Ужасы войны. Палачи

Г. И. Дорошенко

Ужасы войны. Палачи

Ужасы войны

— Так, так... Это Ваня, это Маня, это Миша... Милые мои детки... Подойдите ко мне поближе... Я хочу посмотреть на Вас, я хочу вас благословить... Ах, эта ночь... опять темная ночь... Детки, милые детки, куда же вы убежали от отца своего? Аль не познали меня?.. Кровь, кругом, везде кровь... Шум, крик, стоны... пули... снаряды... Да что же это такое? Земля расступилась... я лечу вниз... Ох, какой ветер, как холодно... Маня... Ваня...

Измученный, обессиленный, истекающий кровью раненый солдат впадает в глубокий обморок.

***

Деревня. Солнце красным шаром все ниже и ниже опускается. Вечереет. Двадцати пяти летняя Катерина, первая работница и красавица на селе, только что вернулась с поля. Плечи, руки, ноги, все тело ноет от усиленных тяжких работ на солнечном припеке. Ведь осталась одна в доме работница при трех малых ртах, за которыми и пригляди и которых, обмой, одень, накорми...

— Эх, скорей бы вернулся Вася, опять бы зажили, — промелькнуло в голове Катерины и крупные слезы брызнули из глаз. — Вот уже три месяца, как нет никакой весточки от него... Где то он теперь, мой милый. Жив ли, здоров ли? Эх, горькая, горькая доля наша...

***

— Сегодня идем в наступление, говорил утром ротный, — вдруг вспоминает раненый, понемногу приходя в себя. — Братцы, не выдавай, стреляй метко... Победа или славная смерть... В штыки... — Проносятся в мысли раненого одна за другой команды ротного. — Ох, как ноет все тело, все болит... Да где же это я? Разве я не в лазарете?

Раненый с трудом приподнял голову. Хотел привстать и сам, да сил не хватило. Из груди вырвался стон, вызванный ноющими, нестерпимыми болями...

Все лицо его было залито кровью, сочившейся из под волос. Левая рука повисла, — она была насквозь прострелена в верхней части. В боку ныло и недавало возможности легко вздохнуть... Все тело горело... Начался жар... Снова обморок...

***

— Мамо, хлеба! — Чуть не с плачем послышался голос сонных детей.

Катерина вздрогнула.

— Да что же это я о детях-то забыла. Солнце зашло, спать пора, а я еще и коровы не доила.

Отрезав наскоро детям по ломтю черного хлеба и пообещав дать молока, Катерина побежала к корове.

Корова мычала, прося хозяйку допустить детеныша-теленка. Маленький, двухнедельный красивый теленок плакал взаперти и просился к матери, которой не видел целый день.

Прошла секунда, другая и теленок был уже возле матери, которая с особенной лаской и нежностью, свойственным только матери, начала его ласкать.

Катерина остановилась... Чувство любви и сострадания и к мужу-Васе, и к деткам, и к людям, и к корове с теленочком, и ко всему, ко всему, вдруг сразу захватили ее душу и сердце.

— Как хорошо, как радостно, как мирно можно было бы всем жить, — молнией пронеслось у нее в голове. — Но зачем столько страданий, зачем столько крови? Зачем эта ужасная война?.. Вася, Вася, жив ли ты!

Сердце Катерины болезненно сжалось, и слезы хлынули ручьем. Катерина зарыдала, тяжко, безутешно...

***

Далеко, и глазом не окинешь, раскинулось поле. Еще недавно оно было покрыто высокой рожью, пшеницей и другими злаками. Еще недавно оно обещало дать на целый год хлеб, пищу своим хозяевам — труженикам. Еще недавно оно все было разукрашено синенькими, голубенькими, пестренькими цветочками. Еще недавно любовался им, и радовался урожаю селянин — хозяин. И вдруг по воле человека, какую мрачную, какую ужасную, страшную картину оно теперь представляет! Все истоптано, все залито человеческой кровью. То там, то здесь, вместо снопов золотистой ржи, пшеницы, изуродованные, окровавленные трупы людей и лошадей. И не веселое щебетание птиц, и не безумолчное стрекотание кузнечиков, и не радостные песни жниц и косарей оживляют его. Его оживляют стоны раненых, изувеченных, еще не подобранных санитарами, братьев людей, да искалеченных лошадей, верных друзей — безмолвных, безропотных помощников человека.

