Уснуть

Часть первая

К. Л. Тейлор

Уснуть

Памяти моей дорогой подруги Хайди Мур

Умереть, уснуть —

И только; и сказать, что сном кончаешь

Тоску и тысячу природных мук,

Наследье плоти, – как такой развязки

Не жаждать?[1]

Уильям Шекспир, Гамлет, акт III, сцена 1

1

Если вы читаете это, значит, я уже умерла. Кто-то преследовал меня последние три месяца, и, раз меня больше нет в живых, моя смерть не несчастный случай. Пусть полиция поговорит с моим бывшим парнем Алексом Картером о произошедшем в Лондоне. Тогда все и началось.

Эти люди прибыли на тур по острову Рам в субботу, второго июня. Я почти полностью уверена в том, что мой убийца среди них:

– Джо Армстронг;

– Фиона Гардинер;

– Тревор Морган;

– Кристин Сомс;

– Малкольм Уорд;

– Мелани Уорд;

– Кэти Уорд.

Их личные данные и информацию о бронировании можно найти в ноутбуке на стойке регистрации, а также в медицинских анкетах в правом ящике стола. Прилагаю записи всего, что происходило с момента их приезда (и до него).

Надеюсь, никто не прочтет эту записку. Надеюсь, она заваляется где-нибудь на дне мусорного ведра, а я смогу сбежать. Не знаю, что еще добавить. Пожалуйста, передайте моим родителям следующее: я люблю их, и Алекса тоже, я надеюсь, что с ним все хорошо, и пусть он не корит себя за то, как все обернулось. Жаль, что я сюда приехала. Жаль, что я вообще на это согласилась. На самом деле, я о многом жалею. В первую очередь о времени, которое не повернуть вспять.

Анна Уиллис,

исполняющая обязанности управляющего отелем «Бэй Вью», остров Рам

P. S. Еще я ужасно сожалею о том, что случилось с Дэвидом. Пожалуйста, скажите его родным, что он был замечательным человеком с большим сердцем и тонким чувством юмора и он мне очень нравился. Пожалуйста, передайте им, что его смерть была быстрой и безболезненной.

2

Анна

ТРИ МЕСЯЦА НАЗАД

25 февраля, воскресенье

Да, атмосфера в пятницу была совсем другой. По дороге в Брекон-Биконс[2] я не слышала радио из-за смеха и болтовни. Когда я сказала коллегам, что в феврале их ждет выездной тимбилдинг, они загудели от недовольства, но большинство приободрилось, как только мы сели в машину. Сейчас, на обратном пути в Лондон, все раскисли, вымотались морально и физически. А еще их наверняка мучает похмелье. Мохаммед храпит рядом со мной на пассажирском сиденье. Питер, который вчера за ужином развлекал нас пародией на Майкла Макинтоша, прислонился головой к окну и накинул на плечи пальто. Рядом с ним расположился Фредди Лэнг: закрыв глаза и скрестив руки на груди, он что-то слушает в наушниках. Думаю, он и не помнит своих слов. Я знаю, он, как и все остальные, был пьян, но это не оправдывает того, что он наговорил обо мне вечером, когда решил, что я уже ушла спать.

– Не могу поверить, что она надеется стать директором по маркетингу. У нее нет шансов.

Голос Фредди донесся из лаунж-зоны до стойки регистрации, где я никак не могла дождаться замены неисправной карточки от номера. Я сразу поняла, что речь обо мне. Хелен Маккизи, нашего прежнего директора по маркетингу, переманили конкуренты, и ее место освободилось. Оно должно было стать моим. К несчастью, Фил Эйкрз, менеджер по продвижению, тоже претендовал на него.

– Она уже ничего не понимает в цифровом маркетинге, – продолжал Фредди. – Она так давно сидит на своем месте, что совсем растеряла хватку, какие уж там новые тенденции.

Кто-то тихонько засмеялся. Наверное, Мохаммед. Точно не Питер, ему сорок, он на восемь лет старше меня и всегда держится особняком. Мо и Фредди помладше, им около двадцати пяти, и на работе они сидят рядом. Эта парочка больше болтает, чем работает, но я никогда не делаю им замечаний. Они профессионалы, не дети. Пока они выполняют свои обязанности и не мешают другим, я закрываю на это глаза.

В вестибюле повисла пауза, затем Фредди громко расхохотался:

– Реклама в «Майспэйс»[3]. Прекрасно, мать твою. Да, она наверняка говорит Тиму, что блоги – это новая эра маркетинга в социальных сетях. Блоги в «Джеоситис»![4]

Снова смех, на этот раз холодный, жестокий, пренебрежительный. У меня внутри все сжалось. Я столькоработала,чтобы оказаться там, где я сейчас. После выпускных экзаменов я ужасно хотела поступить в университет на дизайн, но мы не могли себе этого позволить. Мама пахала на двух работах и при этом помогала мне деньгами, так что я была в долгу перед ней. После бесконечных собеседований и двух лет работы в баре отеля мне наконец предложили место ассистента по маркетингу в фирме, которая занималась компьютерным обеспечением. Вики, моя начальница, – прекрасный человек. Она взяла меня под свое крыло и научила всему, что знала сама. Это было двенадцать лет назад, когда цифровой маркетинг еще находился в зачаточном состоянии, но мне нравилась моя работа. И нравится до сих пор.

– Мисс Уиллис, – услышала я голос администратора, когда стремительно зашагала через вестибюль и почувствовала, как кровь пульсирует у меня в висках. – Мисс Уиллис, ваша карточка.

Сначала раздались удивленные возгласы, затем скрип кроссовок по кафелю и очередная волна смеха. Когда я вошла в лаунж-зону, Мо и Фредди там уже не было.

Храп Мо возвращает меня на замерзшую, блестящую ото льда трассу. Морось, намочившая нас, когда мы садились в машину около восьми утра, превратилась в ледяную крупу. Дворники мечутся туда-сюда, поскрипывая при каждом движении влево. Небо окрасилось в угольно-черный, и я вижу лишь размытый свет оранжево-красных фар машины впереди. Наконец-то мы вышли на М25. Совсем скоро будем в Лондоне. Я высажу ребят у метро и поеду домой. Вот только я не уверена, что хочу этого.

Скрип. Ш-ш-ш. Скрип. Ш-ш-ш.

Дворники мечутся в такт моему пульсу. Я выпила слишком много кофе, и сердце готово выскочить из груди каждый раз, когда я вспоминаю слова Фредди. После того как он сбежал, я, пылая гневом и яростью, искала его по всему первому этажу, но в итоге сдалась и пошла в номер, чтобы позвонить Алексу, моему парню.

На первый звонок он не ответил. На второй

У меня был просто отвратительный вечер. Мы не будем долго болтать. Просто хочу услышать твой голос.

Телефон тренькнул через пару секунд.

Извини, я уже в постели. Завтра поговорим.

Резкий тон его сообщения окончательно меня уничтожил. Мы с Алексом отдалились друг от друга. Я почувствовала холодок уже давно, но боялась начать тот самый разговор, потому что вернуть искру в отношения или же разорвать их навсегда было выше моих сил. Вместо этого я с головой ушла в работу. Иногда я задерживалась допоздна, потому что даже мысль о том, как я возвращаюсь домой и провожу вечер с Алексом, казалась невыносимой. Как мы садимся на разные концы дивана, не обращая внимания на пространство между нами, но физически ощущаем его тяжесть, будто там сидит кто-то третий.

* * *

Может, мне и не стоит соглашаться на место директора по маркетингу. Может, лучше бросить работу, расстаться с Алексом и переехать за город. Работать на фрилансе, купить небольшой коттедж и собаку, подолгу гулять и наслаждаться свежим воздухом. Иногда на работе я чувствую, что мне трудно дышать, и дело не только в лондонском смоге. Чем выше взлетаешь, тем больнее падать, и я ловлю себя на том, что судорожно стараюсь не упасть. Фредди был бы счастлив, если бы я все же сорвалась.

Скрип. Ш-ш-ш. Скрип. Ш-ш-ш.

Пора. Домой. Пора. Домой.

Метель усилилась, ледяная крупа барабанит по ветровому стеклу и отскакивает от капота. Чей-то храп каждый раз заставляет меня вздрагивать. Я уже пару миль еду за одной и той же машиной, и мы оба держим скорость в сто километров в час. Идти на обгон слишком опасно, да и красный свет противотуманных фар на небольшом отдалении действует на меня успокаивающе.

Скрип. Ш-ш-ш. Скрип. Ш-ш-ш.

Пора. Домой. Пора. Домой.

Я слышу нарочито громкий зевок. Это Фредди, он потягивается и ерзает на заднем сиденье.

– Анна, может, заедем на заправку? Мне нужно в туалет.

– Мы уже почти приехали.

– А можешь убавить обогрев? – продолжает он, когда я перевожу взгляд с зеркала заднего вида на дорогу. – Я мокрый как мышь.

– Не могу. Обдув ветрового стекла не работает, и оно запотевает.

– Тогда я открою окно.

– Фредди, не надо!

Когда он поворачивается к окну и тянется к кнопке, гнев полностью захлестывает меня:

– Фредди, хватит!

Все произошло внезапно. Только что передо мной ехала машина, ее красные фары излучали теплый, успокаивающий свет, но уже в следующую секунду она исчезла, огни проплыли перед глазами, раздался звук сигнала, резкий и отчаянный, меня отбросило влево, нашу машину мотнуло в сторону, а потом – скрежет металла, звон бьющегося стекла, крики и абсолютная тишина.

3

ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ ПОСЛЕ АВАРИИ

В комнате кто-то есть. Мои глаза закрыты, но я чувствую, что не одна. Я ощущаю на себе пристальный взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Чего ждет этот человек? Что я открою глаза? Хочется забыть о нем, уснуть, но мои нервы раскалены до предела, внутри все сжалось. Он собирается навредить мне. Исходящая от него злоба парализует до кончиков пальцев. Мне нужно проснуться. Вскочить и убежать прочь.

Но я не могу двинуться с места. Меня пригвоздило к кровати, в груди тяжесть.

– Анна? Анна, ты меня слышишь?

Слова проникают в мой разум, затем стихают.

– Да! – говорю я, но мой ответ звучит лишь у меня в голове.

Я не могу открыть рот. Не могу облечь мысль в звук. Только вожу глазами.

Человек подходит ближе, холодные голубые глаза впиваются в меня. Ниже глаз нет ничего, только гладкая, туго натянутая кожа.

– Не бойся.

Человек приближается – резкими отрывистыми движениями, как на стоп-кадрах: шаг, пауза, шаг, пауза. Все ближе и ближе. Я зажмуриваюсь. Это не наяву. Это сон. Я должна проснуться.

– Да, Анна, вот так. Закрой глаза и попробуй уснуть. Не сопротивляйся. Пусть боль, вина и горе уйдут навсегда.

Это сон. Это должен быть сон. Но он слишком реален. Я вижу голубые шторки вокруг кровати, белое одеяло и свои ноги под ним.

Нет! Не надо! Хватит!

Я кричу, но крик раздается лишь у меня в голове. Я не могу пошевелиться. Только отчаянно моргаю – как бы подаю безмолвный сигнал бедствия, – когда человек хватает меня за руку. Человек хочет причинить мне боль, и его не остановить.

– Открой глаза, Анна. Я знаю, ты меня слышишь. Анна, открой глаза!

Алекс?

Он стоит рядом, испуганный, небритый, под глазами виднеются синяки.

– Анна?

Из моего запястья торчит катетер. Алекс держит меня за руку, нежно водит пальцами по коже и вдруг случайно задевает иглу. Тело пронзает острая боль.

Мне хочется крикнуть«хватит!»,но не выходит. Почему я не могу сказать ни слова? Меня накрывает паника.

– Тише, тише.

Алекс кладет руку мне на плечо, не давая привстать с кровати.

Алекс? Где я?

Кровать окружает голубая шторка, а мои движения сковывает туго заправленное белое одеяло, из-под которого у изножья вздымаются бугорки пальцев ног. Неужели я все еще сплю? Но не человек без лица обхватывает мою ладонь, а Алекс. Я концентрируюсь на своей руке, безвольно лежащей поверх руки Алекса, и напрягаю мышцы. Мои пальцы сжимаются, и я чувствую, как касаюсь его теплой и мягкой кожи. Я не сплю, я уже проснулась.

– Все хорошо, – говорит Алекс, неверно приняв мелькнувшее в моих глазах облегчение за страх. Он аккуратно садится на кровать, стараясь не задеть мои ноги. – Не говори, не надо. Ты попала в аварию. Мы в Хампстеде, в Королевской государственной больнице. Тебя прооперировали из-за небольшого внутреннего кровотечения. Тебе… – Он дотрагивается до своей шеи. – …тебе было трудно дышать, врачи сказали, что горло еще может поболеть несколько дней, но все будет хорошо. Черт, это просто чудо, что ты…

Он осекается и отводит взгляд.

Выжила?

Воспоминания об аварии обрушиваются на меня с неумолимой силой. Я закрываю глаза, силясь отмахнуться от них, но это не помогает. Я сижу за рулем. Мы едем в Лондон, бушует метель, дворники на лобовом стекле мечутся туда-сюда, туда-сюда, и…

Когда грузовик влетает в бок нашей машины, я вскидываю руки и закрываю лицо. Ремень безопасности врезается мне в ключицу и грудь, меня бросает вперед, потом начинает мотать из

– Анна, пожалуйста.

Я смутно чувствую, как меня хватают за локти, тянут за руки, чтобы отвести их от моего лица.

– Анна, перестань. Пожалуйста. Пожалуйста, перестань кричать.

– Анна? Анна, я Бекка, медсестра.

Кто-то касается моих пальцев, которыми я крепко вцепилась себе в волосы. Я сжимаю их еще крепче. Я не могу. Не хочу.

– Это я виноват, да? – Голос Алекса урывками звучит у меня в голове. – Не надо было говорить об аварии. Вот черт. Она ведь успокоится? Как же… Я не… Я не знаю…

– Все хорошо. Все в порядке. Она еще не пришла в себя. Одна из медсестер сказала, что после операции Анна вела себя агрессивно. – Кто-то снова тянет меня за руки. Я чувствую запах кофе. – Анна, дорогая. Вам больно? Посмотрите на меня, пожалуйста.

– Почему она кричит? Неужели нельзя ничего сделать…

– Можете, пожалуйста, нажать кнопку вызова врача?

– Вызова врача? Зачем? Что вы?..

– Просто хочу, чтобы ее осмотрел врач. Пожалуйста, нажмите…

– С ней же все будет хорошо, да? Она смотрела на меня. Пыталась что-то сказать. Я подумал…

– Анна. Анна, вы можете открыть глаза? Меня зовут Бекка Портер. Я медсестра. Вы в больнице. У вас что-нибудь болит?

– Извините, простите. Не могли бы вы подождать минутку за шторкой? Я доктор Новак. Отлично, спасибо. Итак, кто у нас здесь?

– Анна Уиллис. Дорожно-транспортное происшествие. Разрыв селезенки. После операции ее жизненные показатели были в норме. Где-то час назад она заснула. Я услышала крики и…

– Понятно. Анна, я осмотрю ваш живот, ладно? Вам больно, когда я нажимаю вот здесь?

Нет. Там не больно. Больно здесь, внутри, у меня в душе.

Медсестры точно где-то рядом – я слышу тихий скрип обуви по линолеуму, негромкий кашель и шепот, – но ни одной из них не видно. Кажется, что я пялюсь на людей в палате целую вечность. Другие пациенты спят, читают, смотрят кино на планшете. И только женщина напротив не спит и ничем себя не занимает. Она моложе меня (ей вряд ли больше тридцати), ее узкое вытянутое лицо обрамляют темные волосы, собранные в растрепанный пучок. Когда мы впервые встретились взглядами, то обе улыбнулись и вежливо кивнули, прежде чем отвести глаза, но иногда мы случайно смотрим друг на друга, и это ужасно неловко. Из-за боли в горле я говорю только шепотом, а для разговора с ней мне пришлось бы сильно напрячь связки. При этом я чувствую, что должна извиниться. Наверное, она была в палате вечером, когда я вдруг решила раскричаться на всю больницу. Думаю, она ужасно испугалась. Да и остальные тоже. Я даже не поняла, что произошло, пока Бекка, та самая медсестра, не разбудила меня, чтобы измерить давление и узнать, как я себя чувствую. Мне дали успокоительное и увезли на обследование, подозревая, что после операции что-то пошло не так и у меня снова открылось кровотечение. Я почти ничего не помню, только коридор, каталку, проносящийся мимо белый потолок со множеством лампочек, а затем тихое жужжание аппарата МРТ. Алекс оставался в больнице до окончания обследования, а потом, убедившись, что моему здоровью ничего не угрожает, последовал совету медсестры и отправился домой отдохнуть.

Я поблагодарила Бекку за ее заботу и извинилась за вчерашнюю истерику, которую, впрочем, почти не помнила. Во время разговора с ее лица не сходила приятная улыбка, но, как только я спросила, где мои коллеги, Бекка перестала улыбаться.

– Не могу сказать точно, – ответила она. – Я слышала, что водителя грузовика забрали в другую больницу, но про ваших друзей ничего не знаю. Попробую что-нибудь выяснить.

Больше я ее не видела. В следующий раз давление мне измеряла другая медсестра. Она сказала, что смена Бекки закончилась. Ее не будет до завтра. Я спросила у новой медсестры то же самое – знает ли она, что случилось с моими попутчиками. Она не знала, но обещала выяснить. На следующее утро она извинилась, сославшись на то, что у нее не было времени, но якобы скоро придет доктор, который наверняка ответит на мой вопрос. Я запаниковала. Где Фредди, Питер и Мо? В другой палате? Или они не так серьезно ранены, как я? Может, они остались целыми и невредимыми, быстро съездили в больницу для осмотра, а потом поехали прямиком домой. Но… мое израненное тело сжалось при мысли о том, что Алекс назвал мое состояние чудом.

Я оборачиваюсь на скрип колесиков по линолеуму. В дверях появляется медсестра с тележкой.

– Извините! Сестра!

Я поднимаю руку и машу, но мой голос настолько тих, что она меня не замечает. Мне остается лишь с грустью наблюдать, как она поворачивает налево и идет дальше по палате.

– Извините! Сестра! – Девушка напротив кричит так громко, что все, включая медсестру, поворачиваются в ее сторону. Она указывает на меня, когда медсестра, толкая тележку, подходит к ее кровати. – Та женщина зовет вас.

Я с благодарностью улыбаюсь девушке и, когда медсестра направляется ко мне, силюсь приподняться. Но мой живот болит так, словно его изрезали вдоль и поперек, и в итоге мне удается лишь слегка вытянуть шею.

– У вас все хорошо?

Теперь я вижу, что это Бекка. Она была так добра ко мне вчера.

– Пожалуйста, – умоляю я. – Бекка, я схожу с ума. Мне нужно знать, что случилось с моей командой… с людьми, которые ехали со мной в машине. Я хочу услышать, что с ними все в порядке.

Она мрачнеет. Отворачиваясь, она поправляет шторку, будто не хочет, чтобы я видела ее эмоции. Потом быстро смотрит на часы, приколотые к униформе.

– Ваш молодой человек будет здесь примерно через полчаса. Может, лучше…

– Пожалуйста, – снова прошу я. – Пожалуйста, просто скажите правду. Все плохо, да? Скажите. Я справлюсь.

Бекка смотрит на меня так, будто оценивает, действительно ли я справлюсь, затем переводит дыхание.

– Один из ваших коллег очень сильно пострадал, – тихо говорит она. – Позвоночник сломан в нескольких местах.

Я в ужасе прижимаю руку ко рту.

– Но его состояние стабильно, – добавляет Бекка. – Думаю, он поправится.

– Кто?

Она хмурится так, словно уже жалеет о своих словах. Или, может быть, это конфиденциальная информация.

– Пожалуйста. Пожалуйста, скажите мне, кто это.

– Мохаммед Хан.

– А другие? Питер Кросс? Фредди Лэнг?

Она опускает глаза, и у меня наворачиваются слезы. Нет. Нет. Пожалуйста. Только не… пожалуйста…

Она берет меня за руку и крепко сжимает ее.

– Мне очень жаль,

4

Мохаммед

В голове у Мохаммеда все плывет, будто кровь разносит по его венам и капиллярам не обезболивающее, а темный густой туман. Ему нравится этот туман, ведь он не только уменьшает боль, но и притупляет чувства. Всякий раз, когда Мохаммед концентрируется на какой-нибудь эмоции – гневе, сожалении, страхе, – она исчезает из его сознания. В юности, в период тяжелых экзаменов и борьбы с гормонами, он с тоской смотрел на своего пса Соника, свернувшегося калачиком у письменного стола, и мечтал поменяться с ним местами. Он думал: интересно, каково это – быть собакой? Находить радость в самых простых вещах – еде, играх, привязанности к людям – и не перегружать мозг мыслями о будущем, смерти, бесконечности Вселенной, глобальном потеплении, болезнях и войнах? Собаке для счастья нужно совсем немного – носиться по улице, играть с мячом, чувствовать ласку хозяина. А что ему нужно для счастья? Тусоваться с друзьями, не спать допоздна, смотреть кино, играть в приставку. Собаки живут настоящим, а он нет. Ему нужно было готовиться к экзаменам, от результатов которых зависело его будущее.

Сейчас он напоминает себе Соника: просто лежит, ни о чем не думает, лежит и ждет, хотя не совсем понятно, чего именно. Краем глаза он замечает движение в дверях палаты и поворачивает голову. Там стоит невысокий мужчина средних лет, на нем деловой костюм и кожаные ботинки. Мохаммед не знает, кто это, но все же продолжает наблюдать за ним. Он смутно подмечает, что незнакомец обводит печальным взглядом лежащих на койках пациентов. Это явно посетитель, который ищет среди больных своего близкого человека. Врачи держатся гораздо увереннее. В тумане мыслей Мохаммеда всплывают два новых чувства, но в отличие от остальных они не исчезают, а сплетаются воедино, проникают в самое нутро и отравляют душу. Это сожаление и разочарование.

Он отворачивается от двери и закрывает глаза, вполуха слушая, как эхо шагов незнакомца гулко разносится по палате. Это тебе не медсестры в легких туфельках. Звук становится все громче и громче, потом вдруг раздается тихое покашливание.

– Мохаммед?

Мохаммед открывает глаза. Невысокий мужчина стоит у его кровати, засунув руки в карманы. Он нервничает, но в его взгляде читается решительность. Выдающийся нос, волевой подбородок, глубоко посаженные глаза – черты лица кажутся Мохаммеду знакомыми, но он слишком устал, чтобы думать об этом.

– Да, я Мохаммед. А кто вы?

– Не возражаете, если я…

Он указывает на стул у кровати, и, не видя причин ему отказывать, Мохаммед кивает.

– Я Стив, – говорит мужчина, одергивает плотные брюки и присаживается на стул. Коренастый, но скорее мощный, чем толстый, с горечью подмечает Мохаммед, невольно бросая взгляд на свои ноги под туго заправленным одеялом. – Стив Лэнг, отец Фредди.

Мохаммед смотрит на Стива широко раскрытыми от удивления глазами. В первые секунды он совсем теряется. Ему сказали, что Фредди погиб. Зачем же Стив Лэнг пришел в больницу? Если только… Проблеск надежды озаряет сердце Мохаммеда. Если только Фредди на самом деле не погиб. Может, врачи что-то перепутали? Может, он что-то перепутал? Может, он был не в себе и не понял слов медсестры? Может…

Лучик надежды гаснет, оставляя после себя пустоту. Нет никакой ошибки. Тогда, узнав правду, Мохаммед заплакал. Он плакал очень долго. Не только по Фредди и Питеру, но и по себе самому.

– Я принес тебе парочку журналов, шоколад и всякие сладости.

Порывшись в сумке, Стив выкладывает на прикроватный столик журналы о кино и музыке вместе с плиткой «Гэлакси», пачками «Скиттлз» и «Джелли Бебиз».

– Спасибо.

Они долго смотрят друг на друга, и обоим становится не по себе. Стив отводит взгляд, неловко поглаживая руками колени.

– Рад видеть, что ты… – Он резко качает головой, глядя на Мо. – Нет, приятель, извини. Я мог бы наплести тебе всякой ерунды про то, как хорошо ты выглядишь и прочую чушь, но я не такой. Я всегда называю вещи своими именами, и тебе наверняка уже надоело, что все вокруг сочувствуют, советуют думать о хорошем и тому подобное. – Он замолкает, но совсем ненадолго, и Мо не успевает ему ответить. – Правда в том, что произошедшее с тобой, Питером и моим Фредди – это какой-то треклятый фарс. Игра судьбы. Этого не должно было случиться, Мо. Не должно было, черт возьми.

К его глазам подступают слезы, и он сразу же отворачивается.

– Мне жаль. – У Мохаммеда перехватывает дыхание. – Мне очень жаль Фредди. Он был классным парнем.

– Именно так.

Стив вытирает слезы и смотрит на него, поджав губы.

– Я…

Слова застывают у Мохаммеда на языке. Ему хочется рассказать Стиву, как сильно он старается не вспоминать о его сыне, потому что каждый раз, думая о смерти Фредди, о том, что его друга больше нет, он ощущает себя совершенно оторванным от реальности, летящим где-то высоко над землей, одиноким, напуганным и беспомощным. Он хочет поделиться этим со Стивом, но не решается. Ведь подобные вещи не принято говорить тем, кого едва знаешь.

Поэтому он продолжает так:

– …даже представить себе не могу, как вам сейчас тяжело.

Стив быстро кивает, и кажется, что боли в его взгляде становится меньше. Теперь их разговор перешел в русло учтивых выражений и дежурных фраз.

– Понимаешь, Мо, я пришел расспросить тебя о произошедшем. Без излишних подробностей, – быстро добавляет он, чувствуя, что Мо становится не по себе. – Я не буду задавать вопросов об аварии. Это было бы жестоко, приятель, а я не жестокий человек. Не хочу, чтобы ты переживал все снова. Если только…

Стив замолкает.

Сердце Мо готово выскочить из груди.

– Что?

– Если только ты не станешь свидетелем на суде, но, судя по разговору с твоими родителями, тебя вряд ли выпишут к этому времени. – Он ухмыляется. – Извини, приятель. Не хочу показаться черствым.

– Вы говорили с моими родителями?

– Да, твой начальник… Тим… не помню, как его там… дал мне их контакты. Ты же не в обиде, да?

– Нет, конечно, нет.

Снова повисает пауза. Стив откашливается:

– Мо, я хочу понять, что произошло в тот день. Знаю, полиция ведет расследование, но я делаю это для себя, для собственного спокойствия.

– Понимаю.

– Начнем с Анны Уиллис. Что можешь сказать о ней?

На долю секунды Мохаммед прикрывает глаза.

– А что именно вас интересует?

Стив приподнимает брови:

– Все, что только можно.

5

Анна

ЧЕРЕЗ ТРИ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ АВАРИИ

14 марта, среда

За последние полчаса церковное кладбище превратилось из тихого оазиса спокойствия в

После того как Бекка рассказала о смерти моих коллег, я не ела два дня. Разве я могла спокойно жевать хлопья и попивать чай, будто ничего не произошло? Разве я могла смеяться и болтать с медсестрами, когда Питер и Фредди лежали в морге? Я просто плакала. Плакала, плакала, отмахивалась ото всех, кто приходил навестить меня, зажмуривалась, лишь бы только не видеть на их лицах сочувствия, которого я не заслужила. Только когда доктор Новак пригрозил, что мне установят питательную трубку, если я не начну есть, мне пришлось согласиться на половинку тоста.

– Анна. – Алекс касается моего плеча. – Нам пора идти. Сейчас уже начнут.

Я пятнадцать минут не могла выйти из квартиры и сесть в машину, а теперь, когда мы на кладбище, не хочу выходить на улицу. После аварии меня пугает все, что связано с вождением: скорость, близость других машин, повороты на круговых перекрестках. Я смогла доехать домой из больницы лишь потому, что всю дорогу не открывала глаз, а Алекс поставил на повтор мой любимый альбом. Я так вцепилась в ремень безопасности, что, когда мы наконец остановились у нашего дома, мои пальцы покраснели и онемели. Сейчас я прижимаюсь пылающей щекой к оконному стеклу. Оно холодит кожу, но внутри меня все по-прежнему горит и ноет от страха.

– Алекс, я не могу. Что… Что я скажу его родителям?

– То, что обычно говорят в подобных ситуациях: «Сожалею о вашей утрате» – и так далее и тому подобное. Можешь вообще промолчать. Анна, ты звонила им на прошлой неделе. Ты не обязана проходить через это снова.

Два дня я собиралась с силами, чтобы позвонить Морин и Арнольду Кроссам. Питер был моим подчиненным. С моей стороны было вполне логично им позвонить. Но именно я вела машину, которая вылетела с трассы, я убила Питера. Если бы я сосредоточилась на дороге, если бы смотрела по сторонам, а не пялилась на Фредди в зеркало заднего вида, то увидела бы громадный грузовик, который летел на нас со средней полосы. Какой-нибудь маневр мог бы нас спасти. И Питер был бы жив. Если бы я дала Фредди открыть окно, если бы меня не захлестнула злость из-за того, что он сказал обо мне накануне, тогда я не разрушила бы жизни трех человек и их близких.

Я позвонила родителям Питера по городскому. Ответил друг семьи. Он повторил мое имя так громко, будто решил объявить на весь дом. Повисла пауза, затем послышался тихий женский голос:

– Я не хочу с ней разговаривать.

Потом голос пожилого мужчины:

– Я поговорю.

Мне стало дурно. Это отец Питера. Когда он взял трубку и поздоровался, у меня пропал дар речи, я несколько секунд не могла вымолвить ни слова.Простите,наконец сказала я, а потом повторила еще раз и еще.Простите, простите. Я никогда себе этого не прощу.Наступило молчание, длившееся целую вечность, и я морально приготовилась к потоку обвинений. Я это заслужила.

Но Арнольд просто сказал:

– Мы скучаем по нему.

По моим щекам покатились слезы.

– Мы очень скучаем, – добавил он. – Каждый раз, когда звонит телефон, мы думаем, что это Питер, что он хочет узнать, не прошла ли спина у Морин, или попросить совета по садоводству. Иногда мы… – Его голос дрогнул, Арнольд закашлялся и громко шмыгнул носом. – Говорят, водитель, который наехал на вас, уснул за рулем. Дело не в алкоголе и не в наркотиках. Полиция считает, что это был микросон длиной не более тридцати секунд. Скажите, что Питер не страдал, – умолял он. – Просто скажите мне это.

– Анна. – Алекс легонько толкает меня локтем. – Ты слышала, что я только что сказал?

– Нет. Прости, я…

– Анна, они не винят тебя в том, что случилось. Никто не винит.

– А как же отец Фредди?

– Он злился. У него же сын только что умер. Прости, – быстро извиняется Алекс, когда я резко поворачиваюсь к нему. – Я знаю, знаю.

Я не выдержала бы два подобных разговора подряд, поэтому позвонила Стиву Лэнгу на следующий день. Когда я набирала номер, мои руки все еще дрожали, но я уже не испытывала такой паники, как накануне. Я знала, что меня ждет – отцовская боль, тоска, скорбь и неверие, – и решила, что в этот раз буду более поддерживающей. Расскажу, как сильно Фредди любили на работе, перечислю его достижения и терпеливо отвечу на любые вопросы, если Стив Лэнг захочет меня о чем-нибудь спросить.

Вот только Стив оказался совсем не таким, как Арнольд Кросс. Когда я представилась, он словно с цепи сорвался. Как я посмела позвонить ему, скорбящему отцу? Его сын погиб по моей вине – моей и компании, в которой я работаю. Есть ли у меня дети? Представляю ли я, через что ему пришлось пройти, видя, как сын умирает на его глазах? Я хотела извиниться, но он только сильнее разошелся. Водила ли я раньше машину в таких опасных погодных условиях? Нарушала ли я правила? Ловили ли меня за превышение скорости, выплачивала ли я кому-нибудь страховку? Мне оставалось только в ужасе смотреть на белую стену перед собой, пока он разражался гневной тирадой, изливая свою злобу и боль.

Я не стала звонить Мо или его родителям. Еще в больнице я спросила медсестру, можно ли воспользоваться инвалидной коляской и навестить его, но выяснилось, что он не хочет ни с кем разговаривать. Когда я снова спросила об этом через несколько дней, мне сказали, что Мо не желает меня видеть и не надо больше беспокоить его.

Голос Алекса возвращает меня к реальности:

– Прокурор не выдвинул против тебя обвинений. Он скорее упечет водителя грузовика.

– Может, Стив Лэнг был прав. Я никогда не водила в такой гололед и…

– Мы едем домой. – Алекс заводит машину. – Не стоило сюда приезжать.

Я кладу руку на руль.

– Нет! Я должна это сделать.

В церкви почти не осталось места, и нам приходиться ютиться у самого порога. Справа я упираюсь в Алекса, а слева меня постоянно толкает высокий лысый мужчина. Впереди все кутаются в пальто и шарфы, несмотря на оранжевый свет расставленных вдоль скамей газовых обогревателей. Тим, мой начальник,

Двери церкви открываются, и у меня подкашиваются ноги. На пороге появляются шестеро мужчин с гробом на плечах. Тихие разговоры вокруг разом прекращаются, будто кто-то резко выключил звук. Алекс сильно сжимает мою руку и отступает назад, увлекая меня за собой и освобождая проход. Мне хочется перевести взгляд на Алекса, на свою обувь, куда угодно, только бы не смотреть на деревянный лакированный ящик, проплывающий мимо меня, но я не зажмуриваюсь, не опускаю глаза. Я должна воочию увидеть последствия своих действий. Это мой долг перед Питером. Но меня хватает ненадолго. Когда носильщики заворачивают в проход между рядами, я прижимаюсь к Алексу.

– Мне нужно на улицу, – всхлипывая, шепчу я. – Подышать свежим воздухом.

– Пойдем.

Я касаюсь его плеча.

– Нет. Я ненадолго. Хочу побыть одна.

Когда я отхожу от него и начинаю пробираться сквозь толпу, то ощущаю на себе тяжелый взгляд Алекса, но он не останавливает меня.

Выйдя на свежий мартовский воздух, я срываю шапку и душащий меня шарф, стягиваю пальто и глубоко вдыхаю полной грудью, чтобы перебить тяжелый, скорбный запах церкви. Внутри все немеет, к горлу подкатывает желчь, и на секунду мне кажется, что меня сейчас стошнит. Испугавшись, я стараюсь сдержаться, медленно дышу и поднимаю глаза на безоблачное серое небо. Меня отпускает, и я иду вглубь кладбища. Брожу среди могил, изучаю надписи и даты, смотрю на цветы – или на их отсутствие. Это отвлекает, но лишь отчасти. Когда я вижу могилы безвременно ушедших, мои мысли заполняют тоска и печаль. Одно из надгробий производит на меня особенно сильное впечатление. На камне высечены имена супругов Оукс: Джона и Элизабет. Он умер в пятьдесят девять, в тысяча восемьсот семьдесят шестом году. Она умерла на двадцать лет позже, в семьдесят шесть. Ниже: Альберт, Эмили, Шарлотта, Эдвард, Марта и Томас. Шестеро детей, и ни один из них не дожил до пяти лет. Могила старая и заброшенная, буквы покрылись мхом, а сидящий на надгробии ангел совсем облупился, его лицо стерлось от времени. Я пытаюсь отыскать на холодной и твердой земле какие-нибудь маргаритки или одуванчики, из которых можно было бы сделать букетик. Мое внимание привлекают несколько подснежников, склонившихся к корням дерева.

Я сажусь на корточки, протягиваю руку к цветку и вдруг замираю. За мной кто-то следит. Чей-то пристальный взгляд впивается мне в спину. Я резко оборачиваюсь, ожидая увидеть за надгробием очередного фотографа или одетого в черное журналиста с маской скорби на лице. Местная пресса добивается интервью со мной с тех пор, как меня выписали из больницы.

