшествия свидетели рассказывали, что, увидев направленный на него нож, Имран испугался и попытался всучить ей пачку сторублевок. Но, видимо, изображенный на них Ленин вызвал у Жанны такое же отвращение, какое вызывали алконавты, она презрительно отпихнула деньги и ударила Имрана ножом в бок.

Потом Жанну, конечно, судили, но, учитывая все обстоятельства и то, что ни она, ни Людка ни словом не обмолвились про валюту, дали ей всего восемь лет строгого режима. Она их отсидела… А потом еще отсидела, но уже по восемьдесят восьмой. К счастью, расстреливать за валютные операции тогда уже перестали. Постепенно Жанна стала легендой в уголовном мире. О ее приключениях рассказывали совершенно невероятные истории. Говорили, что даже среди валютчиков – людей корыстных и хитрых – она отличалась особой ловкостью и страстью к стодолларовым купюрам…

Гробовщик

Увольнение было внезапным, как преждевременная смерть. И так же, как в смерти, в нем таилась жутковатая сладость. Леве даже показалось, что в кабинете начальника вдруг запахло увядающими цветами и нагретой землей. Как у папы на кладбище… Был Лева бухгалтером, а теперь стал безработным. И все только потому, что задал хозяину простой вопрос…

Дела шли откровенно плохо. Денег в запасе у Левы было немного. На просторную квартиру с двумя спальнями в Бруклине, которую ему приходилось снимать, уходила бо́льшая часть его зарплаты. Или, как говорил Левин папа, жалования.

Квартира, а вместе с ней и двухгодичный договор на аренду, остались Леве от семейной жизни: жена Милана хотела начать новую американскую жизнь в человеческих условиях. К сожалению, сам Лева этим условиям не соответствовал. Поэтому жена Милана ушла от него через несколько месяцев после приезда в Нью-Йорк. Она быстро выучила модное среди русских эмигрантов словцо «лузер». При этом она прикладывала ко лбу разведенные на девяносто градусов большой и указательный пальцы.

* * *

В маленьком украинском городке, откуда они приехали в Нью-Йорк, Левин папа был известным человеком – каменщиком в мастерской при городском кладбище. В мастерской все время громко визжали циркулярки, под струями воды нарезая камень ровными ломтями. Поэтому папа, почти оглохнув от шума, часто объяснялся знаками. Знаков было много. То, что в Америке обозначало презрительное «лузер», среди каменщиков считалось каким-то особенным и важным знаком. Каким именно, Лева не знал, а папа, поняв однажды, что каменщика из Левы не выйдет, на все вопросы только махал руками и произносил непонятное из профессионального лексикона каменщиков: «Сапиенти сат»[9]…

Но главное событие в папиной жизни случилось еще до рождения Левы. Много лет назад папе заказали вырезать из камня надгробный памятник самому товарищу Сталину. По легенде, которую рассказывали в семье, папу, как лучшего каменщика, тогда срочно вызвали в Москву. Там с него взяли подписку о неразглашении государственной тайны, и он, работая без перерыва, в несколько дней высек бюст вождя. А потом этот бюст поставили на могиле у Кремлевской стены. Уже позже папа говорил, что только работая над Сталиным, он понял все до конца. Все-все… Сапиенти сат, как говорится!

Что именно понял папа, осталось неизвестным, но сам он мгновенно стал в их городке человеком, намного возвышавшимся над остальным населением, включая мамину родню и даже городскую администрацию. Человек работал над самим товарищем Сталиным! Это же понимать надо!

К сожалению, Лева не мог стать продолжателем профессии. Во-первых, из-за слишком хлипкого телосложения. Кроме того, он от рождения приволакивал правую ногу да и вообще боялся покойников и на кладбище появляться не любил. Ну и самое главное, у Левы с детства появлялись странные, иногда просто неприличные вопросы. Причем, на первый взгляд, все выглядело вполне невинно: ничего такого особенного Лева не говорил. Но всякий раз, когда он спрашивал о чем-то, окружающим становилось не по себе.

Обнаружилось это, когда Леве исполнилось восемь лет. Он был тогда худеньким мальчиком с большими серыми глазами, которому больше всего подошло бы играть на скрипке. Леве и хотелось играть на скрипке. Как это делал носатый Паганини из фильма, который тогда показывали по телевизору. Но скрипки не было. Наверное, потому что мама давно умерла, а папа и сестра, которая была намного старше Левы, – оба высокие и массивные, словно памятники, которые изготовлял папа, – говорили о скрипке презрительно, как о глупости, которую некоторые вбили себе в голову.

По случаю приезда из Москвы старого папиного друга, тоже каменщика, в доме был накрыт стол и приглашены другие папины друзья-каменщики. Когда все положенные тосты были произнесены, гостям позволили немного отдохнуть от еды и питья. На принесенную из кухни табуретку папа поставил Леву. Ему полагалось читать стихи. Но вместо стихов Лева обратился к приехавшему гостю – толстому дядьке с красным лицом.

– Вы из Москвы? – робея, спросил его Лева.

– Ну, – кивнул дядька.

– Тогда скажите, пожалуйста, – вежливо, как учили в школе, попросил Лева, – вы должны знать…

Тут Лева замялся, а дядька весело фыркнул.

– Вот она, твоя провинция, Сёма, – сказал он папе. – Раз из Москвы, значит все знать должен.

– Ну да, ну да, – обрадовался такому пониманию Лева. – Скажите, пожалуйста, вы Гитлера ненавидите?

– Э-э-э, – протянул дядька и растерянно оглянулся на папу, – ну как все, конечно. А при чем тут Гитлер?

– Ну Гитлер – это так, для примера. Просто я тут подумал: если вы Гитлера ненавидите, то смогли бы его убить?

– Я? – Дядька окончательно растерялся и даже привстал, что при его комплекции далось ему нелегко.

Задавая этот простой, в общем-то, вопрос, Лева смотрел на приезжего дядьку чистыми, какими-то особенно пронзительными глазами. И дядька вдруг увидел высокий крутой обрыв над рекой, человека на коленях на самом краю и как тот в последней надежде плачет и старается ухватить край его одежды теплыми живыми руками… Дядька почувствовал отвратительный ужас от того, что должен был совершить, замотал головой и тяжело плюхнулся обратно на стул.

– Да как же, – пробормотал он, – это чтобы мне мальчишка вот так вот… Что значит – убить Гитлера? Почему? Руки у него теплые, главное! Это что, провокация? Семен, мы так не договаривались…

Что там было дальше, Лева не знал, потому что в этот момент папа опомнился, схватил его в охапку и унес в другую комнату.

* * *

Спустя несколько лет, когда Лева немного подрос, он обратился к учительнице литературы Светлане Ивановне:

– А можно вопрос про попа и работника его Балду? – спросил он как-то на уроке.

– Это ты про сказку Пушкина? – Светлана Ивановна неплохо относилась к Леве, а еще лучше к его папе, который на все праздники дарил ей разные дорогие подарки. Разговор этот случился весной, как раз перед праздником Восьмое марта, поэтому Светлана Ивановна была особенно благодушно настроена.

– Да, дети, – наставительно сказала она, – помните, мы с вами проходили Пушкина, «Сказку о попе и работнике его Балде»? Так что ты хотел спросить, Лева?

– Как вы думаете, Балда – хороший человек? – спросил Лева, глядя на учительницу своими пронзительными глазами.

– Ну да, поп был жадный, а Балда его проучил…

– А почему?!

– Ну-у, у Пушкина же ясно сказано: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной…» – протянула Светлана Ивановна, благодаря большому педагогическому опыту предчувствуя какую-то неприятность.

– Вот смотрите, – сказал Лева, обращаясь к классу и подражая интонации Светланы Ивановны, – встречаются два человека, договариваются, что один будет работать на другого целый год за три щелобана. Ну то есть за три щелчка по лбу. Дешево, конечно. Но, заметьте, это Балда сам предложил! А потом, как стали рассчитываться, от первого щелчка поп до потолка подпрыгнул, от второго – глаза на лоб, а третьим Балда его убил… Семью без отца оставил. Ту самую, между прочим, в которой стал родным. И жене попа он нравился, и старшей дочери. А попенок, ну то есть маленький сынок этого попа, и вовсе его тятей, то есть папой называл. Ну, допустим, поп был жадный, но не убивать же его за это? Это же садизм какой-то!

Чутье Светланы Ивановны взвыло, как пожарная сирена, она метнулась к Леве, силой усадила его на место и потребовала полной тишины. Никто в классе не знал слова «садизм». Но по реакции учителки все решили, что это жуткое ругательство. Класс издевательски заржал, радуясь начинающемуся скандалу. А Светлана Ивановна растерялась. Она не ко времени ясно увидела оставшуюся без

Скандал, конечно, замяли, но потом вспыхнул новый, на этот раз на уроке биологии. Лева спросил, что такое пол.

– Ну, это просто, – улыбнулась биологичка Вероника Васильевна, которая по совместительству была еще и учительницей физкультуры. – Все высокоразвитые живые организмы делятся на два пола – мужской и женский.

– Значит, это нормально, и ничего стыдного в том, чтобы быть мальчиком, нет? – спросил Лева, и класс замер в предвкушении.

– Нет, конечно, вот глупый какой!

Вероника Васильевна немного завидовала Светлане Ивановне, потому что не получала от Левиного папы подарков к праздникам, но тоже относилась к Леве неплохо: обычно он сидел на уроках тихо и не хулиганил.

– А почему тогда нужно прятать в трусы то, что нас отличает от девочек? – Лева улыбнулся и прямо взглянул на учительницу.

Вероника Васильевна вдруг задышала так, как будто только что пробежала стометровку. Она, сама того не желая, увидела эти самые отличия, скрываемые в мужских трусах. Их было бесконечно много – и в самой школе, и напротив, на стройке. Укрытые от посторонних глаз, они вели себя отвратительно. Вероника Васильевна ясно понимала их намерения, ведь уже лет тридцать была замужем… Спас ее школьный звонок. Но она все равно вызвала в школу Левиного папу.

– Сапиенти сат, – вздохнул папа, когда биологичка-физкультурница возмущенно рассказала ему, как Лева практически сорвал урок. Папа просил оставить все между ними и без последствий. Учительница сочувственно покивала головой и обещала не предавать этот возмутительный случай гласности.

Тем не менее по школе, а потом и по всему городу поползли слухи. Школа была маленькой, и город был маленьким. Одноклассники, разобравшись, в чем дело, стали считать Леву чудиком, а учителя перестали вызывать его к доске – и вообще старались не замечать. Однажды на уроке истории, когда Лева поднял руку, чтобы спросить про реформы Петра Первого, учительница замахала руками и бросилась к двери. Никому не хотелось отвечать на неожиданные и опасные вопросы. А главное, отчетливо, как будто это происходило на самом деле, представлять себе все те нелепости, которые выдумывал этот ужасный мальчишка.

Папе даже предложили перевести Леву в специальную школу, где его странности ни у кого не вызывали бы затруднений. Но папа, хотя и был огорчен Левиным поведением, от спецшколы категорически отказался. Зато задействовал свои спецсвязи – и дело спустили на тормозах. Лева доучился до аттестата в обычной школе. Потом пошел в техникум и стал бухгалтером. А чуть позже, когда все завертелось и народ бросился уезжать в Америку, Лева неожиданно для себя женился и оказался в Нью-Йорке.

* * *

Однажды весной, когда Лева уже больше полугода жил в Бруклине, ему приснился давно умерший дедушка, мамин папа. О занятиях дедушки в семье всегда говорили шепотом. По словам мамы, дедушка отрезал младенцам кое-что лишнее. Он носил на голове маленькую шапочку с вышитыми на ней значками, что-то вроде туркменской тюбетейки, а из-под его черного пиджака свисали пучки белых шерстяных ниток. Пахло от него сухими травами и вишневой наливкой.

Папа не любил дедушку и не хотел его видеть. Папа обвинял его в жутких преступлениях, в частности в том, что дедушка – и такие, как дедушка, – сжили со света товарища Сталина. А Лева, слушая папу, думал о том, что если бы не сжили, то как бы тогда папа прославился? Ведь живой товарищ Сталин вряд ли позволил бы ему над собой работать.

Но когда Лева был маленьким, а мама – живой, дедушка однажды все-таки приехал к ним в гости.

– Еще бы, – сказал ему дедушка и погладил Леву по голове, – еще бы, ты не такой, как все. Это хорошо… Твой папа – большой человек, слов нет, хотя и не признает себя нашим. Он работал, как ты знаешь, над самим товарищем Сталиным. А это чего-то да стоит. Но я открою тебе одну большую тайну. Ты будешь смеяться. А может быть, плакать, как знать…

И дедушка рассказал Леве, что давным-давно они были в рабстве у одного подлого фараона, из которого потом сделали мумию. И она теперь лежит где-то в музее как экспонат, чтобы другим неповадно было мучить людей… Но когда дедушка поведал ему, что все вокруг было построено за какие-то шесть дней, Лева забеспокоился. Он уже знал, что сама планета Земля сделана в основном из камня. Значит, делал ее тоже каменщик, как папа. А Левин папа говорил, что за шесть дней и памятник-то толковый не сделаешь.

– Сначала, – говорил дедушка, – ничего не было. Вообще ничего. А потом все разделилось на черное и белое…

И это показалось Леве странным.

– Да как же так, – спросил он дедушку, и дедушка неожиданно закрыл глаза и увидел маленького мальчика, держащего в руках только что раскрашенный акварельной краской листок. Половина его была выкрашена белой краской, а вторая – черной. И этот скукоженный от воды кусок бумаги показался мальчику таким невыносимо скучным, что ему тут же захотелось размазать черное и белое да еще капнуть сверху и красного, и синего, и зеленого… И мальчик стал смеяться и тыкать кисточкой в разные краски, превращая строгое черно-белое в безобразную, по мнению дедушки, многоцветную мазню.

– Ой, гевалд![10] – испугался дедушка. – Так быть не должно! Только черное и белое! И Он увидел, что это хорошо! И не спрашивай меня больше ни о чем! Что они сделали с ребенком?! Ой, а макэ дир ин пунэм!..[11]

Дедушка так обиделся на Леву, что сразу уехал и больше не приезжал, потому что умер, и папа, как раз за шесть дней, сделал ему большой красивый памятник из мрамора. Почти такой же красивый, как маме…

Теперь дедушка неожиданно приснился Леве. Одет он был почему-то в военную форму, и пахло от него кожей и ваксой.

«Когда я был маленьким, – сказал ему дедушка и хитро подмигнул, – я тоже совсем не верил в Бога. Наоборот, мы были юные безбожники. Ну так называлась тогда организация, куда принимали детей бедняков вроде меня. А потом, когда я вырос, меня приняли в другую организацию, куда тоже предпочитали брать выходцев из бедных семей.

И вот много лет назад, когда ты еще не родился, а я был еще довольно молод, вызвали меня к начальству и приказали отправиться в важную командировку, в самую Москву. Было это при Хрущеве в шестьдесят первом году. В ту пору как раз только что прошла денежная реформа, народ лихорадило.

Дедушка поправил фуражку, на секунду приставил к козырьку ребро ладони, чтобы проверить, ровно ли сидит головной убор, и стал рассказывать, как он и еще четверо товарищей сопровождали специальный секретный груз под кодовым названием «Грааль». Дедушке было известно только, что груз этот им нужно получить ночью где-то в центре Москвы и отвезти на станцию Москва-Товарная, где их будет ждать спецвагон. Конечный пункт назначения ни дедушке, ни его товарищам не сообщили. В их обязанности входило охранять груз до конца маршрута. И только позже дедушка узнал, что груз следовало доставить на подземный объект в районе засекреченного города Челябинск-14.

Дедушка до этого случая никогда в Москве не был, поэтому не сразу понял, что оказался на Красной площади, и, только увидев Мавзолей, почему-то окруженный высоким фанерным забором, сообразил, куда попал. Дедушку с товарищами пропустили за забор, сотрудник в костюме и шляпе проверил их документы и повел в проем между Мавзолеем и Кремлевской стеной. Почти сразу же откуда-то из-под Мавзолея возникли рабочие в спецовках, которые вынесли «Грааль» – громоздкий длинный и, по-видимому, очень тяжелый ящик. Дедушка расписался в получении, груз с трудом задвинули в закрытый кузов армейского ЗИЛа и поехали.

На товарной станции они отыскали спецвагон, который оказался обычной теплушкой, перегрузили в него «Грааль» и после пары часов ожидания поехали. Когда за приотворенной дверью теплушки потянулись пригороды, дедушка, как старший по команде, расстегнул воротничок и приказал подчиненным чистить личное оружие – два автомата АКМ и два пистолета Макарова. Чистку своего именного ТТ дедушка решил оставить на потом, что, как выяснилось чуть позже, спасло ему жизнь, хотя и изменило ее в корне.

Потому что, когда его сотрудники, разложив газетку на охраняемом ящике, разобрали оружие и приступили к чистке, откуда-то с потолка раздался грохот, вниз упала выломленная доска, а в образовавшееся отверстие просунулась сначала усатая физиономия, а потом и рука с пистолетом. «А-а-а, – закричала физиономия, – шени дэда!..»[12]

Несмотря на хорошую подготовку, дедушке удалось открыть стрельбу только после того, как его сотрудники уже были расстреляны в упор. Трудно сказать, попал ли он в нападающего. Тот исчез в проломе, а спустя короткое время дедушка услышал топот ног по крыше вагона и чьи-то гортанные голоса. Стрелять в потолок он не стал, решив поберечь патроны до выяснения обстоятельств. Неожиданно скорость вагона стала снижаться, и дедушка понял, что бандиты – а кто это мог быть, кроме них? – отцепили вагон от состава.

Дальше дедушка, перескакивая с одного события на другое, рассказал, как бандиты, которых оказалось всего двое, вели с ним переговоры, как предлагали сдаться, а потом оставили в покое, боясь, что он, как обещал, уничтожит груз. Скоро вагон подцепили к другому составу и снова поехали. Из всего услышанного дедушка понял, что оба бандита были грузинами и, судя по всему, он со спецгрузом едет теперь в Грузию. Трудно сказать, как бы сложилась его судьба, попади он туда. Но то ли бандиты что-то напутали, то ли была виновата обычная неразбериха на железной дороге, только вместо теплой Грузии вагон, на крыше которого обосновались бандиты, свернул в сторону и шел всю ночь без остановки… Довольно скоро стало понятно, что поезд на всех парах мчится на восток, по Уралу, через перевалы и дальше по Сибири.

Дедушке пришлось выбросить на ходу трупы своих погибших товарищей, оставив при этом их оружие, боезапас и сухой паек. Кроме того, в теплушке была печка-времянка и небольшой запас дров. Так что ехал он с относительным комфортом. О том, что станется с ним, когда они все-таки куда-нибудь приедут, дедушка старался не думать. Бандитам, так и сидевшим на крыше вагона, пришлось куда хуже. Как-то ночью в проломе на потолке снова появилась рука, но вместо пистолета в ней был засаленный белый платок.

«Эй! – закричал усатый бандит, успевший уже зарасти черной бородой. – Давай мириться, слушай! Пусти нас в вагон, мамой клянусь, не тронем! Совсем, панымаэшь, замерзли здесь… Э-э, не думай, генацвале, тебе тоже хорошо будет. Когда узнаешь, что везешь…»

Дедушка снял автомат с предохранителя и разрешил бандитам спуститься внутрь теплушки только после того, как они разоружились, бросив ему два своих стареньких нагана. Даже непонятно, как они умудрились убить из них четверых дедушкиных товарищей.

Бандиты так намерзлись и проголодались, что ни о чем, кроме печки и еды, думать не могли. Но когда немного пришли в себя, то выяснилось, что никакие они не бандиты, а работники грузинского отделения той же конторы, в которой работал и сам дедушка. Стреляли же они по особому распоряжению своего руководства, которое приказало изъять вынесенный из Мавзолея сверхценный груз и доставить его в Тбилиси. Временно, до выяснения всех обстоятельств. Потому что есть подозрения, что тех, кто приказал вывезти этот груз, скоро самих вынесут ногами вперед.

«Вот так-то, дарагой, – сказал второй бандит в звании капитана, – адно дэло дэлаэм, панымаэшь? Теперь вмэсте надо дэржаться, куда пападем – неызвестно. Сибирь едем… Шени дэда мовтхан!»[13]

В общем, им пришлось доехать до Владивостока, где по еще одной несчастливой случайности их теплушка попала в торговый морской порт. Дедушка и до сей поры не знает, были ли грузинские товарищи замешаны в этом темном деле или нет, но однажды, когда дедушка вышел, чтобы немного размять ноги и попытаться связаться с местным начальством, они бесследно исчезли вместе с вагоном. Чуть позже дедушку за утерю груза выгнали из организации, да и вообще отовсюду, и он, радуясь, что не расстреляли, стал заниматься любимым делом…

«Так вот, – сказал Леве дедушка и снова поправил фуражку, – есть мнение, что “Грааль” уехал сначала в Японию, а потом и в Америку. Говорят, его купила какая-то подозрительная мадам Тюссо… Сапиенти сат!»

Метель

Эту историю я услышал несколько лет назад, когда из-за отвратительной погоды застрял в Белых горах Нью-Гэмпшира. Места эти любят горнолыжники, поэтому зимой там особенно оживленно. Но в снегопад все подъемники закрываются и трассы пустеют. Народ пережидает непогоду в гостиничных барах и кафешках, с нетерпением поглядывая за окно: когда же серая снежная муть уйдет за перевал и снова выглянет солнце.

В баре гостиницы, где я остановился, было относительно немного народа. Обстановка располагала к тому, чтобы провести здесь часа полтора, запивая плохо сваренный кофе хорошо выдержанным коньяком. К тому же и место мне досталось удобное – в углу у окна. По левую руку от меня горел камин, а справа, за стеклом, кружила метель.

Сидевшая

Скоро стало ясно, что познакомились все они недавно, может быть, в этот же день, и что мужьям не нравится внимание, которое их жены оказывают этому породистому мужику. Но они и сами подпали под его обаяние. Я знал по опыту, что такое обаяние – чаще всего как бабочка-однодневка: яркое, но недолгое. Уже на следующий день обе супружеские пары найдут в своем случайном собеседнике массу недостатков. Мужья – просто из ревности, а жены – чтобы не мучить себя пустыми иллюзиями, в которых все в их жизни случилось бы по-другому: ярче, сильнее и разнообразней…

Наверное, эти же мысли пришли в голову и самому рассказчику.

– В жизни каждого человека, – сказал он и с улыбкой оглядел своих собеседников, – происходит множество странных, труднообъяснимых с точки зрения привычных понятий и законов событий. Чаще всего погруженные в свои заботы люди их просто не замечают. А если и замечают, то объясняют простыми совпадениями. Или вообще никак не объясняют. Наверняка вы слышали о неожиданных опозданиях на самолет, который взорвался при взлете. А сколько людей вдруг совершают несвойственные им поступки, опять-таки, кардинально меняющие жизнь. Или, наоборот, не делают того, что вроде бы были должны… В общем, как сказал классик, кирпичи никогда просто так на голову не падают. Но кирпич – это пример, так сказать, негативный и объясняется простой причинно-следственной взаимосвязью, которую можно изменить. Перешел на другую сторону улицы или остановился, чтобы завязать шнурок на ботинке, – и все, кирпич падает мимо. Но тут-то и кроется самое главное. Если не полениться и разобраться, то обнаруживаются куда более сложные цепочки причин и следствий. В некоторых ситуациях вообще трудно понять, где причина, а где следствие. Возможно, они меняются местами. И тогда у человека появляется совершенно иной взгляд на мир… Было бы наивным предполагать, что существует метода, позволяющая управлятьслучаем. К сожалению, это невозможно. Но зато вполне возможно научиться узнавать, когда этотслучайможет представиться. Потому чтослучайвпрямую связан с вашими желаниями… Да-да, милые дамы, вот именно так.

Обе милые дамы как зачарованные слушали рассказчика. Слово «случай», да еще произнесенное уверенным мужественным голосом, казалось им волшебным зовом судьбы.

– Но это так, скучная теория, – заключил рассказчик, посмотрев на скептически улыбавшихся мужей. – Лучше давайте-ка расскажу вам занятную, но совершенно правдивую историю, участником которой я стал много лет назад. Вам она может показаться пустяковой, но…

Он неожиданно замолчал и задумался. Дамы выжидающе смотрели на него. Метель за окном завывала все сильнее. Мастерски выдержав паузу, рассказчик заговорил.

* * *

Когда ему было лет тринадцать и жил он в маленьком украинском городке, среди мальчишек в его школе ходила легенда о некоей волшебной субстанции, исполнявшей желания. Что это такое, никто толком не знал, но мальчишки называли этот волшебный порошок конским возбудителем.

Нужно понимать, что это грубое название вовсе не было проявлением подросткового цинизма, как могло бы показаться на первый взгляд, а только подсознательным детским желанием приземлить эту фантастическую субстанцию, сделать ее реальной хотя бы в разговорах друг с другом. Назови ее кто-нибудь «исполнительницей желаний», ни один мальчишка в округе не поверил бы в ее существование. Кроме того, ну какие могли быть желания у терзаемого пубертатом подростка из маленького советского городка второй половины двадцатого века? Из игрушек он уже вырос – какие тогда были игрушки? – а про джинсы и прочие радости западного мира еще не слышал. Да и вообще о чем по большому счету мог в те годы мечтать нормальный семиклассник-комсомолец? Ну не о мире же во всем мире?

Разумеется, никто и в глаза не видел этого порошка, но почти у каждого находился приятель, которому каким-то чудом перепадала щепотка этого самого возбудителя. И тогда…

Тогда бесценный порошок рассыпался в классе перед уроком. По словам очевидцев, свидетельствам которых безусловно доверяли, он практически таял в воздухе, не оставляя после себя никаких следов. Только легкий, ни с чем не сравнимый приятный запах. А дальше… Дальше все девочки класса, в ту давнюю пору скромные, в массе своей закомплексованные и неиспорченные интернетом, вдруг превращались в разнузданных вакханок. Конечно, в чем, собственно, это выражалось, никто из мальчишек толком не знал, но предположения строились самые фантастические. Например, все девчонки как одна тут же показывали мальчишкам свои трусики, а те, кто уже носил лифчик, даже и лифчики. Дальше этого мальчишки в своих фантазиях не шли. Дальше начиналась такая великая тайна, что даже самые отпетые из них побаивались прикасаться к ней…

Мальчишки ведь в то время тоже были бесконечно наивными. Да что мальчишки! Многие учителя, а вернее учительницы, имели тогда смутное представление о тайнах пола. Что уж говорить о семиклассниках… Поэтому, несмотря на самые смелые и безрассудные намерения, можно твердо сказать, что для мальчишек этот вожделенный порошок никакого отношения к собственно вожделению не имел. А имел прямое отношение к желанию чуда, настоящего большого чуда, не укладывавшегося в рамки скучной жизни молодого строителя коммунизма.

И вот однажды главный заводила класса Костя Тимофеев по кличке Тимоша сказал, что один его дворовый приятель пообещал достать немного конского возбудителя. Не бесплатно, конечно. Сумма в двадцать пять рублей показалась мальчишкам настолько огромной, что у всех опустились руки. Впрочем, в то время двадцать пять рублей действительно были большие деньги. Но и отказаться от идущего в руки чудо-порошка тоже было невозможно. Подумав и подсчитав, мальчишки поняли, что за неделю-другую экономии двадцать пять рублей они соберут. Тем более что тут же произошла утечка информации, и к мальчишкам, сгорая от нетерпения, присоединилась некая Светка Симонян. Про Светку знали, что она любит играть в футбол и дерется, почти как мальчишка, поэтому не удивились. Вернее, удивились только тогда, когда эта Светка спустя два дня внесла в общую кассу целых восемь рублей и семьдесят три копейки.

Светку тут же подвергли безжалостному допросу. После нескольких тычков и угрозы никогда больше не принимать ее в футбольную команду Светка созналась. Оказывается, о конском возбудителе знали не только мальчишки. Девчонки тоже были

Мальчишки растерялись. Объединенными усилиями можно было значительно быстрее собрать необходимую сумму, тем более что Тимошин приятель торопил с деньгами. С другой стороны, если девчонки правы, то тут было о чем подумать. Но соблазн испробовать порошок, то есть проверить, существуют ли чудеса на самом деле, все же был слишком велик…

Спустя еще несколько дней на уроке физкультуры смущенная до слез Светка вручила Тимоше еще десятку. Отвечать, откуда у нее такие деньги, она категорически отказалась. Не подействовали ни угрозы, ни тычки. Посовещавшись, мальчишки решили, что десятку Светка просто где-то сперла. В результате искомая сумма была собрана в рекордно короткие сроки – и тут же передана Тимошей своему приятелю. Оставалось только ждать.

Пока ждали, обе группы – мальчишки и девчонки – свято хранили тайну и друг перед другом делали вид, что ничего такого не происходит. Кроме того, в каждой из групп объявились скептики, которые заявляли, что не верят в существование каких-то дурацких порошков, а в дело вошли исключительно для того, чтобы доказать свою правоту остальным.

Несколько томительных дней спустя Тимоша сообщил, что порошок уже имеется, и что не далее как сегодня вечером он его получит. Обе группы жутко разволновались. Одно дело – представлять себе, как все это будет, и совсем другое – испытать чудесный порошок в действии. Кроме того, никто не знал, на кого именно подействует конский возбудитель. Некоторые девочки на всякий случай готовились надеть что-нибудь «взрослое» – из маминого белья. Мальчишки не готовились никак. Но заметно нервничали. Занятно, но никому не приходило в голову, что чудесный порошок может подействовать в равной степени и на мальчишек, и на девчонок.

Конский возбудитель действительно оказался порошком, по виду более всего напоминавшим стиральный. Те, кто отважился его понюхать, говорили, что и пахнет он вроде как мылом. На двадцать пять рублей порошка оказалось совсем немного – спичечный коробок. Да и то неполный. По утверждению Тимошиного приятеля, этого количества должно было вполне хватить. По крайней мере, на один раз. Приходилось верить.

Но тут опять вмешалась Светка. Рыдая и исходя соплями, она потребовала отсыпать ей порошка на те десять рублей, которые она принесла в последний раз. На сей раз разговор с ней был долгим и трудным. Зажатая в угол школьного двора не только мальчишками, но и девчонками, которые тоже не могли понять, зачем ей отдельная доля возбудителя, Светка наконец призналась во всем.

Оказывается, Светка была стукачкой. Обо всем, что происходило в классе, она исправно доносила классной руководительнице Людмиле Александровне. Узнав о готовившемся коллективном приобретении чудо-порошка, Людмила Александровна заволновалась. Ей было хорошо за тридцать, и про конский возбудитель она, оказывается, тоже слышала от подружек. Учительницу обуревали сложные чувства. Как педагог, она должна была остановить этот неприличный и даже опасный эксперимент. Но еще она была женщиной, причем одинокой и, увы, не очень привлекательной. А пара отдаленных кандидатов в мужья не проявляли никакой активности… Нет, Людмила Александровна, может быть, и не настаивала бы на штампе в паспорте. В конце концов, она современный человек. Но ее репутация блюдущей себя старой девы заставляла кандидатов держать дистанцию, не удаляясь, но и не приближаясь… Это было мучительно.

Пережив бессонную ночь, Людмила Александровна решилась. Она тайно вызвала к себе Светку и, стесняясь, передала ей десять рублей. Конечно, она объяснила, что немного порошка ей нужно для отсылки на анализ, чтобы знать, чем балуются ее ученики. Но Светка была не такой уж глупенькой, чтобы не понять, зачем Людмиле Александровне конский возбудитель. И вот теперь, зареванная, оказавшаяся между двух огней, Светка умоляла, чтобы ей отсыпали порошка для училки. Как стукачка, она вызывала только отвращение, но Людмила Александровна, честно заплатившая свою долю, вроде как имела право на часть порошка. С другой стороны, получив возбудитель, училка, конечно же, устроит им такие чудеса, что мало не покажется. Мнения разделились так кардинально, что минут через пять началась самая настоящая драка, в которой участвовали все, считая девочек и не считая зареванной Светки Симонян.

В результате, когда коробок с порошком стали вырывать друг у друга из рук, он раскрылся, и драгоценное содержимое безвозвратно высыпалось прямо на грязный асфальт. По инерции мальчишки и девчонки еще продолжали толкаться и кричать, но потом застыли в ужасе. В первый момент им просто стало жаль потерянного порошка. А потом они решили, что, просыпавшись, он начнет действовать прямо сейчас, прямо здесь. А они не были готовы к этому. И вообще, оказывается, совсем этого не хотели. И все они, вместе с предательницей Светкой, ужасно испугались и бросились бежать по домам. И как раз вовремя. Потому что сразу же началась гроза и полил проливной дождь…

Разумеется, на следующее утро в углу двора невозможно было найти и следов злосчастного порошка. Как уж там выкручивалась перед классным руководителем Светка, никто толком не знал. Но самое удивительное, что вскоре после этого случая Людмила Александровна вышла замуж, причем не за одного из своих двух кандидатов, а за служившего на Северном флоте красавца-мичмана, и навсегда уехала из их городка. Может быть, верная Светка все же умудрилась наскрести с асфальта порошка в количестве достаточном, чтобы составить ее счастье… а возможно, это было просто совпадением. Теперь об этом судить трудно. Но никто из их класса больше уже не пытался собрать денег на новую порцию. Всем было страшно.

– Вот так, – рассказчик галантно улыбнулся, – притом что никакого конского возбудителя, конечно же, в природе нет, получается, что некий механизм исполнения желаний все же существует…

– Так это был такой наркотик, что ли? – покраснев, как невеста, спросила одна из дам.

– Ну, – рассказчик перевел взгляд на ее мужа, – людям всегда свойственно сводить сложное к простому…

– Ах, – кокетливо протянула вторая дама, – когда я училась в школе, таких ужасов уже не рассказывали, а просто торговали кокаином и экстази…

Я допил коньяк, встал из-за столика и вышел в метель.

Станционный смотритель

Когда я только приехал в Нью-Йорк и еще никого здесь не знал, по независящим от меня обстоятельствам пришлось мне однажды провести ночь – благо дело было летом – под знаменитым брайтоновским променадом, или, как его зовут местные жители, «бордвоком». В зазоре, образованном

И вот там-то, у костерка, разведенного так, чтобы его не было заметно снаружи, я познакомился с бывшим миллионером Валериком.

Наверху, на бордвоке, как обычно, суетились люди: обедали в ресторанах, гуляли, сплетничали… В общем, жили настоящим. Под бордвоком обитали те, у которых в наличии имелось только прошлое. Интересно, подумалось тогда мне, а где здесь водится будущее?..

Бывший миллионер Валерик встретил меня радушно. Он уже третий год обитал на улице и чувствовал себя хозяином гостиницы, принимавшим сбившегося с дороги путника. В каком-то смысле так оно и было.

– Давай иди, не бойся, – сказал мне Валерик, когда я на четвереньках подполз к костерку. – Сюда многие приходят, потом уходят. А я тут живу. Моя территория. Так что – располагайся…

Но, предоставив мне кров, Валерик лишил меня покоя. От него я услышал историю, которая не оставляет меня до сих пор. Я, конечно, знаю, что психические заболевания распространены среди бездомных так же широко, как и вши, но этот человек не был похож на безумца… Несмотря на всю фантасмагоричность, есть в его истории что-то такое, что заставляет задуматься всерьез.

Бывший миллионер оказался под бордвоком в результате цепочки невероятных событий. За пять лет до нашей встречи Валерик приехал из глухой белорусской провинции. Профессии у него не было никакой, а идти учиться не хотелось. Кроме того, для успешной карьеры нужно было выучить английский. А как его выучишь с нуля? Поэтому Валерик мыкался, перебиваясь случайными халтурками и, как это часто бывает, мечтал заработать много и сразу. Но зарабатывать получалось только на то, чтобы не помереть с голоду. Хотя, в общем-то, Валерик кое-как перебивался. По случаю снял недорогую квартирку на Пятнадцатом Брайтоне и даже купил в рассрочку старый «мерседес». Так что по белорусским меркам он очень неплохо устроился. Но сам-то Валерик понимал, что ведет унизительно нищенский образ жизни.

Однажды, когда его в очередной раз уволили с очередной халтурки, сидя в полупустом вагоне метро, Валерик задумался над тем, что же делать дальше. Вскоре предстояло вносить деньги за «мерседес» и страховку, а также платить за квартиру. Валерик быстро подсчитал свои запасы и понял, что в этом случае придется голодать до следующей – еще неизвестно когда светившей ему – халтурки. Конечно, можно было бы отказаться от «мерседеса», но…

– Понимаешь, – сказал Валерик, подбрасывая в костер доску от ящика, – хорошая машина для меня – это…

Он закатил маленькие близко посаженные глаза и горько рассмеялся. Когда он подруливал на своем «мерсе» к дому, неторопливо парковался, покидал роскошное, поскрипывавшее кожей сиденье и, ни на кого не глядя, шел к своему подъезду… – о, испытываемые им ощущения полностью компенсировали все неудачи, недоедание и прочие тяготы его нищей эмигрантской жизни. В этот момент Валерик чувствовал себя успешным, состоявшимся, удачливым, высоко приподнявшимся над унылой действительностью. То есть получалось, что Валерик владел совсем не подержанным «мерседесом», а настоящей волшебной палочкой. И расставаться с ней не собирался, каких бы жертв ему это ни стоило.