***

Здоровый сон сомкнул веки детей Катерины. Пусть спят дети спокойно. Не мешайте им. Они еще не знают безумия человеческого; они еще не знают всей силы происходящего ужаса. Их тятя на войне. Ну что же за беда? Бывал он и на заводах и на фабриках и всегда возвращался домой радостный, веселый. Каждый раз привозил много, много гостинцев, подарков и все были так довольны, так счастливы. Всем было так радостно, так весело. И теперь мама часто говорит: потерпите, детки, обождите еще немного. Скоро возвратится тятя домой, привезет много, много гостинцев. Правда, голос мамы в это время дрожал и по лицу часто одна за другой сбегали слезы, которых мама не в силах была сдержать. Но детки или не замечали слез, или не понимали их; да и мама часто сама объясняла их будущей радостной встречей с тятей. И детки терпеливо и с верой ждали своего дорогого, милого тятю.

***

Больно. В боку жжет. Все тело горит, ноет. Тяжело. Нет силы переносить страдания. Ежеминутно, непрерывно слышатся стоны все слабее и слабее.

Раненый Василий Коваль лежит в лазарете. Грудь его украшена Георгиевским крестом. Но Коваль не замешает креста. С каждым днем, с каждым часом, силы раненого все больше и больше тают и в последние дни он больше бывает в полусознательном состоянии. Приходя изредка в себя, он прежде всего спрашивает: нет ли из дому писем. И сколько скорби, сколько боли сердечной вызывает постоянный ответ: нет.

— Что то дома? Как жена, как дети? — Эти вопросы вызывают в исстрадавшей душе Коваля еще более жгучие боли, чем раны на теле. — Придется ли свидеться? Неужели не увидя жены, не увидя детей, придется лечь в сырую землю на чужой стороне, в дали от родного села, в дали от родной хаты, в дали от дорогой семьи?

Эти вопросы вызывают у раненого ужас, леденят его сердце и обыкновенно приводят в новое беспамятство и уже находясь в бреду, он продолжает бессвязно свои вопросы вслух. Как то Катя с ребятишками? Управится ли с полем? Уберет ли хлеб?.. Да вот и родная его сторонка, вот и хата его, а вот и милая жена его и дорогие детки... Все возле него. О как радостно, как весело...

Его исхудалое лицо покрывается улыбкою и правая рука протягивается, чтобы приласкать, приголубить деток и жену. Но вдруг делается

Раненый Василий Коваль опять в бреду.

Итак, дни за днями, а там и смерть. Смерть холодная, беспощадная. Смерть на чужой стороне, вдали от, родной хаты, вдали от дорогой семьи; смерть в годы, полные сил и светлых надежд. Смерть, когда все так было радостно и счастливо и когда каждый день приносил веру в лучшее будущее... Хозяйство... добрая, разумная жена... Славные, здоровенькие детки... Свобода... Равенство... И вдруг смерть...

***

— Катерино, — обратилась раз соседка к жене Коваля, — тебя звали в волость.

— Зачем?

— He знаю наверно, — ответила соседка, как-то странно, печально.

Приказав детям держать себя разумно, Катерина пошла в волость.

— Может быть письмо от Васи, — думала она дорогой. — Да нет, письмо принес бы сторож или десятский, или соседка. А вот как-то говорили, что ожидается увеличение пайка. Может быть зовут за получением добавочного пайка. Дал бы Бог, а то ведь сил нет одной работать на четыре души. Все тело ноет.