Но кто бы это ни был, он не собирается со мной разговаривать: я вижу, как фигура в черном скрывается за углом церкви. Я оставляю в покое кучку белых цветков – сама мысль о том, что они завянут на холодном камне, вдруг кажется мне ужасной – и иду за странным человеком. Когда я подхожу к усыпанному прошлогодней листвой крыльцу церкви, двери открываются, и наружу под звучные органные аккорды гимна «Бог создал все прекрасное»[5] выскакивает Алекс.

Он пристально смотрит на меня.

– Ты в порядке?

– Нет, не совсем.

– Вернемся внутрь?

Я бросаю взгляд туда, где скрылась фигура в черном. Там никого нет. Только ряды каменных надгробий, старых и новых, а еще – о господи – глубокая яма и зеленая ткань, напоминающая мешковину. Яма для Питера. Алекс следит за моим взглядом и делает какое-то движение. На секунду мне кажется, что он протягивает ко мне руки. Но он лишь засовывает их в карманы.

– А здесь холодно. Ну что, домой?

Поеживаясь, он кивает головой в сторону машины.

Я в последний раз смотрю на яму и молча киваю, но Алекс уже идет к воротам.

Алекс сидит за рулем, склонившись над телефоном. Я тянусь к пассажирской дверце. Она, как и вся левая сторона машины, забрызгана грязью. Когда мы вернемся в Лондон, заплачу за парковку. Это меньшее, что я могу…

Оно настолько маленькое, что я с трудом его замечаю.

УСНУТЬ

Слово виднеется прямо над передним колесом. Кажется, кто-то намочил палец и сделал надпись поверх грязи.

– Алекс. – Я стучу по стеклу, и он отрывает взгляд от телефона. На его лице сначала читается удивление, потом раздражение. Я подзываю его одной рукой, другой показываю на машину. – Тут что-то странное.

Он тихо вздыхает и открывает дверцу.

– Ну что? – спрашивает он, выходя наружу.

– Около колеса что-то написано.

– Что?!

Его раздражение тут же сменяется злостью.

– Машина в порядке. Здесь просто странная надпись. Посмотри.

Алекс подходит и смотрит, куда я показываю.

– Уснуть?

Такого он явно не ожидал.

– Странно, правда?

– Ну да.

– Как думаешь, что это значит?

Он пожимает плечами:

– Что какому-то подростку было нечего делать? По крайней мере, это куда оригинальнее, чем«помой меня».

– Но это не смешно. Не остроумно. Это просто… какая-то бессмыслица.

Я оглядываюсь на церковь – у меня опять возникает ощущение, что за нами кто-то следит, – но двор все так же пуст.

– Вот именно. Так что волноваться не о чем. – Алекс обходит машину и открывает дверцу. Прежде чем сесть внутрь, он смотрит на меня и улыбается. – Да уж, после такого мне точно не уснуть, – смеется он. – Неуснуть. Поняла?

– Ага.

Я закрываю глаза и всю дорогу думаю о слове «уснуть» и о том, что оно может значить.

6

Анна

ЧЕРЕЗ ВОСЕМЬ НЕДЕЛЬ ПОСЛЕ АВАРИИ

26 апреля, четверг

Ощущаю себя воздушным шариком, парящим над тротуаром. Алекс крепко сжимает мою руку, но я не чувствую его пальцев на коже. Я ничего не чувствую. Ни асфальта под ногами, ни ветра, обдувающего лицо, ни своего прерывистого дыхания. Впереди идет Тони, мой отчим. На ветру его седые волосы разлетаются в разные стороны. Пиджак мал ему в плечах, и он то и дело поправляет его. Иногда Тони оглядывается на меня.

– Ты в порядке? – спрашивает он.

Я киваю, хотя на самом деле мне кажется, что он смотрит сквозь меня и говорит с кем-то позади. Сегодня утром я с трудом узнала женщину в зеркале. Она надела разложенные на кровати белую блузку и серый костюм, потом нацепила черные туфли на каблуках.

– Милая, все будет хорошо. – Мама семенит рядом со мной, ее щеки раскраснелись, в глазах беспокойство.

Когда мы вышли из машины, мама и Алекс взяли меня за руки с двух сторон. Я почувствовала себя ребенком, которого вот-вот подбросят вверх, но вместо радости ощутила лишь страх. Наверное, в какой-то момент мама отпустила мою руку, потому что сейчас я вижу ее сжатые кулаки.

– Анна. – Рукой в перчатке мама дотрагивается до рукава моего пальто. – Солнышко, судят не тебя. Ты не на скамье подсудимых. Ты свидетель. Просто расскажи суду, что произошло.

Ну да,просто расскажи суду: судье, присяжным, водителю грузовика, журналистам, родственникам и друзьям моих коллег, широкой публике. Мне нужно выйти на трибуну перед всеми этими людьми и заново пережить то, что произошло восемь недель назад. Если бы я не была в таком шоке, то пришла бы в ужас.

– Анна!

– Посмотрите сюда!

– Анна!

– Мистер Лэнг!

– Мистер Хан!

Сначала шум, затем толкучка. Куда бы я ни посмотрела, везде какие-то люди. Они окружают нас, тянут ко мне руки – кто-то держит камеру, кто-то микрофон, – и все жутко кричат. Отчим приобнимает меня за плечи и прижимает к себе.

– Да дайте же ей пройти! – Он поднимает руку и отмахивается от очередной камеры перед моим лицом. – Прочь! Прочь с дороги, придурки.

Тони выводит меня из толпы, и я отчаянно ищу глазами маму и Алекса, но они застряли в толпе у дверей здания суда.

– Анна! Анна! – Блондинка лет сорока в розовой блузке и черном стеганом жилете протискивается ко мне и подносит диктофон прямо к моему лицу. – Что скажете насчет приговора? Два года тюрьмы за двоих ваших коллег?

Я смотрю на нее и от шока не могу вымолвить ни слова, но она думает, что привлекла мое внимание, и продолжает закидывать меня вопросами:

– Вы вернетесь на работу в «Торнадо медиа»? Там, на суде, с вами был ваш парень?

– У вас проблемы со сном, да? – спрашивает кто-то еще.

Я оборачиваюсь, чтобы понять, кто задал этот вопрос, но по ступенькам здания суда на нас надвигается волна людей – десятки мужчин в костюмах, фотографы в джинсах и анораках, брюнетка в ярко-красном жакете, пожилая дама с завитыми седыми волосами, моя мама, вся красная от волнения, и Алекс, стоящий поодаль, осунувшийся и ошарашенный.

Блондинка слегка толкает меня локтем:

– Анна, вы чувствуете свою вину?

– Что? – Каким-то образом Тони слышит ее вопрос среди всеобщего гула. Он резко останавливается, и кто-то врезается мне в спину. – Что, черт возьми?

Толпа вдруг замирает, будто ее поставили на стоп-кадр.

Блондинка натянуто улыбается Тони:

– Вы мистер Уиллис, верно?

– Вообще-то мистер Филдинг, а вы кто?

– Анабель Чанс из «Ивнинг стэндерд». Я спросила вашу дочь, чувствует ли она ответственность за случившееся.

Шея отчима становится багровой на фоне белого воротничка рубашки.

– Вы что, издеваетесь? – Он оглядывает толпу. – Нет, ну вы слышали?

– Это всего лишь вопрос, мистер Филдинг. Анна… – Она пытается всучить мне визитку. – …если захотите поговорить об этом, просто свяжитесь…

Тони отталкивает ее руку.

– Вы переходите всякие границы. По-хорошему прошу: прочь с дороги.

Мама и Алекс стараются прикрыть нас, словно два щита. Алекс идет рядом со мной, мама рядом с Тони, и все вместе мы наконец сбегаем от гудящей и безумствующей толпы.

– Солнышко, есть салфетки? – спрашивает мама, когда мы подходим к машине. – У тебя тушь размазалась.

Я дотрагиваюсь до своего лица и с удивлением понимаю, что оно все в слезах.

– Да, должны быть…

Я засовываю руку в карман и нащупываю мягкую пачку «Клинекс». Но рядом с ней есть что-то еще – твердое, с острыми углами, чего сегодня утром там не было. Это открытка. На синем фоне виднеются белые слова, которые выстраиваются в форму кинжала. Чем ближе к острию лезвия, тем краснее становится надпись, внизу единственная капля крови падает на название: «Макбет».

– Что это? – спрашивает мама, когда я переворачиваю открытку.

Я пожимаю плечами:

– Не знаю.

На обороте крупными витиеватыми буквами выведены два слова:

Для Анны

Я по очереди смотрю на маму, папу и Алекса:

– Ее положил кто-то из вас?

Они качают головами. Снова перевернув открытку, я читаю надпись:

Я словно слышал крик: «Не спите больше!

Макбет зарезал сон!» – невинный сон,

Сон, распускающий клубок заботы,

Купель трудов, смерть каждодневной жизни,

Бальзам увечных душ, на пире жизни

Сытнейшее из блюд…[6]

Я помню эту цитату из «Макбета» со старшей школы. Макбет говорит с леди Макбет об ужасных вещах, произошедших с тех пор, как он убил короля Дункана.

– Анна? Все хорошо? – спрашивает Алекс. – Ты побледнела.

Я оглядываюсь на здание суда и толпу безликих людей вокруг него.

– Кто-то подложил открытку мне в карман.

– Надеюсь, не та чокнутая журналистка? – говорит Тони. – Если это сделала она, я позвоню им в редакцию. Не допущу, чтобы она тебя изводила.

– Дай-ка посмотреть. – Алекс заглядывает мне через плечо и вчитывается в надпись. – Это Шекспир?

– Да. Макбет рассказывает своей жене о том, что слышал голос. Тот сказал, что Макбет больше никогда не сможет уснуть.

– Какой ужас. – Мама слегка поеживается. – Кто мог подложить тебе такое?

– Ну-ка, дай сюда. – Тони берет открытку у меня из рук, рвет ее на мелкие кусочки и выбрасывает в водосток. – Все. Ее больше нет. Анна, милая, даже не вспоминай о ней.

По пути домой никто не говорит о случившемся, но мысли об открытке не дают мне покоя.

7

Стив

28 апреля, суббота

Стив Лэнг склоняет голову и крестится, сидя на корточках у могилы сына. Он не католик, но ему кажется, что перекреститься все же нужно. Чтобы проявить уважение. Он дотрагивается до могильного камня, проводит рукой по холодным буквам, которые складываются в имя сына. Стива захлестывают боль и злоба. Он никак не может до конца поверить в то, что

Дома теперь тихо. Так зловеще тихо, что ему хочется врубить стереосистему и заорать во весь голос. Вот что хуже всего в смерти – тишина, которую она оставляет после себя. Но только не в голове Стива, там ей нет места. Иногда ему кажется, что он сходит с ума, мысли жужжат, словно осы. Они ненадолго утихли, когда Стив планировал похороны и готовился к суду, но потом загудели с новой силой, гораздо громче и злее, чем раньше. Он никак не смирится с собственным бессилием. Он не смог спасти Фредди. Схватить скальпель, вскрыть грудную клетку сына, сделать прямой массаж сердца и тем самым запустить его. Ускорить полицейское расследование. Обратиться в суд, выступить перед судьей или присяжными с чем-то кроме заготовленной речи свидетеля. У него забрали сына, и он ни черта не смог с этим поделать. «Доверьтесь нам, – сказали ему в полиции, – и не мешайте работать». Вот только они палец о палец не ударили. Ни полиция, ни прокурор, ни треклятый судья.

Стив обводит пальцем выбитые на камне даты: дату рождения и дату смерти. Двадцать четыре. Всего двадцать четыре года. На похоронах священник говорил что-то о вечном сне, и это ужасно его рассердило. Смерть не похожа на сон. Она не приносит тебе покоя. Ты не видишь сны и не можешь проснуться. Беспросветное отчаяние поглотило Стива, когда последний из пришедших на похороны ушел с кладбища. Большинство из них больше никогда не придут на могилу Фредди. Друзья и близкие, конечно, будут скучать по нему, но они продолжат спокойно жить дальше, а вот жизнь Стива как будто встала на паузу.

Джим, один из знакомых Стива, решил помочь ему по-своему:

– Приятель, если ты считаешь, что правосудие не восторжествовало, разберись с виновницей сам. Скажешь, где она, и я пошлю к ней кого-нибудь. Она даже пикнуть не успеет. Ну, если хочешь, конечно.

Стив не был уверен, что хочет. Он всегда гордился тем, что он джентльмен. Он ни разу в жизни не поднял руку на женщину. Но если женщина – убийца, это меняет дело, ведь так? Он бы ни секунды не раздумывал, если бы речь шла о Майре Хиндли[7] или Роуз Уэст[8]. А ведь эта женщина как раз из таких, да? Она убийца. Она отняла две жизни и искалечила третью. На суде она не подняла на Стива глаз. Она даже не знала, кто он. Но она узнает. Узнает, кто такой Стив Лэнг, и вспомнит его сына. Уж он об этом позаботится.

8

Анна

2 мая, среда

В четыре утра квартира выглядит совсем иначе. За окном тишина, ветра нет, и воздух, проникающий в комнату, необычайно прохладен. В спальне царит полумрак, лишь свет фонарей пробивается сквозь шторы. Алекс спит на боку, уткнувшись в одеяло. Вечером он вернулся с работы и застал меня на диване. Закутавшись в плед, я тупо пялилась в телевизор. Алекс остановился в дверях и стал смотреть на меня, ожидая моей реакции.

– Привет, – сказала я и снова уставилась в телевизор.

Мне хватило секунды, чтобы считать его настроение: напряженная поза, поджатые губы, суровый взгляд. Он искал повод для ссоры. Опять.

Он поднял со столика пустую кружку:

– Что это?

– Кружка.

Он взял тарелку:

– А это?

Я посмотрела на него.

– Что ты делаешь?

– Атычто делаешь?

Алекс вышел из гостиной с посудой в руках. Она звякнула в раковине, потом я услышала звук открывающейся и закрывающейся дверцы холодильника и резкое«твою мать».

– Анна. – Алекс снова возник в дверях гостиной. – Дома нет еды. Ты сказала, что сходишь в магазин.

– Я сходила.

– И?

– Кто-то следит за мной.

– Ну только не начинай. – Он прислонился лбом к белому дверному косяку. – Анна. Ты должназабытьоб этом. Стив Лэнг и не думает тебя преследовать. Виновного, водителя грузовика,не тебя,отправили в тюрьму. Иск коронерского суда отклонили. Все кончено. Все.

Он не верит мне. Да и с чего бы? У меня нет никаких доказательств того, что за мной кто-то следит. Я не встречалась со своим преследователем лицом к лицу и не снимала его на камеру. Я даже не знаю, как он выглядит, но все же чувствую, что он ходит за мной по пятам. Когда я вышла из дома, все было хорошо. Я спокойно дошла до «Теско»[9], не испытывая ужасной дрожи по всему телу. Светило солнце, и у меня было замечательное настроение, ведь я только что посмотрела сразу три серии «Катастрофы»[10]. Мысли о Стиве Лэнге не мучали меня, а потом случилось это: в магазине я наклонилась, чтобы взять хлеб с полки, и ощутила полную уверенность в том, что кто-то стоит у меня за спиной. Я резко обернулась. Неподалеку было пять человек – мужчина в костюме, пожилая дама и две женщины средних лет: одна примерно моего возраста, другая постарше, с ребенком в коляске.

– Ты позвонила Тиму?

Алекс скрестил руки на груди.

– Да.

– И?

– Сказала, что увольняюсь.

Он закатил глаза.

– Я и так еле-еле свожу концы с концами. Если так теперь будет всегда, то… – Он тяжело вздохнул. – Анна, не думаю, что мне это по плечу. Я знал, что после аварии ты какое-то время будешь немного… расстроена, но я больше так не могу. То ты вертишься всю ночь, потому что не можешь уснуть, то сидишь в спортивках и смотришь на повторе «Друзей». Ты хоть в душ сегодня ходила?

В прошлой жизни, там, где мой мир еще не разлетелся на осколки, я бы огрызнулась на Алекса и сказала, что он мог бы постараться быть немного почеловечнее. Но я просто посмотрела на него и спросила:

– У нас с тобой ничего не получается, да? В плане отношений?

– Ну… – Он опустил глаза на замызганный бежевый ковер и покачал головой. – Нет, не получается.

После аварии я бесчисленное количество раз представляла себе этот разговор, но говорить о разрыве вслух было чертовски странно. Я думала, что мне будет очень больно, что я разрыдаюсь. Вместо этого мне казалось, будто я смотрю на чье-то расставание со стороны. Мы начали отдаляться друг от друга уже давно, задолго до аварии, но нужно быть той еще тварью, чтобы бросить человека в тот момент, когда он особенно сильно в тебе нуждается. Мы не презирали и не унижали друг друга, не устраивали яростных ссор и не трахались с кем-то на стороне, каждый из нас просто начал жить своей жизнью. В каком-то смысле даже наша постель больше не была общей. Да, где-то час или два – когда я не могла уснуть, а Алекс мирно спал перед работой – мы в самом деле лежали рядом, но почти не касались друг друга. Я уже не помню, когда он в последний раз целовал меня на прощание или при встрече. И самое главное, мне в целом было все равно.

– Что будешь делать? – спросила я. – Хочешь оставить квартиру себе?

Казалось, Алекс впал в ступор. Он вернулся с работы, готовый к ссоре. Может быть, в глубине души он хотел этого разговора, но никак не ожидал, что мы начнем его сейчас.

– Буду рада, если ты останешься здесь, – продолжила я. – Я вернусь в Рединг[11] и поживу немного с мамой и Тони.

Алекс поднял глаза на меня, но по его взгляду я не смогла понять, что он чувствует.

– Ты уже давно думала об этом, да? О нашем расставании?

– А ты нет?

Между нами вдруг повисла неловкая, грустная пауза.

– Ты съедешь сегодня?

Он мельком взглянул на открытую дверь в спальню, пытаясь увидеть, не начала ли я собирать вещи.

Я посмотрела на кухонные часы. Дело шло к восьми.

– Не знаю. Наверное, сегодня уже слишком поздно.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Я рад, что ты останешься на ночь. Было бы неправильно, если бы ты сейчас просто встала и ушла. Если честно, я немного…

– Ошарашен?

– Да.

– Понимаю. – Я вдруг испугалась, что неправильно истолковала его слова. – Алекс, ты ведь хочешь расстаться?

– Да, да, хочу. Просто это… странно. Мне кажется… – Он запнулся. – Мне кажется, я вроде как должен обнять тебя.

– Да, конечно, давай.

Я согласилась лишь потому, что это было легче, чем сказать «нет».

Отодвинув в сторону одеяло и книгу, лежавшую у меня на коленях, я встала с дивана, а Алекс пошел ко мне через всю комнату. Мы встретились где-то посередине и неловко обнялись: он наклонился, а я встала на цыпочки. Мы не прижались друг к другу. Как чужие люди.

– Прости, – сказал он, отпуская меня. – Я как будто тебя подвел.

– Нет, не подвел. Я уже не та, что раньше. Да и ты тоже. Мы оба изменились. Никто в этом не виноват.

Он внимательно посмотрел на меня и промолчал. Слова были бы излишни.

На ужин нас ждали тосты с бобами. Мы ели на диване, держа тарелки на коленях, и притворялись, что увлечены кино. Это было куда лучше, чем сидеть друг напротив друга за столом, молча поглощая очередную порцию еды и пытаясь придумать тему для разговора. Мы одновременно улеглись в постель, и оба на автомате потянулись за книгами. Казалось, что мы попали в какое-то странное скетч-шоу, где только что расставшаяся пара ведет себя так, словно ничего не произошло.

– Ты решила что-нибудь насчет будущего? Ну, помимо временного переезда к родителям?

Алекс опустил книгу, но ко мне не повернулся. На меня накатила волна грусти. Это и правда происходит. Нашим отношениям пришел конец. Мы больше не подходим друг другу как инь и ян. Мы изменились. Стали совсем разными, не похожими на себя прежних.

– Я думаю уехать в Шотландию.

– В Шотландию?

– Да. Может, на какой-нибудь остров. Я…

Закрыв книгу, я повернулась на бок и накрылась одеялом по самые плечи. Глядя на Алекса в профиль, я вспомнила, как впервые увидела его – его длинный нос, густые брови и немного выдающийся вперед подбородок.

В его глазах промелькнуло любопытство.

– С каких это пор тебя потянуло в Шотландию?

– Ты же знаешь, я давно хотела уехать из Лондона. Я говорила тебе об этом еще при знакомстве.

– Ты говорила, что хочешь перебраться в Котсуолдс или Норфолк.

– Недавно по телевизору шла передача про Шотландию. Я смотрела ее между делом, но потом увлеклась. Шотландские острова… такие дикие и далекие. Там очень красиво.

– А еще холодно. И дождливо. И убого.

Я покачала головой.

– Нет, не убого.

– Ты там никого не знаешь.

– Ну и замечательно. Не люблю людей.

Он рассмеялся.

– Не думаю, что им очень нужны маркетологи.

– А я больше не хочу заниматься маркетингом.

– И что же ты будешь делать? Рыбачить?

– Ну, я могла бы работать в чайной или в ресторане. Или, может быть, устроиться уборщицей, буду убираться.

– Убираться?

Он недоверчиво вскинул бровь.

– А почему бы и нет? Алекс, я не хочу заниматься тем, что делала раньше. Не хочу чувствовать давление или… груз ответственности.

Пару секунд он лежал с непроницаемым выражением лица.

– Ты так борешься со своим горем? Принимаешь скоропалительные решения. Я читал в интернете, что такое бывает.

– Нет. Я уже какое-то время думаю об этом.

Мы засмеялись.

– Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, – сказал Алекс, выключая прикроватную лампу.

– И я хочу, чтобы ты был счастлив.

Алекс ничего не ответил, просто замотался в одеяло, положил голову на подушку и принялся ворочаться, чтобы устроиться поудобнее. Я вглядывалась в темный силуэт, слушая, как дыхание Алекса становится все глубже и спокойнее. Убедившись, что он спит, я осторожно поднялась с постели.

Я откидываюсь на спинку стула и потягиваюсь. 5:04. Мне почти никогда не удается заснуть раньше четырех. Я пробовала лаванду, приложения для сна и медитации, но все без толку.

Последние несколько часов я искала вакансии на островах Шотландии. Их оказалось куда больше, чем я думала, особенно на Оркнейских островах, а мне хочется перебраться на остров Рам, тот самый, что захватил мои мысли после документалки от Би-би-си. Всего тридцать один житель и множество диких животных – оленей, орлов, пони, – живущих в суровых условиях. Но на этом острове всего лишь одна вакансия – помощник в отеле «Бэй Вью». В обязанности входит: работа на стойке регистрации, уборка номеров и ведение сайта гостиницы. Зарплата мала до неприличия, а количество рабочих часов просто огромное. У меня почти не будет времени на отдых, а на размышления тем более. Просто идеально.

Как верно заметил Алекс, уборщица из меня никакая, но после школы я пару лет работала в баре при отеле, а сайт вообще могу сделать одной левой. Я вглядываюсь в экран, перечитываю свое сообщение, чтобы не пропустить ошибку или опечатку, навожу курсор на кнопку «Отправить» и нажимаю.

С трудом сдерживая зевоту, я выключаю ноутбук. Солнце встает, его яркий свет уже проникает в комнату через щелочку между шторами. Под серыми облаками небо расцвечено красно-оранжевыми всполохами, я вижу краешек солнца за домами напротив и…

Вдруг боковым зрением я замечаю снаружи какое-то движение и поворачиваюсь в ту сторону. Только что кто-то спрятался за машину, стоящую на другом конце улицы. Я поднимаю руку к глазам и прищуриваюсь. Под дворником моей машины зажата бумажка.

– Алекс?

Я тщетно пытаюсь шепотом позвать его, потом иду через спальню в прихожую и закрываю за собой дверь. Включаю свет, обуваюсь, натягиваю пальто, беру ключи. Через две минуты я уже спускаюсь по лестнице и открываю входную дверь. Останавливаюсь и оглядываюсь по сторонам. На улице больше никого нет, только я и большая полосатая кошка, равнодушно наблюдающая за мной с невысокой ограды через пару домов. Я ставлю дверной замок на фиксатор и выскакиваю наружу. Двенадцать гигантских шагов – и я уже у машины. Вытаскиваю бумажку из-под дворника на лобовом стекле и несусь обратно. Забежав внутрь, я закрываю за собой дверь, снимаю замок с фиксатора и разворачиваю листок. Посередине напечатаны два слова.

ТЫ УСНЕШЬ.

Вечная память

Памяти Эмили и Евы Гэппер

13 февраля 2015-го года скончалась Эмили Гэппер, преданная жена и мать.

Она ушла на небеса к нашей любимой доченьке Еве Гэппер.

Утешаю себя лишь тем, что теперь вы снова вместе.

Мои дорогие девочки, вы всегда живы в моем сердце.

Люблю вас и очень скучаю…

Моя главная гордость – умение считывать людей, расшифровывать чувства, спрятанные за интонациями, мимикой, движениями. Для меня это не столько дар, сколько необходимый для выживания навык, моя броня, которую я ношу с детства, – без нее никуда, если твоя мать не способна почти ни на какие эмоции.

Взять, к примеру, тебя, Анна Уиллис. Вот ты сидишь у окна, экран ноутбука освещает твое лицо. Вот ты бежишь по тротуару, запахнувшись в свой огромный кардиган. Да, на этот раз ты была слишком далеко, и у меня не получилось разглядеть твое лицо, но однажды мне довелось быть совсем рядом. Достаточно близко, чтобы рассмотреть твою бледную кожу, немигающие глаза с расширенными зрачками и вспотевший лоб. Слышать, как ты периодически прочищаешь горло. Видеть, как ты судорожно сжимаешь руки. Моя милая Анна, страх и боль внутри тебя очень сильны, но это видят лишь твои близкие. И я, разумеется.

Мне хотелось уйти на покой. Хотелось оставить свою прошлую жизнь позади и начать новую. Но он пожелал, чтобы ты ушла в мир иной, и я не могу отказать ему. В очередной раз не могу сказать ему «нет».

Сначала мне казалось, что я захочу ускорить твою кончину, Анна, чтобы поскорее со всем разобраться. Но это будет мой последний раз, моя лебединая песня, так сказать, и мне нужно, чтобы все прошло идеально. Настанет время, и я помогу тебе уснуть.

9

Анна

Алекс, уже одетый в костюм, заходит на кухню. От него пахнет шампунем и лосьоном после бритья. Он протягивает руку:

– Покажи-ка листок.

Когда я влетела в квартиру с запиской, найденной на лобовом стекле, то стала будить Алекса, но он лишь отмахнулся и сказал мне идти спать. В полседьмого прозвонил будильник, и я попробовала поговорить с Алексом еще раз, но он, с трудом продрав глаза, посмотрел на время, помотал головой и ответил, что ему надо в туалет. Держа в руке листок, я поспешила за ним в ванную, но услышала, как в душе полилась вода, и ушла на кухню.

– Кто-то подсунул это под дворники, – снова говорю я.

Мельком взглянув на написанное и убедившись, что обратная сторона бумажки пуста, Алекс сминает ее и бросает в мусорное ведро.

– А по-моему, звучит достаточно дружелюбно. Возможно, кто-то снаружи заметил, что тебе не спится.

– Но слово «уснешь» подчеркнуто. Похоже на угрозу.

– Ну, может, это та журналистка, которая так настойчиво хотела поговорить с тобой.Дай мне интервью, и наконец спокойно уснешь,или что-нибудь в этом духе. А визитки рядом не было?

– Нет. – Я ненадолго замолкаю. – Мне кажется, это сделал Стив Лэнг.

Алекс хмурится, силясь вспомнить имя. Он не понимает, о ком я.

– Стив Лэнг, отец Фредди. Помнишь, после вынесения приговора он сказал, что правосудие еще не полностью восторжествовало? Алекс, я и правда думаю, что это сделал он. Сначала слово «уснуть» на грязной машине, потом открытка, теперь это. – Я подхожу к мусорному ведру и достаю оттуда скомканную бумажку. – Может, он считает, что я тоже заснула за рулем? Или что чувство вины не дает мне уснуть?

Алекс начинает обуваться.

– Анна, выброси ее уже.

– Но это доказательство.

– Доказательство чего?

– Того, что кто-то…

Я вдруг задумываюсь. А что именно доказывает эта бумажка? Что кто-то увидел, как

– Может, было что-то еще? Что-то, о чем ты мне не рассказывала? – Алекс встает и надевает пальто. – Подозрительные звонки или электронные письма?

– Нет, я просто чувствую, что за мной кто-то следит.

Мой парень, точнее бывший парень, закусывает губу и, нахмурившись, пытается поймать мой взгляд.

– О судебном процессе ведь писали в газетах, так?

– Да.

– И там упоминался наш номер дома? Ну или хотя бы улица.

– Да.

– Тогда записку мог оставить кто угодно. Какой-нибудь псих, помешавшийся на этом деле. Или нет, – поспешно добавляет Алекс, когда видит, что напугал меня. – А может, это и правда Стив Лэнг. В любом случае не переживай. Кто бы это ни был, он перестанет доставать тебя, когда ты переедешь к родителям.

Слова Алекса про переезд звучат обнадеживающе, но с моей стороны было слишком наивно думать, что я съеду сегодня. У меня очень много вещей. Сковородки, кастрюли, посуда и столовые приборы на кухне. Одежда, книги, диски с кино и музыкой в спальне. Фоторамки, постеры и всякие безделушки для дома в гостиной. Еще мебель. На то, чтобы все собрать, уйдет несколько дней.

– Алекс.

Я хочу дотронуться до него и протягиваю руку, но вдруг отдергиваю ее. Мы уже не пара. Такие прикосновения теперь неуместны.

– Да?

Вот бы уговорить его не ходить на работу. Остаться дома, посмотреть со мной кино под бокальчик чего-нибудь или сыграть в настолку и послушать музыку. Ведь если я останусь здесь одна, то обязательно буду вздрагивать от каждого шороха, беспокойно выглядывать в окно, ходить по квартире взад-вперед и гуглить всякие истории о сталкерах. Но я не могу попросить его остаться со мной. Хотя бы потому, что теперь Алекс не обязан защищать или успокаивать меня. Я должна отпустить его. Пусть живет своей жизнью.

В итоге я спрашиваю:

– Можно оставить у тебя мебель, пока я не обустроюсь в Рединге? Мебель и еще несколько коробок?

Он пожимает плечами:

– Да, по крайней мере, пока я здесь.

– Спасибо. Я потом пришлю за ними грузчиков. Машину тоже оставлю тут. Наверное, продам ее. Если только ты не захочешь ее забрать.

– Ты хочешь продать машину?

– Ну да. – Странно, что Алекса это удивляет. Он же видит, как я каждый раз пересиливаю себя, когда сажусь на пассажирское сиденье. А уж водить я точно больше не буду. В ближайшее время как минимум. – Знаешь, я решила, что соберу вещи и поеду к маме и Тони на поезде.

Если, конечно, они не будут против. С тех пор как родители вышли на пенсию, к ним постоянно приезжают давние друзья и родственники, с которыми они не виделись целую вечность. Может быть, мне даже придется спать на диване.

– Вот как. – Кажется, до Алекса только сейчас дошло, что мы расстаемся. – Когда я вернусь, ты уже уедешь?

– Да.

Я смотрю вверх, чтобы не заплакать.

– Господи. – Он оглядывает меня с головы до пят, его взгляд скользит по моим губам, верхней пуговице пижамы и упирается в облупившийся лак на ногтях ног. – Тогда давай прощаться.

Я не могу вымолвить ни слова, только киваю.

– Обнимемся?

Не дожидаясь ответа, Алекс прижимает меня к себе и крепко обнимает. Но это длится секунд пять, не больше. После этого он идет в прихожую.

– Береги себя, Анна.

Алекс открывает дверь и, не оглядываясь, выходит из квартиры. Еще никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.

Часть вторая

10

Анна

2 июня, суббота

Первый день шторма

– Анна. Анна?

Обернувшись на зов, я улыбаюсь. Даже после недели на острове я никак не могу привыкнуть к тому, как Дэвид произносит мое имя. Меня будто крестили заново. В Лондоне я былаАн-ной– имя звучало твердо, так, словно каждый его звук преднамеренно чеканят. Теперь все по-другому. Мелодичный шотландский выговор Дэвида делает мое имя мягче и нежнее. Первые пару дней на острове мои нервы были как натянутая струна, в теле постоянно чувствовались зажатость и скованность. Теперь же оно потихоньку расслабляется, а тяготившее меня напряжение наконец уходит. Я сама, как и мое имя, стала мягче.

– Да, Дэвид.

– Список постояльцев у тебя?

– Да.

Я достаю лист бумаги из принтера и отдаю ему.

* * *

Во время телефонного собеседования у меня появились некоторые сомнения насчет моего будущего работодателя. Дэвид был прямолинеен, угрюм и высокомерен. Он все время называл меня «юная леди» (хотя мне уже тридцать два) и постоянно спрашивал, готова ли я много трудиться и при этом не ныть. По телефону я представила себе какого-то бывшего военного: высокого, бородатого, широкоплечего. Когда паром причалил к Раму и я сошла на пристань, то пронеслась мимо низенького, круглолицего, румяного мужчины в желтой непромокаемой куртке и поспешила прямиком к бородачу в плоской кепке, рядом с которым стоял большой черный лабрадор.

– Анна?

Я почувствовала, как кто-то похлопывает меня по плечу сзади, и резко обернулась.

– Дэвид?

– Да, это я. – Он протянул мне руку. – Как доехали?

>По телефону Дэвид предупредил меня, что посетителям острова нельзя брать на паром машину, поэтому я взошла на борт на своих двоих, равно как и другие пассажиры. Их было двенадцать или около того. Половина взяла на паром велосипеды. У остальных за плечами висели набитые рюкзаки. И только одна я везла за собой чемодан. Затащив его на третью палубу, я заняла место у окна. Через несколько минут паром отчалил от Мэллига. Море слилось с небом в один сплошной серый цвет. Сорок минут спустя мы оставили позади по левому борту остров Эгг, возвышающийся над волнами, как темная голова кита. И если Эгг напоминал кита, то Рам – изогнутую спину дракона, торчащую из воды. После того как Дэвид сообщил мне, что берет меня на трехмесячный испытательный срок, я только и делала, что снова и снова пересматривала программу про Внутренние Гебридские острова. Я думала, что уже вряд ли удивлюсь их видам, но у меня все равно захватило дух, а внутри все затрепетало от восторга. Я вышла на палубу и тихо рассмеялась, когда ветер, ударив мне в лицо, приподнял мои волосы и разметал их в разные стороны. На многие мили вокруг простиралась морская гладь, и казалось, что паром перевез меня в

Я не стала делиться всем этим с Дэвидом. Просто сказала:

– Рам очень далеко от Рединга. Дорога была долгой. Но от морских видов у меня захватило дух.

Увидев выражение моего лица, он улыбнулся так широко, что его пухлые щеки почти закрыли глаза.

– Да и я всегда им поражаюсь, даже спустя столько лет. Это все ваши вещи? – спросил он, указав на мой чемодан.

Я кивнула.

– Хорошо. – Дэвид взял чемодан. – Кстати, вот это, – он махнул рукой в сторону небольшой кучки зданий, – мы называем «деревушкой». Отель на другом конце острова, у залива Харрис.

Я уселась в белый «лендровер» и, пристегнувшись, впервые за несколько месяцев после аварии не зажмурилась от страха. Конечно, когда мы штурмовали склоны, тряслись по камням и резко заворачивали на поворотах, я по-прежнему хваталась за подлокотник, но виды за окном захватили почти все мое внимание: холмы, большие и серые, как слоны, зелень травы, заросли колючего дрока, бескрайнее небо, море и…

– Пони! Смотрите! Там пони!

Дэвид рассмеялся:

– Да, они у нас тут водятся. И олени тоже.

Когда мы миновали мелкую речку, отделяющую притулившийся на склоне отель «Бэй Вью» от остальной части острова, я не помнила себя от счастья.

– А это же мавзолей, да? – спросила я, имея в виду постройку из серо-бурого песчаника.