От размышлений Валерика отвлек появившийся в вагоне нищий. Это был несуразно высокий худой человек, слегка приволакивавший при ходьбе правую ногу. Время было неурочное, немного за полдень, народу в вагоне оказалось совсем мало, и нищий тут же направился к Валерику. Обычно Валерик не подавал нищим: тогда он, как и многие, был уверен, что эти попрошайки живут лучше него. Но тут… Трудно даже сказать, что произошло. Возможно, погруженный в мысли о волшебной палочке-мерседесе Валерик и вправду почувствовал, что богат… В общем, неожиданно для самого себя он полез в задний карман джинсов и достал бумажник.

А дальше случилось совсем уж непонятное. В бумажнике была всего одна купюра. Причем двадцатидолларовая. Последняя. Валерик поднял голову. Нищий ждал, деликатно соблюдая дистанцию. Он смотрел на Валерика с необычным для попрошайки выражением, как будто бы говорящим: «Гляди, приятель, решение за тобой…»

Когда Валерик, холодея от собственно щедрости, протянул ему двадцатку, нищий чуть заметно улыбнулся, но тут же скорчил комически-удивленную мину и затараторил по-русски:

– О, сэр! Мне! Целых двадцать долларов! Спасибо, сэр! За это я… – нищий оглянулся, – я дам вам кое-что… Да-да, вы сможете… Я вижу, о-о, я всё вижу!

Нищий закивал головой и захихикал. Валерик снисходительно усмехнулся. Ну что мог ему дать этот несчастный псих?

– Закройте глаза, сэр, – сказал ему нищий таким тоном, что у Валерика невольно опустились веки. – А теперь представьте себе город, любой город, но лучше незнакомый. Просто город…

И Валерик сразу же увидел улицу незнакомого ему города. Он стоял на перекрестке, а улица спускалась вниз, к видневшемуся вдалеке морю – свинцовому от низко нависшей над ним тучи. Голос, который уже не напоминал голос нищего, приказал ему не торопясь идти вниз по улице и внимательно присматриваться к перекресткам. Оказывается, улицу пересекало множество других улиц. Нужно было выбрать такую, на которую ему хотелось бы свернуть. Но следовало быть осторожным и сворачивать не на первую попавшуюся, а именно на ту единственную, пройти мимо которой невозможно.

Валерик медленно двинулся вперед, довольно скоро обнаружил узкую кривую улочку с невысокими домами и почувствовал, что именно сюда ему очень хочется свернуть.

– Хорошо, – произнес Голос, когда Валерик сделал несколько шагов по своей улочке. – Очень хорошо. Теперь выбирайте дверь. Но только ту, которая вам нужна!

Улочка была довольно короткой, в конце ее возвышалась стена. Поразмыслив несколько секунд, Валерик подошел к одному из домиков с облупившейся бледно-желтой краской на фасаде. На уровне глаз он увидел завешенное шторой окно с ящиком для цветов, из которого печально свешивались два наполовину засохших стебелька. За стеклом, на подоконнике стоял недопитый кем-то стакан чая с плававшим в нем потемневшим кусочком лимона. Повинуясь Голосу, Валерик открыл скрипнувшую дверь и увидел длинный полутемный проход во внутренний дворик. Проход загораживали стоявшие одна за другой черные прямоугольные панели высотой в человеческий рост. Приглядевшись, Валерик понял, что более всего они напоминали поставленные вертикально костяшки домино. Только вместо точек на них белой краской были изображены контуры людей и животных – и еще какие-то символы, значения которых Валерик не знал.

– А теперь, – сказал Голос, – толкайте!

Валерик замешкался, ему отчего-то стало страшно, хотя он прекрасно понимал, что всего-навсего сидит в вагоне метро и какой-то нищий просто развлекает его своими фокусами.

Она была тяжелой, как будто отлитой из чугуна, хотя на вид казалась куском обычного пластика. Тогда Валерик толкнул сильней, и костяшка стала медленно заваливаться назад. Стоявшие за ней костяшки дрогнули и тоже начали падать одна за другой, всё быстрее и быстрее. Валерику показалось, что фигуры, изображенные на них взмахивают руками, как будто пытаясь приостановить падение, но все равно падают…

Дорожка из поваленных доминошек уходила в глубь двора. Валерик почувствовал, как задрожала земля под ногами, и инстинктивно отскочил от двери на середину улочки. Как оказалось, вовремя. Потому что только тут увидел, что и дом, перед которым он стоит, и вся остальная улочка, и весь город, и море, и туча над ним… всё это сложено из разноцветных костяшек домино и всё быстрее и быстрее рассыпается, оставляя за собой страшную бессмысленную пустоту. Всего через несколько секунд Валерик обнаружил, что нет уже никакого города, и только земля все сильнее дрожит под ногами. Но то была не земля, а пол вагона. А вместо Голоса над ухом Валерика раздавался гнусавый и невнятный говорок объявлявшего остановку кондуктора.

Валерик открыл глаза. Нищий уже успел выйти на платформу и теперь смотрел на него через стекло, делая руками какие-то таинственные жесты. Валерик пожал плечами и отвернулся. Двери вагона тотчас же закрылись, поезд тронулся и стал набирать ход.

Вернувшись домой, Валерик рассказал о странном нищем навещавшей его по пятницам девушке Нине, которую он, согласно местным традициям, называл «герлфренд». Герлфренд Нина посмеялась над легковерным Валериком, ни за что отдавшим хитрому попрошайке целых двадцать долларов. Тем в тот вечер дело и кончилось. Нина была не слишком хороша собой и пыталась компенсировать этот недостаток чрезмерной пылкостью…

Странности начались через день. Валерик неожиданно получил по почте чек на тысячу семьсот девяносто девять долларов и шесть центов. Чек был выписан на его имя, и адрес на конверте тоже был указан правильно. Но стоящее на чеке название компании ничего Валерику не говорило. Кроме того, Валерик, у которого каждая копейка была на счету, никакого чека ниоткуда не ждал. Вероятно, произошла ошибка. Тем не менее сумма эта была как нельзя более кстати. Поразмыслив, Валерик положил деньги на свой банковский счет, решив, что возвращать их было бы просто глупо.

А еще через пару дней ему прислали чек на сумму в две тысячи триста сорок пять долларов и десять центов. Но уже от другой компании. Валерик недоумевал и несколько дней медлил отдавать чек в банк. Может быть, его имя случайно попало в список субподрядчиков, выполнявших какие-нибудь работы для этих компаний… Теперь ведь все компьютеризировано, поди разбери. А ошибку могут и не заметить никогда. Главное, что чеки выписаны на его имя. Значит, все правильно! Валерик отнес в банк и второй чек.

Со следующей недели чеки стали приходить почти ежедневно. Суммы были разные, но всегда достаточно крупные. Валерик почувствовал, что жизнь дает ему передышку. Он стал лучше питаться, а еще через пару месяцев продал старый «мерседес», а взамен завел себе мечту – белый красавец-«бумер» последней модели. А чеки всё шли…

Валерик стал привыкать к валившимся на него деньгам. Он уже без трепета заглядывал в почтовый ящик и, если чека в тот день почему-то не было, только качал головой. А потом чеки потекли непрерывным потоком – по три-четыре конверта в день. Денег стало много. Так много, что Валерик старался не думать, откуда они берутся. Вернее, подумав и не найдя никакого объяснения источнику своего благополучия, решил, что все это каким-то образом подстроил тот самый нищий в вагоне метро. В глубине души Валерик не верил ни в какие чудеса, но такое объяснение все ж таки было лучше, чем никакое. И главное, давало ему уверенность в том, что эти деньги он заслужил, что получает их в качестве вознаграждения. Ведь отдал же он тому нищему свою последнюю двадцатку!

Валерик, хоть и чувствовал, что теперь богат, не сразу сориентировался в открывшемся ему новом пространстве бытия: покупкой «бумера» на тот момент все его мечты ограничивались. Но постепенно, как подросток, донашивающий вещички после старшего брата, Валерик стал врастать в свое новое положение.

Осваивался с тем, что ему не только не нужно больше заботиться о куске хлеба, но и вообще работать. Что имеющиеся у него деньги дают ему возможность не просто жить, а жить хорошо. Даже лучше, чем хорошо.

От герлфренд Нины Валерик избавился и обзавелся другой – недавно приехавшей из Узбекистана симпатичной молчаливой Фирузой. Кроме того, он познакомился с бизнесменом Кешей. Кеша оказался человеком умным и опытным. Он предложил Валерику вложить деньги в бизнес. К тому моменту Валерик уже приобрел небольшую двухэтажную квартиру-пентхаус в новом доме на Третьем Брайтоне, обставил ее красивой мебелью и собирался с Фирузой в отпуск – в пансионат «все включено» на Ривьера Майя в Мексике.

Вернувшись из отпуска, Валерик по Кешиному совету открыл прачечную-автомат. Но несмотря на все коммерческие способности Кеши, который взялся вести бизнес, дела в прачечной пока шли неважно. Валерика радовало только то, что чеки от неведомых компаний исправно продолжали приходить и суммы на них становились всё крупнее.

«Ну что же, все правильно, деньги к деньгам», – удовлетворенно думал Валерик, засовывая очередной чек в бумажник из крокодиловой кожи.

Как-то неожиданно быстро на его счете скопился целый миллион. Валерик решил отметить это дело и на радостях пригласил Кешу в шикарный ресторан на Брайтоне, где, не удержавшись, рассказал, откуда у него взялись деньги. Кеша заволновался:

– Ни хрена себе! – сказал он и, опрокинув на скатерть салатницу с оливье, потянулся за бутылкой виски «Джонни Уокер». – И чё, ты так до сих пор и не знаешь, кто шлет эти бабки? Круто! И никто никаких претензий не предъявлял, денег назад не просил? Значит, нищий, говоришь? Да-а…

Реакция Кеши Валерику отчего-то не понравилась. Как-то уж очень заинтересовался тот его деньгами. Ну какое кому дело, откуда они берутся? Но отступать было поздно. Подробно расспросив Валерика, Кеша вдруг успокоился и стал задумчиво жевать зубочистку. Это спокойствие не понравилось Валерику еще больше. Впрочем, ни в тот вечер, ни позже Кеша к разговору о таинственных чеках не возвращался.

А потом Кеша пропал. Не отвечал на телефонные звонки и не появлялся дома. Две недели спустя Валерику пришлось закрыть прачечную. Начав разбираться с приходом-расходом, он с удивлением обнаружил, что бизнес находится в глубоком минусе. Более того, получалось, что Кеша, который клятвенно заверял, что не сегодня-завтра

А дальше события стали развиваться с такой стремительностью, что потрясенный Валерик не всегда мог уследить за ними. Началось с того, что последний присланный ему чек на сумму тысяча восемьсот тридцать семь долларов и два цента оказался необеспеченным. Потом на его счет наложили арест. Валерик бросился в банк, где выяснилось, что никакого миллиона у него больше нет. Это были чужие деньги – и теперь их нужно было отдать. Более того, он должен был выплатить огромный штраф. В противном случае ему грозил серьезный тюремный срок. Идти в тюрьму Валерику не хотелось, поэтому пришлось срочно продать квартиру, отдать ставший ему родным белый «бумер» и еще толстую пачку наличных, которую он, по наущению Кеши, держал дома в сейфе на всякий случай. Фируза ушла сама. Сказала, что возвращается обратно в Узбекистан, где ее, оказывается, ждали муж и трое детей.

Однажды, в полном отчаянии бредя по Брайтон-Бич авеню, снова ставший нищим Валерик вдруг увидел Кешу. Тот сидел на заднем сиденье огромного автомобиля, в котором опытный Валерикин глаз тотчас же распознал «роллс-ройс». Заметив Валерика, Кеша презрительно отвернулся и отхлебнул из бокала, который держал в руке. На его пальце острым недобрым огнем горел крупный бриллиант…

– В общем, – Валерик подбросил в костер еще пару дощечек, – дальше катилось все, катилось, ну и вот я теперь тут… Это я только потом уж сообразил, как все получилось.

Ходил к ним под бордвок один православный священник. Ну типа помочь бездомным пытался. Так вот, он рассказывал, что человек создан по образу и подобию Бога. Валерик подумал-подумал и вдруг сообразил: тогда получается, что и все остальное – тоже образ и подобие. Значит, вообще все, что происходит на земле, – только отражение происходящего в небесной канцелярии, так сказать. Поэтому удивляться нечему. Бардак он и есть бардак. Что здесь, что там… Сначала дали, потом отняли. Это ж не только с ним, с Валериком. Миллион раз такое случалось. Миллион… При слове «миллион» Валерик горестно вздохнул и втянул голову в плечи. Мысль о том, чтобы снова устроиться на какую-нибудь работу и выбраться из-под бордвока, казалась ему теперь совершенно абсурдной. При таких порядках об этом нечего было и думать.

Тут у костра появился еще один бездомный. В отличие от Валерика, одетого хоть и бедно, но опрятно, этот был в самых настоящих лохмотьях и, кроме того, зарос бородой по самые глаза.

– Пушкин, – проворчал он вместо приветствия, – вот же сука этакая! Все знал, а прямо сказать не мог! Старуха, разбитое корыто… Бред! Обман трудового народа! А того нищего я еще поймаю, гада! Я ему устою домино!..

– Познакомьтесь, – сказал Валерик и грустно улыбнулся, – это Кеша…

Разочарованный странник

По-моему, Россия есть игра природы, не более!

Ф. М. Достоевский. Бесы

Предуведомление вдумчивому читателю

Сие произведение не является трудом историческим, а есть лишь плод фантазии автора. Потому похвальное в иных случаях рвение читателя, желающего поймать оного автора на искажении известных фактов, обречено пропасть втуне.

Глава первая

В селе Пушенское Минусинского уезда, которое стоит на берегу Большой Пуши, к бабам-ведуньям относились спокойно – так же как к домовым, лешим и прочим сомнительным сущностям, изгнанным из жизни просвещенного российского общества второй половины девятнадцатого века. Впрочем, изгнанным не до конца, потому что как раз в то самое время все высшее петербургское общество повально увлекалось спиритизмом и учением госпожи Ган, из которого в меру разумения постигало мистические тайны бытия. Пушенские жители ничего необычного в колдовстве не находили, для них оно было чем-то привычным вроде охоты или рыбалки. Жила в Пушенском бабка Фрося, про которую поговаривали, что ежели тишком пойти за ней в лес да невпопад окликнуть, то обернется она не старушечьим лицом, а вовсе медвежьим… И ничего, жила себе бабка Фрося и жила; говорили даже, уездного пристава, который в село ссыльных из России привозил, от запоев избавила. А вот у Даши Татутиной, тоже считавшейся в селе ведуньей, жизнь как-то не заладилась. Хотя была она не старухой, а молодой шестнадцатилетней девкой, невысокой, по-сибирски крепкой, с хорошими женскими формами.

Приключилась с Дашей страшная история. Сергунька – парень, с которым Даша в то время гуляла, – назначил ей свидание в сараюшке на краю примыкавших прямо к тайге огородов. Летом мест для свиданок вокруг села было хоть отбавляй, но осенью, когда уже подмораживало, сараюшка эта, числившаяся в общественном пользовании, становилась для сельской молодежи самым что ни на есть удобным гнездышком. Вешал парень прямо на кривую, сколоченную из горбыля дверку свою шапку, и все знали, что в сараюшке уже кто-то разместился, и не совались…

Чтобы никто прежде не занял местечко, уговорились они с Сергунькой встретиться пораньше, еще дотемна. Уж очень нравился Даше этот парень – может, и не писаный красавец, но… когда обнимал ее Сергунька, голова у нее шла кругом.

Даша прибежала в сараюшку, когда еще совсем светло было. По крайней мере, света из обращенного к огороду оконца хватило, чтобы разглядеть, что никакого Сергуньки там нет, а на нее надвигается кто-то огромный, вонючий и неуклюжий. Медведь? А может, и не медведь. Потому что неоткуда было взяться медведю в закрытой сараюшке. Выскочить наружу Даша успела, но от страха, а может быть, и еще почему, вдруг как будто лопнуло что-то у нее в голове, как молнией ударило, и от виска к виску разлилась острая боль. Боль вскоре прошла, но что-то сталось с глазами. Так что Даша добежала до дома едва живая, и все казалось ей, что этот медведь гонится за ней и дышит грязной пастью в затылок. А стоило ей войти в избу, мать заголосила так, будто за Дашиной спиной и впрямь стоял медведь.

Зеркал в обиходе у пушенских жителей не водилось, да и толку от них в тот момент все равно не было бы, поскольку Даша почти ничего не видела. Но мать, когда немного успокоилась, рассказала сквозь слезы, что глаза у Даши разъехались в разные стороны, «быдто кажный аж сам по себе». Чуть позже Даша в кадке с водой кое-как разглядела, что левый ее глаз скошен к левому виску, а правый – к правому, да еще и смотрит слегка вверх. От этого миловидное Дашино лицо приобрело жутковатое нечеловеческое выражение. Соседки, первыми

Бабка Фрося, тоже приглашенная Дашиной матерью, мелко затрясла головой, поплевала сначала через одно плечо, потом через другое и в конце концов заявила, что «дело тут не ейное, потому как не слева и не справа, не черное и не белое, а вовсеТого, который посерёдке». Дескать, от бабки своей она слышала поучение, что естьДобрый, а естьЗлой, но и третий еще есть,Тот. ДобрыйдаЗлойдалеко – один вверху, другой внизу, а вотТот, он как раз здесь. Вот только не учена она сТемдело иметь…

Из этих объяснений ни мать, ни Даша ничего не поняли, но на всякий случай покивали головами. Что ни говори, а бабку Фросю все ж таки побаивались в Пушенском. Хотя видно было, что бабка и сама боится. Но не Дашу – чего с нее взять? – а именноТого, который посередке…А потом то ли бабка Фрося, несмотря на просьбы, проболталась, то ли сама мать с отчаяния что-то ляпнула соседкам, но с того момента стали в Пушенском считать Дашу ведуньей. Но не обычной вроде бабки Фроси, а… В общем, сторонились ее. Так что проку от своего ведовства для Даши никакого не было.

Со временем Даша кое-как приноровилась. Закрывала один глаз, наклоняла голову – и тогда могла кое-как разглядеть избу. А потом научилась смотреть перед собой, как бы между разбежавшимися глазами. Только вот видела она тогда вещи странные… для ведуньи даже какие-то несуразные, что ли. Ведь ведунья потому и ведунья, что ведомо ей то, что только должно случиться. Вон бабка Фрося как-то напророчила, что Ермолаич – самый богатый в селе мужик – той осенью сгинет в тайге. И точно, сгинул. Сказал жене утром, что пойдет шишковать. И все, как не было Ермолаича. Мужики потом только лодку его нашли на реке в полуверсте от села…

Даша же видела совсем другое. Рассказывать про свои видения она никому не решалась, потому что и так уж побаивались ее даже свои, даже мать и младший братишка, несмотря на то что, благодаря этой истории, он стал чуть ли не первым парнем на селе. Может, только Сергуньке Даша могла бы довериться. Потому что раньше, до приключившейся с ней беды, рассказывал ей Сергунька всякие диковинные истории, которые с ним будто бы случались. Да такое выдумывал, что не всегда понятно было, про что это он. Врал, конечно. А может, и нет, как знать. Только и Сергунька теперь обходил ее стороной…

Видения эти проклятые так измучили Дашу, что она уж старалась не глядеть посередке, чтобы совсем про них позабыть. Но тогда начинались у нее головные боли и кружения, и непонятно было, какой глаз зажмуривать, чтобы не упасть…

А потом, уже в конце зимы, в санях по Большой Пуше в Пушенское привезли ссыльного барина. И на постой к ним в избу определили. Когда Даша его разглядела, то из-за своей беды не сразу поняла: кажется это ей или в самом деле… Потому что глаза у барина были точно такие же, как и у нее, смотрящие в разные стороны, хотя и не карие, а светло-серые. Она так удивилась, что в первую же ночь сама пришла к нему. Ссыльный барин сначала хотел прогнать Дашу, но, разглядев ее, рассмеялся и только головой покачал. Он вообще часто смеялся, хотя смешного вокруг ничего не было. Над чем можно смеяться в глухой деревеньке, окруженной зимней тайгой? Но барин то ли ничего не боялся, то ли знал что-то такое, о чем не рассказывал.

* * *

Александр Яковлевич Калашевский навсегда запомнил звук ломающейся стали над головой. То, как звук этот эхом метался по Семеновскому плацу, неведомо от чего отражаясь, но непременно возвращался к нему и колол, колол виски. И был страшнее выстрела, который вот-вот должен был прозвучать. Да не прозвучал… Тогда Александр Яковлевич крепко сжал кулак и почувствовал, как впивается в ладонь перстень, повернутый камнем внутрь. За восемь месяцев, проведенных перед этим в камере-одиночке Петропавловской крепости, Александр Яковлевич привык разговаривать с этим камнем. Когда-то, будучи студентом Гейдельбергского университета, Александр Яковлевич услышал занятную теорию, согласно которой кристаллы, и в частности бриллианты, способны накапливать информацию.

В Петропавловку, а потом и в сибирскую бессрочную ссылку Александр Яковлевич попал случайно. История вышла скверная, глупая и, если вдуматься, просто ридикюльная. Потому даже и расстрел оказался шуточным, не взаправду. Александр Яковлевич считал, что и вся жизнь его, с самого рождения, была как бы не совсем всерьез, а представляла собой цепочку каких-то скверных анекдотов. Как-то он даже рассказал об этом знакомым сочинителям – братьям Постоевским. Один из них потом написал произведение, где будто бы вывел Александра Яковлевича под видом главного героя.

Александр Яковлевич появился на свет с довольно редким глазным отклонением – расходящимся косоглазием. Отец новорожденного, будучи военным врачом, сам принимал у жены роды и на оханья мамок и нянек только пожимал плечами. Да-с, случай редкий, но страшного ничего нет. Что же до необычного вида младенца, то и это пустяк: в просвещенный век живем как-никак. А малыш свыкнется и видеть будет, может, и не так хорошо, как остальные, но… мозг человека пока еще совсем не изучен, так что вполне возможно, что справится сынишка со своей э-э-э… особенностью и все будет у него хорошо. Тем более что, конечно же, пойдет Александр Яковлевич по стопам отца и станет врачом, а не военным, как хотелось бы его матушке.

Отец, Яков Александрович, был человеком особенным – старой, как сам говорил, закваски. Родом из обедневшей дворянской семьи, самостоятельно выбился в люди, получил образование. А потом случилось так, что он, тогда еще совсем молодой врач, делал перевязку генерал-губернатору, пытаясь его спасти. Тот был ранен во время волнений на Сенатской площади. К сожалению, генерал-губернатор, герой наполеоновской войны, все же умер от раны, нанесенной рукой бунтарей. Но Яков Александрович считал эту встречу самым ярким событием своей жизни. Тем более что, по досадной случайности, был привлечен к делу о волнениях. И даже на короткое время сослан. Но об этом отец, обычно разговорчивый, распространяться не любил. Он вообще был человеком особенным, с весьма своеобразными принципами.

А еще у отца была своя система воспитания, согласно которой, например, десятилетнему Александру Яковлевичу следовало пить воду непременно маленькими глотками, неторопливо, даже если остро мучила жажда. Любое воздержание возводилось отцом в какую-то не ясную до конца самоцель. Уже подросшему Александру Яковлевичу он внушал, что жизнь неимоверно трудна, а попытку облегчить ее воспринимал как опасную леность, как желание достичь всего сразу, без упорной тяжелой работы.

– Трудолюбие, – поучал отец, – вот единственная добродетель! Из нее все остальное произрастает! А удовольствия, знаете ли, до добра не доведут!

– Да ведь, – пытался возражать юный Александр Яковлевич, – коли вы трудиться любите, то выходит, что труд вам в удовольствие…

Тогда Яков Александрович вспыхивал, топал ногами и кричал, что сын у него растет негодным и распущенным демагогом…

Тем не менее Александр Яковлевич прилежно получал домашнее образование, и все шло в его жизни так, как надо. Про недостаток свой он понимал, но уродцем себя не чувствовал. Да, иногда на улице он ловил на себе удивленные взгляды, но такое случалось редко. Петербург – город большой, там мало кто обращает друг на друга внимание.

Но когда его отправили изучать медицину в Германию, в Гейдельберг, и Александр Яковлевич попал в университет, положение его немедленно изменилось. Нет, над ним, конечно же, не смеялись в открытую – это было бы неблагородно, но на веселые студенческие пирушки, которые заранее рисовало его воображение, Александра Яковлевича не приглашали. Даже профессорам его разведенные в разные стороны глаза, казалось, внушали брезгливую жалость. Поняв это, Александр Яковлевич и сам начал сторониться людей. Учеба стала ему не в радость. А однажды он, не выдержав, пожаловался на свое положение Платонову, земляку, с которым они вместе снимали квартиру в Старом городе, под горой. Платонов немного помялся, а потом все же признал, что близкого знакомства с Александром Яковлевичем, пожалуй, никто вести не будет. Кроме него самого, конечно.

– Потому что, видите ли, дело не в том, что у вас уродство. Этим вы никого не фраппируете, мы же будущие медики. А в том дело, что нет никой возможности понять, куда вы, собственно говоря, смотрите. Все время ощущение, как будто подглядываете, – Платонов виновато отвел глаза и добавил: – Вы уж не серчайте, но это, знаете ли, чрезвычайно нервирует…

Хотел было Александр Яковлевич вызвать Платонова на дуэль, как и полагалось в студенческой среде. Но потом сообразил, что выставит себя на посмешище.

Кроме того, Платонов был совсем беден,из разночинцев.Александр Яковлевич чувствовал перед ним какую-то смутную вину за свое относительное материальное благополучие, хоть его отец и зарабатывал деньги своим трудом. А самое главное, Платонов был его единственным другом, да еще разделявшим страсть Александра Яковлевича ко всяческой мистике. Вместе они читали сочинения некоего господина Крашенинникова о Начале и таинственной Оси, вокруг которой и вертится этот мир. В полном соответствии с физическими законами центробежные силы тянут человека от Оси к краю Бытия, все дальше и дальше, пока не теряется он в Безвременье.

Но существуют и иные силы, центростремительные, дарующие человеку бессмертие и много чего еще… Игру центробежных и центростремительных сил принято считать борьбой Добра со Злом, да только это примитивное представление, возникшее во времена детства человечества. Хотя, по утверждению господина Крашенинникова, еще древние последователи Будды использовали символы инь-яна, заключенные в круг и вращающиеся на той самой Оси…

Искали они с Платоновым и доказательств того, что некий доктор Иоганн Георг Фауст, когда-то учившийся в Гейдельберге, действительно оживил пивную бочку. Про это говорилось в местных хрониках. Якобы работники пивоварни никак не могли выкатить из подвала тяжелую бочку с пивом. Фауст же сел на нее верхом и прочел какое-то магическое заклинание. Бочка ожила и сама вынесла седока на улицу. Это был тот самый Фауст, описанный известным сочинителем Гёте. Свидетельств магического происшествия, как выяснилось, осталось много, несмотря на то что таинственный доктор произвел сие действие тремя веками ранее.

Фауст интересовал Александра Яковлевича особенно остро. Александр Яковлевич ощущал с ним странную связь. У Фауста хоть и не было физических недостатков, но он, так же как Александр Яковлевич, сторонился людей – и так же искал вечной любви. Александр Яковлевич находился как раз в том возрасте, когда всякая любовь представляется вечной. Кроме того, не зная еще вовсе никакой любви, он видел в ней магию и таинство, талантливо описанные великим немцем.

Вместе с Платоновым Александр Яковлевич однажды свел знакомство с местным продавцом всякой всячины, знатоком окрестностей и менялой, говорившим, кажется, на всех языках мира, – не то цыганом, не то мадьяром по имени Мордко Вайнберг. Мордко клятвенно обещал найти то самое заклинание, с помощью которого Фауст оживил пивную бочку. Да только, похоже, оказался мошенником, потому что, взяв деньги и пообещав прийти с заклинанием на квартиру к студентам не позже чем через три дня, исчез и более не являлся.

Именно из-за своей любви к мистике Александр Яковлевич, так и не окончив курса наук, вынужден был покинуть Гейдельберг. Случилось вот что.

Однажды пасмурным осенним утром Александр Яковлевич сказал Платонову, что не пойдет вместе с ним на штудии в анатомический театр, а отправится к Мордку требовать назад свои деньги. Заодно и прогуляется. Он любил такие дни, чуть мрачноватые, но все же легкие, «перламутровые», как он говорил, когда воздух как будто светится сам по себе. Городок Гейдельберг мал: центральная торговая улица, куча уютных домиков, разбросанных по сбегающему к реке склону, да полуразвалившийся замок на вершине горы. И еще университет. Александр Яковлевич не заметил, как забрел на улочку, круто уходящую от реки вверх. Улочка оказалась совсем короткой и упиралась в старинной кладки стену из серого камня. А за стеной, выше по склону, плотный туман скрывал висящий над городом замок. Александр Яковлевич поправил студенческую фуражку, набрался решимости и направился к невысокому дому с облупившейся штукатуркой. Стоило ему сделать несколько шагов, как в окне появилось яркое оранжевое пятно.

Александр Яковлевич подошел поближе. На подоконнике за ветхой двустворчатой рамой сидел большой рыжий кот. А рядом с котом стоял недопитый стакан с чаем в старинном серебряном подстаканнике. Кот равнодушно посмотрел на пришельца огненными, под цвет шкурки, глазами и отвернулся.

«Интересно, – подумал Александр Яковлевич, – неужели этот выжига Мордко любит животных? И кто мог оставить здесь этот стакан?»

Кот, как будто угадав его мысли, презрительно фыркнул и соскочил с подоконника куда-то вниз, за тяжелую портьеру. Тут же портьера колыхнулась вновь, и Александр Яковлевич остолбенел. К оставленному на подоконнике стакану протянулась женская рука, чуть смугловатая, но прекрасной формы, с тяжелыми перстнями, надетыми на указательный палец и на мизинец. А вслед за рукой из темноты комнаты показалось молодое женское лицо такой красоты, что Александр Яковлевич прикрыл глаза и отступил на шаг. Сделал он это не столько потому, что был ослеплен красотой, а больше от нежелания, чтобы его физический недостаток оттолкнул незнакомку. Потому что такое с ним в Гейдельберге случалось не раз.

А однажды совсем уж комичный выдался случай.

Это когда Платонов уговорил Александра Яковлевича посетить укромный домик у моста. Эдак недорого, но весело провести время. Пора, черт возьми, и ему приобщиться к радостям жизни! После мучительных раздумий Александр Яковлевич наконец согласился. Но не укрылось от него, что встретившая их на пороге веселая фрау, взглянув на него, округлила глаза от удивления. И губки брезгливо поджала. И без того трепещущий Александр Яковлевич позорно сбежал, оставив Платонова развлекаться одного. Хотя позже, по зрелом размышлении, решил, что позор состоит как раз в том, чтобы покупать любовь; что низводится, таким образом, великое таинство до простой физиологии, которую они с Платоновым как раз в то время изучали. А Александру Яковлевичу нестерпимо хотелось именно великого таинства.

Но незнакомка за окном, посмотрев в лицо Александра Яковлевича, не отшатнулась и глаз не округлила. Наоборот, чуть улыбнувшись, поманила его пальцем и указала на дверь, что находилась слева от окна. Совсем не похожа была эта девушка на веселых фрау. Кроме того, именно в этом домике и жил Мордко… Незнакомка так очаровательно поднесла пальчик к губкам и сами пухлые губки сложила так невинно, что Александр Яковлевич решился и отворил дверь дома. И представил себе свою еще неизведанную будущую жизнь: раннее утро, тепло женской руки, прохладу лестницы, по которой он спускается, любящие глаза, провожающие его, топоток детских ножек на веранде…

На ощупь пройдя темную, заставленную какой-то рухлядью прихожую, Александр Яковлевич попал в комнату. В ней было душно и витал незнакомый пряный запах. Окно было завешено портьерой, а освещала комнату стоявшая в углу на комоде одинокая свеча. Поэтому Александр Яковлевич не сразу сообразил, что никакой девушки в комнате нет. Но удивиться не успел. Откуда-то из-за спины вынырнула невысокая фигурка и, несмотря на полумрак, Александр Яковлевич немедленно узнал в ней мошенника Мордка.

– Как?! – шепотом вскричал Мордко. – Это вы?! Сами пожаловали ко мне?! Какая честь! Но зачем же?..

Немного оправившись от изумления, Александр Яковлевич хотел было тут же потребовать назад выманенные обманом деньги. Но присутствие где-то рядом красавицы сдерживало его. Кроме того, Мордко, казалось, совершенно не был смущен его появлением, а, наоборот, как будто бы обрадован.

– Да-да, – Мордко потер длинными пальцами плохо выбритый подбородок, лицо его при этом все время дергалось, будто пытался Мордко без помощи рук отогнать навязчивую муху, – понимаю, у молодых совсем нет терпения. Я ведь тоже был молод… И знаете, я тогда жил в России… – Мордко мелко покивал головой: – Удивительная страна, скажу я вам. – И тут же, видя, что Александр Яковлевич собирается возразить, замахал руками: – Все! Я все помню! Вы за своими заклинаниями! Вы даже были так добры, что заплатили вперед. Я бы сам их вам принес… О, Мордко не обманщик, вы уж поверьте! Только… на что вам эти заклинания? Вы же современный образованный человек, студент. Ну хорошо, хорошо, дам я вам заклинание, если уж непременно этого желаете…

Тут Александр Яковлевич почувствовал, как что-то толкнуло его чуть пониже колена. Он вздрогнул, но, увидев ластившегося к нему рыжего кота, вспомнил о красавице. Неужели она дочь этого пройдохи? Но спросить о девушке отчего-то не решился.

– А-а-а, – пропел Мордко, – я вижу, вы уже познакомились с Йоселе! Вот смотрите, Йоселе, мудрое существо, хотя, казалось бы, всего лишь кот. Он такое понимает про эту жизнь, что и царю Соломону не было ведомо. Так вот, он не ко всякому идет, знаете ли. Ох, не ко всякому… – Мордко смешно задвигал носом, как-то странно, словно оценивая, оглядел Александра Яковлевича с головы до ног и вдруг расплылся в улыбке, обнажив кривые белые зубы. – Ах, ну конечно, как же я сразу-то не сообразил? Знаете, что я вам скажу? Сейчас-сейчас… Обождите секундочку…

Отчего-то заторопившись, Мордко взял кота на руки и вместе с ним выбежал из комнаты.

«Почему я здесь?» – подумал Александр Яковлевич. Им овладело странное беспокойство. Может быть, стоило просто скрыться, пока не вернулся этот Мордко. Бог уж с ним, с деньгами. В конце концов можно будет прийти потом, вместе с Платоновым…

В этот момент в комнате снова появился Мордко. Он амикошонски похлопал Александра Яковлевича по плечу. Потом, как будто прислушиваясь к чему-то, суетливо полез в комод, дергая его ручки так, что чуть не уронил свечу. Наконец он достал небольшой сверток и протянул Александру Яковлевичу.

– Вот тут, – сказал он, тяжело дыша, – вот тут вы найдете для себя кое-что важное. Да берите же!

Поймав недоуменный взгляд Александра Яковлевича, Мордко сказал, что рукопись стоит немалых денег, но Александру Яковлевичу она достанется бесплатно. Так что он готов даже вернуть выданную вперед плату. И протянул будто бы заранее приготовленные деньги. Пораженный Александр Яковлевич взял и то и другое. Но вдруг вспомнил про девушку. Да что же это он?!

И тут Александру Яковлевичу все стало ясно. Он случайно проник в страшную тайну: девушка, которую он увидел в окне, была украдена этим негодяем. И тот жест, который он, Александр Яковлевич, принял за приглашение, был просьбой о помощи. Да иначе и быть не могло! Зачем Мордко стал бы безвозмездно отдавать ему какие-то свертки да еще и возвращать выманенные хитростью деньги? Только не на такого напал, мерзавец! Лицо девушки, возникшее перед мысленным взором Александра Яковлевича, показалось ему еще более красивым, только очень грустным. Ее прекрасные глаза смотрели на него с укоризной. Александр Яковлевич кинулся на Мордка с кулаками. Освободив девушку от старого развратителя –

Но только получилась из всего этого ужасная и даже непереносимая для достоинства Александра Яковлевича сцена. Стоило ему оттолкнуть Мордка, чтобы проникнуть во внутренние покои, где, без сомнения, негодяй держал свою жертву, как вдруг в комнату ворвались какие-то люди. Штора на окне была немедленно сорвана, и оказалось, что Александра Яковлевича держат за руки двое полицейских. А третий, немолодой господин в штатском, стоит перед ним и улыбается. Улыбка его показалась Александру Яковлевичу отвратительной.