Но вот и волость. Катерина быстро поднимается по ступенькам крыльца: ожидание доброй весточки придает ей силы.

— Здравствуйте, — войдя в волость приветствует всех Катерина, — меня звали, — продолжает она, обращаясь к председателю народного комитета.

— Здравствуй, здравствуй Катерино. Тебе казенная посылка, — говорит председатель, направляясь к шкафу. И по звуку его голоса, и по медленному его движению, заметно, что не охотно и не очень он спешит передать Катерине посылку. Видно не радость она принесет ей.

— Казенная посылка. Это увеличенный паек, — думает Катерина.

И в ее доверчивом уме рисуется уже картина, как она покупает необходимые обновы детям...

— То-то будет радость, когда дети оденут хотя простенькие, дешевенькие, но новенькие костюмчики! Ведь детки так обносились!

— Вот возьми; Георгиевский крест, — сказал председатель, подавая посылку.

Катерина отступила. Предчувствие чего-то неведомого, но страшного, больно сжало ее сердце.

— Какой крест? За что? Недоумевая спросила она.

— Муж очень ранен, — начал было председатель...

— Как Вася ранен! Где же он? Что с ним? вскрикнула Катерина, едва держась на ногах.

— Он помер, — чуть слышно, мрачно проговорил председатель.

— Вася!.. Дети!.. Сироты!..

Душу раздирающе вскрикнула Катерина и не в силах больше удержаться на ногах, она опустилась на пол и забилась в страшных, неудержимых рыданиях.

— Дождалась, дождалась, — слышалось среди ее рыданий. — Крест... Крест и мне и детям... Тяжелый Крест... А Вася, где же Вася? Где муж мой, мой защитник?.. Вернулся... привез детям гостинцев... Увеличенный паек... Крест... Какую весть принесу детям!.. О, Боже, Боже!..

А дети дома ждут маму, надеясь, что придет она с радостной весточкой; придет и скажет, где их дорогой тятя и когда он прибудет домой и привезет всем много, много разных гостинцев. То-то будет радость!

Палачи

В газете „Приднепровский Край“ от 29 августа с. г. за № 6277 в сообщении „убийство и самосуд над убийцей“ говорится: „убийца бросился бежать, пытаясь скрыться. Но это ему не удалось; за ним погналась толпа, состоявшая, главным образом, из солдат, и вскоре его задержала. Начался дикий самосуд. Убийцу обезоружили и стали избивать. Это видел солдат С. Н. Корниенко, который, желая снасти убийцу от самосуда, вызвал конный запас. Между тем, толпа все увеличивалась, и самосуд продолжался. Озверевшая толпа никого не допускала к своей жертве, и прибывшие верховые и чины милиции не имели возможности спасти убийцу — и его убили. У жертвы дикого самосуда толпой выколоты глаза, лицо его страшно обезображено, голова разбита“.

Люди-братья! Неужели у вас не содрогнется сердце и не смутится душа, при чтении приведенных строк о самосуде, о дикой расправе брата над братом?

Может быть, некоторые из вас скажут: „но ведь убили убийцу“.

Да, убили убийцу. А чью же роль выполняли убившие убийцу? Разве они не явились убийцами? Разве они не явились добровольными палачами?

Да и разве они знали причины, вызвавшие убийство.

Может быть оно было вызвано самообороной или исполнением служебного долга, что вы же все сами одобряете, и требуете и находите законным. В действительности так и было. „Убитый, как говорится в сообщении, одетый в форму волноопределяюшего-известный вор-рецидивист С. И. Михайличенко, зарегистрованный в уголовно розыскном отделении“. Это далее, в той же газете подтверждается и в сообщении военного комиссара.

Оказывается, что убийца-милиционер, узнал под формой вольноопределяющегося вора-рецидивиста и, желая выполнить свой служебный долг, хотел было задержать переодетого вора.