На фоне зеленой травы она смотрелась как-то неуместно. Из-за массивных колонн и двускатной крыши, защищающей от непогоды три гранитные гробницы, здание выглядело так, будто упало с небес или же переместилось сюда прямиком из Древней Греции.

– Все так, – кивнул Дэвид. – Это семейный склеп сэра Джорджа Баллоу. Он покоится там вместе с отцом и женой.

Вспомнив свой последний поход на кладбище, я покрылась мурашками.

– А кто живет там?

Я показала на маленький домик, стоящий на берегу реки, по другую сторону от отеля.

– Гордон Броуди. Он сопровождает наших туристов на прогулках. А еще работает смотрителем в начальной школе. На полставки. – Дэвид засмеялся. – Там учатся всего четверо детей.

– Четверо?

– В следующем году будет уже пятеро, когда малышу Сьюзи Макфарлейн исполнится четыре. Напомню, на всем острове живет тридцать один человек.

– А почему дети не ходят в школу на большой земле?

– Ученики средних классов так и делают, но в это время года паром ходит туда всего три раза в неделю. Поэтому большинство приезжает обратно только через выходные. Детям приходится оставаться у родственников или еще у кого-то.

Я посмотрела на свинцовое небо.

– А если начнется шторм?

– Тогда парома не будет. – Дэвид пожал плечами. – Не знаю, мы как-то справляемся.

Дэвид берет у меня список постояльцев и просматривает имена гостей. Глубоко дыша, он водит по строчкам пальцем с обгрызенным ногтем.

– Семь человек. Значит, придется ехать за ними два раза.

Дэвид тянется к стене за стойкой регистрации и снимает ключи с гвоздика. Он кладет их мне в руку.

– На, держи, съездишь за ними.

– Нет. – Я держу ключи большим и указательным пальцами так, будто это использованный подгузник или грязная половая тряпка. – Нет, я не могу.

– Что значит «не могу»? Ты же говорила, что умеешь водить.

– Умею, но… несколько месяцев назад я попала в аварию и оказалась в больнице. После этого я ни разу не садилась за руль.

– Ну, скоро придется. – Он берет у меня ключи и выходит из-за стойки, качая головой. – Ведь я не всегда смогу заниматься гостями. Я предупреждал, что ты должна будешь многое делать сама… О-о-ой.

Пытаясь устоять на ногах, он опирается рукой о стену.

– Дэвид, что с тобой?

Он лишь отмахивается:

– Ничего, просто… – Он кладет руку на грудь. – Просто что-то с желудком. Господи, я уж думал, меня сейчас вырвет.

Капелька пота стекает по его щеке к самому подбородку.

– Дэвид, ты уверен, что все хорошо? Если нужно, я могу позвонить куда-нибудь.

Я уже готова схватить телефон, чтобы набрать номер больницы на острове Эгг. На Раме врача нет. Он приезжает раз в две недели, по четвергам, а сегодня суббота. Но здесь все же есть штаб службы спасения. Он находится в Кинлохе, на другой стороне острова, в пятнадцати минутах езды отсюда.

– Нет, нет. – Дэвид выпрямляется, но все еще держится за грудь. – Со мной все нормально. Пока меня не будет, еще раз проверь, в порядке ли номера. Да, и посмотри, что там с хлебом. Его нужно вытащить из духовки минут через двадцать. Не стой столбом, дорогуша. Дела сами себя не сделают.

Когда Дэвид открывает входную дверь и выходит на улицу, внутрь врывается поток холодного воздуха. Небо заволокли темные грозовые тучи, деревья гнутся от порывов ветра. В утреннем прогнозе погоды передали, что скоро начнется шторм. Это точно не понравится гостям, которые приехали на остров ради прогулок, езды на велосипеде, рыбалки и охоты на оленей, но мы хотя бы сможем отвезти их в мастерские и в замок Кинлох. На случай, если погода совсем испортится, в каждом номере есть телевизор, а в общей гостиной – книги и журналы. Также в отеле заготовлен приличный запас дров и алкоголя. Вдруг меня пугает жужжание мобильного телефона, лежащего на стойке. Я хватаю его и вижу сообщение от Алекса:

Я тут думал о тебе. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты счастлива. Пусть свежий морской воздух поможет тебе уснуть.

11

Алекс

Двери Королевской государственной больницы открываются, и Алекс сжимает букет цветов еще сильнее. Ему в лицо ударяет волна теплого воздуха, в котором чувствуется запах отбеливателя. Сегодня чудесный летний день, только вот рубашка ужасно липнет к спине. Ему очень хочется снять пиджак и немного проветриться, но он боится, что будут видны пятна пота подмышками. Алекс мельком смотрит на часы: 14:55. Он пришел заранее, чтобы не опоздать, поэтому битый час сидел в «Кей-эф-си» недалеко от больницы и потягивал колу. Он взял бы кофе, но не хочет портить себе дыхание.

Алекс присаживается на скамейку у магазина «Маркс и Спенсер» и ищет в кармане мятные леденцы, которые купил по дороге. Засунув конфету в рот, он зажимает цветы между коленями и вытирает влажные руки о джинсы. Он понимает, что со стороны выглядит нелепо, что потеет и волнуется, как подросток на первом свидании, но ничего не может с собой поделать: сердце бешено стучит, внутри все сжимается от страха. Раньше с ним такого не случалось, он никогда так сильно не накручивал себя из-за

Он смотрит на экран и с облегчением переводит дыхание. Это всего лишь Анна.

Ты так шутишь или что?

Не понимая, в чем дело, Алекс хмурится и перечитывает свое предыдущее сообщение. Оно вроде бы было вполне себе милым, разве нет? Он поинтересовался, как ее дела.

Он смотрит по сторонам, чтобы проверить, не идет ли Бекка (будет ужасно, если она застукает его за перепиской с бывшей), и печатает сообщение.

Да нет. О чем ты?

Анна сразу же отвечает.

О твоей фразе про сон.

Алекс морщится. Ах, это. По правде говоря, он почти забыл об этих странных посланиях после того, как они расстались. Конечно же, он думал об Анне: нельзя провести с любимым человеком почти два года, а потом забыть о нем в ту же секунду, как за ним захлопнулась дверь. И все же Алексу нравилось спать одному и спокойно просыпаться, не чувствуя, как она ворочается или, уже встав с постели, жутко смотрит на него через всю комнату широко раскрытыми глазами. Однако, вернувшись домой, в квартиру, где от Анны осталась лишь куча коробок, Алекс зашел в фейсбук и почувствовал угрызения совести. Ее вещи еще здесь, а он уже пытается найти в соцсетях медсестру, которая ухаживала за ней. Между ними с первого взгляда возникла симпатия – искра, от которой у него перехватило дух. Алекс был уверен, что Бекка ощутила то же самое, ведь она покраснела и перевела взгляд на лежащую без сознания Анну. Он убеждал себя в том, что неверно расценил ее дружелюбие, что вежливость по отношению к родственникам больных просто входила в ее обязанности. Но Бекке, похоже, в самом деле нравились их милые разговорчики во время того, как она осматривала его девушку. Алекс пришел в ужас, когда Анна очнулась после операции и начала кричать. Ее пустые, ничего не выражавшие глаза словно смотрели сквозь него. А еще он никогда в жизни не слышал таких страшных воплей. Но Бекка действовала как профессионал, и, когда все закончилось, ему захотелось обнять ее. Разумеется, он этого не сделал. Во-первых, это было бы совершенно неуместно. Во-вторых, Анна пришла в себя, и у него проснулась совесть. И как только ему, похотливому животному, могло прийти в голову лезть к медсестре, когда его девушка еле-еле выкарабкалась после ужасной аварии? Он, конечно, мог бы оправдать себя тем, что это лишь способ отвлечься, побороть страх, охвативший его после звонка Тони, который дрожащим голосом сообщил ему о случившемся.

Но Анна не умерла. Она выжила в аварии и перенесла операцию. Когда хирург сказал, что, кроме шрама на животе, никаких серьезных последствий не будет, Алекс поднял глаза к белому больничному потолку и поблагодарил Бога, в которого не верил. Он знал, что по возвращении домой он должен будет ухаживать за ней, что после двух лет отношений он перед ней в долгу, но по утрам он с трудом вылезал из постели, ведь ночью Анна, мучаемая кошмарами, не давала ему спать. Приходя с работы, Алекс чувствовал себя несчастным, зажатым в тиски. Он понимал, что Анна не виновата, но все же не мог подавить в себе нарастающее недовольство, которое, как бурная река, могло в любой момент выйти из берегов.

Алекс и не думал, что она решит с этим покончить. Он был уверен: Анна и дальше будет держаться за их отношения. Но нет, они ей тоже надоели. Он был так благодарен Анне за смелость, что обнял ее, так потрясен их разрывом, что предложил ей остаться на ночь – вдруг ей захотелось бы еще что-нибудь ему сказать. Однако с утра они лишь довольно натянуто поговорили о записке, найденной на лобовом стекле. И все. По дороге к метро Алекс испытал облегчение, потому что он больше не был ответственен за Анну. А потом на него нахлынуло чувство вины за эти мысли.

– Алекс? – Кто-то касается его плеча, и он подпрыгивает от неожиданности.

Он далеко не сразу узнает улыбающуюся женщину в красном плаще. Ее длинные каштановые волосы волнами спадают на плечи. В уголках глаз виднеется слегка размазанная коричневая подводка, а на губах – вишнево-красная помада.

– Бекка? – Суетясь, Алекс встает и неловко целует ее в щеку. – Выглядишь великолепно. Я не сразу тебя узнал.

– Ну спасибо. – Бекка смеется и берет цветы, которые Алекс довольно неуклюже протягивает ей. Она прижимает к лицу букет из белых лилий и роз. – Пахнут просто чудесно.

Уткнувшись носом в цветы, Бекка поднимает взгляд на Алекса, и он поражается, как же красивы и лучисты ее глаза невероятного василькового цвета.

Она отводит взгляд в сторону, и у него внутри все замирает. Ее синие глаза мечутся по посетителям близлежащего кафе, согнувшимся над журналами, чашками с кофе и телефонами. Каждый погружен в свой собственный маленький мир.

– Что-то не так? – спрашивает Алекс, и гладкий лоб Бекки прорезают морщинки.

Она распрямляется и слегка покачивает головой:

– Все нормально.

– Уверена? Выглядишь так, словно кого-то ищешь.

Она дотрагивается до своих волос, собирает их и перекидывает через плечо. Неожиданно для себя Алекс понимает, что она нервничает. Бекка накручивает прядь на палец и изумленно смотрит на него. Желание приобнять ее за плечи и притянуть поближе уже просто невыносимо.

– Я хотела спросить… – Она переминается с ноги на ногу. – У вас с Анной точно все кончено? Она же не появится из ниоткуда и не заявит, что я украла ее парня?

Удивившись ее странному вопросу, он смеется:

– Ну конечно нет. Я уже писал тебе, что на самом деле наши с ней отношения кончились задолго до аварии.

– Хорошо. – Она берет Алекса под руку и кладет голову ему на плечо. – Получается, ты полностью в моем распоряжении.

12

Анна

Алекс не ответил на мое сообщение, и я уже жалею, что сорвалась на него. Он всего лишь хотел узнать, как мои дела, но слово «уснуть» поразило меня как гром среди ясного неба. Я думала, что после переезда смогу оставить прошлое позади. Но от горя нельзя отмахнуться, как от назойливого

– Проходите, проходите.

Мой начальник заводит внутрь пятерых постояльцев: двух мужчин, двух женщин и девочку-подростка. На их плащах и сумках поблескивают капли дождя. Дэвид протискивается мимо гостей к стойке регистрации и встает рядом со мной.

– Добро пожаловать в «Бэй Вью», лучший отель на Раме, – начинает он, широко разводя руки в знак приветствия.

Часть постояльцев отвечает ему улыбкой. Худощавая женщина средних лет в красной куртке и шапке с помпоном выдавливает из себя смешок. «Бэй Вью» –единственныйотель на Раме.

Дэвид продолжает:

– Сейчас Анна вас зарегистрирует, а я отнесу чемоданы и сумки в ваши номера.

Он поворачивается к одному из гостей – высокому брюнету среднего телосложения, одетому в серо-голубую флисовую куртку, темные брюки и походные ботинки, – и тянется к лямке его рюкзака. Но мужчина вдруг резко отшатывается, как ужаленный, и налетает на стоящую позади женщину в красном.

– Простите, простите. – За стеклами его очков без оправы видно, как глаза мужчины мечутся в поисках места, куда можно было бы отойти и при этом не встать слишком близко ни к кому из присутствующих. – Просто… просто… там лежат всякие важные вещи, и я… я…

– Все в порядке. – Дэвид поднимает руку в знак извинения. Он обнажает зубы в искусственной, натянутой улыбке. – Если не хотите, чтобы я брал ваши вещи, то ничего страшного.

– Можете взять мои. – Женщина в красной куртке протискивается к Дэвиду и разворачивается так, что чуть не сбивает его с ног своим рюкзаком. – А то у меня уже спина отваливается.

Лысоватый пожилой мужчина, что стоит рядом с ней, протестующе вскидывает левую руку, на которой сверкает золотое обручальное кольцо.

– Мел, я же говорил, что могу понести твой рюкзак, но ты настояла…

Не обращая внимания на мужа, женщина делает знак Дэвиду, чтобы он помог ей с рюкзаком. Дэвид смотрит на мужчину и сдержанно кивает.

– Дамы и господа, мне нужно еще раз съездить на причал, чтобы забрать других гостей. Если вы желаете, чтобы я отнес ваши вещи в номер, просто оставьте их здесь, и я принесу их вам по возвращении. Анна расскажет, где ваши комнаты. Когда обустроитесь, спускайтесь в общую гостиную. Там вас будет ждать комплимент в виде стакана виски. Когда к нам присоединятся остальные гости, я расскажу всем о маршруте прогулок на эту неделю.

Подняв руки вверх, Дэвид, словно краб, пытается боком пройти сквозь людей к входной двери. Когда он все же добирается до нее, я вижу облегчение на его лице.

После ухода Дэвида постояльцы неуверенно оборачиваются в мою сторону. Первой к стойке подходит супружеская пара. Взяв инициативу на себя, женщина протискивается вперед мужа и поудобнее опирается на стойку, широко раскинув руки.

– Мелани и Малкольм Уорд. А еще… Кэти. – Мелани снимает шапку с помпоном, смотрит на невысокую, бледную девушку, которая, судя по выражению лица, с удовольствием оказалась бы где-нибудь подальше отсюда, и добавляет: – Кэти Уорд.

В отличие от девушки, одетой в огромную парку и розовые кеды от «Конверс», Мелани и Малкольм выглядят как настоящие туристы – на них брендовые непромокаемые куртки, изрядно поношенные ботинки и набитые рюкзаки. В руках палки для скандинавской ходьбы, у Малкольма – еще и карта в пластиковом футляре. Мелани носит очки в красной оправе, ее мышиного цвета волосы собраны в конский хвост, а челка доходит прямиком до необычайно густых бровей. Мелани выглядит такой подтянутой и крепкой, что кажется, будто она могла бы взлететь на пик Кулинн и глазом не моргнув. Ее муж старше: ему далеко за пятьдесят. Его поредевшие седые волосы значительно открывают лоб, усыпанный пигментными пятнами. А брови ближе к вискам так сильно полысели, что как будто бы заканчиваются примерно на середине глаз. От этого создается впечатление, что он постоянно хмурится.

Я ввожу их личные данные в систему, затем снимаю с крючка ключи и вручаю их Мелани.

– Вот, пожалуйста, у вас номера 7 и 8. Они расположены над входом в отель. Вам нужно подняться по лестнице на второй этаж. Номера будут прямо напротив, когда вы…

– Над входом в отель?

Мелани переводит взгляд на Малкольма. Он тяжело вздыхает.

– Все верно, миссис Уорд.

Я заставляю себя улыбнуться, однако на лице Мелани все так же читаются разочарование и недовольство.

– Получается, у нас не будет вида на море?

– Мне очень жаль, но нет. Понимаете, мы распределяем номера в соответствии со списком от туристической компании, и… буква У была в самом конце… – виновато говорю я.

– Вы издеваетесь? – встревает Малкольм. – Это вот так вы заселяете гостей? В наше-то время? Я все свое детство был последним только из-за того, что моя фамилия всегда попадала в конец списка.

Я мельком смотрю на Кэти. Кажется, она бы с большим удовольствием провалилась сквозь землю.

– Мы ехали сюда почти два дня, – продолжает Мелани. – Проделали такой долгий путь из Лондона. Малкольм просто мечтал о виде на море. Правда, Малкольм?

Он утвердительно кивает.

– Глория из агентства «Попутчик» нам обещала.

– Но у вас будет великолепный вид на горы.

Глядя на входную дверь, я думаю лишь об одном: вот бы она распахнулась и в нее вошел Дэвид. Когда я только приехала на остров, он прямо сказал мне, что именно он лицо отеля и что именно к нему надо обращаться в первую очередь.Я выполню любую прихоть гостей,сказал он и быстро добавил:ну, почти.

Мелани опирается на стойку. Ее глаза сощуриваются за стеклами очков.

– Вы не поменяете нам номер?

– Я ничем не могу помочь. Все уже расписано. У нас очень маленький отель, мы можем разместить лишь восемь…

– Я готова поменяться. – Обойдя Мелани, к стойке подходит женщина лет шестидесяти пяти. На висках ее седые волосы коротко подстрижены, а на макушке вьются как у овечки. – Ну если мне вдруг достался номер с видом на море.

Я пристально смотрю на нее, и она тепло улыбается мне. Я улыбаюсь ей в ответ:

– Это очень любезно с вашей стороны. Пожалуйста, назовите ваше имя.

– Кристин Сомс.

– Почти как рыба? – спрашивает Малкольм.

– Да.

Кристин натянуто улыбается. Наверное, она слышала эту шутку уже раз сто.

– Спасибо, миссис Сомс, – говорю я. – Мне нужно проверить…

– Пожалуйста, называйте меня Кристин.

– Хорошо. – Я смотрю в экран ноутбука. – Вам повезло, – говорю я, обращаясь к Мелани. – У Кристин номер 1, с видом на море.

Мелани переглядывается с мужем и визжит от радости. Вдруг

– Кэти, теперь наши номера будут не рядом.

Кэти пожимает плечами. Кажется, ей от этого стало только легче.

– Ее номер будет как раз напротив вашего, – говорю я. – Поскольку отель очень маленький, все номера располагаются в непосредственной близости друг от друга.

Мелани смягчается.

– Кэти, тебя все устраивает? Ты же тоже приехала на отдых.

Девочка снова пожимает плечами:

– Виды меня не особенно волнуют.

Повернувшись к Кристин, Мелани спрашивает:

– А вы уверены, что готовы поменяться с нами номером? Вы же не обязаны это делать.

Еще как обязаны,говорит выражение лица Мелани и ее сжатые в замок руки.Вы сами это предложили.

– Я и так всем очень довольна, – отвечает Кристин. – Могла бы вечно смотреть на эти пейзажи. Здесь просто чудесно. – Она поворачивается ко мне. – Вам крайне повезло, что вы живете в таком красивом месте.

Я киваю:

– Да. Это точно.

Закончив разбираться с Кристин, Мелани и Малкольмом, я жестом подзываю к стойке регистрации последнего гостя – мужчину, неподвижно стоящего у двери. Он, не глядя на меня, подходит ближе и останавливается примерно в футе от стойки. Вдруг в тишине раздается оглушительный раскат грома, от которого мы оба подпрыгиваем на месте. Через две секунды свинцовые небеса пронзает молния, а дождь, тихо накрапывавший в течение последнего часа, резко начинает лить как из ведра.

Я смеюсь:

– Добро пожаловать на остров Рам!

Постоялец не отрываясь смотрит на разделяющую нас гладкую поверхность стойки. Этот гость моложе остальных – ему, наверное, где-то под сорок. Он брюнет, его волосы густые и вьющиеся, но при этом видны четко очерченные залысины. Несмотря на стройную фигуру, у него достаточно пухлые щеки и нижняя часть лица. На длинном широком носу поблескивают очки без оправы, за которыми видно, что мужчина часто моргает.

– Тревор Морган.

Он протягивает руку, и я уже собираюсь ее пожать.

– Нет. – Он слегка ударяет ладонью по столу. – Ключ.

– А, да. – Я мельком смотрю на экран ноутбука и поворачиваюсь к ключам. – У вас номер 2, он расположен в задней части отеля. Если пойти…

– Спасибо, я найду.

Он забирает ключ, и наши взгляды пересекаются. Мы смотрим друг на друга считаные мгновения, затем он тихо уходит на второй этаж, но меня еще долго преследует какое-то давящее чувство.

Через пятнадцать минут входная дверь открывается, и на пороге появляется Дэвид с двумя постояльцами: мужчиной и женщиной, оба примерно моего возраста. За их спинами виднеются рюкзаки. Первый гость – высокий мужчина с внушительной хипстерской бородой и длинными темными волосами, зачесанными назад и выбритыми на висках. Второй гость – плотно сбитая женщина среднего роста, блондинка с хмурым выражением лица. В отличие от нее мужчина пребывает в куда лучшем настроении. Проходя через вестибюль и громыхая тяжелыми ботинками по отполированному деревянному полу, он радостно приветствует меня.

– Джо Армстронг. – Он протягивает руку. – А вы, должно быть, Анна? Дэвид нам уже все про вас рассказал.

Улыбаясь, я отвечаю на его рукопожатие:

– Вот как?

– Я рассказывал только хорошее! – кричит Дэвид, вешая пальто на крючок. – Ну… почти.

С трудом обойдя Джо, к стойке приближается блондинка:

– Фиона Гардинер.

– Рада с вами познакомиться.

Я протягиваю ей руку, и она крепко ее пожимает.

– Что ж… э-э-эм… – Я набираю на клавиатуре имена гостей. Система показывает, что у них забронированы отдельные номера. – Мистер Армстронг, судя по нашим данным, у вас номер 6, из которого открывается вид на горы. Мисс Гардинер, у вас номер 3, с видом на море. – Я перевожу взгляд на постояльцев. – Вы можете выбрать, какой из двух вариантов вам нравится больше. Я отменю вторую бронь. Видимо, при бронировании произошла какая-то ошибка, поэтому мы не станем взимать с вас двойную плату.

– Прошу прощения? – Джо Армстронг изумленно смотрит на меня. – Я что-то не понимаю.

В глазах Фионы тоже читается удивление, и я чувствую, как мои щеки краснеют. Дэвид хихикает, открывая дверь в столовую. Он уже догадался о моей ошибке.

– Простите, я подумала, что вы вместе, – оправдываюсь я. – Когда вы вошли, я решила…

– О господи, да нет же! – Джо заливается смехом, но, заметив обиженный взгляд Фионы, быстро добавляет: – Я хотел сказать, что… Фиона прекрасна. Да, быть ее парнем, наверное, очень круто, но… – Он неловко проводит рукой по волосам. – Короче, мы не вместе. Мы даже не знакомы. Просто поболтали на причале, и все.

– Простите меня, это я все перепутала. – Я виновато смотрю на Фиону. – Я новенькая. Раньше никогда не работала администратором.

– Ясно. – Уголки ее рта приподнимаются, но это скорее ухмылка, чем искренняя улыбка. Она протягивает руку. – А можно я просто заберу ключ от своего номера?

– Да, конечно.

Я даю ей ключ с цифрой 3, а Джо – с цифрой 6.

– Может, вам помочь с вещами? – спрашивает Джо, видя, что Фиона поправляет лямку рюкзака.

– Не надо, спасибо, – холодно отвечает она. – Я и сама справлюсь.

Я снова поворачиваюсь к ноутбуку, пока они не спеша поднимаются по лестнице. Фиона идет впереди, Джо – за ней. Когда их шаги начинают раздаваться на втором этаже, прямо у меня над головой, Дэвид, смеясь, высовывается из дверного проема.

– Извини. Я мог бы тебя предупредить, но ведь получилось забавно, правда? – Он смотрит на лестницу. – Интересная же публика заселилась к нам сегодня. Думаю, за неделю они наведут здесь шороху.

13

Стив

Стив поднимает воротник пальто, про себя ругаясь из-за отсутствия зонта и телефона. В поисках паба под названием «Белый олень» он проходит еще одну улицу южного Лондона. И все же уж лучше идти без гугл-карт и навигатора, чем стать подозреваемым в деле об убийстве. Сейчас, кроме одноразового мобильника, лежащего в ящике его стола, и короткого телефонного разговора, нет никаких улик, связывающих его с Джимом Томпсоном, и он не собирается отказываться от этой тактики.

– Твою мать, да где же… А, вот он!

Стив останавливается у поворота в узкий, ничем не примечательный переулок, торопливо заходит в него и наконец толкает дверь «Белого оленя».

Переступив порог заведения, он удивленно вскидывает брови. Очередная богом забытая пивнушка, из которой сделали модный паб. Потолочные вентиляторы в колониальном стиле, состаренный пол, дубовая барная стойка и большой выбор крафтового эля. «Чертовы хипстеры», – бормочет про себя Стив, направляясь к бармену и заказывая пинту «Хайнекена». Они обожают делать вид, что живут в самодельных домах, едят с крышек от мусорных баков и воротят нос от технологий, но на самом деле они такие же

Пригубив пиво, Стив скользит взглядом по посетителям в поисках Джима. С тех пор как они виделись в последний раз, прошло много лет, но он моментально узнает лысоватого мужчину в очках с толстыми линзами. Тот одиноко расположился в уголке, перед ним на столе лежит раскрытая газета. Когда-то давно (оченьдавно) они были не то чтобы подельниками (ведь Стив сидел за мошенничество, а Джим – за причинение тяжкого вреда здоровью), скорее единомышленниками: их объединяли взгляды на жизнь, схожее прошлое и едкое чувство юмора.

– Все путем?

Стив ставит свою пинту на стол и готовится сесть.

Джим какое-то время молчит. Он аккуратно складывает газету и запихивает ее в сумку, затем откидывается на спинку стула и долго внимательно смотрит на Стива.

Стива ужасно раздражает то, как учащается его пульс при этом взгляде, как бешено начинает колотиться сердце у него в груди. Он не должен бояться его. Ну, возможно, все-таки должен, на послужной список Джима так просто глаза не закроешь, но в конце концов они же… знакомые, если не друзья. Да и Джим сам предложил помочь.

– Все путем, тупица! – внезапно отвечает он.

Стив наклоняется, но не успевает увернуться от руки Джима. От удара его висок начинает ныть.

Мотая головой, Стив весело улыбается, его пульс потихоньку приходит в норму.

– Да мы оба знаем, кто тут тупица.

– Что ж. – Джим тянется к своей кружке пива. – Я спросил бы, как твои дела, но, кажется, это лишнее, правда?

Стив качает головой. Джим продолжает:

– В любом случае мне очень жаль твоего сына. Фредди наверняка был хорошим малым. Видит бог, ты все время только о нем и трепался.

– Да.

Стив пристально всматривается в лицо собеседника, в его маленькие карие глазки, которые из-за больших очков напоминают какие-то стеклянные шарики. Стиву не хочется вспоминать то, как он, сидя в тюрьме, получал от шестилетнего Фредди рисунки и письма с одним и тем же вопросом: папа, когда ты вернешься домой? Больше всего в жизни Стив жалел о том, что почти не видел сына маленьким.

– Итак. – Джим усиленно чешет нос ногтем. – Рад тебя видеть, Стив, но это непорядок. Клиентов здесь не шибко уважают.

Он косится на бармена, невозмутимо протирающего гейзеры для бутылок.

«Джим хочет казаться спокойным, а сам нервничает, – думает Стив, делая глоток пива. – Не только я боюсь снова угодить за решетку».

Поставив кружку, он кладет локти на стол и подается вперед.

– С момента нашего последнего разговора прошло немало времени, – говорит Стив, – поэтому я хочу убедиться, что все в порядке. Что это в самом деле случится.

Молчание и тишина теперь сводят Стива с ума. Суд состоялся менее полутора месяцев назад, и после бесконечных звонков друзей и близких, после небывалого ажиотажа в СМИ наступило затишье. Будто все вернулось на круги своя. Будто Фредди и не умирал. Все живут себе припеваючи, словно ничего не произошло. Но произошло кое-что очень серьезное, и, кажется, это чувствует только Стив.

– Я говорил тебе… – Джим понижает голос. – …что там, на севере, кое-кто уже прибыл на место.

– И…

У Стива холодеет внутри. Ему просто хочется поскорее покончить с этим, чтобы справедливость наконец восторжествовала, чтобы, придя на могилу сына, он смог сказать ему, что отомстил ей. Чтобы тот покоился с миром.

– Мой человек втирается в доверие, выжидает подходящего момента. Если действовать резко, можно все испортить. Он постарается обставить ее смерть как несчастный случай или самоубийство. Так будет проще.

У Стива перехватывает дыхание, и он с трудом выдавливает из себя:

– А если не выйдет?

Джим пожимает плечами и откидывается на спинку стула.

– А тебя это колышет? Ты хочешь, чтобы она умерла. Так она умрет.

14

Анна

3 июня, воскресенье

Второй день шторма

Этой ночью мне удалось заснуть только после двух. Не успела я закрыть глаза, как в моем сознании возникли лица Фредди, Питера и Мо, все с разинутыми ртами и ввалившимися глазами.Что, Анна, пытаешься уснуть после всего того, что ты натворила?Резко открыв глаза, я увидела их лица у себя над головой, они словно парили во мраке комнаты.Ты сделала это, Анна, ты разрушила наши жизни.Я перевернулась на другой бок и с головой залезла под одеяло, но как будто бы начала задыхаться. Я не могла дышать.И мы не можем,вторили голоса в моей голове.И мы не можем.

Казалось, что я проспала всего пять минуточек, но тут послышался стук в дверь. «Полшестого», – сказал Дэвид. Подъем. С трудом встав с постели, я залезла под душ и закрыла глаза. Теплая вода струилась по волосам и стекала по телу. Затем я укуталась в полотенце и подошла к окну своей спальни, чтобы взглянуть на холмы и темное, бесконечно простирающееся небо. Даже несмотря на барабанящий по стеклу ливень и асфальтово-серые тучи, вид был просто великолепен. В Лондоне я постоянно чувствовала себя маленькой, загнанной в угол, этакой мышью, спешащей по лабиринтам узких, переполненных людьми улиц. Промчавшись под городом на метро, я снова выбегала в бесконечный лабиринт. Каждый день меня ждал один и тот же маршрут, работа – дом, работа – дом, но я не могла найти выхода, потому что даже не пыталась его искать. По крайней мере, до аварии.

– Прошу прощения.

От звука низкого раскатистого голоса, который раздался у входа в отель, я подпрыгиваю на месте.

– Вы, должно быть, Гордон, – говорю я и поднимаюсь со стула.

Оставляя за собой след из капель дождя, к стойке идет высоченный бородач в непромокаемом плаще, доходящем до середины его мощных бедер, и ярко-синей шапке, надвинутой по самые глаза.

– А вы, наверное, Анна. – Пожимая мне руку, он подмигивает. – Да уж, это вам не кислая рожа Дэвида, от которой тянет блевать с утра пораньше.

– О, Гордон, неужели я слышу твой нежный голосок? – Из-за двери в столовую показывается голова Дэвида. На фоне Гордона с его сильным шотландским выговором кажется, что Дэвид разговаривает чуть ли не как аристократ. – Сейчас гости позавтракают и выйдут к тебе. – Он закрывает дверь и почти тут же открывает ее снова. – И вообще-то с лицом у меня полный порядок.

Смеясь, Гордон скрещивает руки на своей широкой груди и кивает мне:

– С нами не пойдете? Дождь вроде чуток стих.

Я мотаю головой:

– Я бы с радостью, но мне еще нужно прибрать номера, сменить постельное белье и подготовить все к обеду.

– Сменить постельное белье и подготовить все

– Неужели? А я думала, он взял меня потому, что других желающих на эту должность просто не нашлось!

– Ну, говорил он о вас лучше некуда.

От этих слов меня переполняет гордость, и я подпираю голову рукой.

– На этой неделе в школу не поедете?

– Не. Сейчас ведь каникулы. Хотя, если погода совсем испортится… – Он бросает взгляд на узкое окно рядом с входной дверью. – …мне, наверное, придется съездить и посмотреть, как там крыша.

Я уже собираюсь задать ему следующий вопрос, но тут дверь столовой распахивается, и на пороге появляется Кэти. При виде Гордона она встает как вкопанная, в спину ей упирается Мелани.

– Кэти, ну нельзя же так просто останавливаться посреди дороги. Я из-за тебя чуть не упала!

Мелани приветливо кивает Гордону и здоровается, подталкивая Кэти локтем в сторону лестницы. Идущий за ними Малкольм подходит к нам.

Он протягивает Гордону руку:

– Я так понимаю, вы наш гид.

– Все правильно понимаете. – Гордон пожимает руку Малкольма своей гигантской лапой. – Меня зовут Гордон Броуди.

– Малкольм Уорд. Я могу задать вам пару вопросов о нашем сегодняшнем маршруте, ведь так? Дело в том, что с нами четырнадцатилетняя девочка, и…

Когда Малкольм отводит неловко улыбающегося Гордона от стойки, из столовой выходят Фиона, Кристин и Джо. Проходя мимо, они дружелюбно кивают мне, а затем поднимаются в свои комнаты. Через пять минут гости, одетые в толстые свитера, уже стоят в общей гостиной, держа в руках рюкзаки. В тот момент, когда они натягивают непромокаемые куртки и походные ботинки, в дверях показывается голова Дэвида.

Он пересчитывает постояльцев, затем, хмурясь, переводит взгляд на меня:

– Кого-то не хватает.

– Да, Тревора Моргана. Он ушел из отеля где-то полчаса назад.

Все еще мучаемый Малкольмом, Гордон удивленно приподнимает брови:

– В одиночку?

Я киваю.

– Ну, надеюсь, он понимает, что делает. Если не знать рельефа местности, прогулка по острову может стать довольно рискованной. Особенно в такую погоду.

Малкольм фыркает:

– А нас не пугают дождь и грязь, правда, девочки?

Мелани улыбается и кивает. Кэти, у которой рукава джемпера торчат из-под парки и полностью закрывают руки, выглядит куда менее уверенно.

Гордон открывает дверь на улицу:

– Тогда идем.

Холодный ветер со свистом врывается внутрь, и я поеживаюсь от холода.

Когда последний постоялец закрывает за собой дверь, Дэвид опирается рукой о косяк и с улыбкой спрашивает меня:

– Ну что, как дела? Еще не хочется убраться отсюда на следующем же пароме?

– Нет, что ты!

Он смеется.

– Что ж, может быть, ты передумаешь, когда увидишь, во что наши гости превратили свои номера! – Он кивает в сторону столовой. – Давай-ка быстро выпьем кофейку, и я покажу тебе, что где лежит.

Дэвид сказал, что на смену постельного белья и уборку каждой комнаты у меня уйдет не больше двадцати минут, но уже в первом номере – у Джо Армстронга – я провела почти вдвое больше. Хотела, чтобы после меня все выглядело идеально. Однако открывать номер служебным ключом и проникать в чье-то личное пространство было как-то неловко. Глядя на разобранную, смятую постель, брошенный у стены рюкзак, висящую на стуле грязную одежду и вещи, беспорядочно раскиданные повсюду – на прикроватной тумбочке, письменном столе, полочке в ванной, – я чувствовала себя вором, который влез в чужое жилище. Но это ощущение постепенно прошло, и после перемены белья я без каких-либо угрызений совести брала с прикроватного столика книги, беруши, бутылку с водой и протирала пыль. В ванной я неосторожно взяла несессер, даже не проверив, закрыт ли он, и тихо выругалась, когда какой-то предмет глухо упал на пол. Это оказалась маленькая белая коробочка с названием «Акку-Чек мобайл».Тест-кассета только для глюкометра «Акку-Чек мобайл»,предупреждала надпись в нижней части упаковки. Я с ужасом запихнула коробочку в несессер, надеясь, что внутри все цело и что у Джо в рюкзаке найдутся тест-кассеты про запас. Да, на другой стороне острова есть штаб службы спасения, куда можно обратиться за первой помощью, но, если у кого-то из постояльцев возникнут проблемы посерьезнее, нам придется по радио вызывать врача с большой земли. После того как с уборкой в номере было покончено, я решила, что обязательно признаюсь Джо в своей оплошности, как только он вернется.