Случившееся далее Александр Яковлевич видел словно отстраненным взглядом. Как будто все это происходило не с ним. Полицейским Мордко заявил, что древняя рукопись, а главное, перстень – неимоверной цены перстень! – украдены у него вот этим молодым студентом, пришедшим занять денег. И прискорбный сей факт готов он подтвердить клятвенно.

– Да-с, – закивал головой Мордко, – да-с, такое, увы, случается. И часто. Проиграется студентик в кости или карты. А долги-то, долги отдавать нужно. Вот и крадет…

От негодования и творящейся несправедливости Александр Яковлевич онемел и ничего толком в свое оправдание сказать не смог. А Мордко все говорил и говорил, поглядывая на господина в штатском.

– Ого, какой улов! – перебил его тот. – И что же нам теперь с ним делать?

– Господа, господа, – вдруг нехорошо засуетился Мордко, – да что вы? Прошу вас, только не в моем доме… Я и так рискую.

– Ну-у, – протянул немолодой господин, – как раз именно в вашем доме, милейший.

У Александра Яковлевича упало сердце. Он дернулся, но вырваться не получилось. Полицейские держали его крепко.

– Вы, вероятно, мистикой интересуетесь, коли с Мордко связались? – вдруг по-русски спросил господин в штатском.

Он оценивающе оглядел Александра Яковлевича, бесцеремонно остановил взгляд на глазах и скривил губы. Над верхней губой, – Александр Яковлевич только сейчас это заметил, – красовались тонкие черные усики. Затем повелительно повел подбородком, и Александра Яковлевича немедленно отпустили.

– Да-а, вы, сударь, попали в переделку. Да я вас, кажется, знаю. Студент медицинского факультета, не так ли? Господин Калашевский? Однако же и натворили вы дел. Еще спасибо скажите, что я рядом оказался. А то забрали бы в участок, ну и… сами понимаете, врывается в дом незнакомый господин, накидывается на нашего милейшего хозяина. Германия, как вы знаете, страна орднунга. Тут даже грабители ведут себя вежливо. И вдруг такой дебош…

Александр Яковлевич покраснел. Его романтический порыв обернулся совершеннейшей мальчишеской глупостью. Он вляпался в отвратительную историю.

– Да уж ладно, не следует все истолковывать в дурную сторону, – успокаивающе сказал господин в штатском. – Вашему делу помочь можно. Кстати, позвольте представиться: барон фон Берг, Ксаверий Иванович.

К своему стыду, Александр Яковлевич почувствовал огромное облегчение. Он начал сбивчиво и путано объясняться про обстоятельства, приведшие его к Мордку, и еще сбивчивей про девушку, позвавшую его на помощь.

– Да-да, конечно, – закивал головой фон Берг, – благородно получается. Но, к сожалению, у Мордка другая, так сказать, версия. Отвратительный тип, согласен, но дура лекс сед лекс[14], как говорится. Ну-с, молодой человек, давайте-ка поступим вот как…

Фон Берг сделал паузу, будто желая выслушать возражения, а потом добавил, что будет рад помочь земляку, раз уж такой, как говорят французы, пердимонокль с ним приключился. Правда, полицейский протокол, увы, уже составлен: немецкая аккуратность, ничего не поделаешь. Но это не страшно. Уж как-нибудь. Не портить же жизнь молодому человеку из-за такой нелепости. Только вот здесь, у Мордка, объясняться неудобно, поэтому барон просит прийти прямо к нему в апартаман, так сказать. Если, конечно, не придет Александру Яковлевичу охота, как Фаусту, верхом на бочке прискакать…

– Шучу-шучу! – Фон Берг, взъерошив усики, растянул узкие губы в улыбке. – Вы ведь не масон, верно? Они тоже любители таинственного. Или все же состоите в какой-нибудь ложе? – Фон Берг вдруг уколол Александра Яковлевича острым взглядом, который тут же стал насмешливым. – Нет? Ну и ладно. Давайте-ка мы с вами встретимся завтра же, прямо с утра. Вы не против? Прекрасно! Да, и последнее: вы уж другу своему, Платонову, не говорите ничего о сегодняшнем происшествии. Человек-то он хороший, не спорю, но ведь обязательно проболтается. А зачем вам это? Ведь он и про ваше неудачное посещение э-э… веселого дома не утерпел, рассказал в теплой компании… Да вы не смущайтесь, чего уж там. Просто примите к сведению. Хорошо?

И не дожидаясь ответа, крепко взял Александра Яковлевича под руку. Вместе они вышли из домика, спустились к набережной, и на прощание фон Берг вручил ему свою визитную карточку. В этом человеке было что-то такое, что вызывало одновременно и опаску, и интерес… Как он оказался в этом проклятом доме? Ну про негодяя Мордка все понятно – не захотел отдавать денег и вызвал полицию. Но вот барон… И главное, почему полицейские ему подчинились? Ведь тут не Россия, местные полицейские – не городовые, взяток не берут.

Александр Яковлевич задумчиво шел по набережной. Его не покидало ощущение, что кто-то сыграл с ним злую шутку, за которой таится нечто опасное…

Туман истаял, но осенний день, перевалив на вторую половину, угасал, с реки потянуло промозглой сыростью. Александр Яковлевич уже собирался было свернуть с набережной, когда вдруг сзади к его локтю прикоснулась чья-то рука. Вздрогнув, он обернулся и увидел перед собой ту самую красавицу. Сейчас она показалась Александру Яковлевичу уже не таинственной и даже как будто не такой привлекательной. Может быть, виновата в этом была глупая шляпка с вуалью, какие носили все городские мещанки. И еще, несмотря на поношенный салоп, успел заметить Александр Яковлевич, что фигурка у нее гибкая, а ножки, в легких башмачках, изящные. Даже утратив таинственность, незнакомка все же оставалась трогательной и милой.

– О господин, – проговорила девушка, – я совершаю ужасное! Но пожалуйста… Отец отдал вам бумаги… Умоляю, верните их! Ведь деньги вам возвращены сполна…

Тут только вспомнил Александр Яковлевич о свертке, который ему вручил Мордко. Странно, но полиция так и не обыскала его, и, следовательно, сверток должен быть здесь. Он опустил руку в карман шинели, но в кармане ничего не оказалось. Деньги, переданные ему Мордком, были, а вот сверток исчез. Александр Яковлевич растерянно покачал головой. Незнакомка поняла его жест по-своему.

– Я готова на все! – прошептала она. – Я честная девушка, но тут… вы понимаете? Абсолютно на все!

Оглянувшись, незнакомка шагнула еще ближе, так что Александр Яковлевич снова уловил тот самый пряный запах, что стоял в

– Но… – растерянно пробормотал Александр Яковлевич, – я не знаю, кажется, я где-то обронил… Да вот, посудите сами, сударыня…

Он похлопал себя по пустым карманам.

«Господи, – подумалось ему в этот момент, – это чудо… или чудовище, не знаю… Но я такне могу!»

И не заботясь о том, что выглядит смешным, бросился бежать в сторону моста, к университету, к людям. Как назло, набережная была пустынна, и, даже свернув у пивоварни Брегера к дому, Александр Яковлевич не встретил ни души. К счастью, дверь у Платонова оказалась приоткрыта. Значит, хозяин был дома. Александр Яковлевич ворвался в комнату так, что сидящий с книгой у стола Платонов вздрогнул.

– Да все ли с вами в порядке, – с участием спросил он, – на вас лица нет… Что же, не вернул вам этот негодяй денег? Вы потому так расстроены?

Как ни рвалось только что пережитое наружу, вспомнил Александр Яковлевич предупреждение фон Берга; вспомнил и то, что, кроме него самого и Платонова, про происшествие в укромном домике действительно никто более знать не мог. Вот ведь, оказывается, и на Платонова положиться нельзя… Получается, он совсем одинок, оставлен один на один со своей новой бедой. Пробормотав что-то невнятное, Александр Яковлевич забежал в свою комнату. И когда бросился ничком на кровать, вдруг снова накатило ощущение, что его пытаются обмануть, увести в сторону от чего-то важного. Уж не прикоснулся ли он ненарокомк настоящей тайне?

Глава вторая

Александр Яковлевич провел ужасную ночь. Он уверял себя, что девица, способнаяна такоеради получения каких-то бумаг, мало чем отличается от веселых фрау, но и сам понимал неубедительность таких доводов. Что он знает об этой девушке? Практически ничего. Возможно, ее поступок был следствием крайнего отчаяния… Разве что это – часть какой-то таинственной истории. Слышал Александр Яковлевич, что по всей России, да и за границей, действует множество тайных обществ. Отец перед отъездом в Германию строжайше предписывал ему держаться подальше от подобных дел, ибо тайно действуют только бунтовщики и враги отечества… Ближе к утру в голове у Александра Яковлевича сложилось окончательное решение. Он отправится к фон Бергу и потребует объяснений. Нельзя же позволить, чтобы с ним обращались, как с подростком… Хотя в глубине души Александр Яковлевич понимал, что влечет его к барону в первую очередь как раз мальчишеское желание проникнуть в тайну. Тем более что ему и выбора не оставили. Как бы там ни было на самом деле, а история с мнимой кражей может дорого ему обойтись. Что же касается незнакомки, то… Можно по-разному относиться к Мордку, но заплаченные деньги действительно были возвращены сполна, и теперь долг чести обязывал найти и вернуть девушке то самое заклинание, черт бы его побрал. Вернуть совершенно бескорыстно, разумеется.

Утром не выспавшийся Александр Яковлевич оправился по указанному на визитке адресу. Он был полон решимости. Правда, до каких пределов распространялась его решимость, он и сам не знал…

«Ничего, – бодро сказал себе Александр Яковлевич, подходя к богатому бюргерскому дому красного кирпича, – разберемся. Сначала с этим бароном – что-то же ему от меня нужно, – а потом и с… семейством Мордка».

При мысли о семействе Мордка Александр Яковлевич дернулся, словно от гальванического удара, и постарался отогнать не вовремя подоспевшее видение. Нужно было сконцентрироваться на визите к барону фон Бергу.

Барон занимал квартиру во втором этаже. Двери открыл слуга, из чего Александр Яковлевич сделал вывод, что фон Берг – человек состоятельный. В комнате, куда его привели, он уверился в своей догадке: солидная мебель, все эти кресла и канапе, картины в тяжелых рамах и гобелены, а также хрустальная люстра ясно свидетельствовали о достатке. Бросив надменный взгляд на Александра Яковлевича, слуга сообщил, что ему велено ожидать, и скрылся. Против воли Александр Яковлевич несколько оробел и внутренне возмутился. Ожидание показалось ему унизительным. Но продолжалось оно недолго, потому что почти сразу в комнату бодрым шагом вошел барон фон Берг. Одет он был по-домашнему: в длинный шлафор с кистями и мягкие туфли. И улыбался уже не насмешливо, как прежде, а весьма приветливо.

– А-а, господин Калашевский! – воскликнул фон Берг. – Доброе утро! Рад, что не игнорировали, как говорят англичане. Да вы присаживайтесь! Не угодно ли кофе?

От кофе Александр Яковлевич отказался, но в кресло с высокой спинкой, на манер вольтеровского, принужден был сесть. Сам фон Берг расположился у стола и снова стал бесцеремонно разглядывать Александра Яковлевича.

Александр Яковлевич признался себе, что фон Берг ему странным образом и нравится, и не нравится. Нравится, потому что очень уверен в себе и наверняка из укромного домика не сбежал бы ни при каких обстоятельствах. И еще что-то такое было в нем, от усиков до крепких кулаков, что внушало если не уважение, то желание быть отчасти на него похожим. А вот что не нравится?.. Да если разобраться, так то же самое и не нравится.

– Вы вот, – начал после паузы фон Берг, – я вижу, ночь-то не совсем спали. Не осуждаю, сам в студентах, бывало, по три ночи кряду кутил. Да только, вы, господин Калашевский, как человек совестливый, небось, угрызениями совести терзались. Хоть и мистикой увлекаетесь. Это я к тому, что Фауст ваш ради удовольствия душу бессмертную дьяволу не погнушался продать. И ничего, не особо и мучился, насколько я помню. Эх, мистики!

Фон Берг неприятно рассмеялся, но тут же смех оборвал и добавил, что под мистикой он понимает все то непознаваемое, чему посвящено множество теорий, популярных среди студентов. Ну вроде учения господина Крашенинникова. А что – занятно, хоть, разумеется, и противно христианскому канону.

– Ну да вы, я думаю, всерьез-то в Бога и не верите, – взгляд у фон Берга стал острым как бритва. – Понимаете, какая незадача… ведь если глубоко по-христиански веровать, тогда нужно божьим угодником становиться. Вы, господин Калашевский, читали, конечно,«Жития святых»?.. Ну там все эти столпники, мученики, юродивые, блаженные. Да и антураж

Александру Яковлевичу очень хотелось перехватить инициативу и, вместо того чтобы выслушивать не относящиеся к делу философствования, получить от фон Берга внятное объяснение вчерашнему происшествию. Но фон Берг такой возможности ему не оставил.

– Да вот позвольте, – сказал он, фамильярно закидывая ногу на ногу, – я вам историю расскажу. Простую, но поучительную. И главное, непосредственно относящуюся к делу.

Есть у меня в Санкт-Петербурге знакомый. Учились когда-то вместе. Но человек не нам чета, влиятельный и с положением. И надумал он как-то со скуки чем-нибудь эдаким заняться, кружок, что ли, организовать какой-нибудь. Именно со скуки. Ведь только так говорится про скуку, что, дескать, это когда делать нечего. Неправда. Скука, скажу я вам, двигатель прогресса. И не только современного. И в прошлом, если внимательно всмотреться, многое из того, что потом приписывалось озарению или какой-нибудь страсти, делалось именно со скуки.

Вы, наверное, слышали про Коммунистический манифест. Да уж, конечно, слышали. Сколько времени в списках по рукам ходит. Там, ну просто как у шекспировского Гамлета, все с призрака начинается. Кстати, о Гамлете. Казалось бы, вот уж накал страстей! Быть или не быть? Звучит-то как! Но отчего-то вздумалось Шекспиру ввести в действие еще и Призрака. Согласитесь, Гамлету про убийство отца мог рассказать и кто-то другой. Хоть времена тогда были простые, но сомнения по поводу роли Клавдия в этой темной истории имелись у многих. Не могли не быть. Очень уж кстати отец-король погибает. Куи продест[15], так сказать. Это ясно, особенно если на пьесу с профессиональной точки зрения взглянуть. Тем не менее Шекспиру для завязки интриги потребовался именно Призрак. Но ведь Гамлет в рассказанное Призраком все равно не особенно поверил. Иначе для чего бы ему устраивать свою «Мышеловку». Зачем тогда в пьесе действует Призрак? Ведь он, если вдуматься, своим появлением самый знаменитый монолог совершенно компрометирует. Какое там «не быть», если призраки не только существуют, но еще и в придворных интригах участвуют? Так вот, зачем Шекспиру Призрак? – Фон Берг наклонился вперед и замолк, лукаво глядя на Александра Яковлевича.

И Александр Яковлевич, поддавшись его обаянию, с трудом сдержался, чтобы не спросить наивно: «А действительно, зачем?»

– Да затем, что так занятней! Ведь у зрителя – что тогда, что теперь – волосы дыбом, когда Призрак-то на сцену является. Одно дело – какой-нибудь придворный наушник информирует, и совсем другое, когда из-за гроба… И сразу вся интрига вкуснее становится, острее ощущается. Вот вам и все объяснение. Так вот о моем знакомом. Заскучал он. Всерьез заскучал. И сначала, как водится, подался к масонам. Знаете, наверное, их ритуалы графом Толстым очень талантливо описаны… Только вот все равно скучно. Потому что чепуха эта безо всякого смысла. И главное, дальше-то ритуалов ничего нет. Собрались в ложе, подурили да и пошли в ресторацию «Вдову Клико» потреблять. Вот если бы им, как Гамлету, Призрак являлся… Ну чтобы хоть нервы пощекотать. А так… – Фон Берг снова обжег Александра Яковлевича испытующим взглядом. – Что, неинтересно? Думаете, развел турусы… Но уж вы потрудитесь выслушать. Гамлет, хоть и совершенно выдуманный персонаж, а в нашем деле фигура важная. В общем, махнул мой знакомый рукой на масонов и решил, что пора бы что-нибудь новенькое измыслить. Обладая средствами и возможностями, искал он новых ощущений и мыслей. Но, будучи человеком умным и зрелым, искал не в разврате, не в веселых домах, ибо это, как вы понимаете, безнравственно. Да и тоже скучно, в итоге. Всякие там ворожеи, медиумы, вызывание духов усопших и прочие модные в высшем свете увлечения не годились: повторяю, человек он умный. И, представьте себе, однажды совершенно случайно – вот уж, воистину, ищите да обрящете – привел к нему камердинер некоего мужичка. Вот, кстати, тоже занятно: казалось бы, своих поисков он ни перед кем прямо не обнаруживал, даже перед друзьями. Боялся показаться оригиналом, ну то есть, попросту говоря, смешным. А вот дворня, черная кость, оказывается, прекрасно знала, что барин ищет «эдакого». С секретами вообще всегда так – хоть страстишка какая, хоть убеждения вредные, а долго в тайне не удержишь. И знаете почему? Вовсе не потому, что языки у людишек длинные. Хотя и это есть. Но прежде всего из любой тайны проистекаетдействие. Такое, которое от обычных действий отличается. И тут уж ничего не скроешь, как ни старайся. Ну-с, камердинер моего знакомого в таких тонкостях не разбирался и привел к нему мужичка, родства не помнящего, которого вроде бы каким-то ветром занесло в Петербург аж из самой Сибири. Мужичок сей занимался извозом, но среди петербуржской прислуги ходили слухи, что умеет он что-то эдакое… Фокус какой-то показывает. Знакомый мой сначала посмеялся наивности своего камердинера, но на этого, так сказать, факира из извозчиков решил взглянуть. Опять же, скуки ради. Так вот, проделывал тот мужичок один-единственный трюк. Или штуку, как он сам говорил. И на месте моего приятеля кто-нибудь другой посмеялся бы да и отпустил мужичка восвояси. Но приятель был поражен до глубины души. То есть настолько, что готов был заплатить мужичку за его секрет большие деньги. Да-с…

Фон Берг оглянулся на дверь, и тут же, как будто подглядывал, появился слуга.

– Так как насчет кофейку? Нет? Ну как угодно, а я выпью.

У Александра Яковлевича появилось ощущение, что фон Берг намеренно растягивает историю, убаюкивает его, как какой-нибудь гипнотизер. Тем более что в комнате было жарко натоплено, и не выспавшегося Александра Яковлевича против воли начало клонить в сон.

Фон Берг дождался, пока слуга принесет поднос, не торопясь, налил в крохотную чашечку кофе, добавил каплю сливок, помешал ложечкой и только тогда повернулся к гостю.

– Да-с, – повторил он, – так вот, понимаете ли, мужичок-то ничего объяснить не мог. То есть темнота, примитив совершеннейший, он и сам толком не понимал, какэтоу него получалось. Повторил саму штуку несколько раз, и еще повторить был готов, а вот объяснить… нет, не мог. Говорил только, что это бабка его научила. А сама, дескать, и не такое могла. Но все же после нескольких повторений моему знакомому стало очевидно, что показанное ему – не фокус вовсе. И вообще никакого отношения ни к магии, ни к трюкам не имеет. А имеет прямое отношение к некоему не изученному прежде феномену. Вы же знаете, бывает в жизни так, что пустяк, мелочь дает толчок чему-то крайне важному.

Вот тут-то самое интересное и начинается. Как я уже говорил, мой знакомый – человек со связями. Поведал он о методе своему приятелю. И мужичка показал. А приятель этот уж и вовсе в самые высокие круги вхож, с великими князьями в дружеских отношениях состоит. И вот, после мучительных размышлений, решил он, этот приятель, что все это уже не лекарство от скуки, а дело государственной важности. Самому государю императору доложили. А наш государь, знаете ли, хоть и придерживается прогрессивных взглядов, но в последнее время, особенно после покушений на его святую особу, склоняется к…

Фон Берг неопределенно помахал рукой, но тут же спохватился и нахмурился:

– В общем, дело получило статус особой секретности. У нас ведь как, среднего-то нет: либо волокита бесконечная, либо все одним махом делается. По указу государя в отдельном корпусе жандармов Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии немедленно был организован особый комитет. Времена сейчас тревожные, политическая ситуация… ох, какая непростая! Казалось бы, крестьян освободили, а господа хорошие всё недовольны. Да что я вам объясняю, сами знаете. Отечество не то чтобы в опасности, но…

Фон Берг покачал головой и замолк, как будто задумался. Александру Яковлевичу начало казаться, что о нем забыли. Но через минуту барон рассмеялся и отодвинул от себя так и не тронутый кофе.

– А дальше совсем уж непонятное началось. Нам, просвещенным людям, в просвещенный век вроде бы и говорить об этом неловко. Хотя, опять-таки, именно плоды просвещения получаются. Потому что вольномыслие – это ведь не только когда идут против Бога или царя, вольномыслие – еще и теории, в которых допускается недопустимое. И это самое страшное, господин Калашевский! Отчего инквизиторы преследовали Коперникуса, Галилея и иже с ними? Думаете, изуверы средневековые? Да какая, собственно, разница, что вокруг чего вертится, коли все это Божье творение? Не-ет, тут тоньше, я полагаю. В ту пору, в Средневековье, предположение, что не Земля – пуп Вселенной, означалодопущение недопустимого! А тут ведь как: если единожды допустишь, отступишь от канона, то далее начнется такое, что… Казалось бы, чем опасны всяческие кружки? Почему с ними бороться нужно? Ведь болтовня одна. У нас в России любят болтать! Да еще обязательно назовут себя каким-нибудьтайнымобществом. Вроде бы ерунда, но в своей болтовне, пусть и безвредной на первый взгляд, они допускают самые немыслимые вещи. А допустив, сами начинают в них верить. Да еще и тайну из этого делают. Вот вам и заговорщики. Знаете, как в поговорке:коли назвался груздем… Тогда-то и возникает опасность! Страшная опасность. И речь не о каких-нибудь сукиных детях – бунтовщиках вроде Стеньки Разина или Болотникова, а как раз наоборот, о просвещенных умах, так сказать…

Фон Берг разгорячился. Повернувшись вместе со стулом к Александру Яковлевичу, он жестикулировал, резко, как саблей, рубя воздух ладонью. И левый глаз его, это Александр Яковлевич отчетливо видел, задергался нехорошо, как у припадочного.

– Вы по молодости лет бунта на Сенатской не застали, а я вот вам скажу: в чайльд гарольдов друг перед другом молодые господа офицеры заигрались! Опять же, со скуки!.. – Опомнившись, барон покачал головой и рассмеялся: – Давайте-ка к делу. Так вот, метода эта, став, так сказать, государственным секретом, обросла такими бумажными подробностями, что, признаюсь вам, здравомыслящему человеку она может показаться совершенно нелепой. Щелкоперы, им бы только циркуляры писать! Это я уж с вами как со своим делюсь откровенно. Другой бы на моем месте, знаете, вилял, туману напускал. Но я, друг мой, предпочитаю действовать прямо и открыто.

У Александра Яковлевича шевельнулось внутри возражение, что как раз наоборот, туману его собеседник напустил такого, что и вовсе ничего не понятно. Но высказать его не решился. Объяснить такую нерешительность Александр Яковлевич не мог бы, но осознавал, что барон – человек умный, обаятельный и при этом чрезвычайно опасный.

– В общем, Александр Яковлевич, пусть это прозвучит напыщенно, но на вас возлагается крайне важная, просто даже государственная миссия…

– На меня? – робко удивился Александр Яковлевич. – Да я-то…

– Уж поверьте, можете пригодиться – и еще как! Кстати, если вы о вчерашнем полицейском протоколе беспокоитесь, так вот он. – Фон Берг вынул из внутреннего кармана листок бумаги. – Изъят, как видите. Теперь его можно и разорвать. Вы ведь никакого перстня цены немалой, разумеется, не крали. Впрочем, пусть пока полежит. Знаете, все-таки официальная бумага. С немецкой полицией шутить не стоит.

Неожиданно в комнату быстрым шагом вошел слуга и, наклонившись к уху хозяина, что-то зашептал. Фон Берг поднялся и, подойдя к окну, глянул вниз. Потом усмехнулся и поманил пальцем Александра Яковлевича.

– Знаете эту мадам? – указывая на противоположную сторону улочки, спросил фон Берг.

Александр Яковлевич немедленно узнал салоп и шляпку вчерашней незнакомки. И снова почувствовал нечто вроде гальванического удара. Вот она. И может быть, как и вчера, у нее под салопом ничего…

– Вижу, что знаете, – уже без ухмылки обронил барон. – После того как мы с вами вчера расстались, она вас догнала и, верно, просила о чем-то. По лицу вашему вижу, что даже пикантное зрелище вам устраивала прямо посреди улицы. А зрелище вам, как человеку высоконравственному, это я уж без шуток, было невыносимо. То-то вы и ночь провели ужасную, верно?

Александр Яковлевич окончательно растерялся.

– Послушайте, – пробормотал он, стараясь сохранить достоинство, – честь дамы…

– Да какая уж там честь! – Фон Берг презрительно кивнул за окно. – Эта особа немецкой полиции известна как Магда Шлиман, в то время как в Швейцарии и Италии проходит под именем Анны Ригельштерн. А уж в России у нее имен… – Барон презрительно махнул рукой. – Могу я полюбопытствовать, что она у вас пыталась выманить? Неужели деньги?

Александр Яковлевич запнулся. Вопрос ему сильно не понравился. Он чувствовал: начни фон Берг разбираться со всей этой путаницей с бумагами Мордко, как выяснится еще что-то несуразное, и из невинной мальчишеской затеи дело может превратиться в чуть ли не политическое. Ему захотелось немедленно уйти. Встать и гордо покинуть этот дом. Но и уйти было страшно, ведь на руках у фон Берга оставался компрометирующий Александра Яковлевича полицейский протокол.

– Молчите? – Барон покачал головой, но тут же рассмеялся. – Ну да, как же это я не подумал: кодекс чести! Действительно, мало ли какие дела могут быть у молодого человека с красивой барышней.

Александр Яковлевич попытался возразить, что барышни этой он

– Да бог уж с ней, – проговорил он, возвращаясь к столу. – Повторяю, у меня к вам серьезнейшее и не терпящее отлагательств дело. Проще всего было бы использовать вас, что называется, втемную. То есть вовсе не сообщая, что к чему. Но я уверен, дело пойдет гораздо быстрее, если вы хоть в общих чертах будете знать его суть. Да будь моя воля, я бы вам все в подробностях разъяснил. Но, увы, говорю вам, живое дело обросло секретными циркулярами да формулярами… Так что не обессудьте, во все детали посвятить не могу. Но кое-что все же позволю себе объяснить. Я вам про мужичка-факира говорил, а в чем именно состояла его штука, не сообщил. Делал же он вот что. Брал подсвечник, тяжелый такой, литой, свечей на восемь, и ставил на высоченный шкаф о четырех дверцах, что в передней у приятеля моего находился. Потом мужичок как-то странно мялся, губами жевал, глядел куда-то в угол и вдруг падал на пол, прямо на паркет. Просто-таки как подкошенный. Приятель мой даже поначалу испугался, что тот насмерть убился. Мало ли припадочных. Да только мужичок-то оказался не припадочный. Потому что секунду спустя – вы только представьте! – подсвечник, как живой, подпрыгивал и, знаете ли, летел со шкафа вниз, прямо мужичку на голову. И тот его в последнюю секунду ловкой рукой ловил. И сколько потом ни проверяли, ни ниток, за которые можно было бы подсвечник сдернуть, ни других приспособлений обнаружить не удалось. Да и какие приспособления, если знакомый мой на расстоянии вытянутой руки стоял и внимательно за всем наблюдал. Потом предложили мужичку тем же манером сам шкаф опрокинуть. А в том шкафу весу-то пудов пять, наверное. Да еще и рухляди всякой… И что вы думаете, опрокинул-таки шкаф, подлец! Чуть не задавило его. Да-а, штука! Ну тут уж знакомый мой стал ко всему происходящему совсем всерьез подходить. А мужичок почувствовал, что господа с ним носятся, ну и нос задрал: «Я, – говорит, – если желаете, и не такое могу сотворить. Давайте мне чего потяжелее, я и тут не оплошаю, опрокину». И тогда, вообразите, знакомому моему приходит в голову совсем уж несусветное. Вместе с приятелем сажают они мужичка среди ночи в сани и везут на Дворцовую к Александровской колонне, сиречь Александрийскому столпу, по словам поэта. «А можешь ли, голубчик, – спрашивает мой знакомый, – эдакую махину опрокинуть?» Мужичок бороденку задрал, прищурился, колонну на глазок пальцами измерил и головой покачал. «А чего, – говорит, – попробовать-то завсегда можно». Тут уж всем присутствующим стало не по себе. Одно дело шкаф, а тут… Штука-то, согласитесь, получается совсем другого масштаба. Ну-с, отъехали подальше от греха. С одной стороны, посмеиваются между собой: не верится, чтотакоевозможно. А с другой стороны, кто ж его знает. И вот представьте себе картинку: полночь, фонари уж погасили; ни души. Ветер с Невы облака низкие гонит, белесые, воспаленные какие-то. Если поднять голову, то колонна на их фоне вроде как сама на тебя валится. И мужичок этот один посреди площади застыл перед столпом. Жутко! А мужичок, как назло, нервы на кулак мотает – стоит и стоит, только бормочет что-то себе под нос. Наконец знакомый мой не выдержал, вылез из саней – и к нему. И тут мужичок упал…

Фон Берг взглянул на Александра Яковлевича и встопорщил в ухмылке усы.

– И что? – не выдержал Александр Яковлевич. – Неужели уронил?!

Фон Берг выдержал паузу, лицо его приняло выражение не то сожаления, не то сдерживаемого гнева.

– Ну а вы-то сами как думаете? – спросил он. И тут же рассмеялся: – Ах да, все время забываю, что вы уж более года живете в загранице. Так вот, не упала колонна. Не упала! Мужичок вздыхает, в затылке чешет. Говорит, хочет глыба упасть, да не смеет: тут место особое, заговоренное. Ну-с, все присутствующие, конечно, разочарованы, но в то же время в глубине души испытывают несказанное облегчение. Ведь страшно подумать, что бы сталось, если бы и вправду колонна рухнула. Но история на том, увы, не закончилась…

Фон Берг посверлил Александра Яковлевича взглядом, как бы взвешивая, стоит ли открывать ему все секреты. Видно было, что фон Бергу что-то в Александре Яковлевиче все же не нравится, оттого и тянет, и туману нагоняет. В эту минуту Александр Яковлевич и сам не знал, чего ему хочется больше – уйти отсюда, так ничего и не узнав, или все же оказаться облеченным доверием. Ведь барон фон Берг даже не скрывал, что он – сотрудник того самого Третьего отделения, о котором отец отзывался со смесью уважения и страха. Была какая-то история, связанная с гибельюпоэта, в которой отец будто бы принимал участие не только как лекарь. Это Александр Яковлевич смутно припоминал из слышанных в детстве обрывков разговоров родителей. Отец, словно оправдываясь, говорил матери, что не было у него тогда выбора…

– Так вот, – фон Берг со значением прищурился, – чуть позже, ну буквально пару дней спустя, выяснилось, что высеченный из гранитного монолита Александрийский столп вдруг пошел трещинами… даже существовала опасность, что и совсем развалится. Скажете, совпадение? Вот тогда-то, чтобы всё проверить, по высочайшему указу и был учрежден этот самый департамент, из соображений секретности названный «Комитет для исследования повреждений Александровской колонны». В нем действительно приняли участие архитекторы, ибо, как сказано в протоколе осмотра, «увеличение числа и размеров трещин может породить обрушение колонны». Но это, так сказать, видимость. На самом же деле работают в этом комитете специалисты совсем другого рода. И вот при внимательном анализе «штуки» выяснилось, что единственным ее объяснением может быть то, что мужичок этот каким-то образомумел менять местами причины и следствия. Перестановка, понимаете?

Александр Яковлевич ничего не понял, однако на всякий случай кивнул. Но барона обмануть не смог. Фон Берг покачал головой и сказал, что и сам не очень-то понимает, как это все работает. И вообще отдает себе отчет, что история эта звучит как анекдот. Да только люди поумнее их решили, что метода эта может много пользы или, наоборот, вреда принести. Смотря на что ее направить. Фон Берг задумчиво постучал пальцами по столу. Взгляд у него, как показалось Александру Яковлевичу, стал растерянным и даже как будто недоумевающим.

– Понимаете ли, – нехотя произнес он, – я, как и многие мои коллеги, человек трезвый и

Фон Берг оглянулся на дверь и, придвинувшись к Александру Яковлевичу, зашептал. Александр Яковлевич содрогнулся, осознав, что плетется какая-то замысловатая, пожалуй, даже политическая интрига и что сам он отчего-то оказался в ее центре. Ему стало жутко и в то же время он почувствовал странную гордость от принадлежности к избранным – тем, которым, доверенотакое.

– Да отчего же я? – пролепетал он, боясь разочароваться.

– А-а, – протянул фон Берг, – понимаете, мужичок тот… Не знаю уж, какими способностями он обладал, но чутьем – несомненно. После истории с Александровской колонной не уследили, так он исчез, скотина такая, как сквозь землю провалился! Стали судить да рядить, как дальше быть. Ведь совершенно непонятно, за что уцепиться. Как я уж говорил, метода методой, а мужичок и сам не знал, как у него получается причины со следствиями менять. И тут вспомнили… Как бы это поделикатней выразиться? В общем, было у мужичка редкое заболевание. Ну, словом, такой же… э-э… физический недостаток, как и у вас. Как это со способностями кПерестановкесоотносится, непонятно, но это пока все, чем мы располагаем. И есть высочайшее повеление имеющих оный недостаток найти и, так сказать, привлечь.

Фон Берг мельком взглянул на Александра Яковлевича, и тут же, будто ему стало неловко, отвел взгляд.

– Опять же, – с досадой сказал он, – живое дело в руках бюрократов превращается в анекдот. Вы-то в это время были здесь, в Германии. А в России… Спустили, значит, циркуляр из канцелярии. Ну и городовые начали ловить всех подходящих по приметам. А что да зачем, никому не объяснялось. Ввиду особой секретности. Что далее началось, понятно. Слухи пошли нелепые, графиня Заланская, у которой, говорят, дочь на один глаз кривая, от греха в Италию уехала. А простой народ прятаться стал. Да не только те, кто с расходящимся косоглазием, уж извините, а и вообще… Нижние чины этим, понятно, воспользовались. В нижегородском уезде купец Анофриев сдуру тысячную взятку дал за то, чтобы его не забрали. А он всего лишь рябой до невозможности.Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно.Пришлось циркуляр в срочном порядке отзывать и действовать по-другому. В рамках высочайшего повеления, но по-другому. Я потому вам все это рассказываю, что вижу перед собой человека просвещенного и понимающего свой долг. В Италию не сбежите, верно? Приказы, знаете ли, не обсуждают. Тем более высочайшие. И хотя, скажу честно, вы, Александр Яковлевич, не единственный, на кого пал выбор, весьма возможно, именно вы будете представлены Его Величеству. Думаю, мне не нужно говорить вам о строжайшем соблюдении тайны. Сами понимаете…

Александр Яковлевич не верил своим ушам. Его жизнь разделилась на две половинки. В прежней жизни остались мальчишеские страхи и увлечения. И даже воспоминание о незнакомке осталось там и как-то померкло. Но зато в новой жизни виделись ему залитые светом дворцовые залы, муаровая лента через плечо и колючий орден Святого Станислава… Да разве можно сравнить какие-то пустяки вроде поисков заклинания Фауста с важнейшей государственной миссией? Фон Берг, конечно, прав, и то, что его выбрали из-за физического недостатка, дела не меняет. Тут Александр Яковлевич даже в мыслях запнулся… Слишком уж невероятным было то, что с ним происходило.

Он плохо запомнил, как попрощался с фон Бергом, еще раз пообещав ему сохранять тайну. Незнакомки перед домом уже не было, и Александру Яковлевичу на секунду показалось, что не было и самого фон Берга, что все это ему только привиделось. Перейдя на другую сторону улицы, он невольно поднял глаза на окно только что покинутой квартиры. Барон, отодвинув занавеску, махал ему рукой. Значит, все правда. Значит, завтра же ему предстоит возвращаться в Россию, в Санкт-Петербург. Александр Яковлевич заторопился: ему нужно было успеть сообщить в университет, рассчитаться за комнату и попрощаться с ничего еще не подозревающим Платоновым.

Он почти успел дойти до дома, когда перед ним снова появилась незнакомка. Скорее всего, она вынырнула из-за угла, но погруженному в свои мысли Александру Яковлевичу показалось, что девушка материализовалась из воздуха, как шекспировский Призрак. Лицо ее на этот раз выражало уже не испуг, а сочувствие. Александр Яковлевич не мог еще раз не отметить ее удивительную красоту.