Не желая отдаться в руки правосудия, С. Михайличенко, схватился за револьвер, но милиционер предупредил его первым выстрелом, за что потом и был убит толпой, со стоявшей главным образом из солдат.

Итак, убийцей оказался милиционер, стоявший на посту, выполнявший свой долг, требования своей службы, и вынужденный, защищая свою жизнь, прибегнуть к убийству. Следовательно, по действующим человеческим законам, убийца не только не должен был быть убитым толпой, но он даже не подлежал и законному суду. Правда, я лично с таким положением несогласен, и считаю необходимым каждого убийцу, при каких бы обстоятельствах убийство не было-бы совершено, передавать суду и уже дело суда, выяснив все причины убийства, выносить тот или иной приговор. Но не дело толпы, не выяснив причины убийства, без суда, без допроса производить самосуд, тем более, что возможны случаи убийства, учиненные людьми психически-душевно-больными, которые не подлежат не только самосуду толпы, которому и никакой преступник не должен подлежать, но и вообще суду, а подлежат лечению.

Далее, человек неправильной жизни, человек опустившийся, человек, у которого все человеческое духовное умерло или покрыто толстым слоем грубой коры, коры безнравственности, жестокости, ненормальности, человек, часто психически ненормальный и большею частью выбитый из правильной жизненной колеи, такой человек из-за мелочи, из-за пустых причин, а иногда и без всяких причин, заносит нож над братом своим, или направляет в него дуло своего револьвера...

Люди-братья! Здоровый человек и физически, и духовно, и нравственно, поверьте, беспричинно не поднимет руки на брата своего и не отнимет у него жизни и не прольет его крови.

Убийцы, совершившие убийство, не выполняя долга, возложенного на них службой, а во иным причинам, большею частью люди ненормальные и место им в больнице душевно-больных, откуда бы по выздоровлении они смогли бы выйти, если

Бывают, конечно, и убийцы, обладающие способностью правильно рассуждать, убийцы на вид как душевно нормальные, но совершающие убийство в силу своего жестокосердия, в силу душевной нечувствительности.

Таким убийцам место, если не в психиатрическом отделении, то в исправительных колониях или в исправительных рабочих домах; в колониях и домах, где бы эти несчастные1 убийцы смогли бы заняться трудом, работой под руководством и наблюдением более здоровых и нормальных людей-братьев, и откуда они вышли бы с желанием начать новую, полезную добрую жизнь.

Вы окажете: это несбыточная мечта и таких людей не исправить.

Пусть это будет мечта, но мечта добрая и к осуществлению ее мы, все люди, одаренные добрым разумом и имеющие душу и сердце, обязаны стремиться.

Кто виноват, что среди нас есть воры и убийцы?

Мы, все люди, нежелающие видеть в брате своем брата, не желающие прийти на помощь брагу при нужде, пока он еще не потерял своего духовного облика.

А нужда у многих начинается с самого детства, со дня рождения. Посмотрите, сколько бегает но улице, детей без всякого призора; они, оставлены близкими и всеми, как говорится „на произвол слепой судьбы“, которая большею частью приводит их к тюрьме или каторге.

Дети эти ни дома, ни на улице, не видят любящего взгляда, не слышат доброго слова, не знают ласки. Посмотрите, сколько детей на улице с протянутою рукою и знайте: их дома бьют, если они возвращаются с малым сбором, а мы сытые и довольные, что делаем? Какие меры принимаем в защиту несчастных детей? Подумали ли мы об их тяжкой доле, позаботились ли мы об их воспитании? Нет, мы не только не позаботились об улучшении их горькой доли, но мы их гоним как собаченок, или как надоедливых мух, а того не желаем понять, что они голодны, гонимы, обижены...