Следующим был номер Кристин Сомс (очень опрятный, на столах и полочках не стояло ничего, кроме большой бутылки виски «Боумор»). Но когда я открыла дверь в номер Мелани и Малкольма, на меня нахлынула такая жуткая усталость, что пришлось присесть и перевести дух. Я спала где-то около двух-трех часов, не больше, и после неистовой уборки пары номеров моя энергия была на нуле. Мне хотелось лишь одного: подняться к себе, лечь и уснуть. Однако я не могла так поступить, ведь мне хочется выглядеть как можно лучше в глазах Дэвида. Вздохнув, я нехотя поднялась с кресла, прошла в ванную, умылась и проглотила таблетку «Про плюс»[13].

Я вышла из комнаты Кристин двадцать минут назад, и мне нужно убрать еще два номера. Пройдя мимо комнаты Тревора Моргана – Дэвид передал мне его просьбу не заходить к нему до завтрашнего дня, – я открываю дверь в номер Кэти. Потом номер Фионы – последний на сегодня. После него у меня ноет спина и сильно болит голова, к тому же моя одежда пропиталась потом. На часах 12:30. Во время моей уборки Дэвид готовит обед, но принять душ я уже не успеваю – скоро вернутся гости. Поэтому мне остается лишь отнести швабру, ведро и чистящие средства в кладовку в конце коридора, поспешить к себе, быстро умыться и переодеть рубашку. В тот момент, когда я бегу вниз по лестнице, чтобы занять свое рабочее место у стойки, входная дверь распахивается, и на пороге появляется очень мокрая и взъерошенная ветром Кристин. Вслед за ней входит раскрасневшаяся Мелани. Холодный воздух врывается в маленькую гостиную, и мое тело покрывается мурашками.

– Как прогулка? – спрашиваю я гостей, пока они раздеваются, вешают куртки на крючки и ставят ботинки на специальную полку.

– Мы очень вымотались, – выдыхает Кристин, развязывая шнурки.

– А еще там скользко, – добавляет Малкольм, с трудом обходя ее.

Его брюки сзади забрызганы грязью. Когда он сдергивает с себя шапку, я вижу, как в свете лампы его лысина блестит от пота. Далее в вестибюль входит Кэти – чистое воплощение страдающего подростка.

– Да знаю я! – огрызается она,

Последними входят Джо и Фиона. Джо весело кричит Гордону:

– До завтра, приятель!

Тот, стоя на пороге, машет ему рукой в ответ и закрывает дверь.

Джо выглядит очень радостным, а вот Фиона – недовольной и взволнованной. Пока все снимают мокрую одежду и расходятся по своим номерам, чтобы принять душ и переодеться, она, все еще в куртке и походной обуви, стоит, облокотившись спиной на дверь, и напряженно смотрит в экран мобильного.

– Ну что, как насчет обеда? – спрашивает Дэвид, внезапно возникая в дверях столовой, словно владелец магазина из «Мистера Бенна»[14]. Вестибюль заполняет аромат теплой выпечки. – Сегодня у нас суп, свежеиспеченный хлеб, картофель в мундире, сыр, ветчина, киш и салат.

Поднимаясь по лестнице, постояльцы дружно кивают в знак одобрения и бормочут слова благодарности. Когда Джо проходит мимо стойки, я делаю жест, чтобы привлечь его внимание. В это же время Фиона зовет Дэвида и, размахивая мобильным, направляется к нему через вестибюль.

– Да?

Джо широко улыбается мне и проводит рукой по мокрой от дождя бороде.

– Сегодня я прибиралась в вашем номере, – начинаю я, – и, кажется…

– Турагент обещал, что на острове будет нормальная мобильная связь, – говорит Фиона Дэвиду.

Тот стоит спиной ко мне, но даже по тому, как он сгорбился, я понимаю, что тон ее голоса ему не по душе.

– Я кое-что уронила в вашей ванной, – продолжаю я, переводя взгляд на Джо, который терпеливо ждет окончания моей фразы.

– Дэвид, я жду, что со мной свяжется…

Фиона ловит на себе мой взгляд. Мы встречаемся глазами всего на долю секунды, но этого достаточно для того, чтобы она понизила голос и я больше не слышала ее слов.

– Простите, отвлеклась, – говорю я Джо.

Он качает головой:

– Фиона почти всю прогулку жаловалась на то, что у нее нет сигнала. Вообще не понимаю, зачем она взяла с собой телефон. Она больше смотрела в экран, чем на виды вокруг.

– Сегодня утром сигнал вроде был. – Я достаю телефон из заднего кармана брюк, однако тут же убираю, когда вижу на экране надпись «Только экстренные вызовы». – Но сейчас связи действительно нет.

– Может быть, это все из-за погоды, – говорит Джо. – Пока мы гуляли, дождь лил как из ведра. Теперь чувствую себя наполовину рыбой.

Я смеюсь в ответ на его шутку:

– Простите, никак не даю вам подняться в номер. Скажу прямо. Убираясь в ванной, я случайно уронила кое-что из ваших вещей. Набор для определения уровня сахара в крови или что-то подобное. Он выпал из несессера. Я переживаю, что могла ненароком сломать его.

– Это было само устройство или кассеты к нему?

– Кажется… – Я силюсь вспомнить надпись на коробочке, но из-за усталости это дается мне с трудом. – Кажется, кассеты.

– Скорее всего, с ними все нормально. – От моих слов ему явно становится легче, и он снова улыбается. – Не переживайте.

– Хорошо, я рада.

Уже направляясь к лестнице, Джо вдруг останавливается и поворачивается в мою сторону. Он пристально смотрит на меня, и в его взгляде есть нечто такое, от чего у меня внутри все сжимается. В последний раз я испытывала подобное чувство, когда впервые увидела Алекса на шумной домашней вечеринке. В гостиной как будто бы резко наступает тишина. Кажется, что голоса Фионы и Дэвида звучат где-то вдали, а ветер за окном стихает. Я не могу отвести взгляд от глаз Джо, да и не смогла бы, даже если бы мне этого захотелось.

– Наверное, скоро увидимся, – говорит он, нарушая тишину.

На секунду я даже не понимаю, где я и что он имеет в виду.

– Ну, на обеде. – Джо кивает в сторону окна. – Хотя, если погода вконец испортится, мы все будем видеться куда чаще, чем предполагали. – Он смеется и неожиданно произносит, словно голос за кадром: – Грянул шторм, и им уже не убежать…

Я надеялась, что усталость, накрывшая постояльцев от дневной прогулки, не пройдет до самого вечера и после ужина каждый пойдет отдыхать в свой номер. Но нет, все, кроме Тревора и Кэти, решили задержаться в гостиной и чего-нибудь выпить. Сегодня Дэвид ушел к себе пораньше, поэтому мне пришлось остаться на рабочем месте. Я подливала гостям алкоголь, отвечала на их вопросы и решала проблемы до поздней ночи. Где-то после двенадцати, приведя в порядок гостиную, заперев входную дверь и проверив, все ли хорошо, я с огромным трудом преодолела два лестничных пролета, чтобы наконец лечь спать. Кое-как стянув рабочую одежду, я нацепила пижаму, умылась и почистила зубы. Затем добрела до кровати, рухнула на нее, зарылась в одеяло и закрыла глаза.

Прошло почти два часа.

Не понимаю, как мысли в моей голове проходят путь от «я вот-вот отключусь от усталости» до «я же заперла входную дверь, да?» или от «не забыть бы сказать Дэвиду о неработающей лампе в номере Фионы» до «я что-то не так поняла или Джо в самом деле положил на меня глаз?». Но в конце концов каждый раз в мое сознание пробирается одна и та же мысль, темная и гнетущая: «Как ты вообще можешь думать о флирте с Джо, зная, что Фредди и Питер лежат в могиле?»

Вина – очень коварное чувство. Оно прячется на задворках разума, готовясь в нужный момент выйти из тени и заслонить собой счастье, спокойствие и умиротворение. Оно набирает силу и в конце концов полностью вытесняет остальные чувства. Днем я слишком занята, чтобы думать о чем-либо, кроме работы. Пока светит солнце, мои вспоминания об аварии сворачиваются калачиком и засыпают. Но только все вокруг стихает, они начинают зевать и потягиваться, а потом вина захватывает мой разум. Она вопит, чтобы ее услышали.

Вздохнув, я вылезаю из постели. Хватит обманывать себя – мне не уснуть. Лучше спущусь вниз и поделаю что-нибудь из того, что оставила на завтра.

Я накидываю халат, и тут за окном вспыхивает молния. Последние несколько часов раздавались раскаты грома, и дождь, который целый день моросил, теперь льет вовсю. Я иду к двери и открываю ее, стараясь делать все тихо. Не хотелось бы случайно разбудить Дэвида. На ужине он казался каким-то разбитым, и нельзя, чтобы мы оба завтра были усталыми. Я медленно спускаюсь по лестнице и останавливаюсь на этаже постояльцев. Прислушиваюсь, но из коридора доносится только слабый храп. Я спускаюсь дальше, слегка дотрагиваясь до отполированных деревянных перил, и оставляю позади оранжевый свет лампочек аварийного освещения. Вокруг меня сгущается темнота. Сосредоточенно моргая, я пытаюсь рассмотреть хоть что-нибудь перед собой. Нужно

Я резко застываю на месте. По вестибюлю туда-сюда мечется луч света, затем исчезает.

– Кто здесь? – шепотом спрашиваю я.

В ответ тишина, но до меня долетает знакомый скрип ящиков моего рабочего стола. Кто-то сидит за стойкой и копается в них, светя фонариком мобильного.

– Кто здесь?

Луч света ослепляет меня, и я закрываюсь от него рукой.

– Господи, Анна. Вы так меня напугали!

– А можно, пожалуйста… – Я машу свободной рукой. – Мне совсем ничего не видно.

– Ой, да, простите.

Свет фонарика гаснет, и раздается щелчок выключателя. Опустив руку, я вижу внизу Фиону. Ее белокурые локоны рассыпаны по плечам, на лице ни грамма косметики.

– Что вы здесь делаете?

– Простите. – Она виновато смотрит на меня. – Критические дни. Я проснулась от ужасной боли, а обезболивающего у меня с собой нет. Мне не хотелось никого беспокоить, поэтому я спустилась к стойке. Подумала, что у вас наверняка найдется аптечка или что-нибудь подобное.

– Аптечка есть, только вот обезболивающего в ней нет.

Я поворачиваюсь к стойке. Все лежит на своих местах. Если Фиона и нашла аптечку в нижнем ящике, то уже положила ее обратно.

– Да, его там нет. – Она тихонько смеется. – Теперь и я это знаю.

– Нужно было разбудить меня. Если хотите, могу дать вам свои таблетки, – говорю я, слегка кивая наверх.

– Правда? – Фиона кладет руку на низ живота. – Я была бы вам очень благодарна.

– Не стоит.

Мы в тишине поднимаемся по лестнице. На втором этаже Фиона вдруг откашливается и говорит:

– А вы с Джо, по-моему, неплохо ладите.

Ее неожиданная фраза на миг застает меня врасплох.

– Все наши гости – прекрасные люди, – растерянно отвечаю я.

Кажется, что Фиона порывается сказать что-то еще, но в итоге мы молча доходим до моей комнаты, где я даю ей две таблетки ибупрофена.

– Спасибо, – говорит она, отводя взгляд, резко разворачивается и уходит прочь.

Вечная память

Памяти

Любимой всеми Мэвис Мэскалл

1943–2014

На небесах она воссоединилась со своим дорогим супругом Эдвардом «Тедом» Мэскаллом.

Все было в ней – душа, талант и красота.

Искрилось все для нас, как светлая мечта.

Забавно, насколько обманчивой может быть внешность, но мы все равно навешиваем на людей ярлыки, исходя лишь из того, что видим, слышим и додумываем. Как там говорится? Чтобы произвести на кого-то первое впечатление, нужно всего семь секунд. Нам очень нравится думать, что мы не предвзяты к окружающим, но это неправда. Конечно же предвзяты. Все до единого. Ведь жизнь становится в разы легче, когда мы мысленно сортируем людей по аккуратно подписанным коробочкам.

Ну что ж, посмотрим. В какие коробочки мы можем распределить тех, кто сейчас находится в отеле «Бэй Вью»?

– Владелец гостиницы;

– администратор;

– супруги;

– подросток;

– хипстер;

– незамужняя женщина;

– пенсионерка;

– одиночка.

Нашла себя, Анна? Ну конечно! Администратор. Поздравляю. Ты отлично справляешься со своей ролью – сидишь за стойкой, с деловым видом стучишь по клавиатуре, улыбаешься слоняющимся по вестибюлю постояльцам. Ты учтивая и симпатичная, ты так хочешь всем помочь. Просто поразительно, насколько же хорошо ты притворяешься той, кем на самом деле не являешься.

А ты не думала, что и другие могут делать то же самое?

15

Анна

4 июня, понедельник

Третий день шторма

Когда, войдя в столовую, Дэвид объявляет, что из-за непогоды сегодняшнюю прогулку придется отменить, все гости разом недовольно стонут.

Малкольм отодвигает от себя тарелку с завтраком и порывается встать.

– Гордон еще там? – Он кивает в сторону вестибюля. – Мне надо с ним поговорить.

Дэвид качает головой:

– Боюсь, что не получится. Гордон уехал в школу. Ночью в крышу ударила молния, и ему нужно посмотреть, насколько сильно она повреждена.

Я удивленно вскидываю брови, но в целом нельзя сказать, что я слишком шокирована этой новостью. Гроза, разразившаяся сегодня ночью, была какой-то невероятной. Глядя в окно, я видела, как молнии, словно ножницы, прорезают черную ткань неба, а от раскатов грома мое сердце неистово подпрыгивало в груди.

– Но мы все равно выйдем на улицу, – говорит Малкольм. – Тревор же пошел.

Мелани, тщетно уговаривающая Кэти съесть еще один тост, тут же обращается к мужу:

– Нет, Кэти никуда не пойдет. Ее же ветром сдует.

– Ну тут ее оставим. Ей, кроме телефона, ничего и не нужно.

Закатив глаза, Кэти что-то бубнит себе под нос. Судя по всему, она недовольна отсутствием сигнала. Он так и не появился, хотя вайфай работает неплохо.

– Я ее тут не брошу, – настаивает Мелани. – Ей всего четырнадцать.

Малкольм пожимает плечами:

– Ну ладно. Тогда я пойду один, если ты…

– Как правило, – встревает Дэвид, – в подобных случаях я предлагаю гостям посетить замок или ремесленные мастерские. Но мне уже звонили по этому поводу: сегодня все закрыто из-за непогоды.

Тяжело вздохнув, Кристин откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди:

– Получается, мы здесь застряли.

– В гостиной вас ждет большое разнообразие настольных игр. – В голосе Дэвида слышится притворный оптимизм. – А еще карты, шахматы, короткие нарды. Есть диски с фильмами: можете взять к себе в номер, если хотите посмотреть что-нибудь. Ну и, разумеется, у нас тут много книг.

– Я слышал, что прошлой ночью упавшее дерево повредило один из сарайчиков. – Джо, который все это время смотрел в окно, поворачивается лицом к Дэвиду. – Буду рад помочь. Я уже как-то таким занимался.

– О да, – кивает Дэвид. – Отель тоже пострадал, особенно сад. Еще с крыши немного отошла черепица. Было бы здорово, если бы вы помогли нам, но будьте осторожны. Если во время шторма с вами что-нибудь случится, не уверен, что моей страховки хватит на возмещение ущерба.

Джо смотрит на меня.

– Может, Анна покажет, что нужно починить?

– Но мне надо…

– Нет-нет. – Дэвид опускает на мое плечо свою тяжелую руку. – Покажи-ка мистеру Армстронгу наш сад. Я сам загружу посудомоечную машину. Можешь прибрать номера, когда вернешься.

Дэвид разворачивается и направляется на кухню. На его лице мелькает улыбка.

Мы с Джо выходим из отеля, и мне хочется как-то начать разговор, но дует такой сильный ветер, что невозможно произнести ни слова. Поэтому я зову Джо за собой жестами. Перед тем как завернуть за угол, я останавливаюсь и показываю на вершину утеса и море вдали. Его волны цвета серого гранита напоминают движущиеся друг за другом горы, а морская пена – их снежные вершины.

– Просто невероятно! – кричит Джо, прикрывая лицо рукой, чтобы защититься от мороси. – В жизни ничего подобного не видел!

– Сразу как-то возрождаешься,

Он восторженно кивает:

– Вы живете в такой красоте!

Разумеется, он прав. Мне очень повезло, что я живу здесь. Я не жалею об этом даже в такую погоду, когда порывы ветра впечатывают меня в стену отеля, стоит мне только выйти на улицу.

– Вот она, морская стихия. – В голосе Джо слышится восхищение. – И пугает, и завораживает одновременно.

Он продолжает любоваться морем, а я тем временем украдкой смотрю на него. Джо выглядит как герой боевика в хипстерском обличии: он стоит, засунув руки в карманы узких черных джинсов, на его голову натянут капюшон цвета хаки, а из воротника куртки выбивается мокрая борода. Для завершения образа не хватает лишь бокала крафтового эля. Я никогда не находила этот тип мужчин особенно привлекательным, но в Джо есть что-то такое, что мне нравится. И ничего показного. Я слышала, как он разговаривал с другими гостями: к каждому из них Джо проявлял дружелюбие и участие. А еще у него невероятно сексуальный взгляд.

Джо поворачивается ко мне, будто чувствует, что я смотрю на него. Смутившись, я отвожу глаза.

– Почему вы уехали? – спрашивает он.

– Что, простите?

– Вы ведь из Лондона, да?

– Ну… вообще-то я родом из Рединга, но да, пять лет прожила в Лондоне.

Кажется, Джо хочет, чтобы я продолжала. Он смотрит на меня очень пристально. Не могу сказать, что это неприятно, но складывается впечатление, будто он заглядывает мне в самую душу.

– Я… э-э-эм… попала в аварию. После нее я во многом переосмыслила свою жизнь.

Он приподнимает брови, но не от удивления, а скорее в знак понимания, словно ему знакомо это чувство.

– А зачем вы сюда приехали? – осмеливаюсь спросить я.

На секунду он задумывается.

– Да вот захотелось подышать свежим воздухом.

Мы смеемся, и я жестом зову его пройти за мной на задний двор.

– Нам туда! – кричу я, указывая в противоположный конец сада.

Там, на обломках того, что раньше было садовым сарайчиком, лежит поваленная ива. Кирпичные стены выстояли, а вот от крыши почти ничего не осталось.

Я оборачиваюсь, чтобы убедиться, что Джо тоже это видит, но вдруг он бросается ко мне, вытянув руки, и с размаху валит меня на землю. Раздается такой грохот, словно где-то рядом разбилась куча тарелок. У меня сбивается дыхание, когда мы падаем на мокрую траву, и Джо прижимает меня к земле всем своим весом. Я лежу неподвижно, не в силах произнести ни слова от потрясения, а он перекатывается на бок и, раскинув руки в стороны, смотрит на небо.

– О господи, – тяжело дыша, он поворачивается ко мне. – Вы в порядке?

Я в шоке таращусь на него:

– Черт возьми, зачем вы…

Джо вдруг вытягивает руку, и я замолкаю. Он показывает мне на дорожку вокруг отеля. Там валяются острые осколки черепицы. Много, очень много осколков.

– Они обрушились словно лавина! – говорит он. – Просто полетели вниз. Стой я рядом с вами, не заметил бы их. Нас обоих размозжило бы.

– Спасибо. – Я с трудом поднимаюсь на ноги. Джинсы, руки, весь мой бок перепачканы грязью. – Вы… боже… наверное, вы спасли мне жизнь.

Добродушно улыбаясь, он пожимает плечами:

– Уверен, вы поступили бы так же. Пойдем осматривать сарайчик или лучше вернемся в гостиницу?

В итоге в саду мы так ничего и не добились. Поднять дерево не удалось, уж слишком мокрым и тяжелым оно было. К тому же, по словам Джо, любые попытки оттащить его только сильнее повредят кирпичные стены. Забраться в сарайчик и спасти от дождя газонокосилку, триммер, кусторез и другие электрические инструменты тоже не вышло, поэтому мы оставили все как есть и вернулись в гостиницу. Джо пошел делиться с Дэвидом плохими новостями, а я тем временем поднялась к себе, чтобы принять душ. Я уже спускалась с этажа для персонала, как вдруг услышала голоса на лестнице рядом с гостевым коридором. Малкольм и Мелани разговаривали прямо подо мной. Боясь помешать им, я замерла на месте, так чтобы меня не было видно.

– Она совсем замкнулась в себе, – раздается голос Мелани.

– Оно и понятно. Ей через столько пришлось пройти.

– Я пыталась поговорить с ней об этом, но она меняет тему всякий раз, когда речь заходит о ее отце.

Отце? Я думала, что Малкольм и есть отец Кэти.

– Мел, она скучает по нему. Просто дай ей время.

– Да, но…

Тут я переступаю с ноги на ногу, из-за чего деревянные половицы предательски скрипят. Мелани замолкает.

Малкольм слегка откашливается:

– Пойдем-ка сходим к ней.

Я жду, пока они уйдут, затем спускаюсь на гостевой этаж и прохожу через коридор в кладовку. Что бы там ни происходило с Мелани, Малкольмом и Кэти, думаю я, доставая швабру и ведро, меня это не касается. Это не мое дело, повторяю я себе, когда захожу в номер Уордов и оглядываю их комнату.

Когда я стаскиваю мешки с мусором вниз по лестнице, то не встречаю никого на своем пути, но слышу, как в гостиной разговаривают и смеются гости. По всему отелю разносится аппетитный запах тушеного в пиве мяса с овощами. После уборки всех номеров, кроме комнаты Тревора, я вешаю запасной служебный ключ на крючок позади стойки, затем, обойдя кругом здание гостиницы, отношу мешки с мусором к бакам. Я держусь на приличном расстоянии от задней стены и с опаской поглядываю на крышу. Не хочу даже думать о том, что могло бы произойти, если бы не Джо.

Зевая, я выбрасываю мешки в мусорный бак. Мне надо поспать. Дэвид еще не обратил внимания на мою усталость, но это лишь вопрос времени. Нужно быть собраннее, или я начну ошибаться. Уже сегодня во время уборки я никак не могла вспомнить, меняла ли постельное белье в номере Фионы или нет. Только когда откинула одеяло и увидела туго заправленную простыню, я поняла, что все же поменяла.

Выпью кофе, а после обеда немного вздремну, успокаиваю я себя по пути к входной двери. Но стоит мне войти, как Дэвид, стоящий у стойки вместе с Тревором Морганом, зовет меня:

– Анна, можно тебя на пару слов?

– Конечно. – Я подхожу ближе, и мое сердце замирает. Дэвид такой серьезный. Тревор тоже. Я показываю им на свою мокрую куртку. – Сейчас, только разденусь.

– Ты же прибирала номера сегодня утром, верно? – спрашивает Дэвид, пока я стягиваю с себя куртку и вешаю ее на крючок, а затем снимаю ботинки и надеваю рабочие туфли.

– Да. Я вышла из последнего номера где-то… – Я смотрю на свои часы. – Где-то двадцать минут назад. Что-то не так?

– Вы заходили в мой

Волосы Тревора зачесаны назад, а свитер на плечах кажется более темным, как будто дождь промочил его куртку насквозь. Я не слышала, как он вернулся в отель. Наверное, пришел, пока я выносила мусор.

Тревор напряженно смотрит на меня из-за очков своими маленькими, темными, похожими на бусинки глазами. Я перевожу взгляд на Дэвида. Его приподнятые брови выражают скорее сочувствие, чем удивление. Он считает, что Тревор делает из мухи слона.

– Я не убиралась у вас. Даже дверь не открывала.

– Тогда кто сложил мои полотенца?

– Что, простите?

– Кто-то зашел в мой номер и сложил полотенца, которые висели в душевой кабине.

– Не знаю, как так вышло, но это сделала не я. Как я уже говорила, сегодня меня в вашем номере не было.

Дэвид пожимает плечами, как бы говоря, что он тоже туда не заходил.

– Вы взяли у меня кое-что. – Тревор протягивает мне руку. – И я хочу, чтобы вы это вернули.

– У вас там все хорошо? – В дверях показывается Кристин Сомс, на ее лице читается любопытство. – Я услышала разговор на повышенных тонах и решила спросить…

– Все в порядке, Кристин. Спасибо. – Дэвид слегка машет рукой, чтобы она ушла.

Мы молча ждем, пока закроется дверь. Затем я снова обращаюсь к Тревору:

– Что пропало из вашего номера?

– Одна вещь. Она стояла на прикроватном столике.

– Что именно?

– Вы сами знаете.

– Но я и правда не знаю. – Я в ужасе смотрю на Дэвида, ведь меня только что обвинили в краже. – Клянусь богом, я не заходила в ваш номер и ничего оттуда не брала.

– Мистер Морган, я уже говорил вам. – Голос Дэвида звучит гораздо спокойнее и размереннее моего. – Вещь, которую вы потеряли, вполне могла упасть за кровать, например. Если бы вы сказали, что именно пропало, мы помогли бы вам это поискать.

При взгляде на Дэвида темные глаза Тревора наливаются злобой, а его пухлое, одутловатое лицо мрачнеет.

– Я не хочу, чтобы кто-то входил в мой номер. Ни вы, ни она, ни кто-либо другой. Я просто хочу, чтобы пропажу вернули.

Мне становится не по себе. Кража личных вещей постояльцев грозит увольнением, а у меня и так трехмесячный испытательный срок. Если Дэвид воспримет слова Тревора всерьез, я могу отправиться домой уже на следующем пароме.

– Повторяю вам, меня не было в вашем…

Дэвид останавливает меня резким взмахом руки. Когда он дотрагивается до своих губ, я, глядя в пол, заставляю себя замолчать.

– Мистер Морган, мне очень жаль, что пропали ваши вещи, – спокойно говорит Дэвид, – но у меня нет никаких причин полагать, что Анна вошла к вам в номер, несмотря на мое предупреждение. К тому же я не думаю, что она могла что-то взять. Анна новенькая, но я ей доверяю, и если она утверждает, что ничего не брала, то я склонен поверить ей на слово.

Мне сразу становится легче, и я выдыхаю. Он верит мне.Слава богу.Я поднимаю глаза на Тревора. Тот сурово и холодно смотрит на Дэвида сверху вниз. Дэвид выдерживает его взгляд. Он натянуто улыбается и произносит:

– Если я могу вам чем-нибудь помочь, пожалуйста, скажите. Если нет, увидимся за обедом. Он будет подан в столовую через полчаса.

Тревор пристально смотрит на него еще несколько секунд, затем резко разворачивается и, громко топая по лестнице, уходит на второй этаж.

– Анна, – зовет меня Дэвид, когда шаги Тревора стихают, и мне ужасно хочется обнять его и поцеловать в шершавую румяную щеку.

Но я сдерживаюсь и говорю лишь:

– Я правда не заходила к нему.

– Я знаю. – Он жестом подзывает меня поближе и тихо добавляет: – Думаю, это сделал кто-то другой.

16

Мохаммед

Мохаммед смотрит на подвесной потолок и считает количество плиток, пока врач разговаривает с его родителями. Те же слова сказал ему доктор Ньюман пару дней назад. Они звучат как приговор: перелом позвоночника, повреждение грудных нервов, пребывание в больнице от трех до девяти месяцев, трудно дать точный прогноз. Еще примерно два года понадобится для полного восстановления, хотя есть подозрение на параплегию – разновидность паралича, при которой наблюдается неподвижность нижней половины тела.

Он слышит тихий стон матери и низкий, раскатистый голос отца, задающего врачу вопрос за вопросом. По щеке Мохаммеда медленно катится одинокая слеза.

– Все хорошо, милый.

Наклоняясь над ним, мать нежно промакивает его лицо рукавом кардигана. Мохаммед снова чувствует себя ребенком. Нет, не ребенком. Ребенок хотя бы может убежать и спрятаться. Он скорее похож на амебу или живой труп. На мозг, заключенный в неподвижном теле, которое не будет его слушаться, как бы он ни кричал на него.

Хуже всего руки. Не его, а их: медсестер, врачей, родителей. Он и раньше не особо любил чужие прикосновения: сторонился объятий, морщился от рукопожатий и похлопываний по спине. Теперь же его постоянно трогают, гладят, двигают с места на место, с его лица утирают слезы, и он никак не может возразить. Здесь он вынужден терпеть все это, ведь он якобы должен быть благодарен за то, что остался жив. Благодарен, да? Еще одна слезинка скатывается по его лицу и исчезает где-то в волосах на виске. Он прикован к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Он больше никогда не сможет ходить, бегать, кататься на лыжах или велосипеде.

– Мо, пожалуйста, не плачь.

Мать еще раз промакивает его слезу, затем проводит рукой по его волосам. Она гладит, гладит, гладит их, будто он какая-то собака, но Мохаммед не сопротивляется. Ведь он понимает, что ей от этого становится легче.

– Где бабушка? – спрашивает он.

Из всей его семьи именно бабушка первой пришла к нему после аварии – родное лицо после череды медсестер, врачей и полицейских. Ее присутствие приносило ему большее облегчение, чем сильные обезболивающие, которые кололи и вводили в его тело. Именно бабушка была его спасительным маяком. Она полная противоположность своей дочери: та нервная, впечатлительная, капризная, а бабушка спокойная, жесткая, надежная. Он ни разу в жизни не видел, чтобы бабушка плакала. Даже когда умер дедушка, и когда ей пришлось бороться с болезнью, и в тот день, когда она, глядя ему в глаза, спросила, как он себя чувствует. Он знал, что может поделиться с бабушкой правдой, потому что она не отвернется от него и не осудит.

– Я злюсь, – признался он ей. – Так сильно злюсь, что готов закричать.

– Все хорошо. Это нормально.

– Неужели? – огрызнулся он. – Знаешь, что я сказал врачу, когда тот

– А сейчас все еще хочешь? – Бабушка пристально смотрела на него спокойным, хладнокровным взглядом.

– Нет.

Выражение ее лица чуть-чуть смягчилось, а крепко сжатые на коленях руки немного расслабились.

– Бабушка сегодня не смогла прийти, – отвечает мать. – Но она передает тебе привет. И Тим тоже. Он сказал, что ты можешь восстанавливаться столько, сколько нужно. А еще сказал, что Анна больше у них не работает…

Мать замолкает и прижимает руку ко рту. Она не должна была этого говорить.

– Мам, ну пожалуйста. Я же просил тебя ее не упоминать.

И почему всем так хочется поговорить с ним об Анне? Словно игра в прятки: он прячется от нее, а она его находит. Хотя нет, скорееизводит. Лишь Анне удалось уйти целой и невредимой. Буквальноуйти из больницы.

В глубине души он понимает, что Анна не виновата в случившемся: она никак не могла предугадать, что водитель грузовика потеряет управление и влетит в их машину. Однако он не хочет видеть в ее глазах грусть, не хочет, чтобы она подходила к его постели и говорила, что ей очень жаль. Ему не нужно ее сочувствие. Ему вообще ничье сочувствие не нужно. Вот бы только уснуть и проснуться дома, в своей постели, там, в прошлой жизни. Но все же бодрствование мучит его куда меньше сна. Сон дает надежду. Жестокую, очень жестокую надежду. Мохаммед уже сбился со счета, сколько раз ему снилось, как врач говорит, что случилось чудо, что он может идти домой, ведь его позвоночник на самом деле цел. Мохаммед сопротивляется сну не потому, что боится его, а потому, что просыпаться потом слишком больно.

17

Анна

5 июня, вторник

Четвертый день шторма

– Ключ не нашелся? – спрашиваю я Дэвида, пока мы несем из кухни в столовую целую гору тарелок, мисок и столовых приборов.

Пришло время завтрака. Сегодня четвертый день пребывания гостей на Раме, а за окном молнии и темные тучи. Еще и ветер такой, что меня чуть не сдуло, едва я открыла входную дверь. Те, кто надеялся этим утром выйти на прогулку, будут ужасно разочарованы.

Дэвид качает головой:

– Нет, не нашелся. Ты проверила все свои карманы, да?

– Я же говорила, что повесила его обратно на крючок.

Вчера перед обедом, после того, как Тревор, топая, поднялся в свой номер, Дэвид спросил меня, где запасной служебный ключ. Он показал мне звенящую связку, висящую на цепочке у него на поясе. В этой связке все ключи от отеля. Запасные же, включая тот, которым я открываю номера, мы обычно вешаем на доску за стойкой.

– Он здесь, на…

Я показала на доску. Верхний левый крючок был пуст.

– Но я же точно… – Забежав за стойку, я проверила ковер, стол и все ящики. – Дэвид, я повесила его на место. Как раз перед тем, как вынести мусор.

– Ты не могла случайно уронить его в мусорный бак?

– Уверена, что нет.

Но на самом деле я не была полностью в этом уверена. Если я сомневалась, поменяла ли постель Фионы, то могла легко забыть, куда дела ключ. Недостаток сна не только ослабил меня физически, но и сыграл злую шутку с моим разумом. Под присмотром Дэвида я проверила пальто и карманы рабочих брюк. Потом он терпеливо ждал меня внизу, пока я рылась в шкафах с бельем и чистящими средствами. Когда мне пришлось одеться и выйти к мусорным бакам, Дэвид не упрекнул меня и не отпустил ни единого комментария по этому поводу. Когда я, слегка пахнущая тухлой едой, вернулась ни с чем, он пожал плечами:

– Уверен, ключ найдется.

– Но что, если кто-то из гостей взял его и открыл номер Тревора? – шепотом спросила я, когда на пороге гостиной вдруг появился Джо.

Выйдя в вестибюль, он кивнул нам и направился в уборную.

Кажется, мой вопрос не на шутку встревожил Дэвида.

– Тогда этот кто-то сможет проникнуть во все номера отеля.

Я знаю, Дэвид и сейчас беспокоится насчет ключа. Это видно по тому, как он горбится. А еще всякий раз, когда он думает, что на него никто не смотрит, его лицо становится сосредоточенным и каким-то огорченным. Нужно сменить тему.

– А ты знал, что шторм разойдется настолько сильно?

Я ставлю тарелки и миски на сервант. Он делает то же самое и слегка косится на меня.

– Конечно знал. На Раме всегда приходится следить за погодой, без этого никак. Но бизнес есть бизнес. Если бы я предупреждал туристов о каждом шторме, то уже давно разорился бы и уехал отсюда. К концу тура буря должна стихнуть, и нашим гостям еще может повезти. Погуляют денек-другой, если грязь их не смутит.

– А ты ведь в курсе, что у нас теперь не работает вайфай?

Он вздыхает:

– Ага. Женатый постоялец… Лысый такой… Как его там?

– Малкольм Уорд?

– Он самый. Перед завтраком Уорд спустился к стойке и рассказал о проблемах с интернетом. Его жена смотрела передачу, и трансляция вдруг оборвалась. – Дэвид закатывает глаза. – Подожди еще, сейчас до всех дойдет, что они не могут связаться с родными, вот тогда начнется бойня.

– Но городской телефон еще работает, да?

– Пока да.

– Неужели тебя не тревожит мысль о том, что мы отрезаны от остального мира?

– А разве не поэтому люди приезжают на Рам? Ну, по большей части. Они сбегают сюда от всякого дерьма. И ты тоже, так ведь?

– В целом да.

– Ну вот. Как бы то ни было, если мы совсем здесь застрянем, в домике Гордона есть спутниковый телефон. Кстати, от Гордона я сегодня ничего не слышал. – Дэвид достает из серванта пластиковые контейнеры с мюсли, кукурузными и рисовыми хлопьями и, изумленно приподняв брови, ставит их наверх. – Ты что, уже их наполнила?

– Да, вчера вечером.