– Господин, – томно произнесла красавица. И снова что-то вроде электричества пробежало по его телу. – Господин, произошло ужасное недоразумение! Я приняла вас за другого. Поэтому забудьте все… все, что я вам предлагала. – Она опустила глаза и тут же снова подняла их на Александра Яковлевича: – Я пришла предупредить вас о страшной опасности…

Она бросила взгляд куда-то за плечо Александра Яковлевича и тут же, метнувшись в сторону, исчезла в переулке. Александр Яковлевич оглянулся, но за спиной никого не было.

Глава первая

В ту ночь Александру Яковлевичу казалось, что он совсем не спал. Да и как тут заснешь? Виделось ему всякое… и словами-то не объяснимое, но захватывающее дух. Ночь, Дворцовая площадь, Александрийский столп, а под ним он, Александр Яковлевич. И рядом спасенный им государь, который, прослезившись, прижимает его к увешанной орденами груди. И трясет. Рука у него жесткая и сильная. И только секунду спустя Александр Яковлевич понимает, что трясет его склонившийся над кроватью фон Берг, и колышущееся пламя свечи бросает страшные тени на его перекошенное лицо.

– Вставайте! – шепотом кричит фон Берг. – Немедленно вставайте! У нас беда!

И спустя еще несколько секунд, убедившись, что Александр Яковлевич окончательно проснулся, рассказывает. Только что на улице полицией был найдет труп небезызвестной ему девицы. А при трупе – измазанная кровью перчатка с его, Александра Яковлевича, инициалами. Кроме того, опрошенные свидетели указали, что видели мужскую фигуру, убегавшую от лежавшей на тротуаре девицы. И убийца этот, по описаниям, очень похож на Александра Яковлевича…

– Проверьте, на месте ли ваши перчатки! – приказал фон

Александр Яковлевич вскочил и, накинув на плечи шинель, бестолково заметался по комнате. Из перчаток в наличии оказалась только одна, левая… Но зато в кармане шинели, в уголке, Александр Яковлевич неожиданно нащупал предмет, который никоим образом не должен был там оказаться. А именно – перстень, тяжелый, с крупным камнем. Тот самый, о котором говорил Мордко! Обескураженный Александр Яковлевич открыл было рот, чтобы сообщить о находке фон Бергу, но вовремя сообразил, что об этом говорить сейчас никак нельзя: ведь получится, что перстень он действительно украл. Чего доброго, фон Берг решит, что и незнакомку убил именно он…

Обо всем об этом Александр Яковлевич думал, уже сидя на пароходике, идущем вверх по реке в Базель. А тогда казалось, что кто-то недобрый плотно укутал его в тяжелую мокрую простыню, лишив воли и возможности соображать. Поди теперь докажи, что ты никого не убивал… А ведь за такое в Германии, кажется, голову рубят… Александр Яковлевич содрогнулся. Хорошо еще, что фон Брег не терял присутствия духа. Сам он нисколько не сомневался, что Александр Яковлевич тут ни при чем. Но все улики… Перчатка-то действительно пропала. Поэтому нужно было немедленно скрыться. И бежать не в сторону российской границы, а на юг, в Швейцарию, – туда, где, вероятнее всего, искать не будут. Вещи были собраны в принесенный фон Бергом поместительный саквояж в несколько минут. Следовало торопиться, чтобы успеть на пароход, который делал остановку у гейдельбергской пристани в пять утра.

Фон Берг заставил Александра Яковлевича надеть принесенные им пальто и котелок взамен студенческой шинели и фуражки. Пальто оказалось не по размеру коротким, а шляпа наползала на глаза, но выбирать было не из чего. По дороге к пристани Александр Яковлевич промямлил, что искренне благодарен за помощь, без которой он бы пропал. Ему было по-настоящему страшно.

– Бросьте, ни к чему! – отмахнулся фон Берг. – Скорее всего, убийство впрямую связано с нашим делом, и, таким образом, я становлюсь ответственным за вашу участь. Подозреваю, что наш с вами приятель Мордко работает на кого-то, кому выгодно, чтобы вы не добрались до Петербурга. Впрочем, тотчас по отъезде вашем я это проверю.

На прощание фон Берг вручил Александру Яковлевичу пачку банковских билетов и инструкции. В Базеле ему следовало пересесть на поезд до Цюриха, а оттуда, тоже железной дорогой, доехать до Люцерна. В Люцерне он должен остановиться в гостинице «Пилатова гора», неподалеку от вокзала, и ждать вестей от него, фон Берга.

Александр Яковлевич плохо помнил, как добрался до Цюриха. Он и самого Цюриха не запомнил бы, если бы не досадное недоразумение. Получилось так, что, несмотря на хваленую местную пунктуальность, поезд из Базеля пришел в Цюрих с получасовым опозданием и Александру Яковлевичу пришлось полдня неприкаянно бродить по городу, дожидаясь нужной ему пересадки на Люцерн. Оставаться на вокзале не было никакой возможности: Александру Яковлевичу все время казалось, что каждый полицейский – и на перроне, и в залах ожидания – подозрительно вглядывается в него и вот-вот арестует. Поэтому он подхватил свой саквояж и торопливо вышел на улицу.

День стоял серый, то и дело начинало моросить. Александр Яковлевич шел куда глаза глядят, переходил по мосткам через какие-то каналы, сворачивал в переулки и неожиданно для себя очутился посреди широкой центральной улицы, ведущей к Цюрихскому озеру. За озером открывался вид на горы, далекие и безмятежные. Александру Яковлевичу вдруг остро захотелось оказаться где-то там, далеко отсюда, на покрытой снегом вершине, откуда все людские беды виделись бы пустяком, да и сами люди – мелкими незначительными букашками… Но в то же время, когда прямая опасность уже миновала, почувствовал Александр Яковлевич, что в нем зарождается какой-то новый, ему самому неведомый человек. Этот новый Александр Яковлевич наверняка не сбежал бы позорно из укромного домика. И возложенная на него фон Бергом тайная миссия, отягощенная к тому же грузом ужасных обвинений, теперь показалась Александру Яковлевичу еще более привлекательной.

«Что ж, – думал он, выходя на площадь, испещренную рельсами конки, – было бы даже странно, если все то, что представлялось в мечтах, свершилось бы без трудов и опасностей… Да, сейчас он отверженный беглец, но… в отверженности есть своя прелесть». И безудержная фантазия стала рисовать ему картинки новой, полной опасностей и приключений жизни.

– Я вижу, господин – иностранец, – раздался у него над ухом неуверенный голос. – Если у вас есть немного времени, то…

Александр Яковлевич, сжавшись от страха, обернулся и увидел субъекта странной наружности в потертом зимнем фраке, поверх которого было наброшено нечто, более всего напоминающее женскую шаль. На голове же красовалось недавно вошедшее в моду теплое английское кепи. Сам субъект был тощ, с длинным мефистофельским лицом и широким затейливо вырезанным ртом. Взглянув на Александра Яковлевича, он заметно смутился.

– Дайте мне пройти! – воскликнул Александр Яковлевич.

Менее всего ему сейчас хотелось общаться с подозрительными типами. Стараясь не переходить на бег, он быстро двинулся в сторону озера.

– О-о, – убитым голосом протянул вслед ему незнакомец, – понимаю, господин – серьезный и занятой человек. Но постойте, пожалуйста! Вы не подумайте, я не попрошайка. Я бы мог объяснить свои обстоятельства, но разве кому-нибудь могут быть интересны такие обстоятельства? Хотелось бы мне самому их не знать!

Александр Яковлевич остановился. В голосе этого нелепого человека было что-то такое, что Александр Яковлевич вдруг ощутил жалость к нему. Неожиданная мысль, что есть на этом свете люди, которым, возможно, приходится хуже, чем ему самому, обожгла Александра Яковлевича. Он опустил руку в карман пальто, чтобы подать нищему мелочь, но вместо монет пальцы наткнулись на холодные острые грани камня.

«Господи, – пронеслось в голове у Александра Яковлевича, – да как же это?»

За всеми приключениями он совершенно забыл о треклятом перстне и уж точно не помнил, когда успел переложить его из кармана шинели в пальто. И главное, зачем?!

– Да вы напрасно беспокоитесь, – горько сказал нищий, увидев, как Александр Яковлевич застыл с опущенной в карман рукой. – Я вовсе не денег у вас хотел просить. Дело в другом.

– Так в чем же, позвольте полюбопытствовать? – спросил Александр Яковлевич и, почувствовав, что довольно ловко подражает уверенной манере фон Берга, удовлетворенно хмыкнул.

Нищий принял это на свой счет и улыбнулся. Улыбка у него была детская, обезоруживающая, совершенно меняющая выражение его мефистофельского лица. Откуда-то из недр своего немыслимого фрака он выудил несколько фотографических карточек и издали показал Александру Яковлевичу.

– Желаете взглянуть?

Александр Яковлевич отступил на шаг и отрицательно покачал головой. Этот сомнительный прилипчивый субъект того и гляди начнет кричать

– Ну вот, – сказал он убитым тоном, – какой из меня коммерсант… Мадам опять будет недовольна. А может быть, вы все-таки согласитесь? У нее такие девочки…

Девочки? Александр Яковлевич дрогнул. Но нисколько не смутился и даже, наоборот, усмехнулся – почти совсем как фон Берг! – и подумал, что, может быть, следует, черт подери, пойти с этим неуклюжим сводником. Пора уж, наконец, стать настоящим мужчиной! Нищий, казалось, читал его мысли. Он снова изменился в лице, противно захихикал и поманил Александра Яковлевича за собой.

– Тут совсем рядом, пойдемте, пойдемте. Это приличное заведение, даже господа театралы не брезгуют, благо, – нищий взмахнул костлявой рукой, – оперный театр непосредственно напротив.

Следуя за нищим, Александр Яковлевич свернул налево, на набережную, идущую вдоль озера, прошел мимо нарядного, не хуже петербургской Мариинки здания оперного театра и снова свернул налево, на тихую улочку.

– Вот сюда, господин, прямо сюда, – вился вокруг него нищий. – Уверяю вас, эти девочки… О, это не обычные девочки! Вам откроются тайны древних индусских трактатов о любви. Говорят даже, что там описывается путь к бессмертию. Впрочем, бессмертия я обещать вам не могу, но девочки у мадам действительно самые лучшие в городе.

Они остановились перед крыльцом солидного дома красного кирпича. Прежде чем войти, Александр Яковлевич огляделся по сторонам. Странное место для… девочек. В Гейдельберге укромный домик действительно стоял у моста, в стороне от жилищ добропорядочных бюргеров. А тут… Вдруг словно молния сверкнула у него перед глазами, закололо под языком и на затылке шевельнулись волосы. В окне на противоположной стороне улицы мелькнуло яркое рыжее пятно. Забыв о нищем, что-то верещавшем ему вслед, Александр Яковлевич бросился через дорогу. Да, никакой ошибки не было – точно так же как в Гейдельберге, за окном, на подоконнике сидел большой рыжий кот и брезгливо глядел на подскочившего Александра Яковлевича. И самое поразительное, рядом с котом в тяжелом темного серебра подстаканнике стоял недопитый кем-то стакан чаю.

У Александра Яковлевича перехватило горло. Вот сейчас кот спрыгнет вниз, а вместо него появится прекрасное лицо незнакомки… мертвой незнакомки. Правда, кот и не думал уходить с подоконника, а принялся вылизывать лапку, искоса поглядывая на назойливого прохожего.

Александру Яковлевичу тут же захотелось уйти. Ему было страшно. Но, с другой стороны, он человек здравый и, в отличие от Гамлета, в призраки решительно не верящий. И если сейчас за окном появится незнакомка, то значит, произошла ошибка и она жива! Хотя как бы она могла оказаться в Цюрихе? Тогда что же это? Совпадение? Или все же вот-вот появится ее дух? Александр Яковлевич действительно почувствовал себя датским принцем, мучительно решающим, как ему быть.

– Что же господин сразу не сказал, что именно ему нужно? – нищий стоял рядом с укоризненной миной на вытянутом лице. – Если вас интересуют не девочки, а древности, то я готов лично познакомить вас с господином Абрахамсоном. Это его окно, но сама торговля находится внизу. Вот сюда, по ступенькам.

Нищий метнулся в сторону от окна и жестами указывал на дверь в полуподвал.

– Ну-с что же, – с интонациями фон Берга сказал себе Александр Яковлевич, – ситуацию следует прояснить.Веди меня, мой Лепорелло!

В полуподвале размещалась лавка старьевщика, или, говоря по-модному, антиквара. Помещение было полутемным и довольно обширным, уставленным старой мебелью с разложенной на ней в беспорядке всякой всячиной вроде пыльных стеклянных ваз, потемневших статуэток из слоновой кости и бронзовых подсвечников с остатками свечей. Под низким потолком витал запах пыли, воска и мышиного помета. У расположенного почти на уровне тротуара окна находился невысокий прилавок, на котором стояло несколько обернутых холстиной ящичков. В ответ на звук дверного колокольчика сверху раздались тяжелые шаги, скрипнула скрытая занавеской дверь и наконец к прилавку, тяжело ступая, подошел грузный седой старик, в длинном, серой ткани, сюртуке. Высокий воротник сорочки подпирал полные гладко выбритые щеки. Хриплое дыхание выдавало в старике астматика.

– Господин Абрахамсон, – тут же заюлил нищий, высунувшись вперед и чуть ли не пополам согнув длинное неуклюжее тело, – я, изволите видеть, привел к вам покупателя… То есть господин интересуется, и я подумал, что могу быть полезен как комиссионер…

– Э-э, – отмахнулся старик и бросил на Александра Яковлевича тяжелый недовольный взгляд. – Веди своего клиента к мадам. Что ему здесь делать?

Александр Яковлевич невольно оскорбился.

– Да отчего ж вы знаете, что я не покупатель? – запальчиво спросил он.

– Ну давайте допустим, – подумав, сказал старик непроницаемым тоном, – что вы – собиратель древностей. И что вас интересует конкретно?

– Меня, – холодно произнес Александр Яковлевич, – более всего сейчас интересует некая девица, имеющая обыкновение пить чай на подоконнике.

Кажется, брось Александр Яковлевич посреди лавки бомбу, она произвела бы меньший эффект. Старик выпучил блеклые глаза и стал ловить внезапно посиневшими губами воздух. Его пухлая рука с короткими пальцами пыталась разорвать крахмальный воротник.

– Вы… – хрипел он, – вы… Да я вот… полицию…

При упоминании о полиции Александру Яковлевичу следовало бы испугаться, но он сразу догадался, что никакой полиции старик звать не будет, потому что напуган чем-то, во что полицию да и вообще посторонних вмешивать никак не следует. И оказался прав: отдышавшись, старик еще раз внимательно оглядел Александра Яковлевича и покачал головой. Потом глянул на нищего и сделал рукой повелительный жест. Нищий всхлипнул, понятливо закивал и тут же кинулся вон из лавки.

– Та-ак, – протянул старик, когда за нищим закрылась дверь, – значит, вы знакомыс ней?

С ней? Александр Яковлевич почувствовал, что, едва выбравшись из одной интриги, стремительно оказывается вовлеченным в другую. Причем весьма вероятно, что вторая является лишь продолжением первой. Этот старик вполне может оказаться в родстве с Мордко, следовательно, и с незнакомкой. Причем, судя по всему, радости ему это родство не доставляет. Александр Яковлевич вдруг вспомнил, что незнакомка мертва, сам он в розыске по обвинению в убийстве, а фон Берг, его единственный друг и спаситель, находится далеко отсюда, в Гейдельберге.

– Я… – пролепетал Александр Яковлевич, отступая к двери, – я не знаю, о чем вы говорите…

– Всё вы прекрасно знаете! – убежденно произнес старик. – Я ждал, что кто-нибудь явится от нее. Ей опять нужны деньги? Так я больше не дам ни гроша! Интересно, чем она будет меня шантажировать на этот раз? Да говорите же наконец, коли имели наглость явиться сюда!

На мужественном лице старика отразилась такая злость, что Александру Яковлевичу стало понятно: никаким образом он не сможет переубедить этого человека. Александр Яковлевич в панике бросился к

Очутившись на улице, Александр Яковлевич немного отдышался. И даже заставил себя рассмеяться. Да как же это он так ридикюльно вляпался-то? Если вдуматься, то получается даже занятно: покойная незнакомка – опасная международная авантюристка, которая обвела вокруг пальца еще и этого старика. Только вот рыжие коты и чай на подоконнике… Что-то вроде тайного знака? Но как-то уж больно затейливо… Размышления Александра Яковлевича были прерваны вновь появившимся нищим.

– Вы знаете, – робко сказал тот, – я всю жизнь думаю: почему лошади разрешают на себе ездить? Ну то есть я могу понять, если у лошади один хозяин, она к нему привыкла, полюбила и вообще… Говорят, укротитель в цирке может приказывать только своему, воспитанному им лично тигру. Другой тигр его просто-напросто растерзает. А вот кучер может править любой, даже совершенно незнакомой лошадью. Странно, правда? Ведь лошадь тоже животное, и даже очень сильное. И умное. Как вы думаете, отчего она подчиняется кому попало? – Нищий вопросительно поглядел на Александра Яковлевича и тут же опустил глаза. – Ну да, – грустно промолвил он, – я несу чепуху, и вы меня сейчас прогоните.

Александру Яковлевичу опять стало жаль этого несчастного.

– Послушайте, – сказал он покровительственно, стараясь подражать фон Бергу, – мне про лошадей сейчас неинтересно. Вы вот лучше скажите про этого господина Абрахамсона.

– Ну как же так, – удивился нищий, – чтобы про лошадей было неинтересно? Они ведь почти как люди. В этом-то все и дело, наверное, потому их и мучают. Тигры себя мучить не дают. Или даже кошки. А вот лошади, они позволяют… – Заметив нетерпеливый жест Александра Яковлевича, нищий покладисто сменил тему: – Впрочем, если хотите, могу объяснить и про господина Абрахамсона. У него несчастье. То есть сначала он думал, что счастье. Но потом оказалось, что нет. Понимаете, у господина Абрахамсона есть жена. Вернее, была. Господин Абрахамсон – человек пожилой, но может себе позволить жениться на молодой девушке. Я бы сказал, на очень молодой. Обычное дело – старый муж и молодая красота… Господин Абрахамсон, как полагается, сразу захотел создать ей все условия. Ну чтобы у нее было все, чего бы она желала. Вопрос в том,чегоона желала. А она только и потребовала, что завести рыжего кота, – и целыми днями сидела у окна, распивая чай. Да-а, на самом деле это очень грустная история. Вы про Гамельнского флейтиста слышали? Давным-давно, кажется, в Нижней Саксонии, появился такой флейтист и увел за собой всех детей славного города Гамельна. – Нищий оглянулся по сторонам и, хотя на углу, где они остановились, не было ни души, понизил голос: – Так вот, эта история – не вымысел, не легенда! Нет-нет! – оборвал он сам себя. – Я не сумасшедший, не подумайте! Как раз совсем наоборот, рад был бы помутиться в рассудке и не видеть очевидного… Но послушайте! Гамельнский флейтист, или, если хотите, дудочник, действительно существовал. И дети за ним ушли. И нет тут никакой тайны!

Александр Яковлевич демонстративно достал из кармана часы. До поезда в Люцерн оставалось чуть более часа. Пора было возвращаться на вокзал.

– Ну вот, – огорченно протянул нищий, – сами же спросили, а теперь… Ну да, я постоянно отвлекаюсь от главного и много болтаю. Как тут заработать? Хотя, с другой стороны, кто знает, что есть главное? Вот вы знаете?

Александр Яковлевич пожал плечами и направился в сторону вокзала. Тем не менее он продолжал испытывать к этому неуклюжему субъекту странную симпатию. И нищий, словно понимая это, заторопился вслед за ним, неловко семеня длинными ногами.

– Гамельнский флейтист время от времени продолжает появляться до сих пор. Молодая красивая жена господина Абрахамсона ушла за ним. Я даже подозреваю, что и у окна она сидела как раз для того, чтобы не пропустить появление этого самого Флейтиста… – Нищий искоса взглянул на Александра Яковлевича и комично замахал руками. – Я опять не о том! Так вот, если подумать, как могло случиться, что дети вдруг взяли и все вместе покинули город? Какая сила могла это сделать?

Александр Яковлевич, не останавливаясь, шел к вокзалу, пытаясь на ходу определить направление. История сбежавшей жены господина Абрахамсона показалась ему занятной.

Нищий не отставал. У Александра Яковлевича сложилось впечатление, что этот несчастный изголодался по общению и теперь торопливо выкладывал невольному собеседнику все свои накопившиеся изрядно запутанные мысли.

– Простите великодушно, вы, конечно, не иудей? Нет? Это хорошо, это просто замечательно! Нет, не подумайте, ничего такого! Понимаете, христианский мир не любит иудеев не оттого, что они жадны или, например, отравляют колодцы. Это уже потом придумали, чтобы самим былопонятнее ненавидеть. На самом же деле причина ненависти в том, что иудеи лишают мир чудес. Их учение, может быть, убедительно, да. Но оно невыносимо скучно! Ну как же это – не сотвори себе кумира? Да это не только невозможно, а просто даже и убийственно! Ведь желание иметь кумира как раз и есть самое восхитительное качество человека. У тех же лошадей или тигров кумиров быть никак не может… – Нищий так увлекся, что забежал перед Александром Яковлевичем, обернулся к нему лицом и шел, делая длинными ногами огромные шаги назад. Выражение его вытянутого лица стало задумчивым и торжественным. – Ведь кумир – это символ высшей веры… и даже не веры, а надежды, великой надежды на то, что существует в этом мире нечто, которое больше и лучше тебя, к чему можно прикоснуться. Не сухие тексты Писания и не Господь где-то там, далеко, а именноматериализовавшееся чудо! Понимаете? Ведь это же самое главное!

– Вы, сударь, рассказчик совершенно никудышный, – сказал Александр Яковлевич, представляя, как нелепо они оба выглядят со стороны. – Начали рассказывать о сбежавшей жене господина Абрахамсона, а теперь вот куда вас занесло, аж к иудеям.

– Да я как раз о ней и рассказываю, – удивился нищий. – В Гамельне как дело было? Все же задокументировано – это начало тринадцатого века. Так это же времядетского крестового похода! Вообразите: раннее Средневековье, фанатизм. Считалось тогда, что дети, эти чистые безгрешные существа, только и способны отвоевать Гроб Господень. И дети – совсем маленькие и подростки – уверовали в свою миссию. Да, это была великая миссия! Сотнями, да что там, тысячами шли они со всей Германии к морю. Дети… Ведь если даже сейчас дети ежедневно страдают от насилия взрослых, иногда даже собственных родителей, то можно себе представить, как им жилось в те времена. И вот эти совершенно обездоленные существа вдруг почувствовали себя избранными, чуть ли не святыми! Над ними уже нельзя было издеваться, эксплуатировать, развращать… Само море должно

Не останавливаясь, нищий поднял глаза к серому, сочащемуся дождем небу и, как будто представив себе эту картину, мечтательно улыбнулся.

– Ну а что было дальше, известно: детей посадили на корабли, отвезли в Алжир и недолго думая продали в рабство. Но это, так сказать, официальная версия. Кто в тринадцатом веке мог бы с уверенностью сказать, что там произошло на самом деле? Кроме того, подрядившиеся переправить детей в Палестину шкиперы сами были религиозными фанатиками, так что вряд ли они могли решиться на такое святотатство. Нет, мне почему-то кажется, что дети как раз добрались до Иерусалима. И Гроб Господень они освободили. Но по-своему, по-детски. То есть совсем не так, как это виделось взрослым… Ведь прежде, врываясь Палестину, рыцари-крестоносцы просто-напросто убивали всех без разбора на своем пути. Даже христиан. Тут какая-то другая, удивительная история с детьми приключилась… А чтобы хоть как-то объяснить себе, куда подевались дети, взрослые придумали эту историю о продаже в рабство.

Александр Яковлевич покачал головой и усмехнулся. Если бы не обстоятельства, он бы с удовольствием пообщался с этим нищим подольше. Но сейчас ему было не до занятных теорий.

– Поэтому, – не унимался нищий, – есть все основания полагать, что именно Флейтист увел детей, в землю, текущую молоком и медом! Видите, как все просто? Я подозреваю, что этот Флейтист приходил и раньше, просто о нем не осталось достоверных сведений. Конечно, он и теперь появляется время от времени…

Нищий замолк и остановился так неожиданно, что Александр Яковлевич чуть не натолкнулся на него. Тогда нищий сдвинулся в сторону и протянул руку, словно собираясь взять Александра Яковлевича под локоть, но в последнюю секунду не решился.

– Представьте себе на секунду человека, здорового человека, случайно оказавшегося пациентом в психиатрической лечебнице. Ведь бывает же такое, правда? А когда он пытается доказать, что нормален, что его присутствие среди сумасшедших – нелепая ошибка, то вдруг с ужасом понимает, что все доказательства его… как бы вам сказать?.. Штука в том, чтонастоящийдушевнобольной стал бы приводить те же самые доводы. А что еще страшнее, оказывается, что никаких веских доказательств его нормальности просто не существует. И тогда он начинает смотреть на себя иначе, чем раньше, и замечать, что, может быть, и действительно с ним не все в порядке…

Нищий наклонил голову и испытующе поглядел на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич почувствовал, что еще немного, и он поверит этому комичному типу. Платонов всегда говорил, что Александр Яковлевич слишком впечатлителен и, скорее всего, подвержен гипнотическому влиянию. Нет-нет, с него довольно! Александр Яковлевич твердой рукой, совсем как это сделал бы фон Берг, отодвинул нищего и решительно двинулся к вокзалу.

– Позвольте! – вслед ему торопливо воскликнул нищий. – Я же вам самого главного про жену господина Абрахамсона не рассказал… Постойте, да куда же вы?

Понимая, что выглядит ужасно нелепо, Александр Яковлевич все же не смог заставить себя идти медленно и побежал. На бегу он обернулся, чтобы взглянуть на оставленного позади нищего и увидел, что тот даже не пытается его догнать, а стоит посреди улицы, улыбается и машет ему рукой.

Глава вторая

Поезд отошел от вокзала. В окне проплывали великолепные альпийские ландшафты, но Александр Яковлевич обозревал окрестности рассеянно. Его терзали смешанные чувства. По зрелом размышлении все случившееся с ним за последние дни стало видеться в другом свете. Разве что встреча с бароном фон Бергом, да и то… Александру Яковлевичу решительно не нравилась поневоле принятая на себя роль пассивного участника событий. Складывалось впечатление, что все остальные знали что-то скрытое от него или, вернее, открывающееся ему по частям, разрозненным и отрывочным и потому совершено сбивающим с толку. Александр Яковлевич отвернулся от окна и посмотрел на своих спутников. Напротив сидела пожилая, никак не моложе сорока лет, женщина. Обычная мещанка со стертым незапоминающимся лицом. У двери расположился невысокий толстенький господин, почти карлик, с лукавым взглядом, – по виду мелкий коммивояжер. Вот только руки его показались Александру Яковлевичу подозрительно ухоженными. Правой рукой коммивояжер безостановочно похлопывал себя по колену, как будто пытался выстучать какой-то мотивчик. Александр Яковлевич заметил, что женщина несколько раз раздраженно взглянула на его постоянно находившуюся в движении ладонь. Впрочем, она и на Александра Яковлевича смотрела с таким же выражением. И дело было не в его недостатке. При взгляде на него приличные люди просто отводили глаза. А неприличные, наоборот, глядели не отрываясь. Наверное, этой мещанке просто не нравилось ехать в купе одной с двумя мужчинами.

– Вы в Люцерн? – спросил карлик-коммивояжер, поймав взгляд Александра Яковлевича. Этот бессмысленный вопрос был задан явно с целью завести разговор. Александр Яковлевич неохотно кивнул.

– Едете по делам? Или… – Карлик сделал приглашающую к беседе паузу.

«Этот тип, – подумал Александр Яковлевич, глядя коммивояжеру в глаза, – навязывается мне в собеседники, конечно же, только для того, чтобы скоротать дорогу. Прежде я бы и сам был не прочь поболтать с попутчиком. Но, странное дело, мое новое положение как будто отделило меня от остальных людей. И я еще не знаю, нравится мне это или нет».

Он вспомнил слова нищего о человеке, случайно попавшем к душевнобольным. Черт возьми, такое ощущение, что в последнее время его самого окружают какие-то странные люди. Интересно, кому он должен доказывать свою нормальность? Уж не этому ли коммивояжеру?

Между тем пауза затягивалась. Карлик убрал ладонь с колена, хихикнул и кивнул на стоявший у ног Александра Яковлевича саквояж:

– Да вы не подумайте! Это я просто так. Игра у меня такая. Понимаете, ездить приходится много, и, чтобы убить время, я обычно пытаюсь определить по багажу попутчика, с какой целью он едет из одного пункта в другой. Попробуйте сами, увидите – это занятно. Ну вот, например, наша соседка, – коммивояжер поклонился подозрительно глядевшей на него женщине, – сдала в багажное отделение два баула и сундук. Скорее всего, в Люцерне живут ее родственники, к которым она давно собиралась в гости, да только сейчас выбралась. А по тому, как она растерялась на перроне, можно с уверенностью сказать, что это ее первая поездка по железной дороге. Не так ли, фрау?

Женщина возмущенно пожала плечами и, не проронив ни слова, отвернулась к окну. Коммивояжер удовлетворенно хмыкнул:

– Ну вот. А вы… – карлик прищурился и щелкнул пальцами, – вы, скорее всего, студент, а в Люцерн едете ненадолго, по каким-то неожиданным, но неотложным делам. Ну что, верно угадал?

Александр Яковлевич растерялся. Неужели по его виду так легко

– Если, разумеется, вы не бомбист, – добавил карлик и рассмеялся. – Сейчас, говорят, по всей Европе разъезжают благонадежные с виду молодые люди и возят вот в таких саквояжах бомбы. Все они будто бы являются членами какого-то тайного общества.

– Господи, – жалобно сказала женщина, – ну зачем вы меня пугаете?

Она скользнула взглядом по саквояжу Александра Яковлевича, потом по его лицу и боязливо подобрала ноги под сиденье. Александр Яковлевич растерялся еще больше. Никакой бомбы в его саквояже, разумеется, не было, но само по себе глупое подозрение вызывало неприятное желание немедленно оправдаться. Александр Яковлевич с трудом подавил в себе порыв открыть саквояж и показать попутчикам его содержимое.

– Зачем же вы так? – произнес он, стараясь подражать фон Бергу. – Это глупо, я вас тоже могу в чем-нибудь заподозрить.

– Ну вот, вы сразу и обиделись! – Карлик довольно потер ладони. – Ведь я только предположил, верно? Просто, студент, судя по акценту, иностранец, да еще путешествующий с очень подозрительным саквояжем… Конечно-конечно, какой из вас бомбист? Вполне приличный молодой человек.

Александру Яковлевичу наконец удалось взять нужный тон.

– Да вы и сами выглядите благонадежно, – уверенно сказал он, с улыбкой глядя на карлика. – Следует ли из этого, что и вас нужно подозревать?

– Конечно же, нужно! – карлик обрадовано взмахнул руками. – Ведь, посудите сами, мне, опять-таки, часто приходится путешествовать не только по Швейцарии, но и по всей Европе. И сколько раз случалось сидеть в купе напротив… ну только не обижайтесь, напротив такого, как вы, господина и думать: «А что если это тот самый бомбист и есть?» И разное, знаете, на ум приходит. Ну например, что бы я чувствовал, вези я с собой бомбу? Наверное, власть над окружающими. Ведь могу казнить, а могу и помиловать. Бомба-то вон она, захочу и… А с другой стороны – жутко. Бомба и сама по себе взорваться может. Случайно. Почужой воле. И тогда всё… Чужая воля – это, знаете, ужасно. Вот вы обращали внимание: когда сам порежешься – ну там по пальцу случайно ножом полоснешь, – то не так уж и страшно… да и не больно почти. А вот если, например, вы меня за руку схватите и ножом замахнетесь, тогда – да, тогда очень страшно. Даже если точно знать, что речь идет всего лишь о маленьком порезе на пальце.

– Да перестаньте же вы! – вдруг взвилась женщина. – Я не хочу этого слушать! Выдумали каких-то тайных бомбистов! И вообще, зачем вы все это говорите? Я ведь знаю вас, вы – фармацевт Георг Шмидт, в Люцерне у вас маленькая аптека на Хиршенграбен. Я и сама там живу. А была я в Цюрихе по делам мужа и теперь еду домой, а вовсе не в гости. И никаких двух баулов я в багаж не сдавала! Вам просто нравится изображать из себя неведомо кого, чтобы на других страху нагнать…

– Ах, да-да, все верно! – коммивояжер, оказавшийся фармацевтом, снова начал похлопывать себя по коленке. – Как же это я сразу не сообразил? Вы – фрау Вернер. Вот видите, – нисколько не смутившись, обратился он к Александру Яковлевичу, – я мог бы сейчас отречься и сказать, что никогда этой фрау не видел, и тогда бы вы стали ломать голову, пытаясь понять, кто из нас говорит правду. Потому что, согласитесь, ведь и женщины могут – уж простите великодушно, фрау Вернер, – могут оказаться сомнительными личностями. Говорят, даже среди бомбистов есть женщины… В какое время живем!

Александр Яковлевич ничего не отвечал. В этот момент поезд нырнул в туннель, и купе мгновенно погрузилось в темноту.

«Да, – подумал Александр Яковлевич, – все эти нищие, фармацевты и прочие господа видят во мне что-то такое, чего я и сам про себя не понимаю, и поэтому обращаются ко мне без церемоний. Странно, что раньше, до встречи с незнакомкой, ничего подобного со мной не происходило. Или, может быть, дело не в ней, а в фон Берге?»

Александр Яковлевич вспомнил свою жизнь в Петербурге, потом приезд в Гейдельберг, их совместное с Платоновым увлечение теорией господина Крашенинникова, поиски записок Фауста, встречу с Мордком, незнакомкой и в результате с бароном фон Бергом. Да, пожалуй, раньше он просто не обращал внимания на то, что теперь бросается в глаза. Человеку свойственна такая слепота. Взять того же фон Берга. Миссия, порученная Александру Яковлевичу этим человеком, была столь ответственна, что хотелось, чтобы барон оказался человеком высоких моральных качеств. Иначе роль самого Александра Яковлевича становилась не такой привлекательной и благородной. А может быть, даже и сомнительной…

Поезд тем временем выкатился из туннеля и, прибавив ходу, пошел вдоль берега озера, как догадался Александр Яковлевич, Люцернского. Это означало скорый конец путешествия. Карлик больше не пытался заговаривать с Александром Яковлевичем и только изредка лукаво поглядывал на него, продолжая выстукивать на коленке свой мотивчик.

Александр Яковлевич не ошибся. Не прошло и получаса, как поезд стал замедлять ход и тут же подъехал к нарядному, словно пряничному, зданию вокзала.

Выйдя на привокзальную площадь, Александр Яковлевич остановился. Проще всего было нанять извозчика, но, по словам фон Берга, гостиница «Пилатова гора» находится где-то здесь, совсем рядом с вокзалом. Александр Яковлевич огляделся. День был довольно теплым для ноября. В воздухе висела легкая дымка, через которую мягко просвечивало солнце. Слева, совсем неподалеку, парили над городом острые вершины гор. Справа, на другой стороне реки виднелся шпиль ратуши. От берега к берегу наискосок вел деревянный мост под двускатной крышей. Прибывшие вместе с Александром Яковлевичем немногочисленные пассажиры быстро разошлись по прилегающим улочкам. Площадь опустела.

«Тихий городишко, – решил Александр Яковлевич, – почти как Гейдельберг».

Вспомнив о Гейдельберге, он невольно поморщился. Оставленные медицинские штудии в университете, дальнейшая карьера врача, да и вообще вся его прошлая размеренная жизнь показалась теперь Александру Яковлевичу случайной, как пустая бумажка, брошенная за ненадобностью в урну. Предвкушение новой, еще неведомой жизни снова наполнило его уверенностью в себе, желанием опасностей и побед над ними, интриг и приключений.

– Любуетесь славным Капельбрюкке? Как-никак самый старый деревянный мост в Европе, наша достопримечательность. Четырнадцатый век.

Рядом стоял фармацевт Шмидт.

– Вы сейчас куда? Наверное, в гостиницу?

Александр Яковлевич замялся. Отчего-то ему не хотелось, чтобы этот прилипчивый фармацевт знал, где он остановится.

– Я это к тому говорю, что никуда не тороплюсь и, если не возражаете, готов проводить вас. Тем более что вы в первые в Люцерне и было бы просто невежливо оставить вас без совета и помощи.

Шмидт беззастенчиво улыбался.

– Послушайте, любезный, – не скрывая раздражения, сказал Александр Яковлевич, – я совершенно не нуждаюсь в вашей помощи.