Когда мы видим ребенка, одетого в бархат и атлас, когда мы видим сытого, довольного выхоленного баловня, мы к нему протягиваем свои руки с ласкою, мы произносим хвалебные слова и в нашем сердце всегда находится и любовь и внимание; а когда мы видим перед собою такого же ребенка, по возрасту, но обездоленного, несчастного, в рубище, грязного, голодного, с протянутою рукою, мы вместо того, чтобы протянуть руку помощи, вместо того, чтобы обласкать обиженного, вместо того, чтобы преисполнится состраданием к несчастному, вместо того, чтобы зарыдать над горькой долей страдальца-ребенка, мы гневно, с угрозою кричим — „пошел вон“.

И растет ребенок всеми гонимый, всеми пренебрегаемый, всеми нелюбимый; всегда голодный, всегда оборванный, всегда обиженный. И с каждым днем, с каждым часом, все лучшее, что есть в человеке, замирает, и ребенок начинает и бояться, и ненавидеть людей. Он чувствует в своем сердце, как к нему все несправедливы и жестоки и смотрит он на всех со страхом, боясь быть избитым (к стыду нашему мы на это скорее способны, чем на милосердие) и с ненавистью, с озлоблением и смотрит он на всех, как говорится, „волченком“, а будучи в тоже время всегда голодным, он смотрит — нельзя-ли где-либо чего стащить, чтобы хотя немного утолить свой мучительный голод. И что удивительного, если впоследствии с него вырастает вор, разбойник, убийца? С уличного, всеми гонимого мальчишки и мелкого воришки только и может вырасти вор и убийца.

И вот, когда он ставши взрослым, совершает убийство, мы свободные граждане, что делаем?

Мы плачем над его горькой долей, мы скорбим о том, что он отнял жизнь у нашего брата; мы бичуем себя, что были к убийце так небрежны, так недобры, когда он был еще неразумным, неопытным, чистым ребенком и когда была возможность воспитать его, приготовить к лучшей, к доброй жизни. И мы, чтобы хотя немного загладить свои ошибки, свою вину, проявляем хотя теперь братскую заботу. Мы, раскаиваясь в своей прошлой преступной небрежности, берем несчастного убийцу и помещаем его или в психиатрическую больницу, или в исправительный рабочий дом, в зависимости от того, какой приговор вынесетсудья-врач.

Так должны мы поступать. Но мы поступаем не так. К совершившему преступление, как были мы несправедливы и крайне жестоки в дни его детства, так несправедливы и жестоки мы и теперь.

Мы во всех приведенных мною четырех2 случаях, к стыду нашему, набрасываемся на убийцу и терзаем его; мы впиваемся в него зубами; мы топчем его ногами; мы забрасываем его камнями; и в довершение всего, как бы наслаждаясь муками своей окровавленной жертвы, мы выкалываем глаза... Мы превращаемся в диких, лютых, кровожадных зверей... Мы в то время хуже кровожадных зверей. И возможно, что потом еще и хвалимся как расправились с убийцей... Так мы поступаем не только с убийцей, но часто и с мелким воришкой.

Люди-братья! Опомнитесь! Ужаснитесь ваших деяний; не проливайте ничьей крови; не учиняйте самосуда, позорящего человека, лишающего человека права называться человеком.

Что если-бы вы в минуты учиняемого вами самосуда, да увидели бы ваши искаженные лица, ваши с безумным взглядом глаза! Вы бы ужаснулись, вы бы испугались сами себя. Да, в минуты самосуда, вы страшны, вы ужасны.

Поймите, в кого вы обращаетесь когда вы терзаете человека, брата вашего?

В те минуты вы не лучше хищных зверей.

Вы не ищете правосудия, но хотите быть сами судьями, но какими судьями? Судьями кровавыми. Вы жаждете крови и спешите упиться ею. С каким диким криком с какой поспешностью вы бежите в сторону вашей жертвы, чтобы, я смело скажу, насладиться кровью брата своего. Вы являетесь убийцами, палачами, и убийцами^не в силу самозащиты или душевной болезни, а благодаря огрубению, ожесточению ваших сердец.