Думаю, не стоит говорить Дэвиду, что я сделала это в час ночи, потому что не могла уснуть.

– Молодец. – Он одобрительно кивает и показывает большим пальцем в сторону кухни. – Но не торопись почивать на лаврах, дорогуша, еще нужно достать хлеб из духовки.

Первый гость заходит в столовую ровно в семь. Меня нисколько не удивляет, что это Тревор. Не говоря нам с Дэвидом ни слова, он лавирует между столиками и садится у окна.

– Прими у него заказ, – говорит Дэвид, разглаживая фартук на животе. – А я пойду на кухню. Мое место там, – смеется он.

Не обращая внимания на повисшую после его ухода странную, гнетущую тишину, я достаю

– Доброе утро.

Он не смотрит на меня.

– Что будете на завтрак?

– Бекон, сосиски и глазунью. Без бобов, помидоров, черного пудинга и тостов.

Я записываю.

– Хорошо. А из напитков что предпочитаете?

– Кофе.

Неужели так сложно сказать «пожалуйста»?Япочтиговорю это вслух, но вовремя сдерживаюсь.

– Отлично. Принесу ваш завтрак через пару минут.

Я разворачиваюсь и вижу, как в столовую входят остальные постояльцы – все, кроме Кэти. Джо идет к тому же столу, за которым сидел вчера, а Кристин, Малкольм, Мелани и Фиона тем временем оживленно беседуют. Дождавшись паузы в их разговоре, я спрашиваю, желают ли они сидеть вместе или по отдельности. Мелани мельком смотрит в сторону двери.

– Или вы хотели бы подождать Кэти? – добавляю я.

Мелани качает головой:

– Кэти сказала, что еще немного полежит. Думаю, раньше десяти она не спустится.

Я улыбаюсь, но на самом деле ее ответ становится для меня неприятным сюрпризом. Дэвиду это точно не понравится. Ему придется несколько часов держать кухню наготове ради одного человека. Он и так все утро ворчал насчет проверки генератора в подвале на случай, если электричество вдруг отключится.

– Хорошо, поняла вас. Вам столик на четверых или…

Кристин обводит взглядом своих собеседников. Те кивают.

– Да, на четверых.

– Думаю, шторм не скоро стихнет, – говорит Фиона, когда они идут за мной к столику. – До того как Гугл отрубился, я читала на сайте метеобюро, что дальше будет только хуже.

– Ты серьезно? – спрашивает Малкольм. – Еще несколько партий в «Джин Рамми»[15], и я свихнусь.

– Да, печально, – говорит Кристин, садясь за столик и откидываясь на спинку стула. – А я надеялась, что сегодня мы наконец попадем в замок. Анна, вы с Дэвидом не могли бы отвезти нас туда?

– Попробую узнать.

Вернувшись на кухню, я вижу, как Дэвид протирает края тарелки полотенцем. В центре неуклюже выложены две сосиски, три ломтика бекона и яичница.

– Вот, готово.

Он протягивает мне тарелку, затем проводит тыльной стороной ладони по влажному лбу.

– Дэвид, все хорошо?

Он кивает.

– Ну здесь и парилка. Наверное, что-то с отоплением. Никто из постояльцев не жаловался?

По его лицу скатывается капелька пота. Да, на кухне, конечно, жарковато, но не более, чем обычно. А в столовой вообще даже как-то прохладно.

– Дэвид, тебе бы попить водички и посидеть немного. Я подменю тебя на кухне.

– Нет, не надо. – Он отмахивается. – Иди к гостям. Я в порядке. Наверное, у меня простуда или что-то такое. Только бы не грипп, чтоб его.

Я иду обратно на кухню, чтобы отнести пустую тарелку Тревора, и тут в дверях появляется Дэвид. Тревор, пришедший в столовую первым, ушел около десяти минут назад. Когда он направлялся к выходу, другие постояльцы поздоровались с ним. Он кивнул и поднял руку, но не сказал им ни слова.

Я обращаюсь к Дэвиду:

– Дэвид, если хочешь, я…

– Подожди-ка. – Он быстро пересчитывает гостей про себя. – Кого-то не хватает.

– Да, Кэти Уорд. Ее мама сказала, что она немного полежит. Спустится где-то около десяти.

Дэвид смотрит на часы и недовольно стонет. Сейчас всего лишь семь тридцать пять.

– Когда Кэти придет, я с радостью приготовлю ей поесть, – говорю я. – С английским завтраком уж точно справлюсь.

– Хорошо, тогда надо показать тебе, как пользоваться посудомоечной машиной.

Он толкает одну из створок двери, но вдруг застывает на месте и хватается за косяк. Я замечаю, что на его лбу и верхней губе выступает пот.

– Дэвид? С тобой все нормально?

Схватившись за грудь, он смотрит на меня широко раскрытыми от ужаса глазами:

– Не могу…

– Присядь.

Я хватаю стул, придвинутый к ближайшему столику, и торопливо тащу его по полу, но не успеваю помочь Дэвиду: у него подкашиваются ноги, и он падает.

– Дэвид? Дэвид! – Опустившись на колени, я слышу, что с другого конца столовой к нам уже бегут постояльцы. Я хватаю Дэвида за руку. Его глаза закрыты, он как будто не дышит. – Кто-нибудь, вызовите скорую!

Раздаются крики и звуки шагов по деревянному полу, меня окружают люди. Они толпятся вокруг нас и все разом пытаются что-то сказать.

– Анна, что случилось?

– Он потерял сознание?

– У него сердечный приступ?

– Он дышит?

Ко мне возвращается дар речи:

– Пожалуйста, подождите! Тише!

Я провожу пальцами по запястью Дэвида. Никак не могу нащупать пульс, но не понимаю, в чем причина. То ли мое сердце слишком громко стучит в ушах, то ли я что-то делаю неправильно… то ли сердце Дэвида просто-напросто не бьется.

Позади меня идут споры о том, кто из гостей лучше всех делает непрямой массаж сердца и искусственное дыхание.

Появляется запыхавшийся Джо.

– Городской телефон не работает, – говорит он, в панике наклоняясь над Дэвидом. – Я набирал 999[16], но гудков нет. Мобильный тоже не ловит. Надо найти Гордона.

– Я не могу бросить Дэвида.

– Анна, не переживай, – встревает Малкольм. – Мы тут справимся.

Он поднимает меня на ноги. Кристин тем временем подходит к неподвижно лежащему Дэвиду и пробует перевернуть его на спину за плечо.

– Разойдитесь! – кричит она, смыкая пальцы в замок. – Пожалуйста, разойдитесь хоть немного!

Все происходящее кажется сном. Это не может быть правдой.

– Анна? – Джо трясет меня, пытаясь поймать мой взгляд. – Анна, надо найти Гордона. И вызвать скорую. Сейчас же!

Он уводит меня из столовой, вслед нам доносится лишь ритмичное дыхание Кристин, которая делает Дэвиду непрямой массаж сердца.

18

Тревор

Толстые подошвы ботинок Тревора Моргана шлепают по мокрой земле, с каждым шагом все больше забрызгивая его брюки грязью. Несмотря на плотную непромокаемую куртку, Тревора пробирает дрожь. Он оглядывается на отель «Бэй Вью». Не успел он выйти на утреннюю прогулку и миновать площадку перед гостиницей, как вдруг краем глаза заметил в столовой какое-то оживление. Остановившись у окна, Тревор смотрел за тем, как постояльцы столпились в дверях кухни. Лишь когда они расступились, он увидел лежащего на полу владельца отеля. Рядом с ним сидела пожилая дама, она держала руки у него на груди и нажимала на нее, седые кудри женщины метались вверх-вниз.

Он наблюдал, как закрыли дверь в столовую, а Кристин – он с большим трудом вспомнил ее имя – остановилась и взяла управляющего за руку. Тревор не видел лица Кристин, видел только, как она наклонилась над мужчиной и аккуратно откинула его волосы со лба. Резко отвернувшись, Тревор прикрыл глаза дрожащими руками. Когда он снова посмотрел в окно, женщина, слегка приподнявшись, провела рукой по лицу владельца отеля. Она закрыла ему

Управляющий мертв.

Тревор видел множество смертей. Как правило, на его глазах умирали мужчины, но иногда и женщины. В первый раз он расплакался и напился до одури, лишь бы только заглушить боль. Он практически не спал несколько ночей. Во второй раз было легче, но ненамного. Когда Тревор видел смерть в последний раз, он и бровью не повел.

Однако сегодня, когда Кристин вдруг резко повернулась к нему, словно почувствовав, что за ней наблюдают, Тревору все же стало не по себе. Их взгляды встретились, и он поспешил отойти от окна.

Едва он завернул за угол, чтобы пойти к утесу, как услышал, что по гравию кто-то бежит. По дорожке со всех ног мчались двое – мужчина и женщина. Тревор смотрел на них до тех пор, пока они не превратились в маленькие точки, затем поднес бинокль к глазам. Наверное, парочка бежала к домику у подножия холма. Тревор ходил к нему вчера. Там никого нет. Владелец домика пока не вернулся. Если они надеются, что какая-нибудь машина – скорая помощь или катафалк – сможет проехать к гостинице вброд, то их ждет сильное разочарование. Отель «Бэй Вью» полностью отрезан от мира, и сама мысль об этом очень радовала Тревора.

19

Анна

– Гордон?

Я со всей силы стучу кулаками в дверь домика, Джо тем временем подбегает к окну, прислоняет руки к стеклу и пытается рассмотреть, что внутри. Дождь отрезвил меня, вывел из состояния шока от падения Дэвида в обморок. Сейчас я чувствую лишь безграничный ужас.

– Эй! Здесь кто-нибудь есть?

Скрывшись за углом, через пару мгновений Джо снова возникает рядом со мной. Дождь прибил его темные волосы ко лбу, с носа стекают капли, исчезая в длинной, жесткой бороде. Мы бежали сюда минут десять, может меньше, но ливень успел насквозь промочить всю мою одежду – куртку, джемпер, футболку – и впиться в меня своими ледяными иглами.

Я вижу, как Джо что-то говорит мне, но из-за порывов ветра ничего не слышу и качаю головой.

– Внутри никого! – кричит он, барабаня в дверь. – Свет не горит. И машины нет. – Он показывает на небольшую, исчерченную следами от колес гравийную стоянку у домика. – Наверное, Гордон еще не закончил со школой.

– Проверьте телефон! – кричу я в ответ.

Он мотает головой:

– Не ловит.

– Черт.

Я снова колочу по мокрой деревянной двери, а затем прислоняюсь к ней лбом. Не знаю, как быть дальше. Я пробовала сделать что-нибудь с городским телефоном, который висит за стойкой, но ничего не вышло – наверное, линия пострадала из-за шторма. Постояльцы пытались звонить со своих мобильных – Малкольм даже разбудил Кэти и проверил ее телефон, – но безрезультатно. Интернет тоже не работает, поэтому нам остался лишь один вариант: воспользоваться спутниковым телефоном Гордона, но дома никого нет. И кто знает, когда Гордон вернется на остров.

– Надо перенести Дэвида в машину и попробовать доехать до деревни.

Джо дотрагивается до моего плеча.

– Что? – кричит он мне в ухо.

– Доехать до деревни!

Я делаю вид, что кручу руль.

Он с сомнением смотрит на меня:

– Река разлилась из-за дождя. Посмотрите.

Джо показывает на долину, раскинувшуюся между горами. Даже отсюда видно, что на месте мелкого ручья теперь бурлит река.

– Давайте хотя бы попытаемся.

Я жестом зову его за собой и бегу к гостинице, но уже где-то метров через двести останавливаюсь из-за колющей боли в животе. Я наклоняюсь и глубоко вдыхаю прохладный воздух, пока Джо стоит рядом и ждет, когда мне полегчает. Положив руку мне на спину, он говорит:

– Пора идти. Еще немного, и мы заработаем воспаление легких.

Выпрямившись, я замечаю Мелани. Она спешит к нам, на ее голове виднеется что-то зеленое, похожее на брезент.

– Как там Дэвид? – кричу я, когда она подбегает ближе. – Кристин смогла…

Я не заканчиваю фразу, потому что Мелани качает головой.

Оставляя за собой след из капель дождя, я вхожу в гостиную. Все молчат, но Кристин, Кэти, Малкольм и Фиона разом смотрят в мою сторону.

– Это правда?

Едва успев задать этот вопрос, я уже вижу ответ в усталом взгляде Кристин.

– Сердце остановилось, – говорит Малкольм. – Да, шансов у бедолаги не было.

– Малкольм! – Мелани подходит к мужу и бьет его по плечу. – Прояви хоть немного уважения.

Я не обращаю на них внимания.

– Где он?

Кэти шмыгает носом, пытаясь не заплакать. Сидящая рядом с ней Фиона вздрагивает, но даже и не думает как-нибудь ее утешить. Кристин встает со стула и подходит ко мне.

– Дэвид по-прежнему в столовой, – тихо говорит она. – Я накрыла его простыней. А у вас получилось…

Она смотрит на мои пустые руки, затем переводит взгляд на Джо.

– Гордон не вернулся, – отвечает он. – Машины тоже нет. Дом заперт.

– Так, значит, мы возьмем машину Дэвида и поедем на ту сторону острова?

Я качаю головой:

– Нет, река разлилась.

Сделав шаг назад, я поворачиваюсь и иду в столовую.

Кристин, все еще в тапочках, семенит вслед за мной.

– Может, пойти с вами? – тихо спрашивает она.

Мне хочется отказаться, ответить, что я в порядке, но я не могу. Такое чувство, будто я снова попала в тот самый кошмар, где медсестра сочувственно успокаивает меня с болью в голосе.

– Вот он.

Кристин толкает дверь и отходит в сторону, пропуская меня вперед.

В глубине души надеясь на лучшее, я вижу лишь столики, стулья и темно-зеленый ковер. Кажется, даже слышу, как Дэвид хлопочет на кухне, мурлыча бархатным баритоном песни Рода Стюарта. Но потом мои глаза натыкаются на него – лежащее у дверей в кухню тело, накрытое белым полотном.

Я не решаюсь откинуть простыню с головы Дэвида, но все же набираюсь смелости высвободить его руку. Мое сердце бешено колотится, ком подкатывает к горлу. Глядя туда, где под гладкой тканью скрывается лицо Дэвида, я аккуратно дотрагиваюсь до его ладони. Глажу теплую, шершавую кожу и жду хоть какой-нибудь реакции: еле заметного движения, стона, дрожи. Но Дэвид лежит тихо и неподвижно. Я слышу только собственное дыхание и голоса постояльцев вдалеке: Малкольм что-то твердит про машину, Джо отвечает ему на повышенных тонах, Кристин старается их успокоить. Раздаются шаги, лязг, грохот, ругань, бренчание ключей и резкий стук захлопнувшейся входной двери.

Наступает тишина.

Я по-прежнему держу руку Дэвида. Его пальцы скрючены, ногти коротко обстрижены и тщательно вычищены. Из-под рукава белой рубашки виднеются темные волоски, они покрывают его руку почти до самых костяшек.

– Дэвид?

Просунув пальцы под манжет его рубашки, я надавливаю там, где обычно

– Дэвид!

Я откидываю простыню и касаюсь щеки Дэвида. Она такая же теплая, как и его рука. Дотронувшись до его груди, я опускаю взгляд чуть ниже, на застегнутые пуговицы рубашки, жду, что увижу, как он дышит. А еще мне кажется, будто у Дэвида подрагивают ресницы.

– Дэвид! Это Анна. Открой глаза.

Склонившись над ним, я прислушиваюсь к его слегка приоткрытым губам, но не улавливаю ни шепота, ни дыхания.

– Ну давай же, Дэвид! Давай!

Я опираюсь ему на грудь кулаком, а поверх кладу другую руку. Чтобы выдержать ритм, приговариваю:

Нелли-слоненок

Вещички взяла

И с цирком скорей

Попрощалась…[17]

– Анна! – Чьи-то мощные руки тянут меня за плечи, пока я с силой давлю Дэвиду на грудь. – Анна, что вы делаете? Хватит, Анна. Остановитесь! Он умер. Анна, он умер.

Вечная память

Памяти

Адама Винсента Фолкерка,

доблестно сражавшегося со смертью до самого конца.

Ты живешь в наших сердцах.

Покойся с миром.

Просто удивительно, как в такой маленькой, случайно подобравшейся компании встретились настолько израненные, измученные душевной болью люди. Ты заметила это, Анна, или же ты слишком зациклена на себе? Думаю, что в гостинице «Бэй Вью» каждый желал бы уснуть. Взять, к примеру, беднягу Дэвида. Неужели тебе так и не пришло в голову спросить его, почему он вообще решил заняться этим бизнесом? Так вот, на Рам его привела скорбь. Когда его возлюбленная умерла, Дэвид почувствовал себя брошенным на произвол судьбы, одиноким кораблем, потерявшим путеводную звезду. Знаешь, как вынудить человека открыться тебе, Анна? Задавай ему вопросы, а затем слушай и жди. Большинство людей выложит тебе все, стоит только дать им время. А уж времени у нас теперь целый вагон. И зачем нам настольные игры, если можно просто поговорить? Анна, Дэвид в моем лице нашел слушателя. Чудесный был человек. Мир его праху.

20

Дэвид умер.

Я сажусь и говорю это вслух, обращаясь к пустоте своей комнаты, после того как пролежала какое-то время в кровати.

– Дэвид умер.

Мой собственный голос звенит в голове.

Тишина.

Внутри меня тишина. Ни крика. Ни боли. Чувствую себя ребенком в детском спектакле, который равнодушно произносит реплику перед воображаемой публикой.

– Дэвид умер.

Ребенок переходит к левой стороне сцены.

Там, в столовой, Джо поднял меня с пола и повел к лестнице, задавая один и тот же вопрос: все ли со мной хорошо? В ожидании ответа он пристально вглядывался в мое лицо светло-карими глазами. Я отвечала, что все нормально, что вполне могу идти и без его помощи. Когда мы поднялись на второй этаж, я отстранилась от него и, нервно потирая себя руками, сказала, чтобы он возвращался вниз, к другим постояльцам. Сказала, что справлюсь. Мне просто хотелось остаться одной.

Он с сомнением посмотрел на меня:

– Анна, у вас шок. Вы еще не отошли от потрясения. Когда придете в себя, вам не захочется быть одной.

Я и так одна,чуть было не вырвалось у меня.И то, что ты стоишь и таращишься на меня, этого не изменит.Мне хотелось кричать, от неожиданно нахлынувшей ярости перехватило дыхание, а тело будто превратилось в сжатую пружину.

– Пожалуйста, Джо, идите к остальным, оставьте меня.

– Хотите, я попрошу кого-нибудь из женщин подняться к вам?

– С чего бы мне этого хотеть?

Он замер, глядя на меня и приоткрыв рот так, словно намеревался сказать что-то еще, но, похоже, передумал и лишь кивнул. Я не стала ждать, пока он спустится, и пошла наверх, на этаж для персонала, чувствуя, как взгляд Джо впивается мне в спину.

И вот, спустив ноги с кровати, я встаю, выхожу в коридор и дергаю дверь в комнату Дэвида. Она заперта. Ну разумеется. Вернувшись к себе, я сажусь за туалетный столик. Из зеркала на меня пялится мое же отражение. Я вижу его каждое утро, когда крашусь, но сегодня лицо нельзя назвать просто сонным или опухшим. Оно совсем осунулось, макияж практически смылся от дождя и пота, а незамазанные консилером темные круги под глазами выглядят как огромные синяки.

– Дэвид умер, – шепчу я, глядя на женщину в зеркале.

Я почти не знала его. Мы работали вместе меньше двух недель, но Дэвид нравился мне. Он привносил в мою жизнь спокойствие и стабильность, рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Как так вышло, что теперь его нет? Вот он болтает со мной на кухне, секунда – и он уже лежит на полу. Как смерть могла в считаные минуты забрать такого прекрасного человека? Завтра с утра он не постучится ко мне и не крикнет, что пора вставать. Когда я спущусь, он не будет суетливо возиться на кухне. Он уже не рассмеется, когда я ненароком сделаю что-нибудь нелепое. Он не вскинет брови, встретившись со мной взглядом. Он не…

По щеке женщины в зеркале катится слезинка.

– Он умер, – снова шепчу я.

Ее ресницы блестят от слез, которые вот-вот побегут по лицу.

– Умер.

Они текут и текут, катятся по щекам, пробегают мимо губ, капают с подбородка.

Меня мутит, в груди тесно, я больше не могу сдерживать рыдания. Я отворачиваюсь от зеркала и, закрыв лицо руками, утыкаюсь им в колени. Скорбь пронзает мою израненную душу, словно нож.

Это не какая-нибудь там игра. Не выдумка.

Я встаю со стула и, преодолевая дрожь в ногах, делаю шаг. Потом еще один, еще, пока наконец не валюсь на кровать. Свернувшись калачиком, я вою от боли.

Умер не только Дэвид.

Меня будит еле слышный стук, и я открываю глаза.

Чей-то голос тихо зовет:

– Анна?

Деревянная дверь со скрипом приоткрывается, и я вижу женское лицо.

– Простите, если разбудила, – говорит Мелани, участливо глядя на меня поверх ярко-красной оправы очков. – Как вы?

Мне сложно дать какой-то вразумительный ответ. Я измотана? Разбита? Сломлена?

– Я в порядке, спасибо.

Воодушевившись моими словами, Мелани открывает дверь пошире, чтобы прошмыгнуть в комнату, но дальше не проходит. Она прислоняется спиной к стене, на ее лице сердечком так и читается нерешительность.

– Понимаю, вам, скорее всего, сейчас не хочется думать об этом… Да и никому из нас тоже… Мы не хотели говорить, но…

– Все нормально.

Мелани явно не

– Дэвид… так и лежит рядом с кухней, – продолжает она, слегка вздрагивая. – И его видно, когда дверь в столовую открыта. Разумеется, он по-прежнему под простыней, но все же Кэти… Она…

– Очень переживает.

– Верно. – Мелани согласно кивает. – Мы хотели спросить, нельзя ли перенести его… ну, Дэвида… до тех пор, пока кто-нибудь не приедет нам на помощь? Мы решили, что можем…

Она мельком смотрит в сторону комнаты Дэвида.

– Да, конечно. – Я слегка приподнимаюсь. – Конечно.

– Пожалуйста, Анна, не вставайте, – поспешно говорит Мелани. – Если вам нужно еще побыть одной, то мы и сами справимся.

– Нет. – Я сажусь на кровати и тру лицо руками. – Меня это тоже касается. Спущусь через минуту.

Смотреть на то, как Джо и Малкольм несут Дэвида наверх, было почти невыносимо. После аварии я сразу отключилась и не видела, как нас доставали из-под груды металла, но, глядя на тяжелое, безжизненное тело Дэвида и его свесившуюся голову, я невольно задумалась о том, как могли выглядеть тела Фредди и Питера. Пока постояльцы поднимали Дэвида с пола, мне ужасно хотелось убежать и забиться в какой-нибудь угол, но я все же сдержалась. Малкольм схватил тело за ноги, а Джо, как более молодой и крепкий, взял на себя бо́льшую часть ноши. Он держал Дэвида под руки и аккуратно шел спиной вверх по лестнице. Простыня так и норовила соскользнуть с тела и упасть под ноги Малкольму, поэтому я решила пробраться к ней и осторожно стянуть.

Он всего лишь уснул, твердила я себе, мельком увидев бледное, отрешенное лицо Дэвида. Только так я смогла взять себя в руки и не рвануть вниз по лестнице.

– Осторожнее, – предупредила я, когда Джо и Малкольм заворачивали на третий этаж. – Тут половица просела. Не упадите.

Дэвид предостерег меня насчет нее еще в мой самый первый день на Раме, как только отнес чемодан в мою комнату. Он уверял, что починка пола уже в его списке дел. Но поскольку он все время включал в этот список новые и новые пункты, до половицы у него руки так и не дошли.

Джо и Малкольм обошли опасную доску и после того, как я вытащила ключи из кармана Дэвида и открыла его комнату, аккуратно занесли тело в спальню и со всей осторожностью положили его на кровать.

– Спасибо. – Я слегка поглаживаю их по влажным от пота спинам. – Подняться сюда было непросто.

– Это меньшее, что мы могли сделать, – отвечает Малкольм, выходя из комнаты.

В отличие от него Джо не торопится уходить.

– Как вы? – спрашивает он.

– Не очень.

Я беру тяжелую, неподатливую руку Дэвида и кладу ему на грудь. Обходя кровать, чтобы поправить вторую руку, я ощущаю какой-то странный диссонанс. Я знаю, что Дэвид умер, но никак не могу смириться с самой мыслью об этом. Мне кажется, что он вот-вот откроет глаза и спросит, какого черта здесь происходит.

Джо стоит на пороге комнаты, скрестив руки на груди. Его лицо побледнело, взгляд выражает тревогу.

– Я раньше не видел покойников.

– И я.

Я отвожу глаза от лица Дэвида, иначе обязательно расплачусь.

Джо добавляет:

– Дэвид мне нравился, он был замечательным человеком.

– Да, это точно.

Встряхнув простыню и накрыв ею тело, я вдруг понимаю, что после шторма связь снова появится и мне нужно будет позвонить близким Дэвида и сообщить о его смерти. Нутро сжимается при одном только воспоминании о звонках родителям Фредди и Питера. Поверить не могу, что мне придется пройти через это снова.

Я отворачиваюсь от кровати и смахиваю слезы. Дождь все так же барабанит в маленькое окошко, по небу несутся свинцовые, почти черные тучи.

– Анна, – говорит Джо, – что, если мы не сможем перебраться через реку?

– Наверное, тогда придется переждать шторм. В холодильнике имеются запасы еды. Все будет хорошо, пока у нас есть тепло и электричество.

Он тихонько смеется:

– Постарайтесь не сглазить нас, Анна.

Сглазить? У меня по спине пробегает холодок. Дэвид уже третий мой знакомый, умерший в этом году. И когда за ними приходила смерть, рядом всегда была я.

21

Стив

Встав из-за стола, Стив Лэнг подходит к огромному панорамному окну своего кабинета, занимающему целую стену. Внизу раскинулся Лондон с его высотками, огромными небоскребами и вековой архитектурой. Запрокинув голову назад, Стив глубоко вдыхает. Вот уже битый час он таращится в экран компьютера, силясь разобраться в данных, которые получил накануне вечером от бухгалтера. И дело не в том, что Стив плохо разбирается в цифрах, – разве тогда он смог бы сколотить многомиллионный бизнес? – нет, ему просто сложно сосредоточиться. После встречи с Джимом его нервы раскалены до предела. Он никак не может остыть, не может уснуть. Каждый раз, когда на телефон приходит оповещение, он тут же хватает его с мыслью, что это сообщение от Джима. Стоит кому-нибудь постучать в дверь, Стив уже уверен, что к нему нагрянула полиция. Дома он без конца переключается с одного канала на другой, готовясь увидеть ее лицо. На работе он шерстит новостные сайты, отвлекаясь от дел и переключая вкладки, – вдруг вышла какая-нибудь новая статья? На экране в очередной раз мелькает слово «убийство», и его пробирает дрожь. Но нет, это не она, опять не она.

Хуже всего неизвестность. Стив не знает, где и когда это произойдет. Он постоянно лезет в ящик стола за одноразовым мобильником, начинает набирать Джиму сообщение и тут же стирает. Нельзя показывать Джиму свой страх. Надо выдохнуть и продолжить играть по правилам, иначе Джим испугается, и все сорвется.

Разжав кулаки, Стив воздевает руки к потолку и обращается к пустому кабинету:

– Господи, пожалуйста, ради всего святого, пусть это кончится. И как можно скорее.

22

Анна

Когда мы с Джо спускаемся на первый этаж, Фиона Гардинер и Малкольм Уорд ждут нас там. Они уже в куртках и ботинках. Лицо Малкольма исполнено решимости.

– Как вы? – спрашивает он.

– В порядке, – вру я.

Зайдя за стойку, я снимаю с крючка ключи от машины и подаю ему.

Малкольм явно этого не ожидал:

– А вы что, не поведете?

Джо тоже удивляется, но потом до него потихоньку доходит. Судя по выражению лица, он наверняка вспомнил наш разговор об аварии.

Я отвечаю:

– Не хочется садиться за руль.

– А, у нас тут беспокойный водитель. – Малкольм улыбается и понимающе кивает. – Моя Мелани такая же. Ни за что не свернет на шоссе, пока совсем не приспичит.

– А почему это вы дали ключи Малкольму,

– Нет. Он просто стоял ближе. – Не дожидаясь ее ответа, я продолжаю: – Я так понимаю, вы поедете вдвоем?

– Да. – Фиона улыбается, но как-то натянуто. – Кристин решила вздремнуть. Мелани ушла к Кэти. Тревор вообще ходит непонятно где. – Она машет в сторону входной двери. – А Джо… – Фиона пристально смотрит на него. – Джо приглядывает за вами.

Меня слегка напрягает ее тон. Вроде бы он звучитдостаточно дружелюбно,но в то же время в нем пробиваются нотки осуждения и насмешки. Впрочем, реагировать на это я не собираюсь. Если Фиона меня недолюбливает, то, что ж, она не первая.

– Ну ладно. – Малкольм кладет ключи в карман. – Если повезет, мы уже через час вернемся с подмогой.

Двадцать минут спустя они с обреченным видом входят в гостиную. Малкольм валится в кресло и потирает рукой лысину:

– Там без шансов. Мы просто утопили бы машину.

Фиона стоит у окна и печально смотрит на разыгравшуюся стихию. Словно чувствуя на себе мой взгляд, она оборачивается в нашу сторону:

– Вот почему Гордон так и не вернулся. С той стороны острова сюда не добраться.

– Так что, выхода нет? – спрашивает Кэти, ее зеленые глаза широко раскрыты от ужаса. – Нам уезжать уже через четыре дня. А вдруг мы опоздаем на паром?

– Никто никуда не опоздает. – Мелани, сидящая на диване рядом с Кэти, кладет руку ей на плечо. – К субботе шторм стихнет. Правда, Анна?

Она многозначительно смотрит на меня, и я киваю, хотя на самом деле знаю не больше ее.

– Все так. – Я улыбаюсь, чтобы хоть немного успокоить Кэти. – В субботу вы все поедете домой.

Повисает пауза. Не знаю, о чем думают постояльцы, – наверное, о теплых, уютных домах и своих родных – но мои мысли заняты Дэвидом. Он лежит там, наверху, совсем один, а мы уселись в гостиной и мило беседуем за чашкой чая. Это как-то неправильно. Мне до сих пор не верится, что Дэвида больше нет. Когда где-нибудь раздается шум, я по привычке жду, что вот-вот услышу его тяжелые шаги или громогласный голос. Я мельком смотрю на свои часы. Двенадцать. В это время он обычно звал меня помочь ему на кухне или проверить, все ли столы накрыты.

– Пойду займусь обедом. – Мой голос звучит чуть громче, чем следовало бы.

Мелани поворачивается ко мне:

– Вам помочь?

– Нет, я справлюсь, но в любом случае спасибо.

Пытаясь сдержать слезы, я пробегаю через столовую. На кухне облокачиваюсь на стол и закрываю лицо руками. Смерть как будто идет за мной по пятам от Лондона до Рама, несет с собой боль, скорбь и чувство вины. Она хочет выбить землю у меня из-под ног и ждет, когда я упаду. Там, где раньше были Фредди, Питер и Дэвид, теперь зияют три черные дыры. От моих знакомых остались лишь тени. Три жизни оборвались словно по щелчку. Сможем ли мы заполнить пустоту, которая осталась после них? Нет, не сможем. Никому это не удастся, и то, что сейчас я буду готовить здесь обед, кажется чем-то противоестественным. Это кухня Дэвида – вот его коллекция фартуков на крючке у холодильника, вот его подставка для ножей и любимая сковорода. Дэвид ибыл отелем,его сердцем и душой. Теперь же это просто дом с кучкой людей, отрезанных от мира. Они ждут от меня решительных действий. Я не хочу такой ответственности, но если не возьму ситуацию в свои руки, то непременно сломаюсь.

Я поднимаю голову и вытираю мокрое от слез лицо полотенцем.

– Положи-ка его сразу в стирку, – говорит голос Дэвида в моей голове.

Обязательно положу, Дэвид,мысленно отвечаю я.И может быть, даже помою руки, прежде чем примусь за овощи.

Примерно через час на плите кипит густой овощной суп. Я отношу в столовую посуду и расставляю ее на столиках. Днем Дэвид выносил из кухни общее блюдо и накладывал каждому в тарелку. Мне хочется продолжить эту традицию.

Я прислоняюсь к двери и глубоко вдыхаю. Нужно успокоиться и выйти к гостям. Нужно держаться ради них, особенно ради Кэти. Кажется, она жутко испугалась, когда Малкольм сказал, что через реку никак не перебраться.

Взглянув на часы, я толкаю дверь. Почти полвторого. Гости наверняка уже готовы смести все со стола. Помимо супа, их ждет испеченный с утра хлеб, а еще сыр и ветчина, которые…

Я резко замираю.

Узкие окошки по обеим сторонам от входной двери сильно запотели. На одном, что напротив стойки, виднеются буквы. Кто-то пальцем вывел на стекле два слова.

УМЕРЕТЬ, УСНУТЬ.

Я, как завороженная, смотрю на надпись, а потом в бешенстве стираю ее рукавом. Кто посмел написать такую мерзость всего через несколько часов после смерти Дэвида? У меня не укладывается в голове, что кому-то это могло показаться остроумным.

Я вбегаю в гостиную, и все поворачиваются ко мне.

– Кто это сделал?

Дрожащей рукой я показываю в сторону входной двери.

Наступает гробовая тишина, и я напряженно вглядываюсь в изумленные лица присутствующих. Кристин и Тревора в комнате нет, но остальные пятеро постояльцев молча пялятся на меня.

Наконец Джо спрашивает:

– Анна, что случилось?

– Там, на стекле… – Я качаю головой. Мне тошно от того, что кто-то мог поступить так бессердечно. – На стекле написали «Умереть, уснуть».

– Что? – Фиона вскакивает с места и пытается разглядеть слова на окне, затем непонимающе таращится на меня. – Но там ничего нет.

– Я уже все стерла.

Я смотрю на постояльцев. Раздаются чьи-то слова о том, что я неправильно все поняла, что это лишь шутка, автор которой устал и просто захотел спать.

– Кэти, ты это написала?

Самая младшая гостья сидит на диване, поджав ноги, и играет в приставку.

Она поднимает на меня глаза.

– Нет, Кэти тут точно ни при чем, – говорит Мелани, слегка наклоняясь к ней. – Кэти ни за что не стала бы рисовать на окнах и стенах.

– Это был не рисунок, а надпись на запотевшем стекле. Кэти, ты… ты хотела так… – Я подыскиваю правильные слова. – …почтить память Дэвида?

Она морщится:

– Нет. С чего бы мне это делать?

Мелани смотрит на меня, как бы говоря«ну вот, я была права».С нее я перевожу взгляд на Малкольма, который как-то слишком уж спокойно сидит в кресле у камина, потом на Джо и Фиону.

– Так что, кто-нибудь наконец сознается?

– Анна, – начинает Джо, – никто из нас ничего не писал.

– Откуда вы знаете?

– Потому что пока вы были на кухне, все сидели здесь.

– То есть никто не

Малкольм, Фиона и Мелани слегка мнутся.

– Я так и думала.

– Может, это сделала Кристин, – говорит Малкольм, – или Тревор.

– Что там сделала Кристин? – слышится голос позади меня. В гостиную заходит самая старшая гостья, она смотрит на меня сонными глазами и улыбается. – Я что-то пропустила?

– Анна тут устроила охоту на ведьм, – опережая меня, отвечает Малкольм. – Кто-то написал на стекле что-то невообразимое, и…

– Охоту на ведьм? – сердито переспрашивает Фиона. – Малкольм, Анна беспокоится, а вы сводите все к каким-то банальностям.

– А может, вы уже наконец заткнетесь? У меня сейчас голова взорвется! – во все горло визжит Кэти.

Первые несколько секунд все молчат, затем Мелани, не веря своим ушам, качает головой:

– Кэти, нельзя так себя вести.