– Ну-у, – протянул Шмидт, не меняя выражения

Александр Яковлевич запаниковал, не зная, что в этом случае следует делать. Менее всего ему хотелось привлекать к себе внимание полиции. Конечно, вряд ли за эти пару дней до них успела дойти информация об убийстве в Гейдельберге, но все же…

– Пожалуйста, – ненавидя себя, пролепетал Александр Яковлевич, отступая на шаг от наглого фармацевта, – что вам от меня нужно?

– А-а, – удовлетворенно протянул Шмидт, – что и требовалось доказать. Полиции вы откровенно боитесь. Вы ведь поляк, верно? Я слышал, у поляков в крови всякие мятежи и восстания. А в саквояже у вас как раз бомба. Я ведь еще в Цюрихе выследил, как вы от полицейских шарахались.

– Да что вы, – ужаснулся Александр Яковлевич, – я не шарахался! И потом, какая бомба? Хотите, я покажу…

– Ай-ай-ай, – покачал головой Шмидт, видя, что Александр Яковлевич потянулся к застежкам саквояжа, – вот этого делать как раз и не следует. Знаю я ваши самодельные бомбы. Рванет еще ненароком. Да я ведь совсем не враг вам. Подумайте сами: в противном случае вас давно бы уже арестовали. Сообразили? Я не только не враг, я, скорее, друг. Да вот пойдемте-ка…

Шмидт подхватил растерявшегося Александра Яковлевича под руку и увлек в сторону реки. Рука у него, несмотря на размеры, была крепкой – почти как у фон Берга.

– Вот тут у нас общественный променад, тут и поговорить можно без помех. Шмидт усадил Александра Яковлевича на невысокую, выкрашенную в белый цвет скамейку и неторопливо взобрался на нее сам.

«Да что же это, – с тоской подумалось Александру Яковлевичу, – опять кто-то, не спрашивая разрешения, лезет в мою жизнь! Ну почему я все время попадаю в какие-то нелепые, ридикюльные ситуации?»

– Так вот, – значительно произнес Шмидт, – давайте-ка я вам объясню что к чему. Я хоть и обычный фармацевт, но человек обеспеченный, к тому же вдовец, поэтому свободного времени у меня достаточно. А когда у тебя есть свободное время, поневоле начинаешь задумываться обо всем на свете. Вы про Нострадамуса слышали? Занятный был французик. Кстати, мой коллега, аптекарь. Но он еще и будущее предсказывал. Я было заинтересовался. Ну, честно говоря, предсказания у него расплывчатые: как хочешь, так и понимай. Но об одном он пишет определенно – о грядущих войнах…

Фармацевт как-то неуловимо изменился, спрятал голову в плечи, решительный блеск в глазах потух.

– Не кажется ли вам, что в мировой истории хватает странных, ничем не объяснимых поступков, совершенных теми или иными историческими личностями? Например, сожжение Рима Нероном. Просто так, для потехи, взял и сжег император свою столицу. Или Герострат. Для чего ему было ему поджигать храм Артемиды? Говорят, под пыткой он сознался, что сжег его для истории – для того, чтобы имя его осталось в веках, но… чего не скажешь под пыткой? А главное, если Герострат хотел сохранить свое имя для истории, то получается, пытка-то была ни к чему; он сам должен был кричать о своем «подвиге» на каждом углу. А онсознался. Понимаете разницу? И еще: все как-то забывают, что сжег он не просто красивое здание, а именно храм, то есть жилище богини. Кстати, о богах. Был у древних иудеев такой вождь, называвший себя сыном звезды. Так вот, обратившись к Богу, он отказался от помощи, попросил только не мешать ему. И это, заметьте, случилось не в сегодняшнее безбожное время, а тогда, когда вера во Всевышнего была безусловной! К чему такая дерзость? Уверенность в своих силах? Но даже в этом случае… зачем отказываться от всесильного сообщника? Потом Сократ, принявший отраву. Как так? Мыслитель, известный человек, у него был выбор, мог в живых остаться, если бы захотел… И вдруг самоубийство. Во имя чего? Ведь бессмыслица. Разрушение ради разрушения? Или вот еще, персидский Ксеркс, могущественный царь, мудрый политик и, следовательно, трезвый человек. И вдруг этот анекдот – наказание моря за потерянные корабли! Да зачем же? Ведь должен был понимать, что над ним смеяться станут! И вот начали меня мучить эти несоответствия. Под ними скрывалась некая неясная, но глубокая истина. Если говорить о древности, то да, конечно, в каждом времени своя мораль… Тысячу лет назад по-другому относились к жизни и смерти, к вещам и людям. Но бессмысленных поступков не совершали даже самые примитивные варвары. Значит, тут скрыто что-то такое, чего мы просто не знаем. И вот однажды я понял…

Шмидт оценивающе поглядел на Александра Яковлевича, как будто решал, стоит ли ему доверять.

«Да отчего же, – подумал Александр Яковлевич, – я сижу здесь, когда в гостинице меня, может быть, уже ждет известие от фон Берга. Этот тип шантажирует меня полицией, но чего, собственно, я испугался? Что может сделать мне местная полиция? Нет, нужно решительно объяснить этому фармацевту-философу, что не на такого напал. И избавиться от него, наконец».

Но то, что Александр Яковлевич услышал в следующий момент, заставило его застыть на месте.

– Мне, как фармацевту, ничего не стоит изготовить хорошую бомбу. Скажу больше: все ваши самоделки – ерунда по сравнению с той бомбой, которую могу сделать я.

Шмидт замолчал и снова стал постукивать ладонью по коленке.

– Да, впрочем, от вас,господин бомбист,мне скрываться незачем. Я ее уже изготовил.

Взгляд фармацевта испугал Александра Яковлевича.

– Понимаете ли, какая незадача, я много лет живу в Люцерне. Сами видите, городок у нас маленький, тихий. Лет сто пятьдесят, наверное, никаких происшествий. Даже мелкие кражи – и то редкость.

Ладонь фармацевта стала двигаться еще быстрее, взгляд сделался задумчивым, как будто обращенным внутрь.

– Я давно искал человека, с которым мог бы поговорить начистоту. А тут как раз вы со своим подозрительным саквояжем… Кто, кроме вас, поймет меня? Я убежден, все ваши тайные общества только прикрываются всякими политическими целями. И хотя многие юноши вроде вас искренне верят, что их бомбы избавляют мир от тиранов и прочих негодяев, поверьте, это причинаненастоящая. Я уж говорил вам давеча в поезде о власти над чужими жизнями… Да что же это я, вы и сами должны это понимать!

Шмидт оторвал ладонь от коленки, прижал обе руки к груди и игриво подмигнул Александру Яковлевичу.

– Но я не философ, я, знаете

Фармацевт внезапно оживился. Он ловко соскочил со скамейки и, переминаясь на коротких ножках, потряс кулаками.

– О, как же мы все боимся смерти! Человеческий организм – это ведь невообразимо сложный механизм, куда там нашим хваленым швейцарским часам! В нем все время что-то ломается, уж поверьте аптекарю. Кроме того, – вы заметили? – это же откровенная насмешка: устроить так, что органы, предназначенные для переживания самых возвышенных любовных чувств, также отводятся для низменных выделений! Да только ли это? И вот она, жизнь, пользуясь таким положением вещей, капризничает и требует, чтобы человек слепо повиновался всем ее прихотям, даже самым нелепым. И главное, постоянно, постоянно грязно шантажирует его! А когда измученный этими капризами человек окончательно становится ее рабом, коварно бросает его навсегда! Обычные простые люди, они что? Они покорно следуют своей судьбе. Но великие или наделенные властью – нет! Они никак не могут смириться и позволить кому-то, хоть бы и самой жизни, диктовать им условия! И Нерон, и Герострат, и Сократ, и Ксеркс, и иудей Бар-Кохба, и, может быть, еще десятки других… они шли наперекор. Они доказывали, чтоне любятэту пустую обманщицу! Отсюда бессмысленные, на первый взгляд, поступки. И что происходит тогда? Может быть, для вас это прозвучит неубедительно, но, поверьте: тогда жизнь, как рабыня из восточных сказок, сама начинает льнуть к ним, становится покорной и ласковой. Неправильно думать, что древние приносили жертвы, чтобы умилостивить богов. Наоборот, жертвы должны были доказать независимость от чужой воли, пусть даже это высшая воля. «Вот, видишь, я бросаю в огонь данное Тобой и, может быть, самое дорогое для меня. Забирай обратно, ибо только такой ценой я избавляюсь от бремени покорности Тебе». Так говорит тот, кто понимает,что происходит на самом деле. Но окружающая его толпа обывателей наивно надеется, что жертвоприношение смягчит гнев всемогущих. Особенно если это человеческое жертвоприношение. Помните, из Писания: Бог повелел Аврааму принести в жертву своего сына. Зачем? А именно затем, чтобы выковать из него личность. Но Авраам хитрит, он, увы, человек слабый. Он подносит Богу вместо сына овцу… Вот и всё. Что в итоге случилось с избранным народом, известно. А простые люди сбегались со всех сторон, чтобы с жадностью поглазеть на жертвоприношения! Потому что каждый ничтожный индивидуум в толпе думал: «Сейчас этого принесли в жертву, а я, смотри-ка, жив. На него пал гнев богов, а мне теперь достанется благодать! Значит, я – грязный, трусливый, похотливый и невежественный – избранник судьбы!» Гнев богов… Вы когда-нибудь видели паровую машину? Нет? Ну представьте себе: куча каких-то железяк, штырьков, циферблатов. И все это шипит, вибрирует, брызгает горячим маслом. Если по незнанию не тот рычаг сдвинуть, может и паром обжечь, а то и вовсе взорваться. Страшно? Конечно. Но делает ли это паровую машину всесильным божеством?.. М-да, – протянул фармацевт, – а вообще-то, я заметил, что чем менее объясним поступокс точки зрения здравого смысла,тем для толпы он более значителен и весом. Я думаю, бессмысленность наказания моря плетями еще больше укрепила авторитет Ксеркса в глазах его воинов, подняла их дух. В отсутствии смысла заключена великаяцелесообразность…

Шмидт вдруг успокоился и снова деловито уселся рядом с Александром Яковлевичем.

– Но вернемся к моей бомбе. Изготовить-то я ее изготовил. И поверьте мне, получилось превосходно. Разрушительная сила превзошла все ожидания. А вот практики в бомбометании у меня, увы, нет никакой. И вот тут-то мне нужна ваша помощь, господин бомбист.

Александр Яковлевич хотел возмутиться, объяснить наконец этому странному карлику, что никакой он не бомбист, что не имеет отношения ни к бомбам, ни к тайным обществам. Но, взглянув на Шмидта, промолчал. Все равно он ничего не докажет. Даже если предъявит содержимое саквояжа. И тут вдруг странная мысль обожгла Александра Яковлевича. Ведь он до сих пор не знает, каким образом в карман подаренного ему фон Бергом пальто попал украденный у Мордка перстень. Следовательно, и среди вещей в саквояже, который тоже принадлежал фон Бергу, вполне может оказаться что-то, чего там быть ни в коем случае не должно…

Александр Яковлевич попытался избавиться от этой нелепой мысли. Он спрашивал себя, зачем фон Бергу – а более некому – было бы нужно подкладывать ему бомбу. Но, с другой стороны, что он знает о планах и замыслах фон Берга? Ничего. Так можно ли полностью полагаться на этого человека? Фон Берг служит в Третьем отделении. Но является ли данный факт гарантией абсолютной честности фон Берга с ним, Александром Яковлевичем? Этого никто с уверенностью сказать не может. И потому в саквояже, что сейчас невинно стоит рядом на скамейке, может таиться нечто ужасное. Та же бомба, например. Александр Яковлевич покосился на саквояж и отодвинулся, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вскочить на ноги. Испуг ведь только подтвердит грязные подозрения Шмидта.

И странное дело: этот фармацевт вполне уверен, что бомба здесь, в саквояже. Более того, говорит, что самодельные бомбы иногда взрываются сами по себе. А между тем сидит рядом и совсем не боится. Он что, сумасшедший? Однако то, что он рассказывает, звучит хоть и странно, но не безумно. В то же время из университетских лекций по психиатрии Александр Яковлевич знал, что душевнобольные могут быть удивительно логичны и последовательны в своих высказываниях.

– Понимаете, – помолчав, доверительно произнес фармацевт, – я согласен с вами: сложившееся в мире положение вещей несправедливо и требует немедленных и кардинальных действий. Но мне кажется, что избранный вами путь точечных ударов ничего не может изменить. Для этого нужно событие, мощный всплеск, тогда все изменится буквально на глазах. На самом деле, это правильно – хотеть всего и сразу. Только глупая мораль запуганных обывателей робко твердит о том, что всего нужно добиваться долгим упорным трудом. Ложь! Можно и должно получать всё и сразу! Для этого нуженнастоящий поступок. Но кто я такой? В моем распоряжении нет храма Артемиды, я не

Шмидт замолчал. Вид у него был такой удрученный, как будто сделанные им выводы испугали его самого. Александр Яковлевич с ужасом начал догадываться, что перед ним действительно человек больной – и при этом по-настоящему опасный. Если в руках этого фармацевта в самом деле имеется бомба большой разрушительной силы, то страшно себе даже вообразить, как он может ее использовать. И тут же, словно подслушав его мысли, Шмидт заявил, что совсем скоро собирается применить свою бомбу в деле. Дело в том, что не далее как шестого декабря, в день рождения Санта-Клауса, муниципалитет устраивает для детишек большой праздник на городской площади.

– Трудно себе представить лучший случай, – фармацевт увлеченно ухватил Александра Яковлевича за рукав. – Вы понимаете? Ведь обязательно кого-то не заденет взрывом, кто-то из детей опоздает на праздник; потом еще будут заболевшие, которые на площадь вовсе не придут. Они, чудом спасшиеся, навсегда запомнят этот день. Они почувствуют себяизбранными.И жизнь их кардинально изменится. А я, простой аптекарь, ничем не примечательный человек, переломлю самход событий! Мир должен содрогнуться. А содрогнувшись, проснуться! Но вот беда, правильно бросить бомбу… этого я не умею. Могу ведь все испортить в самый ответственный момент. Тут специалист нужен.

Александр Яковлевич был потрясен. И не только ужасным планом Шмидта. Что-то опасно привлекательное и в то же время отвратительное и даже ускользающее от понимания таилось в рассуждениях фармацевта.

«Да за что же мне это? – в отчаянии подумал Александр Яковлевич. – Я даже не могу сообщить о нем полиции. Кто я? Беглый студент с темной историей за плечами. А то, что я знаю об этом Шмидте, так это ведь только с его слов. Да и вообще здесь не Россия, где носятся с иностранцами. Местная полиция скорее поверит своему гражданину, чем какому-то сомнительному чужаку. Так что же делать-то?»

Решение пришло внезапно. Александр Яковлевич встал со скамейки и положил руку на саквояж. Сердце билось так, что, кажется, вопреки всем анатомическим законам, поднималось прямо к горлу, сбивая дыхание.

– Так вы желали бы, чтобы я научил вас бомбометанию? – сдавленно произнес Александр Яковлевич. – Что ж, извольте…

В устремленном на саквояж взгляде Шмидта промелькнуло непонятное выражение – то ли страх, то ли удовлетворение. Александр Яковлевич даже не старался разобраться, что это было. Он оторвал саквояж от скамейки и на вытянутой руке – тут он не смог себя пересилить, – стал медленно поднимать его вверх.

– Э-э… – заверещал Шмидт, следя за его движениями, – погодите, что вы делаете?

– То, о чем вы просили, – не разжимая зубов, промычал Александр Яковлевич, чувствуя, что рот отчего-то заполняется царапающим нёбо сухим песком.

Подняв саквояж на уровень плеча, Александр Яковлевич неожиданно обнаружил, что, во-первых, проклятый фармацевт наблюдает за ним все-таки скорее с любопытством, нежели с испугом; а во-вторых, что пальцы, которыми он сжимал ручку саквояжа, категорически отказываются слушаться. Странные вещи творились с Александром Яковлевичем. Умом он понимал, что бомбы в его вещах нет. И бросить саквояж на землю он хочет только для того, чтобы испугать Шмидта, доказать ему, что не бомбист. Тем не менее нечто такое, что было сильнее его воли, не позволяло выпустить поклажу из рук. Он так и видел, как из саквояжа вырывается раздирающее тело в клочья яркое пламя, слышал сухой режущий звук взрыва. И никак не мог решиться.

– Ну так что же вы медлите, господин Калашевский? Решили, так бросайте к чертовой матери! – внезапно произнес знакомый голос.

Александр Яковлевич с трудом повернул ставшую будто каменной шею. Рядом стоял улыбающийся фон Берг. Александр Яковлевич расслабил руку с саквояжем и устало опустился на скамейку. Радость от появления фон Берга, который, конечно же, знал, что делать с безумным карликом Шмидтом, не смогла омрачить даже его, Александра Яковлевича, откровенная трусость. Но никакого стыда он почему-то не испытывал, а только чувствовал огромное, просто безграничное облегчение. Он не понял, в какой момент исчез со скамейки фармацевт. Отметил только, что рядом с ним, одетый в элегантный редингтон и помахивая изящность тростью, сидит фон Берг. Его острые усы иронически пошевеливались, но Александру Яковлевичу было все равно.

– Что уж вы все так близко к сердцу-то берете? – успокаивающе сказал фон Берг после небольшой паузы. – Помните, мы с вами о Гамлете беседовали? Ну-с, вот вам вариант «Мышеловки». Только на современный лад. Ну-ну, – тут же торопливо добавил он, увидев, что у Александра Яковлевича задрожали губы, – пожалуйста, не сердитесь! Вы и сами должны понимать, что дело, порученное вам, требует напряжения всех сил; что такие человеческие качества, как отвага, независимое мышление, умение делать выводы и принимать решения, совершенно необходимы для успешного завершения нашей миссии. Вот и пришлось попросить коллегу изобразить перед вами эдакого безумца, готовящегося совершить какой-нибудь немыслимый варварский акт. Или, может быть, вы нашли его взгляды разумными и привлекательными?

Фон Берг, по уже знакомой Александру Яковлевичу привычке, кольнул его острым взглядом и тут же опять улыбнулся.

– Да нет, конечно, иначе стали бы вы его взрывом пугать. Очень убедительно получилось, должен вам сказать. Нет-нет, – взмахнул тростью фон Берг, – я знаю, что вы сейчас испытываете. Поверьте, любой на вашем месте чувствовал бы себя точно так же. Но меня радует ваше умение размышлять и выстраивать, так сказать, версии. Это вы ведь очень ловко рассудили, что в вашем багаже и впрямь может оказаться бомба. Хоть и неверное соображение, но, в принципе, логичное.

Прошло несколько долгих минут, прежде чем к Александру Яковлевичу вернулась способность здраво мыслить.

– Так, значит, никакого фармацевта Шмидта на самом деле не существует и все это – только проверка? – Александр Яковлевич понимал, что уже получил ответ на свой вопрос, но не мог удержаться. Им овладело эйфорическое возбуждение.

– Признаться, не имею ни малейшего представления, что именно вам наговорил

– Так он не наш, не русский? – весело удивился Александр Яковлевич. – А я и не знал, что вы сотрудничаете. Так он тоже в курсе?..

– Ну-у, – протянул фон Берг, оглядывая Александра Яковлевича и тоже заражаясь его веселостью, – вы должны понимать, что сотрудничество далеко не всегда предполагает обмен информацией. Шмидт занимается своими делами и для прикрытия даже открыл аптеку. Про наше дело ему было известно только, что вас следует проверить. А зачем да почему… Это уже и неважно. Главное, вы прекрасно себя вели в предлагаемых обстоятельствах. Просто прекрасно!

Фон Берг многозначительно умолк. Высокая похвала опьянила Александра Яковлевича, вскружила голову.

– Послушайте! – вдохновенно воскликнул Александр Яковлевич, предвкушая удивление фон Берга от его проницательности. – Признайтесь, что и господин Абрахамсон из Цюриха, и нищий – тоже ваши люди. Они проверяли меня, да?

– Какой господин Абрахамсон? – Более всего фон Берг сейчас напоминал готовящееся к прыжку дикое животное. – Какой нищий?

Поняв, что ляпнул несуразное, Александр Яковлевич попытался представить все в невинном свете. Ну да, в Цюрихе ему не сиделось на вокзале, и он решил прогуляться, случайно зашел в лавочку старьевщика, некоего Абрахамсона, от которого, как выяснилось, сбежала молодая жена. А еще на улице к нему приставал забавный нищий, кажется, не совсем психически нормальный. Вот, собственно, и всё.

– Нет уж, – усы фон Берга хищно подрагивали, – вы мне сейчас все подробненько изложите. Как и почему оказались в лавке, о чем говорили, чего хотел от вас этот нищий. Ну же!

Александр Яковлевич мгновенно пал духом. От недавней эйфории не осталось и следа. Чувствуя себя провинившимся школяром, он хоть и сбивчиво, но подробнейшим образом рассказал фон Бергу обо всем случившимся с ним в Цюрихе. После некоторого колебания упомянул даже о несостоявшемся визите к девицам.

– Во-от оно как, – протянул фон Берг, совершенно игнорируя сообщение о девицах, – значит, Флейтист, говорите, появился? Ах, черти! Это значит, что времени у нас почти не осталось! – Фон Берг пружинисто вскочил на ноги. – Нам с вами следует немедленно отправляться в Петербург.

Глава первая

В отделении второго класса на пароходе, идущем в Одессу, Александр Яковлевич страдал от неожиданно открывшейся морской болезни. «Ну, – думал Александр Яковлевич, уныло глядя на бесконечную череду мелких волн, заставлявших пароходик нервно вздрагивать, подпрыгивать и переваливаться с боку на бок, – по крайней мере, хоть в Россию еду».

Александр Яковлевич вспомнил отца, их небольшой уютный дом с мезонином в Коломне – и загрустил. Он чувствовал себя одиноким и неприкаянным. Как какой-нибудь Демон из сочинений поэта Лермонтова.

Посадив Александра Яковлевича в Константинополе на пароход, барон фон Берг снова исчез, объяснив, что случайно полученная Александром Яковлевичем информация требует тщательной проверки и подключения к работе целой агентурной сети. Ведь речь не о каких-нибудь кружках юных искателей приключений. Похоже, что в Европе снова объявился опасный авантюрист Джузеппе Гарибальди.

Александр Яковлевич много слышал об этом знаменитом бунтаре и возмутителе спокойствия. И в Петербурге, и позже, в Германии. Студенты восхищались Гарибальди, его незаурядным умом и мужеством. Говорили, что, натворив дел в Старом Свете, он теперь скрывается в Северо-Американских Штатах. Или в Аргентине.

– Есть основания полагать, что обстоятельства нашего с вами дела стали известны ряду лиц в Германии и Австрии. У Российской империи врагов много, а завистников и того больше. Значит, и шпионов хватает. Даже, как это ни прискорбно, в Третьем отделении. В общем, учитывая общую политическую ситуацию, можно предположить, что этого самого Гарибальди захотят использовать в своих целях наши мнимые друзья, направив его разрушительную энергию на Россию. Однажды так уже случилось с Наполеоном. И кстати, в связи с его русской кампанией тоже много непонятного и, вполне возможно, с нашим делом связанного. Странно ведь, что сначала взяли французишки Первопрестольную, а уж только потом пожары начались. Хотя, казалось, должно было быть наоборот. И потом – вдруг побежал французский император сломя голову из Москвы. Говорят, есть французу нечего стало, да еще морозы. Ну-с, Бонапарт всю Европу под себя подмял, а тут вдруг… Это что ж, только в России морозы, что ли? И уж точно понимал Наполеон, что возвращаться придется по разоренной земле. А это катастрофа. Куда разумней было двинуть армию на восток или на юг. Так ведь нет, назад побежал… У сочинителя графа Толстого, конечно, свое объяснение, но ведь и у него проскальзывает:не могла Москва не загореться. Но это так, теория. Сейчас другие игры начались. Лет десять-пятнадцать назад ходили по нашим южным губерниям странные слухи о некоем гетмане Загребайле, который вот-вот придет дать крестьянам настоящую волю. Разумеется, никакого Загребайлы в природе не существовало. Мало ли небылиц ходит в народе? Только вот Загребайло… звучит подозрительно похоже. Откуда бы такое имечко? Понятно, что крестьяне о Гарибальди и слыхом не слыхивали – это вам не студенты.

Они сидели за столиком маленького кафе под открытым небом, прямо на берегу моря. Несмотря на позднюю осень, здесь было по-летнему тепло, что и неудивительно: Турция – страна южная. Выбравшись из Швейцарии, они с фон Бергом все время двигались на юг и вот теперь в старинном городе, в незапамятные времена бывшем столицей Византии, ожидали парохода в Россию. В компании с фон Бергом Александр Яковлевич чувствовал себя значительно лучше: он уже не опасался ни полицейских, ни случайных прохожих. Особенно после одного происшествия.

Однажды вечером в городке где-то на севере Италии, куда они приехали поездом, на узкой улочке неподалеку от вокзала дорогу им преградили трое крепких молодцев. Выражение лиц – жестокое и одновременно довольное – не оставляло никаких сомнений относительно их намерений. Александр Яковлевич растерянно ухватился за рукав фон Берга и почувствовал, как у того напряглись крепкие мышцы. И тут же услышал взвизг стали: из щегольской трости барона, блеснув в свете далекого фонаря, вырвался тонкий хищный клинок и, словно обрадовавшись свободе, заплясал перед лицами грабителей. Но Александру Яковлевичу показалось, что испугались мо́лодцы не столько шпаги, сколько взгляда, брошенного на них фон Бергом. Положительно, барон был совершенно бесстрашным человеком. Александр Яковлевич, не сдержавшись, тут же сказал об этом фон Бергу.

– Это уж вы, голубчик, преувеличиваете, – фон Берг мягко улыбнулся. – Разве тут в бесстрашии дело? Кабы не эта, как говаривал покойный поэт, бабья игрушка, – барон приподнял трость, – пришлось бы нам с вами отдавать свои кошельки. А то и жизни. Впрочем, вы правы, я мог напугать этих мерзавцев взглядом.

Фон Берг весело рассмеялся. Его голос эхом отразился от стен домишек

– Давайте-ка, Александр Яковлевич, условимся, что вы теперь ни в какие случайности и совпадения не верите и ведете себя осторожно и предусмотрительно.

Фон Берг повертел в руке крохотную чашечку с остатками кофе.

– Местные женщины умеют ловко гадать на этой вот гуще. Дело-то вроде нехитрое: опрокидываешь чашечку, гуща стекает, а потом разглядываешь оставшиеся на стенках узоры. Пустяк, суеверие. Но ведь есть такие мастерицы, что действительно могут предсказывать будущее. Да и прошлое ясно видят, вот как я вас сейчас. Казалось бы, это вам не пифии дельфийские, эдак и я могу то же самое разглядеть. Ан нет! Каждый в этих узорах свое видит. В меру, так сказать, собственной фантазии. Вот и получается, что дело совсем не в этой кофейной кашице, а в том, чтотыспособен в ней увидеть. Зачем же тогда, спрашивается, весь этот ритуал? Для чего сначала кофе пить, потом чашку кофейную опрокидывать, причем обязательно от себя? А затем, что именно ритуал в нашей жизни чаще всего и есть самое главное.

Фон Берг отодвинул чашечку и хитро взглянул на Александра Яковлевича.

– Вы вот медицине учились, верно? Так скажите мне, всегда ли много толку во всех этих ваших выслушиваниях через трубочку, прощупываниях пульса да простукиваниях?

– Ну-у, – неопределенно протянул Александр Яковлевич, не понимая, к чему клонит собеседник, – видите ли, существует сложившаяся практика осмотра больного…

– Вот именно! – Фон Берг удовлетворенно покивал головой. – Ваша сложившая практика – не что иное, как ритуал. А нарушьте его, так вас и за врача-то считать не будут. Или возьмем другой пример. Что есть анекдот? Короткая смешная история с неожиданным концом и с моралью. Так вот, если эту самую мораль своими словами рассказать, то какой уж тут анекдот. Суть вроде как передана, а не смешно. Опять же, потому, что – ритуал, или паттерн, как говорят англичане. А с другой стороны, нарушать сложившееся положение вещей иногда как раз полезно.

Фон Берг спросил у подобострастно кланявшегося турка в смешной шапочке еще кофе, подождал, пока тот отойдет, и придвинулся ближе к Александру Яковлевичу.

– Секретная служба в первую очередь требует особого отношения ко всему. О паттернах я не зря с вами заговорил. Возьмите любую религию. В каждой из них мир обязательно делится на черное и белое, на добро и зло, на жизнь и смерть. То же самое и в полюбившейся вам теории господина Крашенинникова. Считается, что между этими двумя противоположностями и существует этот мир. Это и есть дуализм, если по-научному. Носит человека от одного полюса к другому, иногда он ближе к добру, а иногда и к злу. Отсюда, дескать, все колебания и страдания души, нашими отечественными литераторами замечательно описанные. Почитать занятно, но к реальности, в которой мы с вами принуждены действовать, никакого отношения это не имеет. Беллетристика, одним словом. Вы вот восхитились тем, как я поступил с итальянскими грабителями. А дело в том, что в их умишках сложилась раз и навсегда определенная картина мира – тот же дуализм, только на примитивном уровне. Обыватели – трусливы; женщины – глупы; если один хороший, то другой обязательно плохой. Ну и так далее. Терциум нон датур[16]. Это латиняне как раз для таких случаев придумали. По их логике двое прохожих на безлюдной улице должны были немедленно испугаться и подчиниться насилию. Так вот, в результате подобного устройства мира вам то и дело предлагается выбор: либо – либо. То есть выбор, который человек делает из естественных побуждений. Уйти или остаться, испугаться или смело атаковать противника. Но запомните, на самом деле существуетТретий путь. Только его не каждый способен увидеть. Поэтому важно уметь в нужный момент отказаться от привычного ритуала, от, так сказать,паттерна двоичной системы.И тогда перед вами открывается совершено иной мир. Как бы вам объяснить, чтобы нагляднее было? Ну вот представьте себе на минуту, что вы обрели способность двигаться с невероятной скоростью. Да что двигаться, жить в сотни раз быстрее других. Понимаете, какое преимущество вы получите? При желании сможете своим противникам носы поотбивать, как варвар римским статуям. Или, наоборот, пользуясь этим навыком, можете спасти кого-нибудь… или даже подвиг во имя Отечества совершить. Но штука в том, что найти этот Третий путь нужно немедленно, практически без раздумий, потому что времени на принятие решения в критической ситуации у вас просто нет. Говорят, не то в Китае, не то в Японии есть секты, практикующие всякие боевые единоборства. Что-то вроде нашего кулачного боя или английского бокса. Приходилось мне читать их трактаты. Так там вовсе не о боевых искусствах говорится, а как раз о Третьем пути…

Фон Берг замолчал, пытливо глядя на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич подумал, что барон, пожалуй, знает о сверхъестественном куда больше, чем Фауст и господин Крашенинников вместе взятые. Только знание это куда более тесно связано с реальной жизнью. Да, пожалуй, и со смертью.

– Я вам совсем заморочил голову, – в конце концов произнес фон Берг. – Вы, главное, не старайтесь переварить все сразу. Просто подумайте на досуге. И при случае примените на практике. Тем более что и для того и для другого у вас будет достаточно времени.

Тогда-то фон Берг и объявил, что далее Александру Яковлевичу придется путешествовать в одиночестве. Впрочем, до России было уже рукой подать. А по прибытии в Одессу Александру Яковлевичу следовало немедленно разыскать контору присяжного поверенного Кашкина Григория Алексеевича, передать означенному господину привет от барона и…

– Небось, думаете, – фон Берг лукаво усмехнулся, – что придется запоминать какой-нибудь затейливый пароль? Впрочем, отчего бы и нет? Господин Кашкин в дело посвящен лишь частично. Но и того, что знает, вполне достаточно, чтобы стать подозрительным. Потому вы скажете, что явились по делам Александровского комитета. В сочетании с упоминанием моего имени этого будет достаточно. Кашкин снабдит вас деньгами и дальнейшими инструкциями.

Александр Яковлевич поднялся с жесткой скамьи, накинул на плечи пальто и, превозмогая тошноту и головокружение, отправился на палубу. Нет, никогда он не полюбит море и морские путешествия! Слишком уж однообразный пейзаж. Ей-богу, лучше уж приключения и опасности, но на твердой почве. Александр Яковлевич еще раз посмотрел по сторонам и вдруг мгновенно позабыл свои тоскливые мысли. Не далее как в десяти шагах от него, у самого борта, Александр Яковлевич увидел тонкую женскую фигурку. Силуэт ее на фоне бесконечной водной стихии был трогательным и беззащитным, лежащая на перилах ручка в черной печатке – изящной, а

Изнуряющая Александра Яковлевича тошнота удивительным образом прекратилась. А головокружение осталось. Только теперь оно стало совсем другим, легким и волнительным, как от бокала шампанского вина. Александр Яковлевич не смог бы объяснить, почему именно эта молодая женщина сразу же вызвала в нем не только жгучий интерес, но и не менее сильное желание встать на ее защиту. Хотя ни в какой защите она, кажется, не нуждалась.

Вспомнив фон Берга, он подумал, что, если верить барону, то первым его побуждением было уйти в каюту и постараться выкинуть понравившуюся женщину из головы, вторым – подойти и представиться. А вот Третий путь…

Пока Александр Яковлевич сжимал горячими ладонями холодный поручень, мучительно пытаясь сообразить, что же делать, искомый путь нашел его сам. Женщина оторвала взгляд от пустынного горизонта и, придерживая тонкой рукой шляпку, направилась к Александру Яковлевичу. Когда она подошла совсем близко, он увидел, что не прикрытые вуалью полные губы мягко улыбаются, а из-под вуали смотрят огромные голубые глаза. Заглянув в эти глаза, Александр Яковлевич задохнулся от неожиданно разлившейся в груди нежности, как будто встретил давно потерянную, но бесконечно родную душу: оба прекрасных, наполненных, как говорили поэты, влажной глубиной глаза были – точь-в-точь как у него – разведены к вискам!

Кажется, на женщину их сходство произвело не менее сильное впечатление. Она трогательно склонила голову и, приподняв вуаль, рассмеялась весело и по-дружески. Несмотря на кажущуюся хрупкость фигурки, голос у нее был чарующе низким и бесконечно женственным.

Александр Яковлевич не помнил, как они оказались на жесткой скамье отделения второго класса. Он влюбился столь стремительно, что совершенно позабыл и наставления фон Берга, и зачем он возвращается в Россию, да и вообще обо всем на свете. Что самое поразительное, любовь его, казалось, была взаимной. Александр Яковлевич чувствовал это, когда Ася дотрагивалась до его ладони своими пальчиками.

Да, он уже называл ее Асей. Про себя, конечно. А вслух звал Анастасией Филипповной. Хотя по документам звали ее Анджоли Де Лос Сантос. История, рассказанная Асей о своей жизни, глубоко тронула Александра Яковлевича и, хотя была в высшей степени удивительной, показалась ему не более невероятной, чем коротенькая история их любви.

Совсем маленькой девочкой Анастасия Филипповна, в ту давнюю пору еще Пороховщикова, жила с матерью, вдовой мелкого земского чиновника, в крохотном городишке в Бессарабии. Выросшему в столичном Санкт-Петербурге Александру Яковлевичу трудно было себе представить простые нравы и тишайший уклад жизни, царившие в дальнем захолустье на окраине империи. Но, поскольку речь шла об Асе, место, где она родилась и росла, казалось ему удивительным.

Однажды поздней весной, когда Асе шел четырнадцатый год, к ним в городок приехали цыгане. Услышав о расположившемся неподалеку, прямо за околицей, таборе, маменька строго-настрого запретила Асе выходить из дома. Всем известно, что цыгане крадут детей, особенно девочек ее возраста. И уж тем более с некоторыми м-м… изъянами. Таких детей они потом показывают на ярмарках за деньги, как диковинных животных. Цыгане и раньше часто появлялись в их городке, но тогда Ася была еще маленькой и боязливо жалась к маменьке, когда к их забору группкой подходили крикливые женщины в пестрых нарядах с детишками на руках.

Но теперь – совсем другое дело! Ася уже успела прочесть пушкинских «Цыган». Ни маменька, ни покойный папенька читать не любили, поэтому трудно сказать, откуда в доме взялась потрепанная книжка – альманах «Полярная звезда» чуть ли не полувековой давности. Ася не без трепета читала, как «цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют». Значит, именно здесь, прямо в степи за их скучным городком, происходили описанные Пушкиным удивительные события!

И совсем не были цыгане ни ужасными, ни опасными. А наоборот, были добрыми. Ася хорошо представляла себе «лай собак да коней ржанье», звуки табора, ночные запахи степи. В общем, она положила для себя непременно повидать цыган. Сделать это можно было только поздней ночью, когда маменька и их кухарка Матрена крепко заснут. Но так получалось даже интересней. Она вообразила себя молоденькой цыганкой, гуляющей под луною среди степных просторов. И юношу, следующего за ней, тоже представила. Совсем как у Пушкина.