Страшно, жутко делается, как подумаешь о вас, людях, учиняющих самосуд. Громадная толпа с сжатыми кулаками, с налитыми кровью глазами, с искаженными злобой, бешенством лицами, с безумным криком, набрасывается подобно голодному хищному зверю на человека, хотя и виновного, но всеже человека, и часто совершившего преступление в минуты безумия, или в минуты исполнения узаконенного вами-же служебного долга. И неужели впоследствии вы и сами не содрогнетесь, вспоминая учиненный вами самосуд? Неужели стоны и мольбы жертвы вашей не будут слышаться вам потом? Неужели окровавленный труп брата, обращенного вами в бесформенную кучу мяса, или труп с выколотыми глазами, не встанет пред вашими глазами и не пробудит вашей совести? И неужели тот, кто выкалывал глаза в минуты бешенного своего состояния, потом, прийдя в себя, в минуты спокойные, не вспомнит своего деяния и не содрогнется? Неужели вы так очерствели сердцем и огрубели

Люди-братья! В минуты, когда пред вами готовится самосуд — опомнитесь, остановитесь! Поймите дикость, ужас самосуда и воздержитесь от него и сами, и удержите других. Всмотритесь в себя поглубже и вы увидите, что среди вас и всех людей нет ни одного безгрешного. Какое же вы имеете право выступать судьями вашего брата и забрасывать его каменьями? Воздержитесь от самосуда, не берите на себя нового тяжкого греха, не обагряйте себя кровью брата, не превращайтесь в палачей, в убийц, в хищных, диких зверей.

Люди-братья! Будем стремиться к правосудию, будем стараться поддерживать его.

Люди-братья! Стремитесь к свободе, стремитесь к лучшей жизни; постарайтесь освободиться и от диких, зверских инстинктов, постарайтесь освободиться от деяний, достойных хищных зверей, а не человека.

Люди-братья! К любви взаимной и милосердию. К разумной, светлой жизни. К правосудию. Устыдимся самосуда и никогда не допустим до него ни себя, ни других. Пусть кровь брата, хотя бы здесь, не в окопах, не будет на руках наших. И помните, что все люди-братья. Вспомните слови Христа: „нет больше ни еллина, ни иудея“.

Будем же людьми, будем истинными христианами и будем носить в сердцах своих любовь и милосердие. Не будем уподобляться хищному, кровожадному, дикому зверю.

Люди-братья! К Свету, к Истине, к любви взаимной!

К вам братья-солдаты, обращаюсь отдельно. Помните, товарищи, что солдат не разбойник, а защитник; участвуя же в самосуде, он является не защитником а убийцей.

Товарищи солдаты! Будьте сознательными, разумными гражданами и не позорьте имя ваше самосудом, и не обагряйте рук ваших кровью человека, подлежащего установленному суду, а не дикому самосуду. Не ищите, товарищи, в самосуде славы: самосуд несет позор. Не проявляйте в самосуде геройства: плохое, постыдное геройство, когда многолюдная, озверевшая толпа избивает одного человека. Не поддавайтесь, товарищи, призыву к самосуду; удержитесь от самосуда сами, удержите от него и других. Товарищи! Поверьте, кто зовет к самосуду, тот жаждет крови, тот ищет место и время где бы учинить смуту, где бы натравить одних людей на других. Люди, зовущие к самосуду, первые враги братства, единения, свободы, счастливой дружной жизни. Они враги ваши и всего доброго. Не следуйте призыву их!

Товарищи, несите с собою жизнь и радость, а не смерть и слезы.

Примечания

1

Поверьте, люди-братья, что они действительно несчастны, ибо разве не несчастны братья наши, потерявшие духовный образ Бога и человека, а указанные убийцы, разве не потеряли его?

2

а) убийство при исполнении служебных обязанностей; б) убийство при самообороне; в) убийство, совершенное психически ненормальным и г) убийство совершенное потерявшимся, погрязшим в пороках человеком.