– Ой, да иди ты.

Вскочив с дивана, она торопливо шагает к двери.

– Кэти, сейчас же вернись.

– Отстань. Ты мне не мать.

– Кэти! – Мелани спешит за ней к лестнице и задевает меня. – Кэти, стой!

Малкольм тяжело вздыхает. Он встает с кресла и идет за ними. Когда дверь гостиной закрывается, трое оставшихся в комнате постояльцев переглядываются и, вопросительно подняв брови, смотрят на меня.

– Может, чаю? – спрашивает Кристин и берет грязную кружку Малкольма.

23

В гостиной царит какая-то странная атмосфера, словно в комнату проник плотный серый туман. Он окутал всех нас, заключил каждого в отдельный маленький мир. Кристин пьет чай, стоя у окна, и смотрит на дождь. Джо листает журнал. Фиона строит пирамиду из костяшек домино. Никто даже не думает начать разговор, всеобщее молчание невыносимо. Хотя, возможно, так кажется только мне. Теперь, когда первые эмоции от моей находки схлынули, в голове роятся мрачные мысли: что, если фраза «Умереть, уснуть» не связана с Дэвидом? Что, если автор лондонских «посланий» приехал сюда, на Рам, и заселился в отель? Что, если он сейчас сидит со мной в одной комнате?

Мне становится очень страшно. Да, предыдущие подобные случаи тоже давили на нервы, но они казались лишь попыткой пристыдить меня за аварию. Сегодня же я впервые почувствовала, что мне угрожают.

Умереть, уснуть.Это из «Гамлета». Тот, кто вывел слова на стекле, думает, что я хочу покончить с собой или, по крайней мере, рассматриваю такой вариант. Или же… – несмотря на жар от камина, мне вдруг становится зябко – этот человек считает, что я должна умереть.

Я поочередно смотрю на Джо, Кристин и Фиону. Что мне вообще известно о постояльцах? Кристин – бывшая учительница начальных классов, Фиона – менеджер кол-центра, Малкольм – частично вышедший на пенсию профессор психологии. При этом я не в курсе, чем занимаются Джо, Тревор и Мелани. Я знаю об окружающих меня людях лишь то, что рассказали они сами. А это совсем не много. Я думала, что Малкольм и Мелани – родители Кэти, но ошиблась. Наверное, они ее дядя и тетя. Интуиция подсказывала мне, что наши гости – милые, славные люди, все, кроме Тревора, от которого у меня еще в самый первый день пошли мурашки по коже.

Догадки. Предположения. Интуиция.

Если один из гостей приехал сюда ради меня, то нельзя полагаться ни на что из этого. Я должна выяснить, кто следит за мной.

Сегодня на ужин всех ждет жесткое рагу из баранины, которое вполне могло потушиться на слабом огне еще несколько часов. Первым в столовой появляется Тревор – он садится один за столик у окна. Далее заходят Кристин и супруги Уорды. Пока Малкольм и Кристин усаживаются друг напротив друга, Мелани с решительным и спокойным видом идет ко мне.

– Добрый вечер, Анна. – Она заставляет себя улыбнуться. – Хотела спросить у вас, нельзя ли взять наш с Кэти ужин с собой наверх? Кэти плохо себя чувствует, и мне не хочется принуждать ее спускаться к людям.

После того как Кэти завизжала на всю гостиную, Уорды ушли к себе и не показывались никому на глаза.

– Анна, буду с вами откровенна. – Поправив очки, Мелани смотрит на меня из-под густой челки. – Я не знаю, что творится у нее в голове. Попытки заставить ее довериться мне ни к чему не привели. – Мелани тяжело вздыхает. – Мы думали, Кэти понравится эта поездка, но нет, она по-прежнему вся на нервах.

Я понимающе киваю и готовлюсь слушать дальше. Но Мелани лишь возвращается к своему вопросу:

– Так можно взять еду наверх?

Я отдаю ей тарелки и прошу обращаться, если вдруг им понадобится что-то еще. Поблагодарив меня, Мелани идет к лестнице. Проходя мимо Малкольма, она смотрит на него, однако он не говорит ей ни слова, просто продолжает есть.

Сидящая напротив Кристин чувствует, что я смотрю в их сторону. Она улыбается мне и отправляет в рот очередную порцию рагу.

Когда Кристин, Малкольм и Тревор заканчивают ужинать, на пороге столовой появляются Фиона и Джо. Первой входит Фиона и садится за столик у двери. У нее в руках книга в потрепанной мягкой обложке. Секундой позже заходит Джо. Оторвавшись от книги, Фиона приподнимает брови, как бы приглашая его сесть рядом, но он проходит мимо и садится отдельно. Улыбка тут же исчезает с лица Фионы, и она снова принимается за чтение.

Увидев перед собой блюдо, Фиона выдавливает из себя «спасибо», но на мой вопрос, не нужно ли ей что-нибудь еще, молча качает головой. Настроение у Джо куда лучше. Он улыбается, когда я подхожу к его столику и ставлю перед ним тарелку горячего рагу.

– Вы как, держитесь? – спрашивает он. – У вас усталый вид.

– Ну, бывало и лучше.

Он мельком смотрит на дверь в кухню.

– Я лично нес Дэвида наверх, но при этом мне все равно кажется, что сейчас он выйдет к нам. – Джо берет ложку и помешивает дымящееся рагу. – Вы случайно не проверяли вайфай и городской телефон?

– Да, где-то час назад.

– И как?

– Все так же.

Он вздыхает.

– На другом конце острова наверняка пытаются восстановить связь. – Я уже собираюсь ответить что-то вроде«будем надеяться»,но тут он добавляет: – Мобильник вообще нигде не ловит. Я и на улицу выходил, но… – Джо пожимает плечами, – все бесполезно. Другие тоже пробовали, но результат один.

Когда я поворачиваюсь к окну, чтобы посмотреть, что творится на улице, свет в комнате вдруг начинает мигать. Кристин удивленно вскрикивает.

Я смотрю на лампочки и про себя молюсь, чтобы электричество не отключилось. Вскоре мигание прекращается, и свет опять горит как обычно. По столовой проносится вздох облегчения.

– А в гостинице есть генератор? На случай перебоев с

– Да, есть, в подвале.

Очень надеюсь, что со стороны моя улыбка выглядит естественно, ведь на самом деле я даже примерно не представляю, как пользоваться этим генератором. Дэвид сказал мне, что он внизу, но так и не успел показать, как с ним управляться.

Гости снова принимаются за еду. Ох, Дэвид. Как же мне тебя не хватает.

На часах 00:15, и я еле держусь, чтобы не заснуть.

После ужина Тревор сразу ушел в свой номер, а другие постояльцы переместились в гостиную. Я уже хотела удалиться на кухню и прибрать, но тут ко мне пришел Малкольм и начал уговаривать меня выпить с ними. Я попыталась отказаться. Мне нужно было остаться наедине со своими мыслями, но Малкольм упорно стоял на своем. Он сказал, что они будут поминать Дэвида. Посуда подождет.

Один стакан виски незаметно превратился в три. Алкоголь согрел меня, успокоил нервы. Где-то в одиннадцать я заставила себя встать и пойти готовить кофе. Изрядно опьянев, Кристин и Фиона сонно пожелали всем спокойной ночи и ушли к себе. Джо остался еще ненадолго, упрямо предлагая мне помощь с уборкой. Я все время отнекивалась, поэтому в конце концов он сдался и тоже поднялся в свой номер.

Избавиться от Малкольма было куда сложнее. Он настоял на том, чтобы «пропустить стаканчик перед сном», и только-только скрылся в гостевом коридоре. Под шум его шагов наверху я проверяю комнаты на первом этаже, лениво составляю в голове список дел на завтра. Если бы Дэвид увидел, в каком состоянии сейчас его кухня – на полу грязные следы, на столе объедки и крошки, – он бы с ума сошел, но сил на уборку у меня уже не осталось. Я захожу в подсобку и тяжело вздыхаю при виде загруженных стиральных машин. Если не положить постельное белье в сушилку, оно завоняет, и мне придется все перестирывать. Открыв одну из машин, я начинаю доставать влажные пододеяльники и простыни. По дороге к сушилке я краем глаза замечаю какое-то движение и резко оборачиваюсь.

– Эй? – Я иду в кухню. – Здесь кто-нибудь есть?

Тишина.

– Эй? – Поставив корзину с бельем на пол, я прохожу в столовую. Наверное, кому-то из гостей что-то понадобилось внизу. – Может, вам чем-нибудь помочь?

Заглядываю в гостиную.

Никого.

Я потираю рукой затылок. Вот оно, чувство, впервые нахлынувшее на меня там, на кладбище: по спине бегут мурашки, и кажется, что кто-то следит за мной. Замерев у подножия лестницы, я прислушиваюсь, не скрипят ли половицы, но вокруг тихо.

Мне очень страшно возвращаться одной на кухню, поэтому я решаю уйти к себе, но останавливаюсь на втором этаже. В коридоре было бы совсем темно, если бы не жутковатый оранжевый свет аварийного освещения. Из чьего-то номера доносятся сдавленные рыдания. Я подхожу к двери Кэти, но в ее комнате царит тишина. Фиона? По мере приближения к ее номеру звук становится громче. Да,точноФиона. Я уже поднимаю руку, чтобы постучать, но все же не делаю этого. Не стоит вмешиваться.

Через несколько секунд после того, как плач постепенно стихает, я успокаиваюсь, выхожу обратно к лестнице и поднимаюсь к себе. Прошмыгнув в комнату, я запираю за собой дверь и, поскольку у меня уже нет сил, залезаю в постель, даже не переодевшись.

В комнате кто-то есть. Мои глаза закрыты, но я чувствую, что не одна. Я ощущаю на себе пристальный взгляд, от которого по коже бегут мурашки. Чего ждет этот человек? Что я открою глаза? Хочется забыть о нем, уснуть, но мои нервы раскалены до предела, внутри все сжалось. Он собирается навредить мне. Исходящая от него злоба парализует до кончиков пальцев. Мне нужно проснуться. Вскочить и убежать прочь.

Но я не могу двинуться с места. Меня пригвоздило к кровати, в груди тяжесть.

– Здравствуй, Анна.

Слова проникают в мой разум, затем стихают.

– Помогите! – кричу я, но мой вопль звучит лишь у меня в голове.

Я не могу открыть рот. Не могу облечь мысль в звук. Только вожу глазами.

Человек подходит ближе, холодные голубые глаза впиваются в меня.

– Не бойся.

Человек приближается – резкими отрывистыми движениями, как на стоп-кадрах – шаг, пауза, шаг, пауза. Все ближе и ближе. Я зажмуриваюсь. Это не наяву. Это сон. Я должна проснуться.

– Да, Анна, вот так. Закрой глаза и попробуй уснуть. Не сопротивляйся. Пусть боль, вина и горе уйдут навсегда.

Нет! Не надо! Хватит!

Я кричу, но крик раздается лишь у меня в голове. Я не могу пошевелиться. Только отчаянно моргаю – как бы подаю безмолвный сигнал бедствия, – когда человек хватает меня за руку. Человек хочет причинить мне боль, и его не остановить.

24

Алекс

Переплетенные руки Алекса и Бекки наконец разъединяются, и, часто дыша, он откатывается в сторону. Раздается тихий хлюпающий звук. Сегодня их третье свидание, а они уже переспали. Алекс не ожидал такого, ведь когда он встретил свою девушку после смены, она казалась какой-то подавленной. Разумеется, он еще не успел узнать Бекку настолько, чтобы идеально считывать ее настроение, но она точно была какая-то напряженная. Радость и восторг от первого свидания уже поутихли, и сегодня Бекка даже не накрасила губы. Да, она улыбалась, когда шла по коридору ему навстречу, и позволила взять себя за руку, но тревога не сходила с ее лица, даже когда они пришли в ресторан и официант принес им по бокалу вина.

– Что, тяжелый день?

Алекс уже спрашивал ее об этом дважды. В первый раз, когда они вышли из больницы, во второй – в метро, где огромная толпа иностранных студентов зажала их в углу вагона. Оба раза Бекка кивала и меняла тему. Интуиция подсказывала Алексу оставить Бекку в покое, но он никогда не умел держать язык за зубами. К тому же ее настроение портило все свидание. Он хотел отвлечься от своих проблем, но обеспокоенный вид Бекки только напоминал ему о них. На днях Дебби, мама Анны, позвонила ему и спросила, давно ли они общались. Дебби не могла дозвониться дочери ни на мобильный, ни в гостиницу. Кроме того, Анна не отвечала на ее электронные письма и сообщения в фейсбуке. На западном побережье Шотландии разыгрался сильный шторм, и Дебби, конечно же, очень переживала. Алексу пришлось сказать, что они давно не разговаривали, и, не зная, чем еще помочь, он посоветовал Дебби обратиться в паромную компанию. Вдруг они смогут прояснить ситуацию.

Вздохнув, Бекка поставила бокал

– Да, Алекс. День был тяжелым.

Судя по взгляду Бекки, ей явно хотелось, чтобы он продолжил эту тему.

– Э-эм… что, кто-то умер? – отважился спросить он.

Алекс знал, что смерть в отделении реанимации не редкость. Они с Беккой уже говорили об этом, она рассказывала ему о тех смертях, что огорчали ее особенно сильно, и о тех, что переносились куда легче.

– Нет, – спокойно ответила она. – Нет, ничего такого.

– Но все же…

Алекс сделал большой глоток вина. Да уж, если после каждого трудного дня на работе Бекка будет вести себя вот так, то надо подумать, стоит ли вообще продолжать эти отношения. Ее зажатость напоминала ему об Анне. И почему нельзя просто рассказать о том, что тебя тревожит, а не заставлять играть в угадайку?

– Но все же, что не так?

Алекс решил вести себя как пес, вцепившийся в кость. Он не станет менять тему, пока она наконец не объяснит, в чем дело. Тогда он как-нибудь ее успокоит, и они смогут насладиться этим замечательным вечером.

Бекка отпила еще немного вина.

– В больнице началось служебное расследование.

– А что за…

– Я не знаю. Вот почему мне так не по себе. Начальство всех опрашивает, рыщет по палатам. Никто не понимает, что происходит.

Алекс пожал плечами:

– А ты-то чего переживаешь? Ты в чем-то виновата?

Бекка пристально посмотрела на него взглядом, говорящим«неужели ты в самом деле посмел спросить меня об этом»,а потом так сильно закатила глаза, что зрачки почти скрылись под веками.

– Ты пыталась узнать, в чем дело?

– Я нет, а вот старшая медсестра – да. Ей ответили, что скоро нам обо всем расскажут.

– Ей тоже страшно?

– Ну разумеется. Если мы допустили какую-то промашку, у нее будут неприятности. Господи, Алекс, я понять не могу, ты просто тупой или же у тебя напрочь отсутствует сострадание к людям?

В ее голосе было столько злобы, что Алекс невольно вздрогнул. Он раньше не видел Бекку такой.

– Прости меня. – Она подалась вперед и взяла его за руку. – В плохом настроении я бываю просто невыносима. Наверное, нужно было перенести сегодняшнее свидание, но я так хотела тебя увидеть. – Ее голос стал мягче. – Поверь, обычно я не веду себя как стерва.

– Да нет, нет, все хорошо, – соврал Алекс.

На самом деле все было совсем не хорошо. Червь сомнения засел у Алекса в голове и глодал его на протяжении всего ужина. Почему-то ему было неловко находиться рядом с Беккой. Вчера, на втором свидании, она полвечера расспрашивала его об Анне: как долго они встречались? Как познакомились? Почему разошлись? В какой момент он понял, что хочет расстаться? Потом Бекка стала мучить Алекса вопросами о его любви к ней: когда он впервые почувствовал, что она ему нравится? Может, его завела ее униформа? Теперь, когда они встречаются вне стен больницы, не изменилось ли его отношение к ней? Неуверенность Бекки в себе отталкивала Алекса. Ему никогда не нравились вот такие зажатые, несамостоятельные женщины, но до сегодняшнего вечера он пытался не обращать внимания на растущее сомнение. Наверное, ей просто трудно найти другую тему для разговора. Ну или же она сильно нервничает.

Однако теперь Алексу открылась более агрессивная сторона ее натуры. Может, ему стоит взглянуть на Бекку по-новому, может, она вообще ему не подходит. Хотя сегодня она была чертовски сексуальна, у нее такая привлекательная маленькая попка… За ужином Алекс то и дело представлял, как Бекка выглядит без одежды, без этих обтягивающих джинсов и топа с глубоким вырезом. Если она и почувствовала, что его настроение изменилось, то не подала виду. С каждым глотком вина Бекка становилась все более веселой и раскованной. В конце вечера, когда они стояли на улице у ресторана, именно Бекка первой потянулась для поцелуя и прошептала:

– Знаешь, а я ведь совсем не тороплюсь домой.

Утерев рукой пот со лба, Алекс встает с кровати, на которой раньше спал вместе с Анной, и идет на кухню за стаканом воды. Когда он уже собирается открыть дверь, Бекка что-то говорит, и он оборачивается.

– Нет, – бормочет она в полудреме. – Нет, честное слово, я не сделала ничего дурного.

«Ты-то, может, и не сделала, – думает Алекс, доставая стакан из шкафчика. – А вот я – да».

25

Анна

Кэти?

Она стоит на пороге моей комнаты. Одну половину ее лица совсем не видно, другую освещают оранжевые аварийные лампочки. У меня перехватывает дыхание. Скользя ногами по простыне, я шарахаюсь назад и ударяюсь о спинку кровати. В своей огромной ночной сорочке Кэти кажется очень маленькой, худенькой и хрупкой. Ее глаза открыты, а губы неплотно сжаты, но при этом бледное лицо совсем ничего не выражает.

– Кэти? – Из меня вырывается нечто среднее между шепотом и хрипом. – Что с тобой?

Она молчит, лишь неотрывно смотрит на меня своим холодным, пустым взглядом. Ее висящие по бокам руки то сжимаются, то разжимаются, а губы медленно складываются в улыбку.

– Кэти, ты меня слышишь?

Поднявшись с кровати, я иду к ней. Кэти стоит неподвижно, даже почти не моргает. Когда я подхожу совсем близко, то понимаю, что она смотрит куда-то сквозь меня. Кэти спит.

Передо мной дилемма: оставить девочку тут, чтобы сходить за Мелани, или же отвести ее вниз самой? Если я побегу за помощью, Кэти может пойти и упасть с лестницы, и я никогда себе этого не прощу. В то же время я даже примерно не представляю, как буду спускать ее на второй этаж. Ведь лунатиков нельзя трогать, да? Я вспоминаю о Дэвиде, который тихо и неподвижно лежит в соседней комнате. Дэвид бы уже что-нибудь придумал. Он не стоял бы столбом, как я.

Надо сделать выбор.

– Кэти, это Анна. Я отведу тебя в номер.

Она по-прежнему смотрит куда-то вдаль, но после моих слов улыбка сходит с ее лица.

– Кэти, сейчас я возьму тебя под руку. И мы с тобой вместе спустимся на второй этаж.

Я аккуратно дотрагиваюсь до нее кончиками пальцев и жду реакции. Она не дергается и не кричит, поэтому я сжимаю ее руку крепче и делаю глубокий вдох.

– Так. Теперь мы пойдем вниз по лестнице. Пора тебе вернуться в свою постель.

Я несколько раз стучу в дверь номера Уордов, пока внутри наконец не раздаются тихое ворчание и поскрипывание кровати. Дверь слегка приоткрывается, и в коридор выглядывает сонная, растрепанная Мелани. Без очков ее сощурившиеся глаза кажутся совсем маленькими.

– Сколько времени? – хрипло спрашивает она.

– Четвертый час. Простите, что пришлось вас

– Что?

Мелани моргает и трет глаза.

– Кэти ходит во сне. Она пришла ко мне в комнату. Я отвела ее в номер, и сейчас она вроде как спит. Мне кажется, вы должны об этом знать.

– Что, правда? Господи! Никогда не замечала за ней такого. Спасибо вам. Пойду схожу к ней.

Мелани уходит, и тут открывается еще одна дверь. Джо подзывает меня к себе.

– Все хорошо? – спрашивает он. – Я услышал, как кто-то разговаривает, и…

– Кэти ходила во сне и оказалась у меня на пороге, – тихо отвечаю я.

– Она что, поднялась по лестнице?

– Да.

– Боже. – Джо изумленно приподнимает брови. – Она в норме?

– Да, лежит у себя в постели.

– Хорошо. Спокойной ночи, Анна. – Он уже почти закрывает дверь, но вдруг передумывает. – А вы сами в порядке? Почему вы в рабочей одежде?

– Я заснула прямо так. – На часах 3:21. Если лягу сейчас, то в лучшем случае смогу поспать еще часа два. – Что ж, увидимся утром. Спокойной ночи, Джо.

Я с трудом штурмую лестницу на этаж для персонала. Захожу к себе, но вдруг чувствую какую-то тревогу и возвращаюсь обратно в коридор. Из моей двери торчит ключ. И это не мой ключ.

– Джо? – Я тихонько стучусь к нему в номер. Надеюсь, он еще не успел заснуть. – Джо, вы не спите?

Открыв дверь, он с удивлением смотрит на меня.

– Еще раз прошу прощения за беспокойство.

– Нет-нет, все хорошо. Я читал… – Он замолкает и хмурится. – В чем дело?

Я оглядываюсь по сторонам. Другие двери заперты, но нас все равно может кто-то подслушивать.

– Вы не против, если мы зайдем внутрь?

– Нет, конечно, проходите. – Сделав шаг назад, он извиняется за беспорядок, убирает с кресла у двери кучу одежды и жестом приглашает меня присесть. – Что-то случилось? – спрашивает он, умостившись на краешке кровати.

Я протягиваю ему ключ.

– Вот. Торчал из моей двери.

Рассмотрев его, Джо почесывает затылок.

– Этим служебным ключом я открывала все номера в гостинице. Вчера он исчез.

– Анна, я… – Он качает головой. – Простите, я не понимаю.

– Вчера перед сном я заперла свою дверь. Когда я проснулась, Кэти стояла на пороге. Она могла открыть мою комнату только этим ключом.

Я киваю на предмет в руке Джо.

– Вы считаете, что Кэти украла его?

– Это многое объяснило бы, но разве реально открыть дверь ключом во время приступа лунатизма?

Джо пожимает плечами:

– А почему бы и нет? В детстве я тоже ходил во сне. Мама рассказывала, что как-то раз я спустился по лестнице, держа в руках мусорное ведро. Когда она спросила меня, что я делаю, я ответил, что хочу вынести мусор. Она лично видела, как я прошел на кухню, вытряс все из ведра и поднялся обратно к себе.

– И вы не помните этого?

Он тихо смеется.

– Нет, не помню. И не то чтобы я слыл каким-то невероятным чистюлей.

– Но если ключ в самом деле был у Кэти, значит, именно она зашла в номер Тревора и украла ту самую вещь.

На лице Джо читается удивление.

– Какую вещь?

– Не знаю. Тревор так и не сказал.

– Ничего себе. – Он поднимает руки и потягивается, с трудом сдерживая зевок. – Извините. Может, стоит поговорить об этом с Мэл и Малком?

– Но мне не хочется, чтобы у Кэти были проблемы. Она и так не особо довольна отдыхом.

– Да уж, и я это заметил. Тогда попробуйте поговорить с ней для начала. Интересно, что она скажет.

– Вы правы, можно и попробовать. – Я встаю с кресла. – В любом случае вы уже наверняка хотите спать, так что я пойду.

– Спасибо, Анна.

– Спокойной ночи.

Я открываю дверь и уже хочу выйти из номера, как вдруг Джо касается моей руки. Резко обернувшись, я врезаюсь в него.

– Осторожно.

Он не отходит, лишь спокойно кладет руку мне на плечо. Мы стоим так близко, что я телом ощущаю каждый его вдох. Джо пристально смотрит на меня сверху вниз. Кажется, что все вокруг нас пропитано томительным ожиданием. Его губы слегка приоткрываются. Сейчас он меня поцелует.

– Вы забыли ключ. – Джо вкладывает его мне в руку. – Доброй ночи, Анна. Спите спокойно.

Вечная память

Памяти

Стивена Морриса по прозвищу Кудрявый

Вот уже и прошел год с того дня, как ты ушел в мир иной, Кудрявый.

Меня по-прежнему коробит, когда кто-то другой садится на «твой» стул за барной стойкой.

Сегодня вечером мы все помянем тебя пинтой пива.

С верой в лучшее, Джон, владелец паба «Пес и утка»

Как тебе мое маленькое послание, Анна? Знаю, ты его видела, но я вот думаю, не показался ли мой поступок слишком нелепым. Может, было бы лучше оставить тебе записку с полным текстом монолога?

Умереть, уснуть. – Уснуть!

И видеть сны, быть может? Вот в чем трудность;

Какие сны приснятся в смертном сне…[18]

Ты умная девочка. Ты знаешь, что эти строки из «Гамлета». Принц задается вопросом, не лучше ли сдаться и уйти из жизни вместо того, чтобы столкнуться со своими невзгодами лицом к лицу. Дорогая Анна, он, как и ты, страшится, что после смерти будет видеть сны и никогда не освободится от земных тревог.

Зря вы оба так боитесь. После смерти не будет снов. Она заберет всю боль.

Теперь я не буду действовать так тонко. Ведь, кажется, моих маленьких намеков недостаточно. Тебя ждет подарок, Анна. А еще выбор, который тебе предстоит сделать. Как в «Алисе в Стране чудес», моей любимой книге детства. Вот только ты не вырастешь и не уменьшишься. Ты умрешь.

26

Анна

6 июня, среда

Пятый день шторма

Я просыпаюсь от легкого стука в дверь. Спросонья мне кажется, что это Дэвид пришел меня будить, но нет, снаружи слышится тихий женский голос. Мимолетная надежда тут же разбивается вдребезги.

– Да, Кристин, минутку.

Присев на краешек кровати, я резко вскакиваю при взгляде на часы. Уже почти восемь. Я должна была встать несколько часов назад.

Глядя на мое лицо, Кристин смеется:

– Ой, Анна, ну что же вы так испугались? Я просто пришла сказать, что завтрак готов.

– Завтрак?

– Да. Мы не нашли вас внизу и решили, что нужно дать вам поспать подольше. Это меньшее, что мы можем сделать. В столовой вас будут ждать сэндвич с беконом и чашка кофе с вашим именем. Малкольм постарался на славу.

– Завтрак готовил Малкольм?

Кристин добродушно хихикает:

– Он

Через час, плотно позавтракав, я встаю из-за столика, чтобы приняться за уборку номеров. Я уже подхожу к двери, как вдруг из кухни выскакивает Мелани. На ней один из любимых фартуков Дэвида и резиновые перчатки.

– Анна, надеюсь, вы не убираться идете.

– Что, простите?

– Я про уборку. С утра мы все вместе решили, что сегодня ни у кого не нужно менять белье или вытирать пыль. Мы вполне обойдемся вчерашними полотенцами и простынями.

– Но как же… – Я прикрываю рот, чтобы зевнуть.

– Анна, – лицо Мелани смягчается, – вчера у вас выдался ужасный день из-за… из-за того, что случилось с Дэвидом. Мы хотим, чтобы сегодня вы хоть немного расслабились. Да, вы должны следить за оте_лем и за постояльцами, но все мы люди. Вам нужно время, чтобы прийти в себя. И хороший сон.

Я так тронута ее доброжелательным и ласковым тоном, что почти готова заплакать.

– Анна… – Широко раскинув руки, Мелани идет ко мне, и я уже собираюсь обнять ее, но тут она переводит взгляд на свои резиновые перчатки и останавливается. – Вы же не хотите, чтобы на вашем джемпере остались следы от моих рук, так ведь?

Я качаю головой, все еще не в силах сказать хоть что-то от нахлынувших на меня эмоций.

– Идите к себе и отдохните, – говорит Мел. – Мы позовем вас, когда обед будет готов.

Я выхожу в вестибюль, и в это же время из общего туалета выходит Кэти. Завидев меня, она вздрагивает, опускает голову и как будто бы погружается в себя. Сначала я не понимаю, что так сильно ее смутило, но потом до меня доходит: Мелани наверняка рассказала ей о событиях прошлой ночи.

– Кэти. – Я делаю шаг ей навстречу, но затем останавливаюсь, пытаясь считать язык ее тела. – Не пугайся, я просто хочу поболтать. Узнать, как твои дела.

– Все нормально, – отвечает Кэти.

Ее длинная темная челка закрывает один глаз, словно пиратская повязка.

– Поговорим?

Я жестом приглашаю ее в гостиную, но она отрицательно качает головой.

– Там Малкольм.

Кэти вряд ли захочет пройти со мной в столовую, поскольку там нас может услышать Мелани, поэтому я предлагаю ей постоять со мной на крыльце.

– Дождь ведь идет, – бормочет она.

– А мы наденем пальто и ботинки. На крыльце дождь нас не промочит, будет немного прохладно, и все.

Она равнодушно пожимает плечами. Я принимаю это за согласие и протягиваю ей верхнюю одежду. Облачившись в пальто и сапоги, Кэти выходит за мной на улицу.

На крыльце она вжимается в угол, чтобы быть как можно дальше от меня. Мы молча смотрим на дождь. При виде кружащей в небесах чайки в глазах Кэти загорается интерес.

– И как им только удается так ловить потоки воздуха? – говорю я.

Она отворачивается к морю, как будто мои слова все испортили. Ладно, хватит пустых разговоров. Перейдем к сути.

– Кэти, ты помнишь прошлую ночь?

– Нет. – Она опять пожимает плечами.

Кэти говорит так тихо, что из-за ветра ее почти не слышно.

– А ты часто ходишь во сне?

Недолгое молчание.

– Иногда. Когда нервничаю.

Сейчас, стоя вместе со мной на крыльце, Кэти в самом деле выглядит очень нервной. Она вся как натянутая струна, это настолько очевидно, что с таким же успехом над ее головой могла бы мигать неоновая вывеска «Хотела бы оказаться где угодно, только не здесь».

– Представляю, как сильно тебя огорчило… то, что случилось с Дэвидом. – Она молчит, и я продолжаю: – Прости за вчерашнее. Я ни в чем тебя не обвиняла, просто пыталась выяснить, что это за надпись и кто вывел ее на стекле.

Сделав едва заметное движение головой, она как будто наконец решается посмотреть на меня, но передумывает и снова отворачивается к морю. Попробую поговорить с ней о чем-нибудь посущественнее.

– Малкольм и Мелани – твои дядя с тетей, верно?

– Ага.

Мне вспоминается беспокойное шушуканье Уордов, которое я случайно подслушала на третий день их пребывания в отеле: девочка скучает по отцу и от этого замыкается в себе.

– Кэти, а где твой папа?

Она тяжело вздыхает, но непонятно, от раздражения или от грусти. Чувствуя, что разговор в очередной раз зашел в тупик, я меняю тактику:

– Это ты взяла ключ со стены у стойки?

Она резко оборачивается, и я вижу ее темные глаза, сверкающие из-под капюшона парки.

– О чем вы?

– После того как ночью ты зашла ко мне, в двери остался ключ.

– Что?

– Во сне ты открыла мою комнату.

– Я этого не делала.

– Хочешь сказать, ты не открывала дверь?

– Я не брала этот ваш ключ. – Кэти с вызовом смотрит мне в глаза. – Зачем он мне? У меня свой есть.

– Так и в номер Тревора ты не заходила?

– Что?! – Кэти делает шаг назад и оказывается под проливным дождем. Кажется, она не может поверить в происходящее. – Да с чего вы вообще это взяли? Кто сказал вам такое?

– Никто. Но факт остается фактом, Кэти, я не могла найти ключ до сегодняшней ночи.

– Пусть так, но я тут ни при чем! Поверить не могу, что вы опять обвиняете меня в том, чего я не совершала!

– Я не обвиняю тебя, просто хочу разобраться.

Мне очень хочется ей верить. Она вроде бы говорит правду. Ну или же в ней сидит талант великой актрисы. Но я уже ничего не понимаю. Тревор не сказал, что именно украли из его номера, так что проверить ее слова нет возможности. К тому же как еще ключ мог очутиться в моей двери, если Кэти его не брала?

– Кэти. – Я стараюсь говорить спокойнее. – Тебе ничего за это не будет. Я хочу знать, что произошло, и все. Это ты взяла ключ?

– Господи, да нет же! – выкрикивает она.

Резко срываясь с места, Кэти задевает меня плечом и скрывается за дверью.

Я тоже захожу внутрь, но решаю не догонять убегающую наверх Кэти. Просто снимаю пальто и ботинки и направляюсь к стойке. За ней я вижу наклонившуюся Фиону.

– Фиона, все хорошо?

– Нет. – Она дотрагивается до радиатора. – Мне кажется, у нас какие-то неполадки с бойлером. Ни один обогреватель не работает.

– Давайте проверим.

Мы идем через столовую и кухню в подсобку. Встав у двери, Фиона ждет, когда я наконец открою шкаф с бойлером.

– Ну что? – От холода она обхватывает себя руками. Я тоже чувствую, что отопление не работает. Кажется, дело плохо. – Анна, вы сможете все наладить?

Когда я впервые увидела Фиону, то подумала, что она

Я закрываю дверцу.

– Точно не знаю. Наверное, у нас больше нет топлива. Дэвид говорил, что раз в месяц его доставляют с большой земли, и если оно закончилось, то…

– Мы влипли.

– Можно и так сказать. Пойду посмотрю, как там бак в саду. – Я уже тянусь к задней двери, но вдруг припоминаю кое-что еще. – Кажется, прошлой ночью вы плакали. Все нормально?

– Я не плакала. – Она дерзко смотрит на меня, будто хочет, чтобы я ей возразила. – Анна, а вы когда-нибудь теряли любимых?

Меня настолько поражают ее тон и перемена темы, что первые несколько секунд я и слова не могу сказать. Потом в голове всплывают лица Фредди, Питера и Дэвида.

Наконец я отвечаю:

– Я теряла людей, которые много для меня значили.

– А парня? Парня когда-нибудь теряли?

Выражение ее лица вводит меня в ступор: оно обиженное и в то же время озлобленное. С самого начала тура у Фионы постоянно случаются перепады настроения. То она милая и дружелюбная, то подозрительная и вспыльчивая.

– Теряла ли я когда-нибудь парня… – повторяю я, намеренно растягивая слова, чтобы успеть сообразить, к чему она клонит. Она хочет что-то сказать, но вместо того, чтобы выложить все начистоту, зачем-то юлит и ведет себя глупо. По спине пробегает холодок. Неужели парень Фионы умер? Она на это намекает? – Знаете, я… я рассталась со своим молодым человеком незадолго до того, как переехала сюда.

Фиона язвительно смеется:

– Ну вряд ли вы сильно расстроились.

– В каком смысле?

Я потихоньку начинаю закипать.

– Анна, такие женщины, как вы, могут вообще не переживать о расставании, ведь рядом с ними всегда найдется другой мужчина, который только этого и ждет.

– Не понимаю, о чем вы.

– О вас с Джо.

– Мы с Джо не вместе.

–Пока не вместе.Держу пари, если бы он сделал шаг, вы бы сделали шаг навстречу.

Я отворачиваюсь от задней двери.

– Почему вас так волнует, что между нами происходит?

– Меня это совершенно не волнует.

– Тогда к чему весь этот разговор? Почему вы так злитесь?

– Ну как вам сказать. Последние два года своей жизни я потратила на человека, который, как выяснилось, никогда меня не любил или, по крайней мере, любил не так сильно, как я его.

– Боже мой, Фиона, простите. Я не знала.

Ее губы подрагивают.

– Он просто порвал со мной, и все. Сказал, что никогда на мне не женится, поэтому не хочет больше пудрить мне мозги и давать надежду. Заявил, что для нас обоих будет лучше, если каждый пойдет своим путем. Я пыталась поговорить с ним, пыталась спасти наши отношения, но он и слышать об этом не хотел. Только и твердил: все кончено.

Тяжело вздохнув, она проводит руками по бедрам.