– Наверное, – нежно проговорила Ася, глядя на Александра Яковлевича так, что он был заранее со всем согласен, – мне не следовало совершать столь легкомысленных поступков. Тем более вопреки воле маменьки…

Надо сказать, что маменька рассчитывала через несколько лет отдать ее замуж за сына богатого мясника. Сын этот был горбат и потому, по мнению маменьки, Ася могла составить ему прекрасную партию. Но Асе не хотелось замуж, тем более за горбуна-мясника…

Возможность отправиться в табор представилась Асе только через несколько дней. Ася дождалась, когда в доме все утихнет, накинула поверх легкого домашнего платьица старую накидку, растворила окно и задумалась, глядя на свои славные недавно купленные маменькой козловые башмачки. Ей показалось, что идти в них к бедным цыганам будет неловко: слишком уж эти башмачки новые и богатые. Поэтому Ася сняла с ног чулочки и решила отправиться к цыганам босиком. Ходить без башмачков оказалось ужасно неудобно и даже больно. Ася поняла это сразу, сделав несколько шагов по палисаднику. И удивилась: как же ходят безо всякой обувки и их кухарка Марфа, и все окрестные бедняки? На земле оказалось множество мелких камешков, веток и всякой колючей гадости, которой она раньше никогда не замечала. Но Ася отправилась дальше, стараясь не наступить в темноте на что-нибудь острое. Делать нечего, ведь иначе не почувствуешь себя настоящей цыганкой.

К счастью, до табора было рукой подать. Оказавшись за околицей, Ася почувствовала, что идти по степной пыли значительно приятней – и восприняла это как добрый знак. Она пошла быстрее и совсем уж скоро добралась до крытой парусиной кибитки, рядом с которой стояла распряженная лошадь. За кибиткой горел костерок, у которого сидели двое цыган. Вдруг что-то горячее и скользкое коснулось Асиной босой ноги. Подумав, что это змея, она чуть было не вскрикнула, но тут же увидела, что никакой змеи нет, а к ней ластится незаметно подобравшаяся маленькая лохматая собачка. Она погладила псину по жесткой, в колтунах шерсти – и вдруг подумала, что пришла к цыганам незваной. Пожалуй, с ее стороны было невежливо явиться вот так, без приглашения.

Сопровождаемая собакой, Ася сделала еще несколько шагов и замерла в нерешительности. От сидевших у костра цыган ее скрывала кибитка, и, наверное, было еще не поздно уйти восвояси…

– Наверное… – повторила Ася, склонив голову, но Александр Яковлевич успел заметить блеснувшую в уголке глаза слезу, – я была рождена не для тихой провинциальной жизни, а для приключений…

Александр Яковлевич горячо заверил Асю, что ни за что не оставит ее своим вниманием и заботой, а главное, какие бы страшные испытания ни пришлось ей пережить, он уверен: душа ее осталась чистой и прекрасной. Равно как и тело. Последнее, разумеется, Александр Яковлевич вслух не произнес, побоявшись показаться Асе вульгарным. Вместо этого, поддавшись знакомому всем влюбленным наитию, он попросил девушку взглянуть ему в глаза и прочесть там, искренен ли он. В ответ Ася горячей рукой пожала его руку. Стыдно признаться, но только усилием воли заставил он себя слушать рассказ девушки, потому что никакие признания не повлияли бы на его отношение к Асе. И это было сейчас самым главным.

А там, в таборе, Ася неожиданно услышала разговор, не предназначенный для ее ушей.

– Так что, Флейтист, – спросил сидевший лицом к Асе худой носатый цыган с жестким, заросшим щетиной лицом, – не свезло тебе, коли ты к нам явился?

– Э-э, – ответил второй, сидевший спиной, – почему не свезло, наоборот. Ты, Игнашка, совсем дурак, если такое говоришь. Мое дело – не твое, а твое – не мое!

– Ну да, – уныло согласился носатый цыган, – левое не правое, правое не левое, знамо дело. Только, – добавил он, помешав палкой в костре, – тебе что? Пришел да ушел, а кто в результате виноват? Игнат, бэро цыганский.

– Э-э, – повторил Флейтист, – а то, можно подумать, на вас и без моих дел грехов не хватает. Ты, что ли, один такой бэро, кому я плачу, чтобы сбить со следа тех, кто пустится в погоню? Есть среди моих друзей и цыгане, и иудеи, которых вы жидами зовете. И ведь что смешно? Верят, все верят! И про цыган, и про иудеев! Про вас говорят только, что вы детей, как коней, крадете. А вот про иудеев вовсе несуразное болтают. Дескать, кровь христианскую невинную они проливают ради праздников своих. И ничего, терпят иудеи, не жалуются, как ты, Игнашка!

Флейтист засмеялся, а Асе стало не по себе. Она сделала шаг назад, наступила босой ногой на что-то железное – холодное и острое… И, не удержавшись, вскрикнула. А собачка проклятая тут же залаяла навзрыд. Ася и сообразить ничего не успела, как перед ней оказались Флейтист и цыган Игнат.

– Но, поверьте, испугалась я напрасно! – торопливо заверила Александра Яковлевича Ася, увидев, как изменилось его лицо. – Если кого и следовало бояться, так только саму себя.

Увидев перед собой всего лишь маленькую девочку, Флейтист хмыкнул и, взяв Асю за руку, подвел к костру. Когда же разглядел ее лицо, то охнул и неожиданно упал перед ней на колени. Ася была так испугана и поражена, что беспрепятственно позволила ему подползти к ней ближе и припасть, склонившись до земли, твердыми горячими губами к ее пыльным босым ногам. Цыган Игнат оторопело смотрел на Флейтиста выпученными глазами.

– Ах, барышня, – воскликнул наконец Флейтист, поднимая голову, – чудесная вы моя, барышня! Мара-Марена! Сама пришла! Ну не чудо ли?! Кизмет! Кизмет!

– Тогда я ничего не могла понять, – Ася ласково поглядела на Александра Яковлевича. – Но позже, в своих странствиях, я узнала слово «кизмет» и до конца поняла его смысл. Кизмет – это судьба, рок, но только совсем не обязательно злой рок. Просто есликизмет, то уж противиться ему нельзя совсем, только хуже сделаешь. И себе хуже, и другим.

– Кизмет, – мечтательно повторил Александр Яковлевич. Это диковинное слово показалось ему восхитительным и тревожащим, как сидящая рядом девушка. Вот уж воистину – судьба! – Но продолжайте, продолжайте!

Там же у костра рассказал Флейтист сказочную историю. Ася была в этой сказке главным действующим лицом. И не какой-нибудь девочкой-цыганкой, как в поэме у Пушкина, а настоящей королевой.

– Но самое удивительное, что ни единым словом не соврал Флейтист, – Ася тревожно взглянула на Александра Яковлевича, словно проверяя, верит ли он. – Все обернулось именно так, как он рассказывал мне тогда, у цыганского костра. Ну или почти так…

Ася замолкла. Любящим сердцем Александр Яковлевич понял, что ей трудно продолжать, и, удивляясь своей смелости, сам взял ее за руку. Ася благодарно улыбнулась. На этом валком неказистом пароходике с ним происходили сказочные и в то же время простые с виду вещи.

– Вам я могу это доверить, – Ася потерла пальчиком переносицу и улыбнулась. – Чуть позже узнала я, что наша с вами общая особенность – вовсе не недостаток. Говорят, что когда-то давным-давно упал на землю с невероятной высоты и разбился прилетевший неведомо откуда огромный кусок хрусталя. Крупные осколки ушли глубоко в землю, а вот мелкие, незаметные и невесомые, до сих пор носятся в воздухе. А когда попадают в глаза новорожденному, то он оказывается отмеченным Знаком Третьего. Так это называют знающие тайну монахи. Потому что разведенными в стороны глазами можно научиться видеть такое, что другим не видно. А еще будто бы у этого человека появляются и другие необычные способности…

Рассказала Ася, как, переодев ее мальчиком, Флейтист в ту же ночь уехал с ней из городка. Конечно же, маменька напрасно боялась, что Асю станут показывать на ярмарках. Или, чего хуже, польстятся на ее невинность. Наоборот, относился к ней Флейтист, как к настоящей королеве, уважительно и услужливо, насколько позволяли обстоятельства их путешествия.

После долгих странствий Флейтист привез Асю в город Иерусалим.

Много приключений – странных, а порой и просто невероятных, – пришлось пережить ей в этом городе. Хоть и великом, но маленьком и грязном, летом душном, а зимой пронзительно холодном. Чтобы рассказать обо всем, потребовалось бы, наверное, несколько недель.

– Я совсем не хочу что-нибудь от вас скрыть! – воскликнула Ася, и Александр Яковлевич вздрогнул от нехорошего предчувствия. – Но знайте: то, что случилось со мной, наверное, до сих пор великая тайна, да и… – Она подняла на Александра Яковлевича милые улыбающиеся глаза. – Впрочем, кизмет… Я знаю, вы мне поверите!

Каждый год в сентябре привозил Флейтист в Иерусалим детей. В миссию Ордена Храма. Принимали их там с большим почетом. Особенно отличали монахи девочек Асиного возраста. А перед ней самой и вовсе благоговели и, как и обещал Флейтист, звали королевой и Марой-Мареной. Хотя, к ее удивлению, разместили ее не в роскошных покоях, а в крохотной комнатке-келье. Единственное окошко выходило во внутренний дворик, столь тесный, что росшее там корявое фиговое деревце совершенно заслоняло дневной свет. Изредка во дворик заглядывал большущий рыжий кот и подозрительно косил глазом на прильнувшую к окну Асю…

Кормили Асю тоже не по-королевски – пресным хлебом, финиками и водой, чуть подкрашенной красным вином. Впрочем, Ася

– Был среди монахов один, звали его брат Даниэль Фиктульд…

Ася поморщилась, пытаясь то ли вызвать в памяти образ этого человека, то ли, наоборот, отогнать его. Брат Даниэль был еще не стар, хотя уже и не молод, и ему были открыты самые сокровенные тайны ордена. По крайней мере, так казалось Асе. Потому что остальные монахи оказывали ему знаки внимания, которыми пренебрегали, общаясь между собой. Ася часто ловила на себе его ласковые, но полные почтительности взгляды, когда он приносил ей пищу.

За те несколько месяцев, что Ася провела в миссии ордена, монахи посвятили ее во множество своих великих таинств. Ася принимала участие и в удивительных службах, проводимых в полнолуние на крыше старинной башни, высоко над спящим великим городом. К сожалению, многого из того, во что ее посвящали, Ася совсем не поняла. Ей казалось, что и сами монахи лишь силились понять смысл древних знаний, бесконечно повторяя одни и те же заклинания и ритуалы. Но все равно то, что они делали, было красиво и таинственно, и благовонные курения, которые дымились в ее честь, пахли восхитительно. А уж отводимая Асе роль королевы была просто головокружительной. Потому что однажды довелось ей как будто и взаправду вознестись высоко-высоко надо всеми, прямо к луне, и оттуда по-королевски взирать на букашек-монахов, которые, распростершись далеко внизу, истово целовали ее босые ноги.

Да, так было. До того момента, пока…

Пока однажды глубокой ночью брат Даниэль без стука не вошел в Асину комнатку. Необычно резким тоном он потребовал, чтобы Ася немедленно проснулась, и когда девушка встала с кровати, объявил, что сейчас она узнает, ради чего привезли ее в священный город. И чуть помедлив, спросил, известно ли ей, что такое страх. Ася неуверенно кивнула. Брат Даниэль усмехнулся в свои узкие, словно отточенные усы и сказал, что имеет в видунастоящий страх.И когда девушка пожала плечами, не зная, что ответить, зверем кинулся на нее, разорвал грубую ночную рубаху так, что она свалилась на пол, оставив Асю совершенно обнаженной и…

Никогда Александр Яковлевич не подозревал, что способен на смертоубийство. А сейчас понял, что этого проклятого монаха мог бы убить, не задумываясь. Растерзать голыми руками.

– Нет-нет, – Ася успокаивающе погладила Александра Яковлевича по руке, – напрасно вы протакоеподумали!

То, что рассказала ему Ася дальше, было еще страшнее, чем Александр Яковлевич мог себе вообразить. Даниэль Фиктульд толстой пальмовой веревкой безжалостно связал своей несчастной жертве руки и ноги…

– Вы очень добрый и хороший, – Ася снова сжала своей маленькой ручкой ладонь Александра Яковлевича и уже не выпускала, – но только должны понимать, что судьба моя необычна и очень отличается от судеб других барышень, с которыми вы, должно быть, привыкли вести знакомство… И кроме того, – с очаровательной непоследовательностью добавила она, – откуда же мне было знать, что я встречу вас? Кизмет…

Александр Яковлевич ни с какими барышнями вести знакомство не привык. Он окончательно уверился, что Ася – его Ася! – существо действительно необычное. Судорожным движением Александр Яковлевич проглотил застрявший в горле ком и попытался улыбнуться. Кизмет!

…Брат Даниэль схватил Асю на руки и понес куда-то в темноту. Не привыкшая к такому обращению девушка почти не сопротивлялась и лишь содрогалась от стыда, не имея возможности прикрыть свою наготу руками. А брат Даниэль, пробежав по узкому коридору, выскочил в тот самый крошечный дворик, потом, толкнув ногой калитку, в другой, значительно больший, и поставил Асю на ноги в центре двора. И тотчас же другие более грубые руки подхватили ее и затащили на возвышение. Только спустя несколько минут поняла Ася, что привязана к столбу и ногами упирается в вязанки колючего хвороста. А вокруг в мертвенном молчании стоят темные фигуры монахов. Лица их были упрятаны в капюшоны так глубоко, что колеблющийся свет факелов, которые они держали в поднятых руках, лишь изредка освещал то бледные подбородки, то горящие глаза. Своей неподвижностью они напоминали статуи. И только один – низенький и горбатый монах с жутким, перекошенным усмешкой лицом двигался, набирая черпаком на длинной ручке темное масло из большой деревянной кадушки и поливая им хворост.

– Мара-Марена, – раздался голос, но Ася не могла сообразить, кто именно говорит с ней, – понимаешь ли ты, что избрана? Понимаешь ли, что тебе сейчас предстоит огненное посвящение, пройдя через которое послужишь ты великому делу, и откроется тебето, что сокрыто?Обещаешь ли ты отдать его нашему великому ордену?

По мере того как Ася осознавала происходящее с ней, ужас, непередаваемый словами смертный ужас охватывал ее все сильнее и сильнее, лишая воли и возможности соображать. Впрочем, в какое-то мгновение Асе показалось, что все это происходит не с ней. Она увидела себя со стороны и почувствовала, что на самом деле эта обнаженная, приговоренная к сожжению девушка – вовсе не она, Ася, а королева Мара-Марена.Настоящейже Аси вроде как и нет. Но все-таки она есть, потому что больно впиваются веревки в скрученные за спиной руки и острые сухие ветки причиняют боль ногам.

А отвратительный горбун все подливал и подливал густое остро пахнущее масло, и в тишине слышно было, как он бормочет и цокает языком, подправляя сползшие связки хвороста. И тогда ужас стал таким непреодолимым, что с негромким хлопком лопнул и разлетелся где-то высоко над головой несчастной Мара-Марены. И тут же услышала она голос брата Даниэля – близкий, словно шепчущий ей на ухо.

– Бойся, королева, бойся! – вкрадчиво говорил ей брат Даниэль. – Смертельный страх – это ключ. Ключ к двери, за которойнаходится то, что сокрыто. Но только единицы могут им воспользоваться. Ты должна открыть эту дверь! Ну, Мара-Марена! Только не медли, а то сгоришь заживо…

В отчаянии и надежде приподняла Ася голову, но тут же, увидев, как сужается вокруг нее кольцо монахов с факелами, потеряла сознание. А очнулась уже в постели. Но не в своей полутемной келье, а в большой светлой спальне. И кровать была большая, с балдахином, каких Ася никогда раньше не видела.

Потом выяснилось, что ее нашел лежащей без сознания на одной из узких улочек Старого города богатый аргентинский землевладелец Армандо Де Лос Сантос, приехавший в Иерусалим поклониться Гробу Господню. Он забрал пораженную жестокой нервной горячкой Асю с собой в Аргентину, в город Буэнос-Айрес.

– Ну а что случилось дальше, – Ася грустно улыбнулась, и сердце у Александра Яковлевича безнадежно упало, –

Александр Яковлевич ни на секунду не усомнился, что бедная Ася стала жертвой шайки негодяев, включая и этого аргентинца, Де Лос Сантоса, воспользовавшегося беспомощным положением девушки.

– А кизмет, помните? Напрасно вы тотчас же разуверились в нем. Коли вы в кизмет не верите, так и он от вас может отвернуться.

Ася рассмеялась, да так весело, что у Александра Яковлевича вдруг стало легче на душе.

«Главное-то, – подумалось ему, – главное не в прошлом, а в том, что будущее ее теперь накрепко связано с ним. А уж он больше никому не позволит…»

Александр Яковлевич, забывшись, крепко сжал нежную Асину ручку.

– Да что же это? Вы совершенно неправильно догадались! – воскликнула Ася, вырывая руку и даже как будто сердясь на Александра Яковлевича. – Де Лос Сантос, конечно, оказался негодяем, но совершенно в другом смысле.

Только в Аргентине Ася узнала, что монахи продали ее Де Лос Сантосу, пообещав ему, что, пройдя огненное испытание, девушка стала настоящей Мара-Мареной. Хотя честно признались, что открыть дверь, ведущуютуда, ей оказалось не по силам.

Глава вторая

Александр Яковлевич был настолько поглощен Асей и ее историей, что прибытие в Одессу застало его врасплох. Он не на шутку растерялся, сообразив, что совершенно не представляет, как им с Асей быть дальше. До их встречи Ася собиралась вернуться к маменьке, справедливо полагая, что возвращение блудной дочери в образе Анджели Де Лос Сантос будет по достоинству оценено и Ася получит полное прощение. Теперь же, встретив Александра Яковлевича, она и сама не знала, что делать. Душа Александра Яковлевича рвалась на части. Ах, как хотелось ему сейчас же отправиться вместе с Асей в Бессарабию! Бросились бы они к маменьке в ноги, получили бы родительское благословление, а после увез бы Александр Яковлевич Асю в Санкт-Петербург, к своим. Конечно, курса наук он не окончил, но как-нибудь все бы устроилось. Вот уж воистину кизмет!

Но тут же вспоминалось Александру Яковлевичу лицо фон Берга и миссия, отказаться от которой, пожалуй, было бы решительно невозможно. Да и, кроме того, денег, у Александра Яковлевича почти совсем не было, и потому рассчитывать он мог только на щедрость господина Кашкина. А тратить выданные казенные деньги на что-либо, кроме поездки в Петербург, было бы просто непорядочно.

Наверное, он мог бы просить денег у родных. Но, во-первых, было легко предсказать реакцию отца, когда тот узнал бы, что сын сбежал из Германии из-за подозрения в убийстве и находится в Одессе с неведомо откуда взявшейся невестой. А во-вторых… фон Берг существовал не сам по себе, за ним стояло грозное Третье отделение, иметь дело с которым было куда опаснее, чем с отцом. А тут еще не подозревавшая о его трудностях Ася то и дело спрашивала Александра Яковлевича, куда же они теперь отправятся, тем самым усугубляя и без того отчаянное положение.

В порту обнаружилось, что они оба путешествует налегке. Дамская сумочка да небольшой потертый кожаный баул – это был весь Асин багаж. Исходя из этого наблюдения, Александр Яковлевич пришел к грустному выводу, что даже если бы он решился отправить Асю домой одну, то денег на это предприятие у нее все равно не было. Но Александр Яковлевич теперь и не мог позволить ей тратиться. Ведь он мужчина и ее защитник! Следовательно, он и должен заботиться о ее благополучии.

В Одессе, как и в Константинополе, было по-летнему тепло и солнечно. Даже не верилось, что уже начало зимы. Они стояли у подножия широкой лестницы, ведущей от берега вверх, в город. Ася рассказывала ему что-то занятное о Буэнос-Айресе, но Александр Яковлевич ее не слышал. Он мучительно размышлял над тем, что же делать дальше. И снова вспомнились ему рассуждения фон Берга о Третьем пути. Получается, первое его побуждение – уехать с Асей к ее маменьке, второе – каким-то образом отправить ее домой одну, а самому добираться до Петербурга, как и было условлено с фон Бергом. А какое же третье?

И снова решение нашло его само. Задумавшись, Александр Яковлевич засунул руки глубоко в карманы пальто, и в правом тут же наткнулся на что-то твердое и холодное. Перстень! Как же он мог позабыть?! Ведь если верить Мордку, стоит этот перстень огромных денег. Конечно, достался он Александру Яковлевичу не совсем честным путем, а уж как оказался в кармане принесенного фон Бергом пальто, и вовсе непонятно. Но коли так, то…

Асин баул был хоть и невелик, но тяжел. С Александра Яковлевича семь потов сошло, пока он нес его вверх по лестнице. Но зато наверху, на бульваре, Ася так покорно согласилась подождать его с вещами на лавочке, что Александр Яковлевич почувствовал совершеннейшее удовлетворение от взятой на себя роли. Не переставая оглядываться на оставшуюся на скамейке под облетевшей акацией Асю, он зашагал по оживленной улице в сторону центра. Судя по витринам магазинов, выглядевшим вполне по-европейски, где-то неподалеку должна была находиться и лавочка ювелира.

И действительно, не прошел Александр Яковлевич и ста шагов, как обнаружил небольшую вывеску, гласящую, что в узком проеме между двумя нарядными трехэтажными зданиями «имеет место быть продажа, починка, а также и скупка золотых и серебряных украшений». Отчего-то чувствуя себя чуть ли не преступником, Александр Яковлевич, прежде чем шагнуть в проем, оглянулся – и увидел на противоположной стороне улицы солидную медную табличку конторы присяжного поверенного Кашкина Г. А.

Александр Яковлевич всплеснул руками. Господи, да как же он сразу-то не сообразил?! Господину Кашкину можно объяснить, что случилось непредвиденное, и, прежде чем отправиться в Петербург, он вынужден заехать в Бессарабию. Благо от Одессы до нее рукой подать, следовательно, круг получится небольшой. А после продажи перстня они и в деньгах-то нуждаться не будут! Вот он,Третий путь!

С легким сердцем Александр Яковлевич перешел дорогу и открыл тяжелую дверь адвокатской конторы. Прихожая была отделана темными дубовыми панелями, а пахло в ней, как и во всяком присутственном месте, навощенными полами, слежавшимися бумагами, сургучом и табаком. Тут же появился молодой парнишка в больших коленкоровых нарукавниках, натянутых на рукава несвежей белой рубахи чуть ли не по самые плечи.

– Вы… – растерянно спросил парнишка, – вам, собственно, кого?

«Однако странный вопрос для конторского служащего», – подумал Александр Яковлевич.

Вслед за парнишкой в прихожей появился невысокий полный господин с мягкими благодушными чертами лица.

– Господин Кашкин? – спросил Александр Яковлевич. – Я к вам от барона фон Берга.

Вместо того чтобы понимающе кивнуть, Кашкин как-то странно скривился и зачем-то засунул пухлую руку во внутренний карман сюртука.

– Да-да, конечно, – наконец проговорил он, глядя куда-то за спину Александра Яковлевича.

Александр Яковлевич невольно обернулся. Стеклянную половину двери снаружи, заслоняя дневной свет, загораживала чья-то

– Да вы проходите, проходите! – Кашкин указывал куда-то в глубь прихожей. – В моем кабинете нам будет удобней.

Краем глаза Александр Яковлевич отметил усмешку стоявшего сбоку парнишки в нелепых нарукавниках. От него исходила опасность. Совсем как тогда, в Италии, когда их с фон Бергом остановили на улице бандиты. Но там рядом был барон. Теперь же Александр Яковлевич мог рассчитывать только на себя. Он не понимал, что происходит, просто чувствовал опасность. Хотя стояло яркое солнечное утро и по улице, в двух шагах от него, неторопливо прогуливалась солидная публика. А там, на бульваре, на лавочке его ждала Ася…

– Ну-с, – Кашкин нетерпеливо двинул рукой, – может, все-таки поговорим? Пойдемте, пойдемте! Ну отчего вы такой нервный, право слово!

Александр Яковлевич прошел вслед за Кашкиным по коридору, ощущая спиной присутствие парнишки в нарукавниках.

Окна большого кабинета выходили во двор с наглухо запертыми высокими воротами. За ними виднелась все та же центральная улица. Кашкин сел за большой стол спиной к окну и указал Александру Яковлевичу на кресло для посетителей. На столешнице перед ним стоял недопитый стакан чаю в тяжелом потемневшем подстаканнике.

Александр Яковлевич вздрогнул. Снова этот чай! Теперь только кота рыжего не хватает, чтобы совсем свести его с ума…

– Позволите узнать имя-отчество? Александр Яковлевич? Прекрасно! – Кашкин поправил на столе какую-то бумагу и снова нехорошо скривился. – Так что же вас просил передать мне милейший Ксаверий Иванович?

То, что Кашкин назвал фон Берга так запросто, несколько успокоило Александра Яковлевича. Не тот человек фон Берг, чтобы кто попало знал его имя и отчество. Но, по-видимому, некоторое колебание на лице Александра Яковлевича все же отразилось.

– Да вы зря беспокоитесь! Дело наше, сами понимаете, непростое, иной раз приходится знаться черт знает с кем, уж простите. Ну и, само собой, – Кашкин указал на дверь кабинета, – принимаем меры предосторожности, так сказать.

Александр Яковлевич невольно повернул голову к двери, но по пути взгляд его зацепился за темное пятно на бежевых обоях, которыми были оклеены стены кабинета. Словно бы маляр, окунув в краску большую кисть, изо всех сил мазнул ею, не заботясь о разлетевшихся брызгах. Пятно было совсем свежим.

«Да ведь это кровь», – внутренне ахнул Александр Яковлевич.

– Ну-с, – сказал Кашкин, – давайте-ка теперь всерьез поговорим. Вы человек, как я вижу, совершено посторонний, в деле оказавшийся случайно и, скорее всего, просто сбитый с толку нашим с вами общим знакомым. Нет-нет, не подумайте чего! – Кашкин улыбнулся, но тут же стер с лица улыбку. Вместе с ней исчезло и благодушие. – Не в моих правилах дурно говорить о коллегах. Тем более за глаза. Ксаверий Иванович фон Берг – замечательный человек и прекрасный офицер. Его, кстати, у нас Пруссаком зовут за педантичность и въедливость. Но… мечтателен и доверчив чрезвычайно. Эти качества хороши для барышень на выданье, знаете ли. А для служащего Третьего отделения они лишние. В результате позволил себе наш барон увлечься и, вместо того чтобы исполнять свои непосредственные обязанности перед царем и Отечеством, занялся какой-то, уж извините, глупой теорией. Да и вас, как вижу, подбил…

– Послушайте, господин Кашкин! – перебил его Александр Яковлевич. Он не мог позволить этому толстячку обижать фон Берга. И уже совсем невозможно было поверить, что порученная ему государственная миссия – всего лишь фантазия барона.

– Нет, это вы послушайте! – возвысил голос Кашкин, и лицо его тут же превратилось в маску. – Во-первых, никакой я не Кашкин, а глава специального отдела Первой экспедиции Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Василий Алексеевич Трубецкой. А во-вторых, вы, юноша, плохо себе представляете, в какую историю оказались замешаны. И чем это вам грозит, тоже не ведаете.

Александр Яковлевич похолодел. Ему стало по-настоящему страшно. И в то же время… странным образом ему хотелось думать, что все еще может быть в порядке; что это просто недоразумение. Сейчас оно каким-то образом разрешится и он выйдет обратно к людям, к ждущей его на бульваре Асе. Что-то такое отразилось на лице Александра Яковлевича, отчего Трубецкой, совсем как фон Берг, вдруг резко сменил тон и укоризненно покачал головой:

– Впрочем, что же это я? Все это наши внутренние дела, к коим вы и не причастны вовсе. То есть, как я понимаю, Пруссак вас каким-то макаром запутал или запугал. Может, даже что-нибудь эдакое, – Трубецкой неопределенно помахал пухлой ручкой, – романтическое вам представил. Возможно, дама какая-нибудь тут замешана. Да что это я? Не какая-нибудь, а уж, наверное, молодая и красивая. Ну? Угадал?

Трубецкой азартно подался вперед, цепко вглядываясь в лицо Александра Яковлевича. Александр Яковлевич подумал об Асе, терпеливо ждавшей его на скамеечке… Правда, была еще другая женщина, погибшая авантюристка, но… А что если встреча с Асей тоже устроена фон Бергом? Нет-нет, это невозможно! Потому что тогда придется допустить, что нет никакогокизмета, а есть только еще одна служащая Третьего отделения. Поверить в такое Александр Яковлевич категорически отказывался.

– Ах, молодой человек, молодой человек! – Трубецкой мечтательно улыбнулся. – Впрочем, не так давно я и сам был молод. И тоже верил. И знаете ли, даже гордился оригинальностью и самостоятельностью мышления. Самонадеян был. Боже, говорил, не давай мне ничего, а только отними у меня сомнения. Как какой-нибудь протопоп Аввакум. А на деле – сопляк-с и ничего более…

Трубецкой помолчал, как будто раздумывая, следует ли продолжать, а потом показал коротким пальцем на пустую столешницу:

– Недавно в докладной Его Величеству один умный человек, генерал, – палец Трубецкого вознесся вверх, – написал, что умственный желудок общества не в состоянии переварить последних нововведений. Позвольте, как же так? Ведь нововведения-то как раз в угоду господам либералам сделаны! А они их, видите ли, не переваривают! Но ведь, простите, на то и касторка придумана. Так нет же, мы в мистику ударились! И со всех сторон… да что там, в своем же собственном учреждении мистификаторы завелись. А тут еще вы, молодежь прекраснодушная! И вот, вместо того чтобы серьезно работать, приходится заниматься всяческой чепухой. Покушение, видите ли, готовится на здешнего градоначальника Гудим-Левковича Сергея Николаевича. И этот ваш Кашкин, представьте, оказался замешан. Нет, конечно же, непременно нужно пресечь, и пресекаем, как видите, но… тут другое, тут страшнее. Тут ведь на империю покушаются!

Пухлым кулачком Трубецкой с досады стукнул по столу. Дзинькнул о подстаканник хрустальный стакан – и тут же дзинькнул еще пронзительней, потому что вдруг дрогнул и зигзагом ушел из-под ног пол в кабинете, а из-за забора плеснула нестерпимо яркая даже в свете солнца волна. Александру Яковлевичу показалось, что тяжелый жестяной звук

Трубецкой замер в неудобной позе, чуть пристав со стула. И вместе с ним замерла, как будто ошиблась дверью, влетевшая в кабинет ослепительная волна. Изогнутые ятаганами куски оконного стекла повисли в воздухе. Один из них – самый острый – нацелился прямо в спину Трубецкого. Оранжевый солнечный зайчик, вспыхнувший на его неровной грани, ослепил Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул, отвернулся от режущего глаза света, и тут только сообразил, что он, кажется, единственный, кто сохранил способность двигаться в этом внезапно застывшем, потерявшем звук мире. Впрочем, мир был не вполне застывшим: кусок стекла, нацеленный на Трубецкого, как оказалось, не висел в воздухе, а очень медленно, но неуклонно двигался, приближаясь к его спине. Да ведь еще немного и…

Александр Яковлевич хотел было вскочить на ноги, но и ноги его, и руки, и спина сделались очень тяжелыми, почти чугунными… Так что у него получилось не вскочить, а выползти из кресла. Неподъемные ноги не желали отрываться от пола, и Александру Яковлевичу пришлось волочить их, но даже это оказалось неимоверно трудным делом. Самое ужасное заключалось в том, что Александр Яковлевич чувствовал: никак он не поспевает туда, за спину Трубецкого, чтобы отвести проклятый осколок, которому лететь оставалось совсем немного: вот-вот он вопьется в спину живого еще человека, делая егонеживым.

Наклонившись вперед, как будто навстречу сильному ветру, Александр Яковлевич медленно двигался к окну, до которого и было-то всего три-четыре шага, пытаясь дотянуться чугунными руками до проклятого осколка. И видел, как у Трубецкого ползут вверх брови, кривятся полные губы и глаза делаются испуганными и несчастными.

Александр Яковлевич с трудом добрался до стола и, поняв, что обойти его недостает ни сил, ни времени, повалился прямо на столешницу, с ужасом представляя, как глубоко вонзается осколок в спину Трубецкого, как в такт судорожно работающему сердцу фонтанчиками выплескивается кровь… До хруста, до боли выворачивая левую руку, Александр Яковлевич потянулся к проклятому осколку, но не достал, хотя оставалось совсем немного. Тогда правой рукой он оттолкнулся от края столешницы – так, что тело повисло в воздухе, – и достал-таки! Но как ни наваливался Александр Яковлевич на горячий осколок, тот продолжал свое страшное движение и уже почти касался спины Трубецкого чуть ниже лопатки и левее позвоночника – там, где сердце. Александру Яковлевичу даже показалось, что он видит, как встали дыбом волоски добротного сюртучного сукна, которое сейчас распорет свирепый стеклянный клюв… Александр Яковлевич всей ладонью уперся в упрямый осколок и с облегчением почувствовал, что тот поддался, чуть-чуть отклонился в сторону.

В то же мгновение в застывший мир вернулись звуки: в ушах Александра Яковлевича один за другим как будто бы начали взрываться огромные мыльные пузыри. И снова все пришло в движение. Трубецкой рухнул на столешницу, сметая на пол стакан, во все стороны полетели осколки, в разбитое окно с улицы ворвались крики. Александр Яковлевич уже не мог бы сказать наверняка, привиделся ли ему застывший мир или все это случилось на самом деле. Ужасно болело левое плечо, но возможно, что он ушиб его при падении на пол. Правда, непонятно, почему он оказался под окном, за спиной Трубецкого, хотя до взрыва – а в том, что это был взрыв, не оставалось никаких сомнений, – Александр Яковлевич сидел в посетительском кресле с другой стороны стола. Впрочем, обо всем этом Александр Яковлевич задумался позже, уже в поезде, везущем его в Петербург.

А тогда, после взрыва, Трубецкой исчез, даже не взглянув на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич немного посидел на полу, приходя в себя. А потом встал, огляделся и вышел из конторы на улицу. Никто ему теперь в этом не препятствовал, да он никого и не встретил на своем пути. Александр Яковлевич был в каком-то странном сомнамбулическом состоянии. Когда-то, впервые посетив анатомический театр в Гейдельберге, он дивился препаратам младенцев, помещенных целиком в банку с формалином. Он тогда долго разглядывал эти диковинные существа. У одного из них припухлые веки были чуть приоткрыты и в щелку проглядывал вполне осмысленный человеческий глаз, смотрящий прямо на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул и представил себе, как видится этому младенцу, сидящему в формалине, мир вокруг него.

Сейчас Александру Яковлевичу казалось, что он и сам помещен в банку и отстраненным взглядом через густой формалиновый раствор рассматривает происходящее там, за стеклом. Он даже не почувствовал запаха гари в прихожей присяжного поверенного, не заметил разбитых в щепки парадных дверей, через которые совсем недавно входил в этот дом. Александр Яковлевич попытался было вспомнить какие-то наставления фон Берга, но не смог, и безучастно, будто все это его совсем не касалось, махнул рукой.

На улице перед входом в контору уже собралась возбужденная толпа. Польщенный общим вниманием извозчик в синей поддевке, размахивая руками, рассказывал, бесконечно повторяя слово «значит» и все время сбиваясь на крик.

– Значит, барышня, молоденькая такая. Вот же, ну значит, гимназистка совсем! А тут, значит, баул, видать, тяжеленный у ей. Идет себе. Я, значит, к ней, дескать, барышня, дозвольте помочь. А она как зыркнет на меня! А глаза-то, значит, в разные стороны! Я, значит, так и сел. А тут как раз пролетка. Ну и, значит, ка-ак швыранет она бонбу… Это в бауле-то, значит, бонба была! Слава те Господи, вроде, не убило никого! Вот, значит, только лошадка моя сильно испужалась. А куда она потом подевалась, барышня эта, этого, значит, сказать не могу, больно страшно стало, когда бабахнуло. Лошадка-то убежала, а я, значит, прям наземь упал.

Толпа прибывала на глазах и волновалась все сильнее. Извозчика дергали за рукав, требуя объяснений. Тот закатывал глаза и крестился на все стороны. Ему уже перестала нравиться взятая на себя роль очевидца; он дернулся было, чтобы уйти, но неожиданно подскочивший плотный господин в новомодном котелке крепко ухватил его за руку. Толпа взревела: «Полиция!» Но ни полиции, ни городовых в толпе отчего-то видно не было. Зато из задних рядов протиснулись вперед какие-то мо́лодцы в картузах, извозчика толкнули в спину, а один из них, коротко размахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

– Да за что же меня-то?! – широко разевая окровавленный рот, обиженно взревел извозчик. – Девку, вон, барышню-то ловите! Которая с глазами. Она, значит, ту бонбу бросила!

Грязным пальцем он указывал куда-то поверх голов окруживших его людей. В толпе тут же возникли воронки. Искали барышню-бомбистку. Кто-то крикнул: «Вот, глядите, поймали!» – и мо́лодцы в картузах бросились на крик. Толпа раздалась и вытолкнула вперед побледневшую до

– А-а! – заголосила вдруг вывинтившаяся из-за спин баба в плюшевой жакетке. – Безвинных людей убивать?! Дитёв убивать! – И совсем потеряв голову, завизжала дурным голосом: – И-и-и-ироды!..

Не переставая кричать, баба протянула к девице руки со скрюченными пальцами и рванула на ней платье. В образовавшуюся прореху выплеснулась розовая, неожиданно пышная обнаженная грудь. Девица неуклюже пытаясь втиснуть грудь обратно, затравленно оглядывалась, словно искала кого-то в равнодушной толпе, и беззвучно шевелила белыми губами. Мо́лодцы нехорошо загоготали. Александр Яковлевич увидел, как стоявшая рядом нарядно одетая дама средних лет вдруг закатила глаза, вскрикнула и боком стала оседать на мостовую. Юбки у нее некрасиво задрались, обнажая кружевные панталоны. Ей никто не помог: другие прилично одетые дамы и господа торопливо выбирались из толпы.

– Да не та это! – вдруг визгливо закричал извозчик, стараясь ослабить хватку господина в котелке. – Другую держите! Во-он ту, говорю же, с глазами!

Вместе со всеми Александр Яковлевич повернул голову и среди мельтешения чужих взволнованных лиц неожиданно увидел Асино лицо, очень серьезное и отстраненное и от этого показавшееся чужим. Александр Яковлевич сразу же вынырнул из своего формалина и бросился к ней, готовый, если нужно, проложить себе дорогу кулаками. К его удивлению, толпа покорно расступилась, и Александр Яковлевич уже потянулся было, чтобы взять Асю за руку и вывести из этой страшной толпы. Ася, увидев его, обрадовалась, улыбнулась и опять стала родной. Александр Яковлевич просиял. Но тут его грубо оттолкнули, а Асю – его Асю! – схватили чьи-то сильные и безжалостные руки.

– Убивцы! – надсаживалась где-то рядом баба в жакетке. – Безбожники! Наемники жидовские! Да чё вы стоите?! Рвать ее в куски, чтоб другим неповадно было!

– А-а-а! – качнувшись, отозвалась толпа. – Рвать!

И снова почувствовал Александр Яковлевич, что исчезли все звуки и мгновенно налилось чугуном его тело. Только на этот раз мир не застыл, а, наоборот, люди вокруг стали двигаться с невероятной скоростью, и ему, Александру Яковлевичу, никак было не поспеть за ними. Все виделось каким-то размазанным и искривленным. Как будто сквозь густые слезы. А может, и действительно плакал Александр Яковлевич. Плакал, пытаясь сбросить с ног чугун и спасти свою Асю – глупую девочку, неосторожно забравшуюся в толпу, вместо того чтобы спокойно сидеть на лавочке…

Вдруг, каким-то чудом, Ася снова оказалась совсем рядом. Александр Яковлевич даже не удивился, а только очень обрадовался. Ася хоть и была бледна, но улыбалась почти безмятежно. Воистину, кизмет!

– Помните, как в сказках бывает? – Как ни в чем не бывало Ася вложила свою невесомую ручку в ладонь Александра Яковлевича, и он сразу же почувствовал, что его рука стала легкой и теплой, словно ей передалось тепло Асиной руки. – В тех самых, где влюбленные жили долго и счастливо? А потом умерли в один день? Помните? А что если жить очень счастливо, но совсем недолго? Совсем-совсем недолго? Хотите?

Александр Яковлевич еще ничего не успел понять и только увидел, что Ася достает из стоявшего у ее ног саквояжа – да как же она донесла-то сама такую тяжесть! – нечто, завернутое в плотную коричневую бумагу.

– Брат Даниэль, помните, я вам еще на пароходе рассказывала? – Ася крепче сжала руку Александра Яковлевича, – так вот, он мне говорил и повторял, чтобы запомнила: в этом мире всегда есть два пути. Жить долго или коротко, хорошо или плохо. Время от времени открывается нам и Третий путь. Но не все достойны пройти его. Ох, не все!

Александр Яковлевич вздрогнул. Да как же так? Этот мерзкий брат Даниэль говорил Асе то же самое, о чем ему, Александру Яковлевичу, говорил фон Берг! Может ли такое быть? Но тут же встревоженная мысль его оборвалась, исчезла без следа. Потому что Ася крепко прижалась к нему всем своим тоненьким горячим телом и доверчиво посмотрела снизу вверх чудными разбежавшимися в стороны глазами.

– Знаете, ведь это очень важно, что ты думаешь и ощущаешь в самый последний момент перед смертью. Я вам давеча не сказала, о чем думала, когда монахи хотели меня сжечь. Хотела, да постеснялась. А мне привиделось, что рядом со мной были вы. Да-да, вы! Вот как сейчас. Только я тогда не знала, какой вы. Теперь знаю. И это чудо… Но, – потершись щекой о его пальто и вздохнув, продолжала Ася: – чудеса, они очень-очень капризные. Прямо беда с ними. И живут они в узеньком пространстве между жизнью и смертью. Только там – и больше нигде. Это я точно знаю. Вот вы скажите, отчего раньше, в древности, чудеса случались часто, а теперь почти никогда?

Ася на секунду оторвалась от Александра Яковлевича, переложила пакет из руки в руку и снова прижалась к нему:

– Да оттого, что раньше в ходу была кровь, много крови. Теперь вот нет, теперь водой крестят. А тогда – кровью, человеческой кровью. Мне в Аргентине рассказывали: жил там когда-то давно мудрый народ. Они вырезали у людей сердца и приносили в жертву богам. Кажется, вот ведь варвары, правда? Но нет, всё не так! У них те, кому вырезали сердце, они… они сами просились в жертвы. Потому что, понимаете…

Ася вдруг запнулась, ее лицо исказила неузнаваемо меняющая его гримаса. Она снова отпрянула от Александра Яковлевича, но теперь уже не по своей воле. Он понял это сразу. Мир вокруг снова стал обычным, вернулись крики, свистки и топот, и Александр Яковлевич увидел, что стоит посреди улицы и что на Асю наваливается неведомо откуда взявшийся городовой. В высоко поднятой руке Ася держит свой пакет, и грузный городовой, задыхаясь и громко пыхтя от усердия, пытается разжать ей пальцы и вырвать этот пакет. И все никак у него это не получается. Может быть, из-за какой-то таинственной силы, овладевшей Асей, а может, ему мешает высокий пронзительный не то вой, не то визг, который она издает, не разжимая зубов.

Александр Яковлевич шагнул было вперед, чтобы помочь Асе, но остановился. Он не понял, что случилось, но в Асе вдруг проявилось что-то чужое и извращенное, что-то такое, чего просто невозможно представить в любимом человеке. Но в то же время… это былаего Ася, ведь он же поверил в кизмет, в то, что она –та самаяженщина. И что это уже навсегда.

Пока Александр Яковлевич колебался, на помощь к городовому прибежали двое мо́лодцов в картузах и своими телами заслонили от него Асю. И захлебнулся, потух ее страшный крик. Тут же как по команде улица снова наполнилась людьми, совершенно оттеснившими Александра Яковлевича в сторону. А он все стоял

Вдруг прямо перед ним появилось озабоченное лицо Трубецкого. Только тогда сообразил Александр Яковлевич, что он уже не стоит, а вовсе даже сидит на тротуаре прямо перед развороченными взрывом дверями конторы присяжного поверенного.

– Да вы, батенька, просто герой, – с непонятной Александру Яковлевичу интонацией произнес склонившийся к нему Трубецкой. – Это ж надо – не испугаться, не растеряться, выбежать сразу после взрыва на улицу да и поймать бомбистку! Призна́юсь, я сам впал в прострацию. Хоть ненадолго, а все же. Да и мои помощнички растерялись! И кабы не вы… Просто исключительной храбрости вы человек. Хотя по виду и не скажешь, уж не обессудьте. Вам бы, действительно, у нас послужить. Большая польза от вас отечеству будет. И вам почет обеспечен.

Трубецкой озабоченно оглянулся по сторонам и еще ниже склонился к Александру Яковлевичу. Так низко, что снова стали видны освещенные полуденным солнцем ворсинки на его сюртуке.

– Вы ведь не просто бомбистку задержали; получается, что вы еще и господина Гудим-Левковича, градоначальника, можно сказать, от смерти спасли. Ну или почти спасли. Он ведь с минуты на минуту проезжать тут должен был в пролетке – к себе в резиденцию. Если бы бомбистка не ошиблась, страшно себе представить, что могло случиться. Да для вас ордена за это не жалко! И обязательно дадут орден, это уж поверьте. Пруссак-то расстарается, вы же его человек, как-никак. Только… давайте-ка мы с вами вот как поступим. Ведь если вдуматься, что получается? Получается, мы с моими сотрудниками зря только хлеб государев едим. Мышей, что называется, не ловим. А тут возникает ниоткуда штатский, уж простите на слове, и раз-два, извольте-с, сгеройствовал! – Лицо Трубецкого налилось кровью, в уголках его перекошенного рта скопилась липкая слюна. – И тогда выходит, что гнать нас всех нужно к чертовой матери, потому как и яйца выеденного мы не стоим! Сей же час следует рапорт об отставке писать! Да-с! Только вот… Трубецкой впился глазами в лицо Александра Яковлевича. – Кто вместо нас на себя заботу о безопасности отечества примет? Кто? А вот вы и примете. Вы!

Резким движением Трубецкой поднял Александра Яковлевича на ноги.

– Пойдемте, пойдемте! Нечего рассиживаться! Вам орден получать, но с этого самого момента вы за все в ответе!

– Да позвольте, – пролепетал Александр Яковлевич, вырывая руку, – я ничего такого… какой орден? При чем здесь я?

Он хотел было объяснить, что никого он не ловил и уж тем более не спасал. Потому что Ася никакая не бомбистка, а… его невеста. Но в последнюю секунду отчего-то замялся. Да невеста ли? А не поторопился ли он, не пренебрег ли советами и предостережениями фон Берга? Александру Яковлевичу стало страшно.

– Ну и ладно, – покладисто сказал Трубецкой, по-своему поняв растерянность Александра Яковлевича. – В самом деле, вы человек хоть и бесстрашный, но все же молодой и неопытный. Это уж я погорячился, с рапортом-то. Куда вам сейчас Отчизну оберегать? Вам самому, кажется, помощь нужна.

Трубецкой доверительно взял Александра Яковлевича под руку.

– Мы с вами вот как поступим. Орден ваш от вас никуда не денется, это уж святое, сами понимаете. Но сейчас ведь набегут сюда чины всех служб. Вас обязательно допрашивать начнут, таскать, что называется, по инстанциям… И какой-нибудь там служака, желая выдвинуться, может еще и вас в бомбисты записать. Поди потом отмойся. Тут уж не то что орден, тут как бы в каторжные работы не загреметь ненароком. Зачем это вам – вместо ордена-то? Верно? Совершенно это вам ни к чему…

Говоря все это, Трубецкой успел довести ошеломленного Александра Яковлевича до перекрестка и, взмахнув рукой, подозвал извозчика.

– Родители ваши, я так понимаю, жительствуют в столице. Вот и славно, вот сейчас мы вас туда и направим. Прямо на вокзал, к поезду отвезем. И оглянуться не успеете, как будете дома. А там уж… мы вас обязательно найдем. И поговорим еще. В спокойной обстановке.

Так Александр Яковлевич оказался в вагоне второго класса. Он чувствовал, что снова погружается в отгораживающий его от остального мира тягучий формалин и смотрит сквозь него, чуть приоткрыв глаза. В точности как тот младенец-препарат из банки. Кизмет?

Глава первая

Александр Яковлевич не помнил, как оказался на московском перроне, где остро пахло угольной гарью, холодный зимний ветер бесцеремонно забирался под пальто. Александр Яковлевич поежился и шагнул к вагону. Он опустился на неудобное жесткое сиденье у окна, против движения, и поневоле вспомнил уютные купе швейцарских поездов. Ну ничего, ехать теперь оставалось совсем немного. Александр Яковлевич снова поежился: предстоящая встреча с родителем не обещала ничего хорошего. Батюшка Яков Александрович будет метать громы и молнии. Сын недоучкой вернулся в родительское гнездо! Как объяснить отцу все с ним приключившееся, Александр Яковлевич не понимал. Нет, сейчас он был не в состоянии думать об этом! По перрону оживленно сновали носильщики в белых фартуках, вагон постепенно заполнялся пассажирами. Поезд вот-вот должен был отправиться. Места на скамейке напротив Александра Яковлевича, тем не менее, оставались свободными. Он был этому даже рад. Не хотелось сейчас вступать в обязательную дорожную беседу. Хватит с него собеседников.

Далеко впереди загудел паровоз, поезд дрогнул и медленно двинулся. Александр Яковлевич равнодушно смотрел на удаляющийся перрон, на стоявший по другую его сторону поезд, на людей, погруженных в свои дела. Кто-то кого-то провожал, а может, наоборот, встречал. Кто-то неторопливо шел по перрону, кто-то, приподнявшись на цыпочки, выглядывал носильщика; старушка обнимала смущенного, норовящего вырваться из ее рук подростка; два серьезных господина средних лет, степенно переговариваясь, курили сигары, а из вагонного окна на них поглядывала молодая дама в шляпке с вуалью.

Поезд чуть ускорил ход, но вдруг что-то пронзительно завизжало, вагон заскрипел, Александра Яковлевича тряхнуло и отбросило на спинку сиденья. Поезд остановился. И сразу как по сигналу люди на перроне оставили свои дела и повернулись в одну сторону, к голове остановившегося поезда. На секунду все замерло, но тут же снова задвигалось. Совсем как тогда в Одессе… Александр Яковлевич прильнул к окну, но разглядеть ничего не смог.

«Да что же это со мной, – в тревожной тоске подумал он, – это все неспроста».

Александр Яковлевич нащупал в кармане перстень и огорченно покачал головой.

«И началось-то все с этого проклятого Мордка! Далось же ему тогда тащиться к этому цыгану. А пошел бы

Только очутившись в Москве, на Николаевском вокзале, где ему нужно было пересесть на уходящий в Санкт-Петербург поезд, Александр Яковлевич до конца осознал, что произошло. Вернее, пытался убедить себя, что осознал.

Он погрузился в свои мысли и не заметил, как поезд снова тронулся. В самом конце перрона, на открытой платформе несколько человек в форме железнодорожников окружили нечто бесформенное, грязное, ни на что не похожее, лежавшее прямо у них под ногами. По по неестественно вывернутому башмачку, по оставшейся неповрежденной маленькой руке в перчатке было понятно, что это лежащее нечто совсем недавно было женщиной. Александр Яковлевич видел трупы в анатомическом театре. Да только не такие… Когда вагон проплывал мимо, затесавшийся среди железнодорожников невысокий бородатый носильщик поднял голову и, как показалось Александру Яковлевичу, посмотрел прямо на него раздвинутыми к самым вискам темными глазами. Александр Яковлевич вздрогнул и невольно отпрянул от окна.

– Интересуетесь? – напротив Александра Яковлевича усаживался молодой краснолицый тип в стоящей колом куртке грубого сукна. – Да и не мудрено. Я вот даже сбегал глянуть. Хоть и страшно, конечно, а все равно любопытно. Женщина из высшего света, при солидном состоянии, поди. И, говорят, сама же под поезд кинулась. Ну и все, в кашу. Самое что ни на есть исподнее наружу. М-да, жизнь…

Краснолицый покачал головой, перекрестился и хотел было что-то добавить, но тут на сиденье рядом с ним опустился еще один пассажир, постарше, в легком изрядно потертом пальто и потерявшей форму шляпе, в пенсне, аккуратно надетом на крупный пористый нос. Краснолицый тут же повернулся к нему, обрадовавшись еще одному слушателю.

– Вот ведь как – барахтаешься себе, червь божий, и рад, что день прожил, и хоть не сыт до конца, да не голоден. А тут…

– А тут, – недовольным тоном перебил его пассажир в пенсне, – почище материи будут.

Пассажир глянул на Краснолицего, потом смерил оценивающим взглядом Александра Яковлевича и, уже обращаясь к нему, добавил:

– Как знать, может быть, тут имела место любовная драма. Впрочем, теперь уж трагедия. Да вот ведь незадача! Она, несчастная эта, может, просто запуталась, поддалась порыву, мужу, хорошему человеку, изменила. Ну что ж, хоть и прискорбно, но бывает, слаб человек. Да ведь фокус в том, что господа литераторы из обычного адюльтера уж непременно выведут эдакое, что добропорядочному человеку и читать-то неприлично. У нас ведь всегда так: распустит сопли юноша, узнав, что прижит незаконно, а его сразу же в роман впишут. Да таких незаконно прижитых пруд пруди, что же теперь, надо писать про каждого? Или вот дурачок в светском обществе объявился, сам не знает, что болтает, так его непременно в пророки зачислят – и опять-таки в роман. И читают потом господа, головами умными качают: во-он, дескать, как дело-то обстоит. Понимать надо! А что тут понимать-то?

– Это так, – покладисто кивнул Краснолицый и свернул на свое: – Женщины, хоть аристократки, хоть с самых низов, чуть что, сразу в трагедии бросаются. Трудно с ними.

– Женщину, дорогой мой, – снова перебил его пассажир в пенсне, – нужно воспитывать непредсказуемостью. Чтобы она никогда не знала, как вы отреагируете на любое ее слово. В тумане ее держать нужно. Она с вами ощупью жить должна. Тогда и трагедий не будет.

– Это как же ощупью? – не понял Краснолицый.

– Да вот так. Сидите вы, скажем, на веранде, а тут она появляется и чаю предлагает. И вы вдруг взрываетесь, ногами топаете, кричите ей, что лезет, мол, куда не нужно. И так, знаете ли, убедительно объясняете, что вы не самодур какой-нибудь, а просто заняты важнейшим делом. Хотя понятно, что ничем вы не заняты, а просто о чем-то своем задумались. И вообще, сами же чаю и спросили.

Александр Яковлевич внимательнее пригляделся к говорившему.

– А еще хорошо установить в доме какие-нибудь правила. Ну совсем нелепые, – пассажир в пенсне облизнул губы. – Скажем, чтобы без спроса занавесок на окнах не задергивали. Или чтобы к вам в комнату никто не входил по средам и субботам. Или еще что в том же духе. И чем нелепее правило, тем строже наказание за его нарушение. И еще одно: непременно к обеду запаздывать. Подано уж, все вас только и дожидаются, а вы не спешите. Опять же, будто заняты чрезвычайно. Пусть подождут. Вы для домашних всегда должны быть заняты. Даже если в этот момент, извините, собственный пуп созерцаете.

– Странные вещи вы говорите, – не выдержал Александр Яковлевич. – Несправедливые. По-вашему, выходит, что жену, женщину, которая вас любит, нужно тиранить. А ведь…

Тут он опять не к месту вспомнил Асю – как она смотрела на него тогда в толпе – и запнулся.

– Э-э, молодой человек! – Пассажир в пенсне опять внимательно оглядел Александра Яковлевича. – Вы, я вижу, из студентов. Понимаю, сам бывший школяр, до сих пор альма-матер с умилением вспоминаю.

Пассажир в пенсе вежливо приподнял шляпу, но не счел нужным представиться.

– М-да. Доучиться, правда, не пришлось. Но вкусил.Гаудеамус игитур[17] и всякое такое. Ну и конечно, просвещение, справедливость, равенство. Да ведь отношения человеческие – дело хитрое, какая уж тут справедливость, какое равенство. Помните, поэт наш великий написал:нет правды на земле, но правды нет и выше![18] Так вот, я вам скажу: выше-то правды, может, и нет, а на земле ищут. Авось найдут. И знаете почему? Потому что человек не Бог, в горних высях не пребывает. Это там что правда, что неправда – значения не имеет. А человек всегда правду искать будет. Но одно дело – правда и совсем другое – справедливость. Их всегда путают. И от этой путаницы множество бед в мире происходит.

Пассажир поправил сползшее пенсне и добавил:

– Да вот, к примеру, меня возьмите. Ездил я сейчас в Москву хлопотать о наследственном деле. Наследство-то небольшое, но все же пренебречь не могу: долг перед семейством. И что же? По правде, то есть по закону одно получается, а по справедливости – совсем другое. Ну-с, разумеется, мне сразу намекнули, как вопрос решить. Я, понятно, барашка в бумажке в нужный кабинет и понес. И что же вы думаете? Не взяли! Да еще и отругал меня его превосходительство на все корки. И вот семейство, которое рассчитывало на это несчастное наследство, осталось ни с чем. Теперь вопрос: а верно ли, что мздоимство грех? Ведь и при

Краснолицый, которому такой поворот показался скучным, улучив момент, снова встрял в разговор.

– А все ж таки никак я понять не могу, зачем себя жизни лишать? Про любовь несчастную – это я понимаю. Я – Банников, может, слышали. Мы в Петербурге на Сенной в доме господина Бастрыкина лавку москательную содержим. Ну понятно, у нас на Канаве-то народ простой живет. Каких только трагедий не случается. Но чтобы жизни себя лишать… нет, у нас даже камелии, уж на что падшие, но такого себе не позволяют. Даже наоборот. Вон недавно совсем один господин из благородных за преступницей уличной в каторгу добровольно пошел. Уж не знаю, чего он себе там надумал. Ей, дуре, радоваться бы, а она, говорили, нос от него воротит…

– Падшие женщины, они, голубчик, давно рукой на себя махнули, им и смысла себя убивать нет никакого, – строго заметил пассажир в пенсне. – А вот благородные дамочки, вроде этой, – дело другое.

– А знаете, – снова обратился он к Александру Яковлевичу, – я ведь, хоть уже и не молод, а фантазировать люблю. Так вот, иногда на досуге занятно мне представлять, что в один прекрасный момент возьми да и исчезни с лица земли все крестьяне, прислуга всяческая, няньки с мамками, рабочие и прочая черная кость. Никого чтобы не осталось, только одно самое высокородное дворянство. Интересно, как бы тогда все было? Как бы они жить стали? И вот если вдуматься, то получается, что какие господа хорошие просто не выживут и сгинут, а какие если и уцелеют, так волей-неволей опростятся. Нет, те, которые еще помнят, как оно было раньше, может, и ничего. А вот уж их детки, которые после такого происшествия народятся, те точно французского уж знать не будут, да что там, просто дикарями станут. И что занятно, одичают еще больше, чем нынешние крестьяне. Эти-то хоть в Бога веруют. А тогда, кто ж знает. Может, в церквях, прости господи, лошадей держать станут. Да-с, занятно…

Пассажир в пенсне не договорил и снова удовлетворенно облизнул губы.

– Вы вот про лошадей, – снова сменил неинтересную ему тему краснолицый Банников. – А слышали, опять покушение на государя было. Бомбу, говорят, бросили, да не попали, слава Богу.

Банников истово перекрестился.

– Только и бомбиста тоже не поймали. На лучшем рысаке ушел. Варвар, знаменитый во всем Питере жеребец. Ну понятно, куда полиции было за ним угнаться.

При упоминании о покушении на царя Александра Яковлевича бросило в жар. Нет, прав фон Берг: миссия его, Александра Яковлевича, действительно важнейшее государственное дело! Только отчего-то тогда, в Германии, все выглядело немного по-другому, не так страшно. Теперь же каким-то непонятным образом все связалось для него в один узел: и убитая незнакомка, и оказавшаяся бомбисткой Ася, и даже эта бросившаяся под поезд неизвестная ему несчастная дама. Александру Яковлевичу стало страшно от мысли о том, что на самом-то деле он не справится с возложенным на него делом. Что та грубая сила, с которой ему придется столкнуться здесь, в России, непременно раздавит его. Потому что никакой он не герой… даже свою невесту не смог спасти. Хотя, опять же, кизмет… которому, если верить Асиным словам, сопротивляться невозможно.

– Ну, – авторитетно заявил пассажир в пенсне, – мы с Наполеоном справились. А уж своих бомбистов-то… Хотя, конечно, это возмутительно – в царя-освободителя бомбы метать. Но, с другой стороны, поветрия-то подлые именно оттуда, из-за границы идут. Студенты и заносят…

Пассажир в пенсне поджал губы и осуждающе посмотрел на Александра Яковлевича, как будто не он только что признавался, что и сам учился в университете.

– Ну да, – не к месту встрял Банников. – Был у нас один, комнату снимал. Тоже студент. Учился он, учился, а потом возьми да и свихнись. Такого натворил, что не приведи Господь. Вот и думай тут.

Александр Яковлевич вжался в сиденье, втянул голову в плечи, закрыл глаза и покрепче сжал веки. Под ними, отгораживая его от окружающих, тут же заплясали разноцветные звездочки. Совсем как в детстве. Пусть это и невежливо, но он спит и попросил бы его не беспокоить…

«Ничего, – успокаивающе сказал он себе, – ничего. Еще немного потерпеть, а там Петербург, мать, отец. Ну не убьет же, в конце концов? А потом объявится фон Берг, не может не объявиться. И тогда все будет так, как должно быть… отец еще станет им гордиться. А он справится, обязательно справится. Ну конечно!» И колеса чугунки успокаивающе подтверждали: да-да, да-да, он справится.

Попутчики, кажется, не заметили, что Александр Яковлевич задремал. Разговор их ушел в сторону от волнительных для него тем. Краем уха Александр Яковлевич слышал, как жаловался Банников на упадок в торговле… он и в Москву-то ездил просить кредита у дядьки. Тот в Москве купцом второй гильдии состоит, не шутка. С большими связями человек. Слово «кредит» Краснолицый произносил с особым значением, как человек, недавно его узнавший. А пассажир в пенсне опять говорил что-то о женщинах, о том, что сам он – отец большого семейства, обремененный восемью детьми.

– Слухи ходят, – громко прошептал Банников, – что столб-то Александрийский рушиться начал. Знак это, будто бы, нехороший. Это к несчастью.

– Да-а, – многозначительно протянул пассажир в пенсне. – Это, конечно, так, народное суеверие, но точно, лихорадит империю. Лодку государственную раскачать хотят, сволочи. Признаюсь, был молод, самому качаться на волнах нравилось. Особенно если с девочками каменноостровскими… Да-с! А теперь вот думаю: а ну как перевернется лодка-то? Ведь потонем все тогда. А с другой стороны, что ж это за лодка такая, если ее горстка сопляков опрокинуть может?

– Да какие там сопляки? – Банников вздохнул. – Говорят, общество объявилось тайное. Союз какой-то. А про столб я точно вам скажу, сам видел, трещина пошла вдоль всей глыбы… То есть вроде как против обычных бунтарей-то еще куда ни шло, справиться можно. А тут – колдовство. Говорят, сам государь к вещунам обращается. Ну чтобы противустоять…

– Э-э, да бросьте вы сплетни эти! – перебил его пассажир в пенсне. – Если уж против государственных заговоров бабскими наговорами бороться станут, так уж и не знаю, что начнется. И без того настроение дурное: наследство-то уплыло из рук. Вы вот лучше послушайте. Есть на Каменном острове одно заведеньице…

Александр Яковлевич выше поднял плечи и еще крепче зажмурился. Он стал думать о скором приезде, об отце, о предстоящем ему разговоре. Без реприманда, конечно же, не обойдется. Неожиданно для себя Александр Яковлевич снова задремал: сказывалась дорожная усталость. К счастью, попутчики больше не обращали на него внимания. И только обрывки их разговора время от времени долетали до него, холодными иголочками

– …мне дед еще рассказывал, что и императора Павла Петровича именно колдовством извели…

– …так вот, говорят, сам великий князь собственноручно ей рыжего котенка подарил…

– …а старуху он из принципа, говорят. Ну ритуал у них такой…

– …это ее знак приметный: как рыжий кот в окне, так, значит, хозяйка принимает. В обеих столицах знатоки ценят-с…

Не просыпаясь, Александр Яковлевич почувствовал неясную тревогу, но сил вынырнуть из дремоты не хватило. Александр Яковлевич поморщился, погрузился еще глубже в сон – и там, во сне, вдруг все понял. Все, что случилось с ним, связалось воедино, концы сошлись с концами, ответы на все вопросы счастливо получились, и ему стало так легко, как давно уже не было. Даже тогда, когда плыл на пароходе с Асей, так не было. Но тут же с горечью он ощутил, что наяву ничего из только что открывшегося не вспомнит.

И снова опечалился Александр Яковлевич и уснул крепче. И сразу увидел отца. Отец стоял на коленях перед лежавшим на козетке человеком. Лицо человека было очень бледным, нос пожелтел и обострился, губы запали.Facies Hippocratica,маска смерти, вспомнил Александр Яковлевич латынь из медицинских штудий.

Человек умирал.

– Уходи отсюда! – закричал на него отец. – Немедленно уходи! Нельзя тебе тут, это заговор!Ондокопался до истины. Вот за это его и… – и показал на окно.

Александр Яковлевич проследил взглядом за отцовской рукой и, к своему удивлению, увидел на подоконнике рыжего кота. Рядом с котом стояла Ася. Невесомой полупрозрачной рукой Ася гладила кота, но смотрела на него, на Александра Яковлевича. И тогда он вдруг снова все понял, но в этот раз понимание не принесло ему облегчения, а, наоборот, придавило чугунной тяжестью отчаяния.

«Где я?» – хотел было спросить Александр Яковлевич, но не успел и проснулся. Он по-прежнему сидел в вагоне, уткнувшись в воротник своего пальто. Поезд стоял, места напротив были пусты, и Александр Яковлевич понял, что наконец-то добрался до Петербурга. Он поднялся, подхватил саквояж и торопливо вышел на перрон.

На площади перед вокзалом Александр Яковлевич огляделся. Город показался ему до боли знакомым и одновременно неуловимо чужим. В Петербурге стояла настоящая зима. Было очень холодно. Из лиловой мглы, обложившей небо, сыпались редкие колючие снежинки. Тем не менее по уже освещенному фонарями Невскому проспекту двигался народ, светились витрины, наперегонки с конкой суетливо сновали лихачи. Вдоль Лиговской мело, ветер нес неясные приторные запахи.

Нужно было добираться до дома, но при мысли о встрече с отцом Александр Яковлевич вдруг снова струхнул. Ночь, проведенная в холодном вагоне, и ужасные сновидения лишили его необходимого мужества. И, вместо того чтобы сразу нанять извозчика, Александр Яковлевич решил немного пройтись по Невскому. Давненько он здесь не был.

Несмотря на жгучий холод, Александр Яковлевич шел неторопливо, оглядывая прохожих. Он мысленно представил себе Гостиный Двор, Садовую улицу, Сенную площадь, где в доме Бастрыкина держит лавку его недавний попутчик Банников, Екатерининский канал, прозванный в народе Канавой. И внезапно понял, что рад своему возвращению, несмотря на ужасные обстоятельства, вырвавшие его из маленького уютного Гейдельберга.

Только взглянув на опаленные изморозью полуобнаженные бронзовые фигуры на Аничковом мосту, Александр Яковлевич почувствовал, что совсем окоченел. Он оглянулся в поисках извозчика. Мгла над городом сгустилась, фонари засияли ярче и торжественней, но толпа поредела, люди заторопились, как будто старались куда-то успеть к назначенному часу. А может быть, всех подгонял усиливающийся мороз.

Но этих людей ждал теплый дом, мелкие заботы в кругу семьи, обычная размеренная жизнь. Александра Яковлевича неожиданно пронзило ощущение неприкаянного сиротства. Куда ему сейчас? Как же он теперь к отцу-то? Даже если рассказать ему все как было, так ведь не поверит, пожалуй. Да и можно ли такое рассказывать? Где-то теперь фон Берг? Ведь он говорил, что дальнейшие инструкции Александру Яковлевичу передаст Кашкин. Александр Яковлевич вспомнил кровавое пятно на обоях в кабинете присяжного поверенного и покачал головой. Трубецкой никаких инструкций ему не давал. Только все про орден говорил и усмехался. Ну да, орден…

Александр Яковлевич топтался у гранитного постамента с мускулистым мо́лодцем, усмирявшим вставшего на дыбы коня. Хорошо им, бронзовым, не холодно. И только когда окончательно, замерз решил, что будь что будет, а он поедет домой: там хоть тепло, да и накормят. А отец? Ну что, как-нибудь уж…

И тут словно по команде перед ним остановился извозчик. В легкие санки был запряжен крупный породистый конь – ничуть не хуже тех, вставших на дыбы, бронзовых, клодтовских.

– Барин, а барин? – позвали из санок. – Садись уж, барин!

Александр Яковлевич, неловко перебирая онемевшими ногами в штиблетах, полез в санки. Закутанный по самые уши в доху извозчик обернулся и, сунув кнут под мышку, ловко накинул полость на седока. Александр Яковлевич встретился с ним взглядом и онемел: черные пронзительные зрачки извозчика разбежались к внешним краям глаз. Извозчик сразу же отвернулся. Конь лихо взял с места и пошел, все быстрее разгоняя санки.

И только потом, когда уже проскочили мимо Гостиного Двора к Серебряным рядам, не свернув налево, на Садовую улицу, Александр Яковлевич сообразил, что не давал извозчику адреса. Так куда же его везут, да еще и не рядясь, как это принято у питерских лихачей? Александр Яковлевич слегка привстал, чтобы ткнуть извозчика в широкую спину, но полость мешала, и он плюхнулся обратно.

– Замерзли, барин, – не оборачиваясь, сказал извозчик. – Ничё, скоро уж приедем, чуете, как Варвар идет? Куды там до него иноходцам. Знаменитейшей фамилии, получается, рысак. Так-то.

Действительно, сани легко, как будто не касаясь земли, мчались по опустевшему Невскому навстречу чуть видной в воспаленной снежной хмари Адмиралтейской игре.

«Да как же, – мелькнуло в голове у Александра Яковлевича, – получается, что конь-то, Варвар этот, тот самый, на котором ушел от полиции покушавшийся на царя бомбист. А извозчик… уж не колдун ли это, за которым охотится фон Берг? По виду похоже. Но все-таки… куда он меня везет?»

Разогнавшиеся санки выкатились на Дворцовую площадь. Александру Яковлевичу сразу же бросилась в глаза громада Александрийского столпа. Против ожидания, никаких трещин на граните заметно не было.

– На столб изволите глядеть? – Извозчик чуть шевельнул вожжами, и конь пошел медленнее. – Болтают тут про него разное, ну народ и ходит, дивится. Быдто трещины по нему пошли, даром что Александрийским – в честь двух государей императоров – назван. И что, дескать, чуть было не упал, столб-то. Да только не верьте, болтовня это все. Куда ему упасть, глыбе такой.

Извозчик повернул к Александру Яковлевичу наполовину скрытое воротником дохи лицо, усмехнулся и подстегнул коня. Санки опять пошли быстрей, пронеслись

– Ну вот и приехали, барин.

Александр Яковлевич огляделся. По крохотному квадратному дворику мела поземка. В темноте казалось, что неровно лежавший снег чуть светился.

– Вам во-он туда, – извозчик показал кнутом на приоткрытую дверь черного хода. – В третьем этаже… Ждут-с.

Он отстегнул полость и выжидающе взглянул на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вылез из санок и потянулся было к кошельку, но извозчик, поворотив коня, хлестнул его вожжами. Санки скрылись во тьме под аркой, как не было их.

«Может быть, следовало задержать его? – подумал Александр Яковлевич. – Да вот только как? Тут городового, наверное, не докличешься».

И неожиданно обозлился на фон Берга. Хорошо тому рассказывать про Третий путь, про спасение Отечества… У фон Берга и сила, и опыт, и вообще… все Третье отделение за спиной. А у него? Незаконченный курс медицины, да и то… скорее, только начатый, чем незаконченный… Господи, ну и холодина!

Александр Яковлевич посмотрел на указанную ему извозчиком дверь и тут только сообразил, что снова попал в какую-то историю; что его приняли за другого, и там, в третьем этаже, ждут совсем не его. Первым побуждением Александра Яковлевича было немедленно уйти. Он даже сделал несколько шагов к арке. Но тут с другого ее конца послышался приглушенный снегом топоток лошади и визг полозьев. Александр Яковлевич и сам не понял, чего испугался. Он быстро оглядел двор в поисках убежища, но не нашел его. Тогда он кинулся к двери, бочком протиснулся внутрь и, нащупав в темноте перила, побежал вверх по лестнице. Деревянные ступеньки предательски бухали, но, может быть, это были вовсе не ступеньки, а его собственное сердце.

На площадке третьего этажа Александр Яковлевич остановился. Через крохотное оконце черного хода проникал бледный свет. Можно было разглядеть дверь, видимо, неплотно прикрытую, потому что через нее на площадку пробивались чуть различимые запахи еды, звуки голосов и, как показалось Александру Яковлевичу, музыки.