– С тех пор как он меня бросил, я похудела почти на семь килограммов. Я плохо ем, плохо сплю, да и собеседница из меня никакая. Я надеялась, что смогу отвлечься от воспоминаний о нем, если сменю обстановку, но тщетно. Он как будто приехал сюда вместе со мной.

– Простите, – снова говорю я, – кажется, вам через многое пришлось пройти.

Она явно страдает. Это видно по ее глазам. Но я не понимаю, верю ли ей до конца или нет.

– Понимаете, Анна, меня ужасно бесит, что я никак не могу прийти в себя. Меня раздражают всякие мелочи.

– Какие, например?

– Ваш флирт с Джо. Попытки Уордов казаться счастливыми.

– Казаться счастливыми?

– Ой, ну только не говорите, что вы этого не замечали? «Мел, сделай это, Мел, сделай то». Малкольм гнет свое, все время перекрикивает ее, перебивает. Аж смотреть противно.

– Но ведь Мелани выглядит вполне жизнерадостной, разве нет? К тому же она может и поспорить с ним, если нужно. Вот недавно он хотел выйти на прогулку в непогоду, а она наотрез отказалась.

Фиона ухмыляется:

– Вы и правда считаете, что Мелани довольна жизнью? Анна, она лишь играет роль счастливой жены. Фальшь, да и только. Она может снова и снова убеждать себя в том, что у них с мужем все замечательно, но это ложь. Мелани понимает, каков их брак на самом деле, но не хочет смотреть правде в глаза. Почему? Черт ее знает. Наверное, боится остаться одна.

«Как будто ты не боишься», – думаю я. Что еще скрывают мои дорогие постояльцы? Раньше я думала, что неплохо разбираюсь в людях, но теперь уже в этом не уверена.

Когда я наконец-то отпираю дверь в сад, Фиона вдруг показывает на кошачью дверцу.

– А я не знала, что здесь живет кошка.

– Никаких кошек в отеле нет. – Кошачья дверца вся пыльная и грязная, но, когда я трогаю ее ногой, она приоткрывается. – Может, они жили у предыдущего владельца дома, – говорю я, распахивая дверь. – Сейчас тут нет животных…

Порыв ветра заглушает мои слова. Внутрь врывается дождь.

– После вас. – Фиона жестом приглашает меня выйти первой.

Я делаю шаг вперед, но тут же останавливаюсь.

– Нет-нет. После вас.

27

Стив

Стив Лэнг отодвигается от стола, потягивается и громко зевает. За стеклянной стеной кабинета он видит свою помощницу Вики Фрэттон. Она надевает пальто и берет сумочку, затем перекидывает ремешок через голову и сдвигает ее на левую сторону. Заметив на себе взгляд Стива, Вики натянуто улыбается. «Наверняка переживает, что я дам ей еще какое-нибудь поручение», – думает Стив и опускает глаза на фотографию Фредди. Она сделана в день выпуска. Если не считать того фото, где малыш Фредди весь перепачкан печеной фасолью, это его любимый снимок. На нем сын такой счастливый: мантия сползла с плеча, руки подняты вверх, подброшенная над головой квадратная шапочка выпускника расплылась нечетким пятном. Никогда в жизни Стив не гордился Фредди так сильно, как в тот день. Его сын первым из Лэнгов окончил университет и получил диплом. И не просто диплом, а диплом маркетолога, черт возьми.

В кабинет заглядывает Вики:

– Стив, ну я пойду.

Это скорее вопрос, чем утверждение. В ее голосе слышится тайная надежда.

– Да, Викс, иди.

Она улыбается, на этот раз искренне, и машет рукой на прощание:

– И тебе. Не засиживайся тут допоздна.

– Не буду.

Стив ждет, когда за ней закроются двери лифта, затем выдвигает верхний ящик стола и достает мобильный. Положив его на отполированную поверхность из красного дерева, он тянется за фотографией Фредди и кладет ее рядом с ним.

– Ну, сынок, что скажешь?

Стив снова громко зевает, не прикрывая рот. Он уже и не помнит, когда в последний раз нормально спал. Раньше он вполне мог долго держаться на пяти-шести часах сна, но с недавних пор спит всего по два-три. Стив стал часто отрубаться прямо в рабочем кресле, просыпаясь от того, что Вики трясет его за плечо, чтобы напомнить о назначенном телефонном звонке или деловой встрече. Он убеждал себя в том, что это от горя. Он не может уснуть из-за мыслей о сыне, и все. Так оно и было, по крайней мере, сначала. Но теперь, закрыв глаза, Стив видел не Фредди, а кое-кого другого. Женщину.Ту самуюженщину. Она мучает его.

Стив пытался не обращать внимания на сны, на тревогу, которая постоянно его преследует, но это не помогало. Он спрашивал совета у сына.Фредди, как мне поступить? Думаешь, я прав в том, что хочу сделать?Но чем больше он смотрел на снимок покойного сына, тем тяжелее ему становилось. Стив Лэнг всегда был хозяином своих эмоций, однако смерть Фредди стала для него настолько сильным ударом, что он потерял почву под ногами. Проходя через первые стадии горя – шок, отрицание, страх и чувство вины, – он был почти полностью раздавлен, а затем его накрывала злость, и он снова собирался с силами. Сначала Стив ополчился на Фредди, затем на Бога и на ту женщину. Он не мог выместить злобу на сына (ему вообще никогда это не удавалось), Бог его словам не внимал, поэтому ярость Стива обрушилась нанее. Приняв помощь Джима, он, довольный тем, что справедливость скоро восторжествует, стал ждать.

Но с тех пор Стиву начало казаться, что Фредди больше не улыбается ему с выпускной фотографии. Его сын как будто нахмурился, посерьезнел.

Папа, не надо, мне это не нравится,говорят его глаза.

Стив хватается за мобильный, но затем кладет его обратно. Нельзя светить личные данные. Да, может, он отчаялся, но не настолько, чтобы вести себя так глупо. Порывшись в кармане пиджака, он достает одноразовый телефон. В списке контактов лишь один номер. Стив нажимает на него своим коротким указательным пальцем.

После трех гудков Джим наконец снимает трубку:

– Алло?

Он не обращается к Стиву по имени и не представляется сам, но в его голосе слышится удивление. Джим явно в замешательстве. Ведь после той встречи в пабе он очень ясно дал понять, что между ними больше не должно быть никаких контактов, кроме короткого сообщения о выполненном заказе.

– Я… – Стив осекается. Нужно быть осторожнее. Неизвестно, кто может услышать их разговор. – Я хочу отменить заказ.

Тишина.

– Ты слышишь? Я хочу отменить…

– Поздно.

– Но…

– Повторять не буду. Твой заказ уже принят в работу.

– Неужели его нельзя отозвать?

Слыша свой голос, Стив морщится от отвращения. Что с ним? Не так разговаривает владелец многомиллионного бизнеса. Он не должен просить или умолять.

– Нельзя. Там нет мобильной связи. Заказ будет выполнен в течение суток.

– Нет! Я передумал…

Джим бросает трубку. Замерев, Стив неотрывно смотрит на растерянное лицо сына.

28

Анна

Я вытаскиваю измерительную трубку из бака, и она показывает, что топливо на нуле. Мы с Фионой переглядываемся.

– Это плохо, да? – кричит она.

Развевающиеся на ветру волосы бьют ее по лицу. Перед выходом в сад ни я, ни Фиона как-то не додумались вернуться в вестибюль за куртками, и теперь мы обе промокли насквозь.

– Здесь пусто! – кричу я в ответ.

– Мы можем что-нибудь сделать?

– Нет! Идем назад.

Мы бежим мимо деревьев и кустов, окружающих топливный бак. Ветер в спину гонит нас по дорожке обратно к двери. У входа в подсобку я останавливаюсь, завидев в дальнем коридоре низенькую женщину, закутанную в мужскую куртку.

– Анна! – зовет меня Кристин, торопясь нам навстречу. – Вот вы где! Простите, что снова вас беспокою, но у нас произошел небольшой инцидент в общем туалете. – Мы проходим через кухню и столовую в вестибюль. – Не хочется никого обвинять, но я уверена, что последним из уборной выходил Тревор. Кажется, он был не совсем трезв, – добавляет она, переходя на шепот.

Я захожу в кабинку и слышу бульканье. На полу лужа, в унитазе какое-то жуткое месиво из воды, туалетной бумаги и… Господи… Я отворачиваюсь, прикрывая рот рукой. Кто мог сделать такое и просто уйти?

Выйдя в вестибюль, я направляюсь к стойке, чтобы взять ручку и лист бумаги. Когда я вешаю на дверь туалета самодельную табличку «Временно не работает», Кристин с чувством выполненного долга идет обратно на кухню заниматься обедом. Жестом она зовет за собой Фиону, но, когда я собираюсь присоединиться к ним, Кристин задерживает меня.

– Сегодня мы запрещаем вам работать, – говорит она приказным тоном. – Вы и так уже много сделали.

Они уходят, а я стою посреди вестибюля, не зная, чем бы заняться. После вчерашнего просто не могу засесть за чтение или что-то подобное. Непроизвольно мой взгляд падает на окно, где была зловещая надпись, но сейчас передо мной лишь запотевшее стекло. Проверив телефон на стойке регистрации – в трубке снова тишина, – я наклоняюсь под стол и перезагружаю роутер. Тридцать секунд, минута. Я сажусь, включаю ноутбук и с надеждой жду. Интернета по-прежнему нет. Вот блин.

Откатившись на кресле от стола, я слышу обрывки разговора на повышенных тонах. На втором этаже что-то происходит.

У номера Кэти я вижу Мелани. Нахмурившись, она стоит, руки в боки. Когда я подхожу ближе, она делает мне знак остановиться.

– Что происходит? – тихо спрашиваю я.

Мелани качает головой и снова смотрит в открытую дверь:

– Кэти, извини, но я считаю, что неправильно приглашать постороннего мужчину в свой номер.

– А Тревор не посторонний, – огрызается Кэти. – К тому же мыпросто разговариваем.

– Тревор, идите сюда. – Мелани манит его рукой. – Вы же понимаете, что это неприлично.

Несмотря на адресованный мне жест, я все же решаюсь подойти ближе и заглянуть в номер. На кровати сидит Кэти. Ее огромный шерстяной джемпер натянут до самых колен. В кресле у двери расположился Тревор. Откинувшись на спинку и закрыв глаза, он держит в руке бутылку «Боумор». Тревор устало приоткрывает

– Только Кэти меня и слушает, – невнятно бормочет он.

– Ну неправда, – отвечает Мелани. – Мы все бы вас послушали, если бы вы хоть иногда составляли нам компанию, а не гуляли в гордом одиночестве.

Тревор медленно поднимает руку и показывает в мою сторону:

– Она вообще у меня кое-что украла.

– Что я украла, Тревор?

Он с презрением щурится и снова закрывает глаза.

– А вы еще обвиняли в кражеменя!– зло и самодовольно говорит Кэти, грозя мне пальцем. – Какое лицемерие.

На лице Мелани читается возмущение.

– Вот что получается, когда ребенком не занимается отец, – шепчет она себе под нос. – Никакого уважения к старшим.

Затем Мелани говорит уже в полный голос:

– Ну давайте же, Тревор. Пойдемте в ваш номер. Там будете пить сколько душе угодно.

– А ты не имеешь права ему указывать, – встревает Кэти. – Он взрослый человек, который к тому же не делает ничего дурного.

Кэти дерзко смотрит в нашу сторону, и я понимаю, что дело не в разговорах с Тревором, а в желании быть взрослой и самостоятельной. В юности я была такой же, хотела показать, что живу своей жизнью. Вот только я пыталась отвоевать у мамы право убирать свою комнату, когда мне вздумается. Если это мое личное пространство, то почему кто-то должен диктовать мне, как им распоряжаться? Какая маме разница, что там, за моей дверью?

– Ладно, Кэти. – Я слышу, что Мелани пытается скрыть раздражение за дружелюбным тоном. – Поболтаешь с Тревором попозже, а сейчас давай спустимся и чем-нибудь перекусим. Я могу сделать горячий шоколад.

– Мне что, десять?

– Нет, не десять. Ты просто… – Мелани вскрикивает от неожиданности, когда Тревор, пошатываясь, поднимается с кресла. – Тревор, может, вы еще немного посидите, пока Кэти не выйдет из номера?

– Что у вас там происходит, черт возьми? – слышится с лестницы голос Малкольма.

– Малк, все хорошо! – кричит в ответ Мелани. – Тревор уже идет к себе, правда, Тревор?

– А что он забыл у Кэти?

Малкольм мчится по коридору словно разъяренный бык. Тревор отталкивает застывшую в дверях Мелани и убегает прочь. Он влетает в свой номер и с грохотом захлопывает дверь, в то время как миссис Уорд, неуклюже размахивая руками, падает на спину.

Малкольм успевает подскочить к Мелани быстрее меня.

– Мел. – Он приобнимает свою ослабевшую жену. – Мелани, как ты?

– Нет, ну вы видели? – обращается ко мне Малкольм, помогая миссис Уорд подняться. – Видели, как это животное бросилось на мою жену? Я всегда знал, что ему нельзя доверять. Простознал,и все. С самого первого взгляда.

– Малк, пожалуйста, не надо. – Мелани дотрагивается до своего лица. От падения на ее щеке виднеется красное пятно размером с монету в пятьдесят пенсов. – Кажется, он сделал это ненамеренно. Ты просто напугал его своими криками.

– Так это я во всем виноват? – Малкольм отпускает руку жены и изумленно смотрит на нее не веря своим ушам. – Ты обвиняешь в произошедшем меня?

– Я… Я имела в виду…

Заметив, что она с трудом держится на ногах, я приобнимаю ее за талию:

– Мелани, вы сможете дойти до своего номера?

– Я поднялась на второй этаж, чтобы сходить в туалет, и вдруг услышала голоса из номера Кэти. Кто бы мог подумать, что там окажется Тревор…

Тяжело вздохнув, она кладет голову мне на плечо.

– Вам лучше прилечь.

Тем временем Малкольм явно намеревается пойти к Тревору:

– Так просто он у меня не уйдет.

Я уже протягиваю руку, чтобы задержать его, но тут ноги Мелани подкашиваются, и она снова падает на пол. При виде ее темных глаз, отрешенно смотрящих вверх, мне становится не по себе. Все мое тело вдруг пробирает дрожь.

29

Дэни

Дэни Миллер ровно сидит на своей койке, прислонившись спиной к стене и свесив ноги. На противоположной стене висят фотографии. Дэни смотрит на них до тех пор, пока они не начинают плыть перед глазами, словно цветная карусель. В отличие от сокамерницы, над ее койкой нет приклеенных зубной пастой снимков. Дэни не хочется, чтобы мерзкие шлюхи лезли в ее личную жизнь или пялились на ее дочь. Только попробовали бы сказать какую-нибудь гадость про ее малышку, она бы им показала. Глядя на цветные пятна напротив, Дэни сосредоточенно пытается вспомнить лицо своей трехлетней дочурки во всех подробностях, пока наконец не видит как наяву вьющиеся светлые волосы, большие карие глаза, маленький курносый носик и невероятно мягкие щечки. Она представляет свою мать, брюнетку с отросшими седыми корнями, которая наклоняется над розовой кроваткой с балдахином и берет Мэйзи на руки, обнимает и целует. Дэни надеется, что в ее отсутствие мать не будет просить Мэйзи обращаться к ней «мамочка», «мамуля» и тому подобное. Пусть называет бабушкой, бабулей, ба, но только не мамой. Мама Мэйзи – Дэни, и так будет всегда.

Вот почему она все это делает. Не потому, что слетела с катушек, хотя ее вполне устраивает, что другие заключенные так считают. Это гарантия ее безопасности, ведь они десять раз подумают, прежде чем решат до нее докопаться. «Она никогда ничего не добьется». Как много раз ей приходилось слышать эти слова. Когда Дэни была подростком, они ужасно ее бесили, но теперь… что ж… есть вещи, которые нельзя изменить. Но Мэйзи ждет иная жизнь. Мэйзи не такая, как ее мать. Она умненькая и очень-очень красивая. Разумеется, чтобы преуспеть в этом мире, нужны еще и деньги, поэтому, когда Мэйзи исполнится восемнадцать, она получит толстую пачку купюр. Если, конечно, ее засранец-отец не приберет эти деньги к рукам раньше срока. С тех пор как Дэни посадили, она ничего не слышала о Дэле. Наверняка нашел себе нового вора, который будет делать свое дело, лишь бы только Дэл мог закидываться наркотой по четыре раза на дню. Господи, и почему она поверила во всю эту чушь о том, что она его единственная? Сейчас, уже в завязке, она видит Дэла насквозь.

Дэни поднимается с койки, оглядывается, чтобы проверить, нет ли кого поблизости, затем просовывает руку в дырку, которую проделала в своем тонком матрасе, и вынимает оттуда зубную щетку. Она проводит большим пальцем по заостренному концу щетки, там, где пластик оплавился и загрубел. Не Дэни сделала заточку. Она получила ее от той толстухи, которая предложила ей подзаработать деньжат. Дэни прячет щетку себе в лифчик, достает из сумки кофту и, расправив плечи, выходит из камеры с высоко поднятой головой. Это просто работа, говорит она самой себе, идя по коридору. Просто работа, которая приближает

Когда Дэни заходит в камеру и закрывает за собой дверь, заключенная вздрагивает от неожиданности. Книга падает у нее из рук, женщина прислоняется к стене, широко раскрыв глаза от страха. Дэни становится немного легче. Хорошо, что бедолага напугана. Значит, сопротивляться не будет. Не будет давать отпор. Но действовать нужно быстро. А еще надо бы сделать так, чтобы женщина вела себя тихо.

– Ты Донна? – спрашивает Дэни.

Заключенная кивает. Толстая сучка с жидкими волосами, забранными в конский хвост, и огромными сиськами, нависающими над таким же огромным животом. Кажется, у нее совсем нет шеи. Она явно одна из тех, кто целыми днями сидит на заднице, запихивая сосиски в тесте в свой вечно голодный рот.

– Так ты Донна Фаррелл?

Женщина снова кивает. Она хватается за свое пухлое лицо, ее пальцы подрагивают. «Будто подает морзянкой сигнал „помогите же мне, вашу мать“», – улыбаясь, думает Дэни. Но улыбка быстро сходит с ее лица.

– Ты убила двоих человек, – говорит она.

– Я… я…

Взгляд будущей жертвы мечется от своей зловещей посетительницы к двери камеры. Испуг Донны становится заметнее, Дэни видит это и чувствует запах страха, пробивающийся сквозь запах тела и сладостей. Дэни нельзя медлить, ведь Донна может закричать или попытаться сделать ноги.

– А ведь ты могла убить ребенка, – продолжает она. – Моего ребенка.

Разумеется, с ее девочкой такого бы не произошло. Мэйзи никогда не вывозили за пределы Кроули[19], но, произнося эту фразу, Дэни чувствует себя сильной, властной и в праве совершить возмездие.

– Ты села на два года, – говорит она, повторяя чужие слова. – Я получила больше, хотя никого даже пальцем не тронула. Несправедливо, правда? Так не должно быть.

– Не надо, – просит Донна, когда Дэни достает заточку и крепко сжимает ее в руке. – Нет. Не надо. Не делай этого.

Дэни прикидывает, как ей лучше поступить. Если напасть на Донну прямо сейчас, когда ее жертва сидит в углу, сжавшись в огромный толстый комок, та может дать сдачи или даже вырвать у нее оружие. Надо, чтобы Донна поднялась с койки, тогда пырнуть ее куда-нибудь в уязвимое место будет гораздо проще – если, конечно, все уязвимые места на ее теле окончательно не заплыли жиром.

– Встань, – приказывает она. – Встань с койки.

Донна подчиняется. Она выползает из угла и поднимается на ноги. Когда она поворачивается к Дэни, то делает глубокий вдох, ее грудь вздымается, но крик не вырывается из приоткрытых губ. Сначала его подавляет рука Дэни, затем – длинное пластиковое острие, которое, пройдя сквозь одежду, вонзается в плоть.

С силой закрыв рот Донны, Дэни прижимает ее голову к стене. Ноги женщины подкашиваются, и она оседает на пол.

– Ничего личного, – говорит Дэни, вытаскивая из живота Донны заточку и отшатываясь назад. Кровь хлещет из раны и стекает по ногам жертвы.

Дэни снимает усеянную красными брызгами кофту и заворачивает в нее самодельное оружие. Затем берет с полки одну из кофт Донны и напяливает ее. Из-за разницы в размерах Дэни просто утопает в ней, но все же одобрительно кивает и выходит из камеры.

Иногда ты просто должен сделать то, что должен.

30

Стив

Стив Лэнг в одиночестве ест пиццу на диване перед телевизором, когда на столике рядом вдруг вибрирует мобильник. Оторвавшись от сериала (там идет одна из его самых любимых сцен в «Клане Сопрано», та, где Тони ночью сидит у дома с огнестрелом в руках, чтобы защитить семью от медведя), Стив кладет кусок пиццы с пеперони обратно в коробку. Он облизывает пальцы, вытирает их салфеткой и тянется за мобильным.

«Это кто-то из приятелей», – думает он. Но экран пуст, новых сообщений нет. Глубоко вдохнув, Стив с ужасом достает тот самый телефон. Тяжелая, жирная пицца колом встает внутри.

На экране высвечиваются всего три слова, но от них Стиву становится настолько дурно, что его рот наполняется желчью и кусочками непереваренной еды.

Ваш заказ выполнен.

Все кончено. Справедливость наконец восторжествовала. Донна Фаррелл, водитель грузовика, которая уснула за рулем и убила его сына, мертва.

Часть третья

31

Анна

После того как Мелани пришла в себя, мы с Малкольмом помогли ей дойти до номера и уложили в постель. Видя, как она, бледная и ослабевшая, молча лежит на кровати, я старалась не поддаваться панике. Из-за трагедии с Дэвидом мне было страшно, что, если ей станет хуже, мы потеряем и ее. Казалось, застывшая в дверях Кэти тоже не на шутку испугалась. Она без конца просила прощения за то, что пригласила Тревора к себе, и в конце концов разрыдалась. Малкольм принялся успокаивать ее, а я тем временем дала Мелани немного воды и шоколадку, которую нашла в ее рюкзаке. Мне доводилось видеть, как во время еды миссис Уорд нехотя изучает содержимое тарелки, и это выглядело так, словно она привередничает. Однако, взяв Мелани за руку, я почувствовала, насколько тонкое у нее запястье. Минут через десять или около того ее щеки наконец-то снова порозовели, и, когда она прикрикнула на суетящегося Малкольма, который принес ей еще одно одеяло, стало окончательно ясно, что с ней все будет хорошо.

– Анна, вы как? – спрашивает Малкольм. – Выглядите не очень.

– Все в порядке, – отвечаю я, но тут же предательски зеваю.

Мелани слегка приподнимается на локте:

– Поспите немного. Мы договорились, что вы сегодня отдыхаете.

– Но скоро уже обед.

– Мы оставим вам что-нибудь.

– Скорее всего, у нас будет только суп, – встревает Малкольм и быстро добавляет: – Не то чтобы я жаловался, конечно.

– Хорошо. – Я перевожу взгляд на Кэти. Она сидит в кресле у двери, обхватив колени руками. Ее глаза до сих пор красные от слез, но, к счастью, сейчас она уже не плачет. Я встаю с кровати и снова обращаюсь к Малкольму: – Вы же не станете затевать с Тревором конфликт после сегодняшнего недоразумения?

– Да куда ему, – иронично говорит Мелани.

В своей комнате я даже не трачу времени на переодевание. Просто запираюсь, валюсь на кровать и поворачиваюсь на бок лицом к двери. Со смерти Дэвида прошло меньше суток, я ужасно устала, и морально, и физически, но все равно никак не могу уснуть. Только лежу и жду, что дверная ручка вот-вот повернется и кто-нибудь распахнет дверь. Разумеется, я понимаю, что это невозможно. Все ключи – и оригинальные, и запасные – лежат у меня в кармане. Но все же прошлой ночью кто-то смог отпереть мою комнату, и я почти

Кто бы это ни был, он мечтает отомстить за аварию. Хочет, чтобы я страдала.

Я готова во все горло прокричать:«Простите меня за тот день! Простите, что убила их. Мне так жаль, что они погибли. Если бы я только могла вернуть их. Отмотать время назад. Я сделала бы все, лишь бы они были живы. Я…»

Внезапно меня осеняет.

Нет, этот человек не хочет, чтобы я страдала. Не хочет, чтобы я просила прощения. Он жаждет моей смерти. Подталкивает меня к самоубийству. Только это его утешит.

Я утыкаюсь лицом в подушку, но Фредди и Питер так и мелькают перед глазами.

Что, Анна, пытаешься уснуть после всего того, что ты натворила?

Зажимаю уши руками, но все равно слышу:

Ты сделала это, Анна, ты разрушила наши жизни.

Я качаю головой. Мне так жаль. Вот бы той аварии не было. И вы бы не умерли.

Однако мы умерли, Анна…

Я хватаюсь за подушку, прижимаю мягкую белую ткань наволочки к лицу, чтобы хоть немного заглушить судорожные рыдания. Пусть все это кончится. Пожалуйста, пожалуйста, хватит.

Я плачу. В горле начинает саднить, мне становится тяжело дышать. Швырнув подушку в другой конец комнаты, я ожесточенно колочу по матрасу. Колочу до тех пор, пока наконец не падаю на кровать, совсем выбившись из сил. Свернувшись калачиком, я неподвижно лежу, дыхание то и дело сбивается, сердце бешено стучит. Мои глаза открыты, но я ничего не вижу. Ни на что не смотрю. Просто пялюсь в пустое пространство между кроватью и шкафом. Пространство между мной и всем остальным миром.

Я лежу, глядя в никуда, до тех пор, пока мое правое плечо вдруг не начинает ныть. Я стараюсь не думать об этом. Вот бы лежать так вечно, без всяких чувств, без движений. Но боль нарастает, она впивается в мои мышцы и кости, а внутренний голос все громче и громче твердит:отомри, тебе нужно повернуться на другой бок.

Краем глаза я замечаю, что экран моего мобильника, лежащего на прикроватной тумбочке, горит зеленым. Хватаю телефон, случайно сбивая на пол стакан с водой. Но нет, никаких сообщений или пропущенных звонков. Только уведомление от «Самсунг Хелс»[20] о том, что на этой неделе я не выполнила свой план по двигательной активности. В правом верхнем углу экрана по-прежнему нет значков мобильного сигнала и доступа к интернету. Я выдвигаю ящик тумбочки, чтобы убрать телефон куда подальше, и вдруг вижу внутри то, чего не было там в прошлый раз. Эта вещь абсолютно точно не моя.

Надев резиновые перчатки, Джо склонился над унитазом. В одной руке он держит вантуз, в другой – разогнутую вешалку для одежды. Пол уже вытерли от воды, а вот засор, судя по всему, устранить пока не удалось. Джо мельком смотрит на меня через плечо и резко кивает головой:

– Наверное, вам будет лучше прийти, когда я здесь закончу.

– Мне не нужно в туалет. У вас найдется время для разговора?

Он хмурится:

– А подождать это не может?

– Боюсь, что нет.

– Ладно. – Выпрямляясь, он тяжело вздыхает. – Скоро буду, только приведу себя в порядок.

Я показываю в сторону гостиной:

– Подожду вас там.

Через пять минут Джо появляется на пороге комнаты. Рукава его рубашки все еще закатаны, но перчатки он снял.

– В чем дело?

Он садится в кресло напротив и подается вперед.

Я разжимаю руку.

– Случайно, не ваше?

Джо бросает взгляд на мою ладонь, где на листке бумаги лежит вытянутая пластиковая трубочка с колпачком.

– Это же шприц.

– Да, я знаю. В инструкции написано, что в нем инсулин.

– Инсулин? – Джо вытаскивает из-под шприца сложенную бумажку, читает и тут же меняется в лице. – А это вы видели?

Он указывает на фразу, выделенную ярко-желтым маркером:

Может привести к летальному исходу.

Разумеется, видела. Обнаружив это, я с ужасом захлопнула ящик. Очередное послание от моего мучителя. Очередное напоминание о том, что он хочет моей смерти.

– Где вы его нашли? – спрашивает Джо.

– Это ваше?

– Что? Нет. – Он смотрит на меня с искренним недоумением. – Я пользуюсь кассетами. Помните, вы же сами видели коробочку, когда убирались в моем номере?

– Да, но я подумала, что у вас могут быть и инсулиновые шприцы.

– Нет. – Он качает головой. – Никогда ими не пользовался. Так где вы его нашли?

– В своей комнате. В прикроватной тумбочке. Он был завернут в инструкцию.

Джо задумчиво поглаживает бороду, слегка дергая за жесткие волоски:

– И раньше его там не было?

– Нет. Совершенно точно не было. – Я показываю на листок бумаги, который он держит в руках. – Разве это нормально, что фраза про летальный исход вот так выделена цветом?

– Лично я с таким раньше не сталкивался. – Он снова смотрит на надпись. – Этих слов не было здесь изначально, они написаны ручкой. Посмотрите, чернила просочились на обратную сторону. Не понимаю, зачем кому-то понадобилось так делать, если только… Это шприц Кэти, да?

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Ну просто мне кажется, что близкие могли бы написать подобное для подростка, чтобы он помнил об опасности передозировки инсулином. Мои родители, например, вечно пилили меня, как важно проверять уровень сахара и держать под рукой шоколадный батончик всякий раз, когда я уезжал на экскурсию с классом.

Я пытаюсь понять, что чувствует Джо на самом деле. Кажется, его по-настоящему поразила моя находка, но средства от диабета есть только у него – во всяком случае, у остальных постояльцев я их не видела.

– Ну да, вы правы, логично предположить, что это шприц Кэти. Ведь других посторонних в моей комнате не было.

«Насколько мне известно», – думаю я.

– Вы имеете в виду ее вчерашнее ночное хождение?

– Да. Но если это шприц Кэти, получается, что она проникла ко мне в комнату, открыла ящик, положила туда шприц и инструкцию к нему, а затем отошла обратно к двери.

Джо пожимает плечами:

– Что ж, вполне возможно. Помните, я рассказывал, как выносил мусор во сне?

Я помню его рассказ, но мне все равно не верится, что Кэти могла это сделать.

– Так что вы собираетесь предпринять? – продолжает

Наш прошлый разговор с Кэти на эту тему прошел не очень хорошо.

Я качаю головой:

– Нет. Во всяком случае не сейчас. Для начала заглянем в медицинские анкеты.

Мы с Джо идем в вестибюль. Он ждет у стойки, пока я ищу в ящике стола папку с информацией о постояльцах. Во время оформления поездки на Рам лондонский турагент попросил наших будущих гостей заполнить и подписать медицинские анкеты, а затем отправил их нам. Дэвид говорил мне, что лучше иметь бумажную версию документов на случай проблем с интернетом. Да уж, на этот счет он точно оказался прав.

Найдя папку, я просматриваю анкеты. Первым идет бланк Тревора. Он поставил крестики напротив всех основных заболеваний – астмы, гипертонии, диабета, сердечных патологий, – а также вычеркнул вопрос «Были ли у вас какие-нибудь другие серьезные заболевания?». Графа для указания принимаемых лекарств не заполнена. Следующим идет Малкольм, у него отмечена гипертония, у Кристин – рак в графе «История болезни» и проблемы с щитовидной железой в графе «Текущее состояние», у Мелани – анемия (что объясняет ее слабость и плохой аппетит), у Джо – диабет. У Кэти и Фионы не указано никаких серьезных заболеваний и назначенных лекарств.

– Ну что? – спрашивает Джо.

Я молчу и еще раз пробегаю глазами по анкетам. Из всех постояльцев диабет есть только у Джо, но зачем ему лгать о том, что это не его шприц? Если только… Меня пробирает дрожь.

– Ну? – снова спрашивает Джо.

Вынув руки из карманов, он скрестил их на груди. Его взгляд вдруг стал очень пристальным.

Я делаю над собой усилие и смотрю ему прямо в глаза.

– Да, это шприц Кэти, – вру я. – Вы были правы. У нее тоже диабет.

32

Мохаммед

Голоса и смех, раздающиеся в коридоре центра реабилитации, наталкивают Мохаммеда на горькие мысли о том, что теперь он хотя бы не видит чужих посетителей в своей палате. Это было самой настоящей пыткой – ждать и в то же время бояться, что на пороге вот-вот появится его девушка. Сначала он попросил родителей сказать ей, чтобы она не приходила, потом, когда ему вернули телефон, написал об этом сам.

Он долго составлял текст (ведь времени у него было более чем достаточно) и в результате отправил сообщение:

Пожалуйста, не навещай меня. Я много думал о нас и пришел к выводу, что у наших отношений нет будущего. Я никогда не женюсь на тебе. Прости, но с этим уже ничего поделаешь.

Мохаммеду было ужасно тяжело писать такие жестокие слова, но ему пришлось уколоть ее, ударить в самое больное место, чтобы она сама отвернулась от него. Его девушка сразу же ответила:

Я знаю, что на самом деле ты не разлюбил меня. Все дело в аварии, да? Меня не пугает то, что ты не можешь ходить. Я по-прежнему люблю тебя и хочу быть рядом с тобой.

Он заплакал, но все же напечатал в ответ:

Но я больше не люблю тебя. Я встретил другую. Мы познакомились на работе. Это продолжается уже не первый день, и, если ты придешь ко мне, вы можете случайно пересечься.

Разумеется, он врал. Его девушка продолжала писать ему, настаивать на встрече. В конце концов Мохаммед заявил, что, если она придет, он попросит вышвырнуть ее вон, что он уже не тот, кого она полюбила, и ей придется смириться с этим (по крайней мере, хоть тут он не солгал). В итоге она все же сдалась. Сказала, что понимает его чувства и будет ждать, если он вдруг передумает. От этих слов он снова заплакал.

33

Анна

Малкольм угадал: на обед сегодня хлеб и суп. Все оказалось довольно вкусным, но я попробовала совсем немного. Когда Кристин выглянула из дверей столовой и позвала нас есть, я все еще просматривала документы. Я сказала Джо, чтобы он шел без меня, но он отказался и подождал, пока я закрою ящик с анкетами и уберу ключ в карман. Сейчас мы обедаем за одним столом, Джо болтает с Мелани, сидящей напротив, и, кажется, совсем не замечает, как я нервно вздрагиваю каждый раз, когда он задевает меня локтем. Мне хотелось бы верить ему, но, судя по медицинским бланкам, диабет есть только у него. Зачем кому-либо другому держать при себе инсулиновый шприц? Это очень странно. Я не понимаю, можно ли в полной мере доверять анкетам. Ведь есть вероятность, что один из постояльцев скрыл правду. Может, диабет есть еще у кого-то, и этот кто-то решил не указывать свой диагноз. Но почему? Неужели мой тайный недоброжелатель заранее планировал подкинуть мне шприц вместе со зловещей инструкцией? Вдруг я просто не хочу верить в то, что Джо преследует меня? Я считаю его хорошим человеком, но так ли это на самом деле? Надо бы спросить его, знает ли он Фредди и Стива. Если Джо и естьмой мучитель,я уверена, что пойму это по его глазам, как только назову их имена. Я оглядываюсь по сторонам. Кроме Тревора, который не выходил из своего номера после случая с Кэти, все остальные гости спокойно обедают. Меня охватывает тревога. Я хочу прояснить ситуацию, но сердце колотится так сильно, что готово выскочить из груди.

– Послушайте, Джо.

Все происходит словно в замедленной съемке. Джо отвлекается от разговора с Мелани и поворачивается в мою сторону.

Я продолжаю:

– Вы знаете Фредди Лэнга?

Пару секунд он задумчиво хмурится, и от ожидания меня начинает мутить.

– Нет. Что-то не припоминаю, – уверенно отвечает он и снова смотрит на Мелани. – Так о чем мы…

– А Стива Лэнга или Питера Кросса знаете? – Мой голос неестественно дрожит, и гости, сидящие на другом конце стола, оборачиваются. – Джо, эти имена вы не припоминаете?