Да тут, кажется, просто веселый дом! Ну да, чего проще! Извозчики без спроса привозят сюда одиноких, ищущих приключений молодых людей. Кто-то, может, и уйдет, обозлившись, а кто-то наверняка останется. А ему-то уж было показалось…

Внизу послышались шаги. Поднимались двое. Александр Яковлевич на секунду задумался и, стараясь, чтобы не скрипнули ступени, скользнул по лестнице выше, на четвертый этаж.

– Ну-с, – произнес один из поднимавшихся, – такого договора у нас с вами не было. Вы, по-моему, превышаете все мыслимые полномочия. В этом случае разрешение в самых верхах получать надобно…

– Ах, дружище! – легкомысленным тоном перебил другой. – Так ведь вы понимать должны, что ситуация-то нестандартная, никакими вашими циркулярами не описанная. Работать приходится в полевых, так сказать, условиях, которых, сидя в кабинетах, никак не предусмотришь. Впрочем, оставим это, мы уже пришли.

Александру Яковлевичу показалось, что он сходит с ума: он узнал оба голоса. Да нет, быть такого не может! Один ведь скитается где-то в Европе, ищет того самого таинственного Флейтиста, а другой остался в Одессе. Александр Яковлевич в последний раз видел его стоящим на перроне одесского вокзала. Не могут они оба оказаться в Петербурге, да еще здесь, в этом сомнительном заведении! Рискуя обнаружить себя, Александр Яковлевич перегнулся через хлипкие перила и посмотрел вниз.

К сожалению, света было недостаточно и разглядеть остановившихся перед дверью на третьем этаже Александр Яковлевич не мог. Но через секунду, когда дверь растворилась, и из квартиры на темную лестницу хлынул яркий свет, никаких сомнений у него больше не осталось. Правда, видел он обоих со спины, но ему хватило и этого. Дверь закрылась, снова погрузив лестничную площадку в темноту. Не раздумывая далее, Александр Яковлевич кинулся вниз, но, уже выбежав во двор, остановился. Одно дело предстать перед отцом в роли спасителя Отечества… И другое – оказаться дурачком, которого использовали в своих целях служащие Третьего отделения… Это уж слишком! Это не должно было случиться.

Александр Яковлевич круто развернулся и бросился обратно. Сейчас он потребует от них окончательных объяснений! Он не позволит обращаться с собой, как с последним мальчишкой!

Запыхавшись, Александр Яковлевич добрался до третьего этажа и изо всех сил потянул на себя дверь. Попав из темноты в свет, из лютого холода в тепло, он остановился, пытаясь сообразить, где находится. Перед ним была огромная, ярко освещенная прихожая. Где-то в дальнем углу виднелась гардеробная с шубами и шапками. Шум голосов стал явственней. Откуда-то появился огромный, на голову выше Александра Яковлевича мужчина с широкими скулами и набрякшими над глазами веками. Монголоид, определил Александр Яковлевич. Монголоид, в свою очередь, заглянул Александру Яковлевичу в глаза, покачал головой и спросил:

– Вы ведь на сеанс, не так ли? Прошу пальто.

По-русски он говорил чисто, с петербургскими интонациями. Александр Яковлевич сбросил пальто, мимолетно подумав об оставшемся в кармане перстне.

– А теперь сюда! – монголоид указал широкой ладонью на дверь справа. Александр Яковлевич открыл было рот, чтобы спросить, где фон Берг с Трубецким, но тут же передумал. Успеется еще. Не попасть бы впросак.

Дверь закрывала тяжелая бархатная портьера.

– Проходите, сударь, – в голосе монголоида прозвучала едва уловимая усмешка. Александр Яковлевич не ко времени вспомнил, как позорно бежал из укромного домика в Гейдельберге. Решительно шагнул в комнату и окончательно растерялся. Откуда-то сверху лился красноватый свет. От потолка до пола струились узкие полоски темного бархата. И запах… он вспомнил этот пряный запах! Точно так же пахло в комнатке у Мордка! Раздвигая бархат, Александр Яковлевич сделал несколько шагов, сам не понимая, куда он идет.

Вдруг заиграла музыка. Кто-то совсем рядом выводил на дудочке простенькую мелодию. Простенькую, но чарующую. Секунду спустя к дудочке присоединился женский голос. Голос без слов подпевал дудочке, то опускаясь, то поднимаясь вместе с мелодией. У Александра Яковлевича отчего-то закружилась голова, он попытался рассмотреть поющую, но бархат глушил звук, не давал понять, где находится женщина. Казалось, голос исходит откуда-то сверху, с овального потолка.

– Иди вперед, странник, – вдруг сказал голос, – иди и ничего не бойся. Ну что же ты…

В голосе проскользнули ласковые нотки. И снова полилась мелодия.

Александру Яковлевичу

На сей раз Александр Яковлевич успел заметить узкую женскую руку, другая теплая ласковая ладонь скользнула по его затылку. Потом – неведомо откуда – прилетела еще одна рука и мягко коснулась груди. Александру Яковлевичу стало казаться, что женщин в комнате много и что все они окружили его, скрытые полосками бархата. И руки у них тоже были бархатными. Они стали опускаться ниже, но дотрагивались легко, чуть ощутимо, и ему совсем не было страшно. Александр Яковлевич ловил эти прикосновения как завороженный. Ему представилось, что он идет через рой бабочек, касающихся его своими легкими крыльями.

От этих прикосновений, от запаха, от бесконечно повторяющейся, выводимой дудочкой мелодии у Александра Яковлевича начали слабеть и подгибаться ноги. Его повело вбок, но он не упал, потому что предупредительные руки тут же поддержали его и стали бережно укладывать прямо на пол, покрытый толстым бархатным ковром.

– Вот так, вот и хорошо, – произнес голос.

Глава вторая

– Вот так, вот и хорошо! – Александр Яковлевич открыл глаза, тут же все вспомнил и приподнял голову.

В небольшой комнате рядом с ним, полулежащим в глубоком кресле с бархатной обшивкой, стояла женщина в восточном халате с широкими рукавами. Лица ее он разглядеть не мог. Но это было и неважно, потому что все члены Александра Яковлевича охватила истома, в голове была легкость и пустота, по затылку то и дело пробегали мурашки. Это было приятно, ни о чем думать не хотелось.

Дверь отворилась, и в комнату ворвались звуки и запахи, показавшиеся Александру Яковлевичу слишком громкими и резкими.

– Закончили? – спросил вошедший у женщины в халате и тут же обратился к Александру Яковлевичу: – Ну-с, как себя чувствуете после оздоровительного магнетического сеанса? Госпожа Ганевская творит чудеса, не так ли? Ну рад, рад… А то в последний раз на вас просто лица не было.

Трубецкой, казалось, был в том же самом сюртуке, что и тогда, в Одессе. От этого – а может быть, просто от неожиданности – Александру Яковлевичу стало казаться, что мир вот-вот опять замрет, как тогда, после взрыва… По крайней мере, ощущение легкости мгновенно исчезло, уступив место чугунной тяжести.

– Да вы вставайте, вставайте, дорогой мой! Сегодня вас ждет множество неожиданностей. Надеюсь, приятных.

Александр Яковлевич неуклюже заворочался в кресле. Он еще не до конца пришел в себя после необычного сеанса и не старался искать объяснение происходящему. Трубецкой услужливо подскочил поближе и помог ему встать.

– Что ж, вид у вас вполне приемлемый для… для общения. – Трубецкой удовлетворенно потер пухлые ручки. – А то скажут еще, что Третье отделение порядочных людей мучает. Могут сказать, могут. И даже говорят. Впрочем, об этом после. Ну-с, остается поблагодарить госпожу Ганевскую за прекрасную работу…

Александр Яковлевич послушно повернулся к женщине и чуть не вскрикнул. Перед ним, кутаясь в восточный халат, стоялата самая незнакомка,международная авантюристка, убитая в Гейдельберге.

– Уж извините, сударь, за устроенную над вами злую шутку, – улыбнувшись, сказала госпожа Ганевская. Теперь она показалась Александру Яковлевичу значительно старше, чем тогда, на набережной. – Так было нужно для дела, и уж поверьте, никто дурного вам не желал.

Александр Яковлевич не знал, что ему сказать. Его вдруг охватило знакомое с детства ощущение… Летом они часто ездили с отцом к его коллеге, ежегодно вывозившему большую семью на дачу в Царское Село. Под вечер Александр Яковлевич вместе с другими детьми уходил в самый конец запущенного сада, и там они рассказывали друг другу разные страшные истории про покойников, домовых и леших. Под конец, когда всей компании становилось уже невыносимо страшно, кто-то первым не выдерживал, вскакивал, за ним вскакивали остальные – и все бежали обратно к взрослым. А бесформенный ужас гнался за ними следом, стараясь ухватить руками-сучьями за краешек одежды. Всякий раз при виде спокойно сидевших на веранде родителей Александру Яковлевичу становилась стыдно: здесь его страх казался глупым. Ну как в просвещенном девятнадцатом веке можно всерьез верить в оживших покойников? Но все же, очутившись на мирной светлой веранде, Александр Яковлевич наряду с облегчением чувствовал разочарование. Приключение заканчивалось слишком просто.

Вот и сейчас, переводя взгляд с Трубецкого на Ганевскую, он испытал похожее облегчение: слава богу, все живы… Пусть его обманули, заставили оставить учебу, бежать из Германии, в общем, провели как мальчишку. Пусть! Теперь все кончилось. И хотя жаль, конечно, что не придется спасать государя, но… Пусть без орденов, без царской благодарности, зато опять – Гейдельберг, штудии, верный Платонов. Вот только Ася… Кто же она на самом деле?

– Я бы… – пробормотал Александр Яковлевич. – Хотелось бы все-таки получить объяснения.

– Ну конечно! – Трубецкой взмахнул руками. – Сей же момент вам все будет разъяснено. В рамках дозволенного, разумеется. Вы и сами должны понимать. Да чего тянуть, пойдемте-ка в кабинет, а то у госпожи Ганевской еще много клиентов, мы ей тут мешаем. Кроме того, вас ждет старый знакомый.

Трубецкой ухватил Александра Яковлевича под руку и бережно, словно выздоравливающего после тяжелой болезни, повел из комнаты. Он отворил последнюю дверь в самой глубине коридора. В небольшом кабинете сидел фон Берг. На сей раз Александр Яковлевич уже не удивился. Барон разочарованно встопорщил усики, но тут же поднялся и протянул ему руку.

– Рад, очень рад видеть вас снова, голубчик!

Александру Яковлевичу показалось, что это говорится искренне, и он вынужден был признаться себе, что, несмотря ни на что, тоже рад видеть фон Берга.

– Вот, дорогой Ксаверий Иванович, привел вам вашего подопечного в целости и сохранности. Как и обещал.

– Благодарю вас, милейший Василий Алексеевич! – В голосе фон Берга промелькнула легкая ирония. – Экие мы с вами рацеи развели! А ведь у нас в ведомстве все попросту.

– Уж не примите мои слова на свой счет, – сладко пропел Трубецкой. – И в нашем ведомстве без чинов, но должен заметить, простота порой похуже воровства будет.

– Хуже воровства только свары между своими, мне кажется, – парировал фон Берг. – Но к чему господину Калашевскому выслушивать наши с вами препирательства? У него и так голова кругом.

– Вот тут вы правы, коллега, – Трубецкой хитренько улыбнулся, – оставляю вас. Тем более дел невпроворот.

Когда Трубецкой исчез, фон Берг повернулся к Александру Яковлевичу и развел руками.

– Вижу, сюрприза у нас с вами не получилось. Даже неловко как-то…

– Ксаверий Иванович, – перебил его Александр

– Да отчего же ерунда? – фон Берг нахмурился и резанул Александра Яковлевича взглядом. – Оттого только, что известная вам девица оказалась живой? Вы, голубчик, не знаете, что такое легендирование, сиречь создание такой ситуации, когда нужный вам человек совершает необходимые поступки, веря, что спасает свою жизнь. Для того только, чтобы спровоцировать в нем нужное чутье на опасность и соответственное поведение.

– Но, – видя, что Александр Яковлевич собирается возразить, фон Берг резко взмахнул рукой, – но это вовсе не означает, что все, во что вы посвящены, – вымысел. Вы ведь сами благодаря своему увлечению мистикой подсказали характер легендирования. Ну понятно, тут вам и Мордко, и бумаги тайные. И девица, чтобы лучше запомнилась, а-ля натюрель вам на набережной представлялась. И перстень я сам вам в карман пальто и подложил. Храните, небось? Ну-ну, храните, перстенек-то недешевый. И еще извозчик, что вас сюда привез, – это и есть мужичок тот, Пафнутий Овчинников, который штуку показывал. Нашли-таки мы его, взяли в оборот, только толку никакого. Подсвечники да, роняет. Шкафы тоже может. А более ничего от него не добились. Пустышка. Ну-с, наверх уже доложено. Недоброжелатели постарались… В общем, задействовали этого штукаря пока для мелкой работенки. Он за вами от вокзала ехал, потом подобрал и сюда привез.

– А если бы я ехать отказался или со двора этого ушел?

– Не отказались бы и не ушли! – фон Берг наклонил голову. – Тут у нас продумано. Помните, я вам про Третий путь рассказывал? Неспроста, как вы понимаете. Только упомянуть забыл, что порой не мы его, а он нас выбирает. Да вот хоть того же Гамлета возьмите. Шекспир-то не зря великий драматург, все про это понимал… Третий путь – великая сила. Хоть и непостижимая для некоторых профанов.

Фон Берг раздраженно покрутил головой, и Александр Яковлевич понял, кого он имеет в виду.

– Теперь о наших делах. Пока вы болтались на пароходике по Черному морю, я экспрессом прибыл в Петербург. Слухи о возвращении Гарибальди в Европу оказались всего лишь слухами. Возможно, специально пущенными, чтобы отвлечь нас от главного. Впрочем, человека, зовущего себя Флейтистом, мы обнаружили. Но только зря время потеряли. Он просто поставляет детишек богатым сластолюбцам. С ним, кстати, девица работает, весьма странная особа, любительница рыжих котов. У них тоже все чрезвычайно таинственно обставлено, что и понятно. Особенно после того, как исчезло несколько отпрысков из богатых европейских семейств. За поимку этого Флейтиста большие деньги были обещаны.

Фон Берг достал из жилетного кармана часы и взглянул на циферблат. Александр Яковлевич обратил внимание на то, что фон Берг не в обычном сюртуке, а в прекрасно сидящем на нем фраке.

– Да-с, вот как бывает – все продумано до мелочей, идет как по писаному, а тут вдруг коллеги из соседнего департамента… Ба-а, какой сюрприз! Ведь Трубецкой по сю пору уверен, что это вы по моему поручению вели в Одессе ту незадачливую бомбистку. Он на нее давно охотился. Ну и тоже – вас обычным поездом отправил, да еще через Москву, а сам прямым скорым в Петербург, по начальству докладывать. Большой вышел у нас конфликт, и вот теперь оба департамента обязаны по этому делу работать в одной, так сказать, упряжке.

Александр Яковлевич в какой-то момент уверился, что Ася, как и госпожа Ганевская, работает на фон Берга… ну или на Трубецкого. Хотел было спросить, но оборвал себя. И без того уже наделал глупостей предостаточно.

Фон Берг еще раз глянул на часы. Александр Яковлевич увидел, что он отчего-то нервничает.

– Да, все хочу спросить: не помните, интересовалась ли Ганевская во время сеанса вашим батюшкой? Нет? – фон Берг спрятал часы и встал. – Ну нет так нет. Пойдемте, остальное я объясню вам чуть позже.

Александр Яковлевич снова проследовал за фон Бергом и тут же попал в большую ярко освещенную комнату, полную народа. Мужчины во фраках, дамы – в открытых платьях. Александр Яковлевич смутился. Только сейчас он осознал, что на нем изрядно помятая студенческая тужурка, не первой свежести сорочка и брюки, не говоря уж об порыжевших штиблетах. Но фон Берг уже вел его, крепко держа под руку, к окну, за которым неожиданно открывался вид на Неву.

– Если позволите, – почтительно сказал фон Берг, подведя Александра Яковлевича к высокому господину лет пятидесяти, – это тот самый студент, о котором я имел честь вам докладывать, господин Калашевский.

– А-а, – протянул господин, и Александру Яковлевичу показалось, что ему сейчас подадут руку. Но господин только пошевелил холеными пальцами и спрятал их за военной выправки спину.

– Осмелюсь напомнить, именно господин Калашевский задержал опасную террористку и спас одесского градоначальника. Но не это главное…

– Да-да, мне докладывали, – торопливо перебил его господин, и в его голосе послышалось неприкрытое раздражение. – Вы, господа, все же не забывайте, что в первую очередь служите царю и Отечеству, а не своему департаменту.

Фон Берг склонил голову и щелкнул каблуками, но Александр Яковлевич успел заметить, как возмущенно дернулись его острые усики.

– Государь, конечно, поощряет все эти новомодные восточные веяния: магнетизм, дыхательные экзерсисы, иголки какие-то… Право слово, волховство. – Господин чуть скривил губы, давая понять, что сказанное не следует принимать всерьез. – Но уж то, что вы, барон, пытаетесь мне внушить, извините, чересчур.

– Да как же так, – теперь и фон Берг не скрывал раздражения, – было получено высочайшее распоряжение расследовать это дело. Я и сам понимаю, что звучит дико, но факты… Пусть не все сходится, но ведь есть еще бумаги, те, изъятые у поэта… Покойный государь, если помните, лично это дело курировал, в рамках цензурного устава…

– Довольно, барон, покойного-то хоть оставьте! Я знаю, что Алексис часто бывает добр и доверчив без меры, потому как некогда ему в склоки вашего Третьего отделения вникать. И я не буду. Без того себя скомпрометировал, связавшись с этим вашим Александровским комитетом… В общем, извольте действовать в рамках субординации, доложитесь непосредственному начальнику.

Господин рассерженно поглядел в окно и добавил:

– Больше вас не задерживаю, господа.

– Так это… – пролепетал Александр Яковлевич, когда они с фон Бергом отошли на другой конец комнаты.

– Ну да, да, – взгляд фон Берга метал молнии. – Великий князь. Странно, что сразу не узнали. В этом заведении все неофициально, без церемоний… Ну да бог с ним! Это всё игры придворные.

Никогда еще Александр Яковлевич не видел барона таким мрачным.

– Вечно одна рука не ведает того, что делает другая, – грустно добавил фон Берг. – А эта легенда о белом платке, коим Бенкендорфу слезы обиженных следовало утирать… Э-э,

– А что здесь вообще происходит? – Александр Яковлевич кивнул на сдержанно переговаривавшуюся публику.

– Все время забываю, что вас более года в России не было, – фон Берг отпил шампанского и скривил губы. – Да-с, так вот, месяцев шесть назад появился в Петербурге некий целитель – то ли грек, то ли армянин. И мгновенно стал известен в высшем свете. Интереснейший тип. Мошенник, конечно, но ловкий. Куда там вашему Крашенинникову. Этот гуру, как он себя зовет, смешал в кучу восточную медицину с западной мистикой и прочей заумью. Публике нравится. На самом деле кое-что толковое в его учении есть. Кстати, госпожа Ганевская – верная ученица гуру. Вначале со мной работала, на пользу отечеству таланты свои применяла. Теперь Трубецкой числит ее по своему ведомству. Обычная наша неразбериха…

Усики фон Берга иронически дрогнули.

– Сюда весь Петербург ездит. На оздоровительные сеансы. Гипноз, массаж, акупунктура. Заодно и мистикой побаловаться. Ну понятно, двор, великие князья тоже посещают… модно-с. Сегодня государь обещал быть. С минуты на минуту ждем. Вы, собственно, здесь затем, чтобы, как и обещано, быть представленным.

Александр Яковлевич внутренне ахнул. Да как же так! Он и сделать-то ничего не успел. По-видимому, чувства его явственно отразились на лице. Фон Берг улыбнулся.

– Ох, не знаю, как с вами быть, голубчик. С одной стороны, ваша прямота и неискушенность мне даже импонируют, а с другой… Понимаете, какая произошла метаморфоза? Служака Трубецкой ни в какие «перестановки» никогда не верил и даже, рискуя карьерой, докладные на высочайшее имя писал. Да я и сам не верил. Но по долгу службы был обязан взять в производство. А теперь ветер, что называется, переменился. Теперь Трубецкой в фаворе. А я вроде как пустой фантазер, зря государев хлеб ем. Крайним сделали. Да оно бы и ладно, обычные интриги, но…

Фон Берг скривился, словно шампанское было слишком кислым, и придвинулся ближе. Александру Яковлевичу показалось, что барон сильно постарел.

– Но злая ирония судьбы состоит в том, что именно теперь, когда на Перестановку окончательно махнули рукой и Комитет для исследования повреждений Александровской колонны занялся сохранностью столпа, я нашел доказательства того, что Перестановкаимеет место быть.Это и есть Третий путь! Да только как это доказать служакам, ничего не желающим видеть дальше своего носа!

Последние слова фон Берг прошипел, брызгая слюной. Верхнее веко над его левым глазом нехорошо задергалось.

– Теперь уж я с вами, господин Калашевский, ни в какие игры не играю: не до игр. Дело оказалось сложнее, чем представлялось вначале. Уже не понять, кто друг, а кто враг. Времени почти не осталось. Потому рассказываю самое важное. Существуют основания полагать, что батюшка ваш, волею случая, оказавшийся у постели умирающего поэта, мог… как бы это поделикатнее выразиться? В общем, у вашего отца могут храниться некие бумаги, касаемые Перестановки. Тот, кто до поэта историю государства Российского писал, хоть и талантлив был, а не сопоставил, не сложил всё вместе. А поэт обычный мужицкий бунт принялся изучать – и все понял! Так ведь гений истинный. Если вдуматься, как могло случиться, чтобы безграмотный казачишка да вдруг царем себя объявил? И ведь поверили, пошли за ним! Да не только крестьяне, вот в чем незадача. Бунт ведь на то и бунт, что бессмысленный и беспощадный. Это как раз поэт и подметил. Тут и противоречие. Беспощадность – да, была! Так на то и война. Но бессмысленность? Все было отлично продумано и организовано. Пугачев до Казани дошел, порядки новые вводил. Чуть не пол-России бунтовщик захватил. Какая уж тут бессмысленность? Не-ет, тут другое. Поэт что-то понял про Перестановку! Начал искать в архивах доказательств. И надо полагать, нашел! Какие-то важные документы и о Пугачеве, и о Петре Третьем. И написал. Потом, правда, по Высочайшему требованию, все переписал. А переписав, оставил потомкам намек на то, что не все так просто: русский бунт, дескать, бессмысленный. Остальное, мол, додумывайте сами. И что еще важно, бумаги эти архивные исчезли, как не было, хотя Третье отделение за ними и охотилось, уж поверьте мне. Ведь даже непосвященному странно: поэт великий, ну стихи сочинял, ну вольнодумец, возможно. Но чтобы вокруг его смерти столько слухов ходило… С чего бы это?

Разнобой голосов вдруг смолк, по комнате волной прокатился шепот. Фон Берг дернул головой и, поглядывая на дверь, заговорил быстрей:

– Заведение это государь посещает сугубо неофициально, без формальностей. Следовательно, есть шанс. Так вот, вы должны подтвердить Его Величеству, что таковые архивные бумаги существуют и что хранятся они у вашего отца. Он-то поди представления не имеет о том, чем владеет. Важно, чтобы государь позволил сии бумаги срочно изъять и изучить. Меня, как видите, оттерли, фантазером считают, вроде сочинителя Булгарина…

Тут двери распахнулись, в них появились двое военных. Толпа замерла. В обычном офицерском мундире царь показался Александру Яковлевичу ниже ростом и проще, чем на портретах.

Дальше все было не так, как представлялось Александру Яковлевичу. Совсем не так. Не было ни музыки, ни торжественного представления, ни чинных поклонов. Государь улыбнулся и в сопровождении адъютанта прошел через комнату. За ним следовал невысокий смуглый господин в нелепом наряде – широкой короткой куртке с кушаком и в таких же панталонах – и, кланяясь так низко, что в ярком свете поблескивала лысина, тараторил нечто неразборчивое. Его Величество благосклонно кивнул головой и подошел к великому князю, по-прежнему стоявшему у окна.

– Никуда не уходите! – фон Берг ожег Александра Яковлевича острым взглядом. – Нау ор невер, как говорят англичане. Сейчас или никогда! Да-с, именно так!

И фон Берг растворился среди публики. В ту же секунду рядом с Александром Яковлевичем возник Трубецкой.

– Ну-с, – вид у Трубецкого был оживленный и довольный, – надеюсь, вы не скучаете.

И тут же скорчил понимающую мину.

– Ну да, ну да, как же это я не сообразил! Вам фон Берг, поди, аудиенцию у самого государя готовит. Прямо завидно даже. Хотя почему бы, собственно, и нет? Вы ведь действительно герой, спаситель губернатора. Я лично в докладной на Высочайшее имя вас самым наилучшим образом охарактеризовал. Только…

Трубецкой хитренько улыбнулся и сложил мягкие ручки на животе.

– Если верить госпоже Ганецкой, то никаких тайных бумаг поэта, якобы хранящихся в доме вашего отца, не существует. Тут ведь метода какая? Родители полагают, что малые дети неразумны, и многое при них говорят, что для чужих ушей не предназначено. Дети, вырастая, конечно же, не помнят ничего, что при них говорилось. А вот госпожа Ганецкая по специальной методе умеет эти воспоминания наружу вытащить. Так вот,

Вдруг посерьезнев, Трубецкой доверительно прикоснулся к рукаву Александра Яковлевича.

– Вот что я вам скажу, молодой человек. Мне решительно непонятно, что вы здесь делаете. Да вы и сами теряетесь в догадках. Потому мой вам совет: уходите немедленно. А уж фон Берга я беру на себя, вам его бояться не нужно. Да и не до вас ему скоро станет. Я вам по секрету, как герою, скажу. Расформировывает государь наше Третье отделение. Вот Пруссак и суетится… Ну так пойдемте, я вас провожу…

Увидев, что Александр Яковлевич не торопится, Трубецкой внушительно добавил:

– Вы, конечно, молодец, спору нет, но если останетесь, последствия могут быть самые серьезные и непредсказуемые. Это я вас официально предупреждаю.

Александр Яковлевич оглядел зал. Он совершенно растерялся и не понимал, что ему делать. Один раз он уже предал Асю… даже если она была бомбистка. А теперь ему предлагают предать фон Берга. И тоже непонятно, кто такой барон – честный офицер или хитрый карьерист. Александр Яковлевич чувствовал, как слабеет воля, как растерянность превращается в страх, и страх этот, как тогда, в детстве, подталкивает его бежать, не разбирая дороги…

– Ну вот и все! – от энергичного восклицания фон Берга Александр Яковлевич вздрогнул. – Аудиенция получена, но… – Он с сомнением оглядел Александра Яковлевича: – Впрочем, нет, пожалуй, так даже лучше. Его Величество любит, когда попросту.

Александр Яковлевич так и не понял, когда исчез только что стоявший рядом Трубецкой. Как сомнамбула он двинулся следом за фон Бергом. В какой-то момент они оказались в тихом кабинете. Александра Яковлевича поразило лицо государя, большой лоб, скорбные, почти больные глаза в морщинках, ровный нос, выбритый подбородок, кажущийся беззащитным среди пышных бакенбард.

От волнения Александр Яковлевич пропустил начало разговора, и только почему-то кивал головой, время от времени поднимая глаза на царя. В ушах звенело, под языком покалывали иголочки.

– Так ведь много до чего можно дойти, барон, – пробился к нему мягкий баритон. – Вы еще, чего доброго, и Христа в свою теорию поместите. Святое Воскресение этой своей Перестановкой объявите. Или как вы там писали в докладной? Три шестерки суть перевернутые три девятки… Боюсь, этим отечество не спасти.

– Ваше Величество! – Голос фон Берга больше походил на сдержанное рыдание. – Не в том дело, поверьте! Я позволил себе обратиться лично к вам только перед лицом серьезнейшей опасности…

– Все понимаю, дорогой барон! И ценю ваше старание. Но ведь, как мне доложили, опыты ваши ни к чему не привели. А слухи, знаете ли, уже поползли. Европа, того и гляди, начнет упрекать нас в язычестве. Перед просвещенными народами неловко.

– Как же, Ваше Величество, да ведь на вас покушаются, а мы как слепые котята… Позвольте хоть бумаги… Ведь бороться нужно!

– Знаете, что я понял в последнее время? – Голос государя погрустнел. – Главное в жизни – это со смирением принимать то, что лежит за словом «никогда». Все уходит безвозвратно, и ничего нельзя вернуть. А что до покушений… Мне вот докладывали: недавно в Петербурге старушку топором зарубили. Про нее думали, что богатая скупщица. А на поверку оказалось, что рубля за душой не имела, на медные деньги жила. Да еще содержала увечную племянницу. Но главное, что не бандит какой-нибудь убил, а вполне нормальный человек, студент. Ведь знал, что в каторгу пойдет, а все равно. Говорят, анархическими идеями Кропоткина Петра Алексеевича вдохновлен был. Вот ведь тоже – большой ученый, князь из рода Рюриковичей, и вдруг такое. Мне тут некие умники докладывают: анархизм – это, дескать, так, теория, абстракция полная, плод беспокойной мысли…

Повисло молчание. Фон Берг почтительно ожидал продолжения. Александр Яковлевич находился в полной прострации. Царь оказался совсем не таким, каким он его себе представлял.

– Так и получается: князь придумал абстрактную теорию, а старушка за нее жизнью заплатила. Да и она ли одна? А самое страшное – как тут бороться? Русский человек – он ведь абстракций не воспринимает, для него это план к действию. И вот с одним таким русским человеком еще можно справиться, с другим, с третьим. А с абстракцией, нет, никак невозможно. Абстракцию не повесишь и в каторгу не сошлешь. А так… Последователи той абстракции, как видите, каторги не боятся. С ними как-то по-другому нужно. Только вот как? А вы в вашем Третьем отделении своими карательными мерами порождаете только новых убийц да бомбистов. Вот и эта Перестановка – чистая теория, как я понимаю. Такая же абстракция. Ее русскому человеку точно нельзя предъявить. Иначе он, упаси бог, тут же начнет ее на практике применять. Чего доброго, действительно столп Александрийский опрокинет. Из любопытства одного опрокинет. А уж что дальше начнется… даже думать не хочется.

Царь помолчал и покачал головой:

– Может быть, я старею. Старость – это, знаете ли, когда понимаешь, что нужно сделать, а руки опускаются…

Он хотел добавить что-то еще, но тут снова появился смуглый господин и, согнувшись в пояс, застыл. Его Величество ожидали на сеанс оздоровительного массажа. Государь взглянул на смуглого господина и поднялся. Уже выходя из кабинета, он оглянулся и мягко сказал фон Бергу:

– Вы уж не огорчайтесь, барон. Тут только время требуется. Может быть, со временем все эти абстракции сами исчезнут. Вот разве тогда…

Эпилог

Арестовали Александра Яковлевича в Варшаве, по пути в Гейдельберг. Он так до конца и не понял, в чем именно его обвинили. Кажется, в связи с Асей, то есть никакой не Асей, а хорошо известной Третьему отделению бомбисткой Засольцевой Верой Ивановной. А еще ему приписали участие в каком-то подпольном кружке. С того самого момента, когда увезли его из Варшавы в арестантской карете, Александр Яковлевич совершенно перестал воспринимать действительность. И только оказавшись в Петропавловской крепости, подивился занятному совпадению: поместили его в Трубецкой бастион. Неужто это господин Трубецкой специально так постарался?

Впрочем, ни о Трубецком, ни о фон Берге Александр Яковлевич никогда более не услышал. Перстень вот только сохранил на память. Да еще осталось ощущение, что прошел он мимо чего-то большого и важного. Может быть, самого главного в жизни. То ли по глупости, то ли по неумению вовремя распознать он это главное проворонил. Что-то такое, что могло бы изменить не только его жизнь, но и позволило бы, как мечталось в юности, спасти отечество и стать настоящим героем.

И в камере, и потом, после несостоявшегося расстрела, по

На разумное возражение, что, коли бумаг нет, так и горячиться незачем, и забывать нечего, отец и вовсе разъярился. К обычным обвинениям в демагогии он добавил еще слова, которых обычно сыну не говорил… Тем дело и закончилось.

Уже потом, много лет спустя, услышал отправленный на вечное поселение в Сибирь Александр Яковлевич об отречении Николая Второго и грянувшей следом революции. И вздрогнул: да как же так, ведь сначала должна была случиться революция, а уж потом отречение? Не оказались ли отцовские бумаги в нехороших руках, как и опасался пытавшийся спасти царя фон Берг? Государь же, которого Александру Яковлевичу довелось увидеть у госпожи Ганевской, вскоре после единственной их встречи был убит бомбистами. А в карету, в которой он ехал к месту убийства, как потом выяснилось, вместе с другой лошадью запряжен был тот самый конь Варвар… Вот и думай тут, не связано ли все это с Перестановкой?

Только вот поговорить об этом сложном предмете Александру Яковлевичу было не с кем. Некоторое время спустя он перестал об этом думать, опростился и даже ссыльных сторонился. Хотя один из них, скуластенький, картавый и бесцеремонный, все пытался сойтись поближе, расспрашивал Александра Яковлевича, за что и при каких обстоятельствах тот попал в Сибирь. И выспросил-таки. А услышав про Третий путь, сощурился хитро:

– Да уж, вот это верно, мы пойдем другим путем!

После этого Александр Яковлевич совсем замкнулся, словно почувствовал опасность. И вскоре уехал из Пушенского в Минусинск, где и осел. Его не покидало ощущение, что оказался он ненужной фигурой в чьей-то хитроумной и жестокой игре. И что все, с кем он встретился на своем пути, даже Ася, подталкивали его к краю пропасти.

* * *

Даша Татутина в положенный срок родила сына Яшку. Яшка родительского косоглазия не унаследовал. Но то ли тут смешение кровей сыграло свою роль, то ли просто случай, а был он странным ребенком, и в глазах его, хоть и смотрящих прямо, таилось нечто неведомое и потому пугающее. Даже бабка Фрося мальца побаивалась, хотя виду старалась не подавать. В детстве Яшка много болел, и несколько раз Даша совсем отчаивалась. Да как-то все обошлось, выходили парня.

Потом Яшка Татутин подрос и навсегда ушел из родных мест. Долго о нем ничего не было слышно, пока не пришли вести из России, из самого Петербурга. Вести настолько удивительные, что даже Даша им не поверила. Будто бы ее Яшка с самим царем-батюшкой дружбу водит, царского сынка воспитывает. Врали, наверное…

Уже перед самой смертью Александр Яковлевич многое из приключившегося с ним вспомнил, сопоставил некоторые события. Вспомнил он и людей, в этих событиях принимавших участие. Фон Берга, про которого теперь думалось без горечи. И Асю, и хитренького скуластенького ссыльного, и собственного бастарда – сынка, незаконно от крестьянской девушки прижитого, тоже вспомнил. И тогда вдруг показалось ему, что, может быть, и не прошел он в жизни мимо главного, а как раз наоборот, невольно сыграл одну из самых важных ролей в истории отечества. И выстроились тогда все события одно за другим – и встали на свои места. Потому что было это уже не будущее, а прошлое. Оставалось только сделать из всего случившегося самый последний вывод.

Но мутилось уже у Александра Яковлевича в голове, и больше не было сил, да и желаний никаких уже не осталось. Разочарование разве что. Оттого что слишком поздно. Да, впрочем, кизмет…

Примечания

1

Здесь и далее по тексту автор изменил названия городов и местностей, а также некоторые имена, упоминаемые в Библии.

2

В США осужденные, чья вина не вполне достоверно доказана, или совершившие мелкие преступления, отбывают свой срок, находясь в тюремном заключении по выходным – с пятницы по воскресенье.

3

Закон суров, но это закон (лат.).

4

Помогите (идиш).

5

Не трогай ребенка! (идиш)

6

Довольно! (идиш)

7

Ты умрешь! (азер.)

8

Грубое азербайджанское ругательство (примерное соответствие на русском: ублюдок, в рот его…).

9

Умный поймет – от sapienti sat (лат.) – досл.: умному достаточно.

10

Ой, помогите! (идиш)

11

Традиционное ругательство на идиш (досл.: «Болячка тебе в лицо!»).

12

Грузинское ругательство (близкое к рус. «твою мать»).

13

Грубое грузинское ругательство (соответствие на рус. «Я твою мать…»).

14

Транслит. Dura lex, sed lex (лат.) – Закон суров, но это закон.

15

Транслит. Qui prodest (лат.) – Кому это выгодно.

16

Третьего не дано (лат.).

17

Давайте радоваться (Gaudeamus igitur,лат.) – начало студенческого гимна «Гаудеамус».

18

А. Пушкин. «Моцарт и Сальери».

Спасибо за чтение

Вернуться к книге