– Нет. – Он начинает раздражаться. – Да и с чего бы мне…

Вдруг дверь в столовую с грохотом распахивается. Держа в руке ту самую бутылку виски, Тревор проносится мимо нас, с силой пинает дверь на кухню и врывается внутрь.

– Тревор! – Кристин вскакивает с места. – Осторожнее, там продукты…

Но ее почти не слышно из-за звона металлической посуды, которая ударяется о стены, и бьющегося стекла.

– Тревор!

Джо первым подбегает к двери в кухню, открывает ее и тут же замирает на месте. Бегущий следом Малкольм врезается в него и пытается протиснуться внутрь, но Джо лишь заслоняет дверной проем рукой. Привстав на цыпочки, я заглядываю

– Где они?

Тревор подходит к буфету и сметает с полок стеклянную посуду. Фужеры для вина, бокалы для бренди, виски и коктейлей разлетаются по кухне и со звоном бьются о кафель, стены и мебель.

Я в ужасе смотрю за тем, как он с остервенением выдвигает один из ящиков, достает оттуда поддон со столовыми приборами и вытряхивает из него ножи, вилки и ложки.

– Тревор, прекрати! – кричит Джо, уворачиваясь от летящей в нашу сторону сковородки.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, Тревор распахивает дверцу холодильника. Он начинает швырять продукты на пол и топтать их ногами.

Из моей груди вырывается вопль:

– Только не продукты!

Но Тревор хватается за холодильник и с силой тянет его на себя. Холодильник валится вперед и с оглушительным грохотом падает прямо перед духовкой, образуя своеобразную баррикаду.

– Малкольм, помоги! – кричит Джо, осторожно обходя разбитую посуду. Тот пробирается к нему. Кряхтя от напряжения, они пытаются поднять холодильник.

Тем временем Тревор идет к морозилке.

– Тревор! Пожалуйста, остановитесь! – прошу я. – Нам нужно беречь продукты.

Он не обращает на мои слова ни малейшего внимания и открывает морозилку, бормоча себе под нос что-то о пропаже. Джо подходит к нему, подняв руку в знак примирения.

– Тревор, дружище, не знаю, что ты ищешь, но, может, мы вместе…

Не дав Джо закончить, Тревор бросается на него с кулаками и бьет в челюсть. Тот отшатывается назад и падает как подкошенный, ударяясь головой о холодильник.

Кристин, Фиона и Мелани окружают меня, силясь разглядеть, что происходит. Они в один голос кричат Тревору, чтобы тот успокоился. В то время как я оборачиваюсь и прошу их отойти, Малкольм приседает, словно регбист, который готовится к захвату, и бросается на Тревора. Для своего возраста он удивительно быстро двигается. Плечом Малкольм бьет дебошира в живот. От удара Тревор пятится назад, в подсобку. Теряя равновесие, он со всего маху валится на холодный кафель. Секунду или две он тихо лежит на полу, тяжело дыша, а затем с жутким ревом переворачивается на бок, чтобы встать. Однако Малкольм опережает его, захлопывает дверь и запирает ее на щеколду.

– Малкольм, так нельзя!

Я пытаюсь пройти сквозь учиненный Тревором беспорядок к запертой двери, но Малкольм не пускает меня. Тем временем Джо с трудом поднимается на ноги.

– Малкольм, – продолжаю я, – нельзя просто запереть Тревора там, он же не зверь.

– Так пусть тогда ведет себя по-человечески.

– Он пьян и не осознает, что делает.

Малкольм скрещивает руки на груди:

– Ну вот и остынет там немного.

– Выпустите его!

– Сначала Тревор толкнул мою жену, теперь напал на него. – Малкольм машет в сторону потирающего челюсть Джо. – Если мы выпустим Тревора, кто станет следующей жертвой? Я? Кристин? Кэти? Дело может закончиться серьезной травмой. – Он берется за щеколду. – Ну что, Анна, рискнете? Да или нет?

Я перевожу взгляд с Малкольма на столпившихся в дверях Кристин, Фиону и Мелани, потом на Джо. Он как-то странно и многозначительно покачивает головой.

– Так что? – спрашивает Малкольм. – Вы готовы подвергнуть всех нас опасности?

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Я не собираюсь никого подвергать опасности. И не надо решать за меня, что мне делать. Пожалуйста, давайте пройдем в гостиную. Кстати, Малкольм, – обращаюсь я к мистеру Уорду, облокотившемуся на дверь подсобки, – вас это тоже касается.

Кэти, Джо и Фиона сидят на диване у камина. Фиона стирает полотенцем кровь с лица и шеи Джо, а Кэти потрясенно смотрит на них. Я пересекаюсь с ней взглядом.

– Кэти, ты в порядке?

Она натягивает на голову плед, покрывающий ее плечи.

– Да, в порядке.

На самом деле это явно не так. По ее лицу я вижу, что она напугана и сбита с толку. А вот Малкольма состояние племянницы, кажется, не особо волнует. С тех пор как мы перешли в гостиную, он постоянно расхаживает туда-сюда, не обращая внимания на просьбы жены успокоиться и присесть.

Когда я встаю и откашливаюсь, все постояльцы разом затихают. Такое чувство, будто сам отель затаил дыхание в ожидании моих слов.

– После инцидента на кухне я хотела заверить всех вас в том, что серьезно отношусь к вашей безопасности. К сожалению, поведение одного из гостей…

– Да говорите как есть, чего уж там, – резко прерывает меня Малкольм. – Поведение Тревора.

– Тревора, который по-прежнемузапертв подсобке, – твердо отвечает ему Фиона.

– Да, но только до окончания нашего собрания, потом нужно будет зайти к нему, – говорю я. – Уверена, как только Тревор протрезвеет, он сам ужаснется тому, что сделал.

Малкольм весь надувается:

– Вы правда считаете, что с этим человеком можно вести какой-то нормальный диалог?

– Почему нет?

– Да потому что он опасен! Толкнул мою жену, ударил Джо, испортил бо́льшую часть продуктов. И вы еще хотите его выпустить? Он, чего доброго, может и отель поджечь!

– Давайте оставим Тревора в подсобке до тех пор, пока не подоспеет помощь, – предлагает Кристин.

Фиона приподнимает брови:

– И сколько, по-вашему, нам ждать? День? Два? Неделю? И что же, все это время держать его под замком? Он просто перебрал с виски, и ему сорвало крышу. Даже полиция задержала бы его за такое не больше чем на сутки.

– Никто и не собирается держать его под замком целую неделю, – говорю я. – И мы не полиция.

Джо закидывает ногу на ногу:

– Анна, а как долго на острове длятся такие бури? Ну, в это время года?

– Если честно, не знаю. Я живу здесь всего десять дней.

Малкольм, все это время бродивший из стороны в сторону, вдруг останавливается.

– То есть вы работаете в отеле меньше двух недель? Когда вы собирались сказать нам об этом?

– Вот только что сказала.

– Господи, Малкольм, – встревает Мелани. – Может, дашь ей договорить?

– С чего бы? Она же не понимает, что делает.

– Да и вы тоже, – отвечает Фиона. От возмущения у нее уже покраснела шея. – Вы что, бывший полицейский или тюремный охранник?

– Вообще-то я профессор психологии. Я вижу людей насквозь, а этот человек…

– Пожалуйста, остановитесь! – Я поднимаю руки. – Так мы ничего не решим.

– Думаю, нам нужно проголосовать, – говорит Малкольм.

– Проголосовать?

– Ну да. Оставить Тревора под замком до тех пор, пока шторм не стихнет, или нет.

Я качаю головой:

– Нет. Это даже не обсуждается.

– Мне очень жаль, но я, наверное, все же соглашусь с Малкольмом, – слышится голос Кристин. – Давайте проголосуем.

Я смотрю на Джо

– Ладно, так и быть, проголосуем, – решительно говорю я. – Кто считает, что надо оставить Тревора в подсобке?

Малкольм поднимает руку. Он мельком смотрит на Мелани, и она голосует за. Поверить не могу. Я была готова побиться об заклад, что она выскажется против. После легкого толчка локтем Кэти тоже голосует «за».

Фиона приподнимает руку:

– Я не голосую. Просто хочу задать вопрос.

– Только если он касается Тревора.

– Да, касается. В подсобке нет водопровода. Как он будет есть и пить? И, раз уж на то пошло, как ему справлять нужду?

– Там есть кошачья дверца, – отвечает Кристин. – Можем через нее передавать ему воду и еду.

– Но в туалет через дверцу не сходишь.

– Мисс Гардинер, если вы намекаете на то, что нам придется выпускать Тревора в туалет, то этого мы делать не станем, – резко заявляет Малкольм. – Там есть ведро. Пусть туда и ходит.

– Вы серьезно?

Мне становится тревожно. Уже трое высказалось за то, чтобы запереть Тревора. Я проголосую против, Джо и Фиона тоже. Если Кристин присоединится к нам, весь этот нелепый фарс наконец закончится. Я смотрю на нее и улыбаюсь:

– Кто-нибудь еще хочет проголосовать за?

Кристин поднимает на меня глаза. Все внимание приковано к ней, но она выглядит на удивление спокойной.

– Простите. Мне не очень нравится позиция мистера Уорда, но ради нашей общей безопасности я все же проголосую за то, чтобы оставить Тревора под замком, пока погода не наладится.

Малкольм победоносно поднимает сжатую в кулак руку:

– Четверо. Все, мы в большинстве.

Мое сердце как будто сейчас остановится. Мы не можем так поступить. Кто знает, как долго будет бушевать шторм? Фактически все это время Тревор будет находиться у нас в плену.

– У меня есть еще одно предложение, – быстро говорю я. – Давайте снова проголосуем и решим, не будет ли лучше запереть Тревора в домике.

– В домике Гордона? – уточняет Малкольм.

– Да.

– Но он же закрыт?

– Мы как-нибудь проникнем внутрь.

– А как туда попадет Тревор? Вы что, его за ручку поведете? Думаете, он так просто на это согласится?

Глядя на огонь в камине, Джо что-то тихо бормочет.

– Простите, – обращаюсь я к нему. – Что вы сказали?

Не поворачивая головы, он отвечает, уже чуть громче:

– Анна, вы не можете так поступить.

Меня одолевают сомнения. Что мне делать? Пренебречь голосованием? Отпустить Тревора, чтобы он снова закрылся в номере наедине с очередной бутылкой виски, и гадать, когда он выйдет и что учинит в следующий раз? Или попросить кого-нибудь собрать его вещи и велеть Тревору уйти в надежде, что он сам отыщет домик Гордона? Но по дороге с ним может случиться все что угодно, и мы об этом даже не узнаем. А ведь я несу равную ответственность за всех гостей. Однако если я отпущу его, остальные могут взбунтоваться. Я поворачиваюсь к постояльцам и обвожу взглядом их встревоженные лица. Гости ждут моего ответа. Придется сделать вид, что я повинуюсь желанию большинства, хотя бы до тех пор пока Тревор не протрезвеет. Тогда я выпущу его и придумаю что-нибудь в свое оправдание.

– Простите, Джо, – отвечаю я. – Большинство проголосовало за. Тревор останется в подсобке.

34

Я выхожу наружу и словно попадаю в самый эпицентр шторма. Ливень хлещет меня по лицу, а стремительные порывы ветра так и норовят впечатать в только что закрытую парадную дверь. Я пригибаюсь и обегаю гостиницу, пока наконец не останавливаюсь у двери, ведущей из подсобки на улицу. Задняя часть дома защищена от ударов стихии лучше, чем фасад, ведь сарайчики, садовые деревья и кусты закрывают ее от непогоды.

– Тревор?

Я тихонько толкаю кошачью дверцу, готовясь убрать руку на случай, если она вдруг захлопнется. Затем толкаю немного сильнее и открываю ее до конца. Стоя на коленях, я чувствую, как капли дождя просачиваются сквозь тонкую ткань моих джинсов и начинают холодить кожу. Внутри я вижу Тревора.

Он сидит спиной к двери на кухню, обхватив колени руками и опустив голову. Слышится тихий стон.

– Тревор, это Анна, администратор гостиницы. Хотела проверить, как вы.

Стон становится громче.

– Тревор, мне очень жаль, что так вышло, но мы не будем держать вас там вечно. Только до тех пор, пока вы не успокоитесь и не протрезвеете. Нельзя же громить все на своем пути и нападать на людей с кулаками.

Губы Тревора шевелятся, он что-то бормочет, но я не могу разобрать его слов.

– Можете повторить чуть погромче?

Я наклоняюсь, чтобы лучше его слышать.

Язык Тревора по-прежнему заплетается, но мне все же удается понять, что он говорит.

– Кто-то украл мое лекарство.

– Какое лекарство?

– Мое лекарство! – Он вскакивает на ноги и бросается ко мне. Кошачья дверца захлопывается, дверь начинает дрожать, когда Тревор наваливается на нее всем телом. – Откройте! – вопит он, дергая ручку вверх-вниз. – Выпустите меня! Выпустите!

Я отшатываюсь, надеясь, что дверь выдержит его напор. Мне очень хочется убежать, но я держу себя в руках. Просто стою и терпеливо жду.

Кажется, что это уже никогда не прекратится, но вот Тревор затихает, и я слышу лишь, как стучит по брусчатке дождь, воет ветер и бурлит в водосточном желобе вода. Я оборачиваюсь, срываю с куста ветку и пытаюсь открыть ей кошачью дверцу. Тревора нигде не видно. Он отошел от двери. Я наклоняюсь и смещаюсь чуть правее, чтобы получше рассмотреть левый угол комнаты, где стоят стиральные машины и сушилки, но тут ветка соскальзывает с дверцы, и она с грохотом захлопывается.

– Тревор! Скажите мне, что это за лекарство.

Я снова тянусь к дверце, но резко отдергиваю руку, испугавшись крика чайки. Дождь стекает с волос на лицо, мокрые джинсы и куртка липнут к телу.

– Оно было в шприце?

Я толкаю дверцу до конца. Но рядом с сушилками Тревора нет, он…

Вдруг его лицо возникает прямо напротив моего. Я вскрикиваю от неожиданности и отползаю назад, скользя по мокрой от дождя плитке.

– Отыщите мое лекарство, – говорит Тревор.

– Да какое?!

Он пристально смотрит на меня и невнятно бормочет какое-то название.

– Тревор, повторите. Скажите еще раз.

Тяжело вздохнув, Тревор набирает полную грудь воздуха и зажмуривается.

Через секунду он открывает глаза и произносит:

– «Валиум»[21].

Если не считать вони, исходящей от испорченной еды и несвежей одежды, номер Тревора

Лекарство наверняка затерялось где-то в рюкзаке. Я откидываю верхний тканевый клапан, ослабляю завязки и заглядываю внутрь. Сверху лежит пакет, в который, как я думаю, Тревор убирает свои грязные вещи. Ниже виднеется стопка чистой и идеально сложенной одежды. Я аккуратно кладу ее на кровать и возвращаюсь к рюкзаку. Дальше на очереди бинокль, компас, карта шотландских островов и какой-то тяжелый скрученный кусок ткани, завязанный кожаным шнурком. Я осторожно развязываю его и вижу перед собой набор ножей. В ячейки вставлены пять ножей с деревянными ручками и длинными острыми лезвиями. Все на своем месте, кроме одного. Положив набор на кровать, я продолжаю искать таблетки. Влагоустойчивые спички, туго свернутый спальный мешок, несколько черных пакетов, аптечка, фляга с водой, консервы, моток проволоки, острый кусок металла, похожий на наконечник копья, фонарик, консервный нож, набор для шитья, веревка, вата, солнцезащитный крем и вазелин. А еще портативная газовая плитка и газовый баллон к ней. В жизни не видела ничего подобного. Тревор как будто собирался не в отель с удобствами, а в поход.

Я прощупываю подкладку рюкзака, проверяю боковые карманы, расстегиваю самые маленькие кармашки, но таблеток нигде нет. Обыскиваю всю аптечку вдоль и поперек, но там их тоже нет. Смотрю под кроватью, в ящичках и мусорном ведре. Без толку.

Окинув номер взглядом в последний раз, я начинаю складывать вещи Тревора обратно в рюкзак, но останавливаюсь, как только беру в руки набор ножей. Куда мог деться недостающий нож?

По затылку и спине бегут мурашки. Кто-то следит за мной. Я оборачиваюсь, готовая увидеть в дверях своего мучителя.

Но там никого нет.

Вечная память

Памяти

Ахтар Бегюм

В этот день вспоминаю свою подругу Ахтар (1990–2012).

Ахтар, о такой подруге, как ты, можно только мечтать.

Я очень скучаю по твоей улыбке.

Для меня ты всегда будешь самой прекрасной.

До тебя все никак не доходит, да, Анна? Твоя одержимость гостями – этими тупыми баранами – почти вытеснила муки совести. Нельзя отмахиваться от чувств, Анна. Признай свою вину. Мне не хотелось делать это снова, не хотелось вмешиваться и вершить чью-то судьбу своими руками. Мне хотелось, чтобы ты ушла тихо и спокойно. Просто легла, закрыла глаза и покинула этот мир. Мой план был идеален, но теперь он сорван. Ты все испортила. Ты очень сильно меня злишь. Почти так же, как злила моя мать.

35

Анна

Когда я вернулась в отель после разговора с Тревором, то первым делом услышала, как кто-то подметает пол, звеня осколками стекла и тихо вздыхая. Это Мелани и Кристин пытались устранить учиненный в кухне беспорядок. Почти все, что Тревор выбросил из холодильника, уже было не спасти. Даже молока не осталось, ведь он раздавил последнюю бутылку. Из продуктов уцелело немногое: несколько больших упаковок макарон, мешок картошки, томаты в собственном соку, рыба, мясо, мука, специи, а также содержимое морозилки. Наверное, у меня был весьма ошарашенный вид, потому что Мелани заявила: ужин они с Малкольмом приготовят сами. Я не стала возражать и решила хотя бы помочь с уборкой. Еще где-то с полчаса дверь подсобки жутко дрожала, когда Тревор пытался ее выбить, требуя, чтобы его выпустили. Мне было очень тяжело это слушать, но, поскольку Кристин и Мелани проголосовали за то, чтобы оставить его под замком, я не могла открыть щеколду. Спустя пару часов кухня почти приняла свой прежний облик.

Как только мы закончили с уборкой, Мелани выгнала нас с Кристин вон, и мне ничего не оставалось, кроме как уйти к себе. Кристин приглашала меня поиграть с ней в короткие нарды, но я отказалась и все же поднялась в свою комнату. Я не могла ни спать, ни читать, ни отдыхать, просто пряталась там, пока Малкольм не позвал всех ужинать.

Сейчас в столовой царит довольно напряженная атмосфера. Кажется, сидящие на другом конце стола Фиона и Джо делают вид, что для них меня больше не существует. Фиона смотрит в сторону всякий раз, когда наши взгляды пересекаются, а Джо вообще как будто объявил мне бойкот. Все обитатели отеля разделилась на два лагеря – «мы» и «они», – и для этих двоих я определенно не с ними.

После ужина – довольно пресной пасты с томатным соусом – я снова тайком отправляюсь проведать Тревора. Наклонившись к кошачьей дверце, я говорю ему, что просмотрела его вещи в попытке найти лекарство, и в его глазах загорается огонек надежды, но он тут же гаснет, лишь только я признаюсь в провале своих поисков. Тревор закрывает лицо руками и не двигается с места, даже когда я пропихиваю в подсобку три одеяла, подушку, бутылку воды, немного печенья, яблоки и мясные консервы. Мне уже пора идти, но я не могу. Как-то неправильно оставлять его здесь в полном одиночестве и таком плачевном состоянии. Не знаю, для чего Тревору выписали «Валиум», однако без таблеток его бьет дрожь, он становится сам не свой, только качается взад-вперед и что-то бормочет себе под нос. Я засовываю руку в карман джинсов, нащупываю ключ от задней двери. Можно было бы взять рюкзак Тревора из номера и спрятать его в кустах, а потом отдать Тревору ключ, чтобы он вышел наружу. У него в рюкзаке есть все необходимое для выживания, кроме палатки, и я уверена, что он без труда проберется в домик Гордона. Но как же пропавший нож? Не_ужели он у Тревора? Сомневаюсь, что он напал бы на меня, но что, если во время побега он натолкнется на Малкольма или Джо? Кто знает, как он себя поведет? Вздохнув, я поднимаюсь на ноги. Надо подождать до утра, когда он окончательно протрезвеет. Тогда я еще раз поговорю с ним и, может быть, даже выпущу.

Когда я захожу

– Прошу тебя, – говорит она, – думай, прежде чем что-то сказать. Ты даже не представляешь, насколько обидны твои слова в адрес остальных гостей.

– А мне плевать на них.

– И наменяплевать? Не могу слышать, как ты называешь Тревора животным. Господи, Малкольм, ты же был завкафедрой психологии!

– И что?

– С тебя и спрос больше! – Ее голос звучит подавленно. – И как ты только можешь быть таким бесчувственным?

– Он всего лишь пьянь.

– Онвыпил.Почувствуй разницу. Твои выражения характеризуют тебя как взбалмошного грубияна и совершенно необразованного человека.

– Я необразованный? – Малкольм хохочет. – И кто мне это говорит? Женщина, которая с горем пополам закончила бакалавриат?

– О господи. – Мелани сжимает в руках лежащую рядом подушку, и на секунду мне кажется, что она вот-вот кинет ею в него. Но она лишь резко бьет подушкой по дивану. – Малкольм, даже не думай снова заводить этот разговор. Дело ведь не в образовании…

Он ухмыляется:

– Ты же сама только что сказала прямо противоположное.

Издав звук, похожий на сдавленный рык, Мелани хватает себя за волосы и кричит:

– Порой ты ведешь себя как самый настоящий придурок, как упрямый баран! В жизни таких людей не встречала!

– Мы что, уже опустились до оскорблений?

– Да, потому что ты не слушаешь меня, Малкольм. Я всепытаюсь сказать тебе,что нельзя так обращаться с людьми, и остальные наверняка бы согласились со мной. Скоро нас начнут избегать.

– А разве нам не все равно?

– Тебе, может, и все равно, но мне нет. На меня падает тень твоих поступков.

– А-а-а, – Малкольм по-театральному приподнимает брови. – Вот оно что. Тебе за меня стыдно.

Наступает тишина. Мелани смотрит на мужа снизу вверх, впиваясь пальцами в подушку. «Ну, давай же, – мысленно прошу я. – Скажи ему, что чувствуешь. Не бойся».

Расплескивая виски по ковру, Малкольм плюхается на диван:

– Это Фиона тебя науськивает, да? Поучает всякому? Рассказывает, как постоять за себя?

Тон его голоса меняется. Теперь он звучит злобно и мерзко, в нем слышатся нотки угрозы.

– Никто не поучает меня, Малкольм. – Держась за подлокотник дивана, Мелани отодвигается от него. – Поверь, этого разговора я ждала очень долго.

– Долго, значит? – Он скалится, обнажая зубы. – Но почему-то ты заговорила об этом именносейчас!

От его крика я подпрыгиваю на месте. Мелани слегка вздрагивает.

– Да, – тихо отвечает она. – Я говорю, а ты решаешь, слушать или нет. Меня тошнит от твоего обращения со мной, Малкольм. Мне не нравится, что ты вечно командуешь, срываешься на меня, перебиваешь. Я не потерплю такого неуважения.

Покачивая левой ногой, Малкольм молчит, но я замечаю, что теперь он сильнее сжимает стакан с виски.

Мелани продолжает:

– Я проголосовала за то, чтобы закрыть Тревора лишь потому, что не хотела с тобой ссориться. От этого мне до сих пор не по себе. Бедный, ему была нужна наша помощь, а мы отвернулись от него.

– Знаешь, если бы ты сделала по-своему и проголосовала против, я бы, может, уважал тебя больше.

– Что?

Она в шоке замолкает. Малкольм тянется к бутылке виски, которую до этого прислонил к спинке дивана. Открутив крышку, он наливает полстакана.

– Думаешь, мне это нравится? – спрашивает он. – Жить с женщиной, которая не дотягивает до меня по интеллекту? Моя дорогая, я люблю поспорить, потому что это меня подстегивает. Держит в тонусе. Видит бог, тебе такое не по силам.

– Ясно. – Она пристально смотрит на него, не говоря ни слова, затем расправляет плечи и гордо поднимает голову. – Что ж, думаю, тогда ты не будешь против, если я попрошу тебя переночевать здесь, на диване, а не в моем номере.

– В нашем номере.

– Вмоемномере. – Голос Мелани звенит как сталь. – Я заплатила за эту поездку, Малкольм, еще я плачу за дом, продукты и всякую ерунду типа твоих дурацких походных ботинок. Да, ты доктор психологии, но твоих консультаций недостаточно, чтобы оплатить счета. Ихоплачиваю я.

Мелани встает и идет к двери, а я спешу спрятаться за стойкой. С надменным видом она выходит в вестибюль и начинает подниматься по лестнице. На полпути она оборачивается. Испугавшись, что Мелани могла меня заметить, я почти не дышу, но ее взгляд устремлен в сторону гостиной.

– Зря мы заперли в подсобке Тревора, – произносит она с расчетом на то, что Малкольм ее услышит. – Надо было запереть тебя.

Я жду, пока звук удаляющихся шагов Мелани стихнет, затем торопливо поднимаюсь по ступенькам. Как только я подхожу к лестнице, ведущей на этаж для персонала, то прикрываю рот и нос рукавом. Запах настолько резкий и тяжелый, что у меня сводит живот. Если шторм не закончится в ближайшее время, нам придется решить, как и куда перенести Дэвида. Вряд ли кто-то сам вызовется.

Я открываю дверь своей комнаты и вижу на экране будильника горящие красным цифры – 23:34. Бросившись на кровать, я утыкаюсь лицом в подушку. Усталость накрывает меня, и, кажется, я не двинусь с места, даже если весь отель охватит пожар. Так хочется просто уснуть и проснуться, когда все это уже закончится. Не знаю, как долго еще смогу держаться.

Я резко просыпаюсь, растерянная и сонная, приподнимаюсь на локте. Чувствую себя так, будто попала куда-то между сном и явью.

– Алекс?

Я оглядываюсь по сторонам, ожидая увидеть коробки с его пластинками, пятидесятидюймовый телевизор и омерзительные шторы в стиле семидесятых (домовладелец настоял на том, чтобы мы ни в коем случае их не снимали). Когда мои глаза привыкают к темноте, пелена сна постепенно рассеивается, оставляя в душе неприятный осадок. Моего бывшего здесь нет, и сейчас мы в запале ссоры не кричали друг на друга из-за того, что я провожу много времени на работе. Я не в лондонской квартире. Я по-прежнему в маленькой мансарде с низким потолком, гигантским шкафом и комодом, который явно знавал лучшие времена, а в соседней комнате лежит мертвый человек.

Я плюхаюсь на подушку и натягиваю одеяло на плечи. 3:55. Хорошо бы опять уснуть.

Но мне приходится еще раз приподняться: на лестнице скрипят половицы. У меня перехватывает дыхание, бешеный пульс отдается в ушах.

Скрип слышится снова. И снова. Кто-то ходит по коридору прямо около моей комнаты.

Когда дверная ручка начинает очень медленно опускаться, у меня душа уходит в пятки.

– Кто здесь?!

Ручка со щелчком возвращается в исходное положение, и на лестничной площадке раздается топот – тот, кто только что пытался проникнуть в мою комнату, спешит скрыться. Меня переполняет ярость, я вскакиваю с кровати и бегу к двери. Пока вставляю ключ в замочную скважину, лестница продолжает скрипеть под весом моего ночного посетителя. Так он успеет убежать, и я ничего не смогу сделать.

– Ну давай же, давай.

Я поворачиваю ключ в замке, вылетаю в коридор и хлопаю по выключателю. Все так же темно. Только аварийные лампочки жутко горят оранжевым светом.

– Я слышу тебя! – кричу я, мчась по коридору. – Ты пытался открыть мою дверь!

Добежав до лестницы, я вижу, как чей-то силуэт исчезает в гостевом коридоре. Сейчас он улизнет.

– Стой!

Я хватаюсь за перила и делаю шаг. Однако, коснувшись ступеньки, я чувствую, что подо мной больше нет опоры. Тело летит вперед, я размахиваю руками и падаю в темноту. Вот я наверху, кричу, пытаюсь за что-нибудь зацепиться, мгновение – и нижние ступеньки уже стремительно приближаются ко мне. Я с грохотом приземляюсь на пол, собирая руками ковровую дорожку, и ударяюсь ребрами о деревянные половицы. Из груди вырывается стон, когда я утыкаюсь головой в стену. От шока я не могу пошевелиться, не могу позвать на помощь, не могу вдохнуть. Меня захлестывает волна боли, а перед глазами все темнеет.

36

Анна

7 июня, четверг

Шестой день шторма

– Анна? Вы меня слышите? Посмотрите на меня.

Чувствую на себе чьи-то руки, они гладят меня по голове, затем по лицу. Я с трудом открываю глаза. Вокруг все плывет, цвета смешиваются воедино. Я моргаю и зажмуриваюсь. Пытаюсь сфокусироваться и начинаю различать румяное лицо и очки в металлической оправе, за которыми виднеются светлые глаза с фиолетовыми кругами под ними. Я смотрю на нос с красноватой сеточкой сосудов, и вдруг лицо исчезает.

Белый свет бьет мне в глаза.

– Малкольм, – шикает кто-то, – убери фонарик от ее лица.

– Я просто хочу понять, сильно ли она поранилась.

– Может, лучше дождаться Кристин? Она хотя бы в этом разбирается. Ну где же она? Джо, постучите еще раз, только погромче!

– Анна, можете снова посмотреть на нас?

– Вот так, умничка, – говорит женский голос, когда я с трудом открываю глаза. Стоит мне только попробовать пошевелиться, как он добавляет: – Осторожнее, мы еще не знаем, сломали ли вы себе что-нибудь или нет.

– Мелани? – хрипло спрашиваю я.

Она ласково улыбается.

– Анна, с вами произошел несчастный случай. Вы упали с лестницы. Послышался грохот, и…

– Он меня разбудил, – перебивает ее Малкольм. – Я уж подумал, что это Тревор сбежал из подсобки и снова буйствует.

Мелани тут же огрызается:

– Серьезно, Малкольм? К чему вообще было это говорить… О, Кристин, а вот и вы.

В дверном проеме появляется маленькая женская фигурка. Кристин подходит к нам и всматривается в мое лицо сонными глазами. Ее маска для сна поднята на седые волосы.

– Что случилось?

Она явно ждет ответа от Мелани, сидящей у моих ног, на самой нижней ступеньке.

– Я…

Я пытаюсь чуть приподняться и сесть, но плечо моментально пронзает адская боль, и у меня вырывается стон.

– Думаю, Анна вывихнула плечо. Кристин, посмотрите?

Я замечаю на плече подозрительную припухлость. От одного ее вида мне становится дурно.

– Будем надеяться, это всего лишь подвывих, – отвечает Кристин. – Анна, ногами пошевелить можете?

– Господи! – вскрикивает Малкольм, когда я принимаюсь двигать ногами, и на секунду я прихожу в ужас от мысли, что он увидел проступающую сквозь кожу кость. Однако, глядя куда-то наверх, Малкольм продолжает: – Не отель, а какой-то дом с ловушками.

– Что такое, Малкольм?

Мелани прижимается к стене, чтобы пропустить его. Он перешагивает через меня и осторожно поднимается по лестнице, светя себе телефоном.

– Да здесь полступеньки нет! – кричит он. – Неудивительно, что вы оступились. – Он проходит дальше и идет по коридору. – А почему свет не горит? Подождите-ка. Лампочки нет. Боже, как же тут воняет.

– С ногами у вас все в порядке. – Не обращая внимания на Малкольма, Кристин ощупывает мои колени, щиколотки и ступни. – Вы потеряли сознание или нет?

– Да, – отвечает за меня Мелани. – Я нашла Анну уже без сознания.

– Ей надо подвязать руку, – доносится из коридора голос Фионы. – Внизу, в ящике стола за стойкой, есть аптечка. Сейчас схожу.

Я по-прежнему лежу без движения, в то время как Кристин продолжает меня обследовать, что-то бормоча себе под нос.

– Она хоть понимает, что делает? – Малкольм обращается к Мелани, но говорит нарочито громко, и его слова слышат все присутствующие.

Кристин поворачивается к нему.

– Если честно, так себе. Когда я училась на педагога, мы были обязаны пройти курс первой помощи, и мне уже давно не приходилось применять свои навыки. К счастью, ничего серьезного больше нет, Анна, – быстро добавляет она. – Не похоже, что вы сломали ноги или повредили позвоночник, но только снимок покажет наверняка.

– Может, еще раз попробуем переехать реку на машине? – спрашивает Малкольм. – Отвезем ее на другой конец острова?

– Ну не знаю. Даже если мы переберемся на тот берег, ей будет очень больно. Она почувствует каждую кочку на дороге.

– Думаю, ей и сейчас очень больно. – Мелани пристально смотрит на меня. – Она вся побледнела.

Они говорят про меня в третьем лице, как будто я до сих пор лежу без сознания.

– Ты можешь вправить ей сустав? – спрашивает Малкольм.

– Возможно. – Мелани пожимает плечами. – У моего брата гипермобильный синдром[22], – поясняет она Кристин. – Я научилась вправлять ему суставы, когда он был еще ребенком. Хотя Анна, конечно, не восьмилетний мальчик.

Малкольм не обращает ни малейшего внимания на сомнение в ее голосе:

– Давай, вправь его, и дело с концом.

– Это было очень давно, Малкольм. Вдруг я не справлюсь… – Она качает головой. – Нет, пусть лучше это сделает кто-нибудь поопытнее.

– А если мы не сможем перебраться через реку?

– Тогда у меня не будет другого выбора.

– Вот, держите.

Фиона наклоняется и протягивает Кристин аптечку, декоративную подушку с дивана и что-то похожее на скатерть. Позади, скрестив руки на груди и потирая плечи, стоит Джо.

– Ладно, Анна, – говорит Кристин. – Поскольку вам предстоит поездка на машине, нужно зафиксировать руку. Будет больно, так что придется потерпеть.

Вообще-то я не неженка, но, когда Кристин взяла меня

– Кофе. – Фиона ставит передо мной кружку. – Извините, молока нет, вместо него я добавила побольше сахара.

Я улыбаюсь ей в знак благодарности, но Фиона уже отвернулась от меня. Она идет к одиноко сидящему у окна Джо.

– Как там Тревор? – обращаюсь я к Мелани, как только она заходит в гостиную.

Мелани мельком смотрит в сторону грызущей яблоко Кэти, а затем, многозначительно подняв брови, переводит взгляд на меня. Ей явно не хочется заводить разговор о Треворе в присутствии племянницы, но мне очень важно это знать. Я продолжаю:

– Он все еще там?

Мелани кивает.

– Двери в подсобку и сад заперты?

– Да.

– А он хотя бы жив?

Мелани снова кивает:

– Жив, но по-прежнему не в себе.

Кэти толкает ее локтем и спрашивает:

– Кто не в себе? Вы о чем?

– Поговорим о нем позже, – шепчу я Мелани.

Малкольм, который все это время штудировал руководство по техническому обслуживанию «лендровера», решительно захлопывает его и кивает мне:

– Ну что, Анна, готовы рискнуть? Узнать, сможем ли мы вытащить вас отсюда?

– Готова.

Несмотря на потрескивающий в камине огонь и несколько пледов, накинутых мне на плечи, я дрожу. Теперь, когда я отошла от падения с лестницы, а виски притупило боль, до меня постепенно доходит значение всего того, что произошло. Кто-то намеренно испортил ступеньку, выкрутил лампочку в коридоре и принялся дергать дверную ручку. Мой преследователь и не пытался попасть ко мне в комнату, нет, он хотел выманить меня наружу, на темную лестничную площадку.

Я оглядываю гостей. Напротив меня сидит Кристин. Держа на коленях аптечку, она разматывает бинты и скручивает их заново. Мелани пьет кофе, рядом с ней Кэти все еще грызет яблоко, а Джо и Фиона тихо сидят за столиком у окна. Меня снова бьет дрожь, только на этот раз еще сильнее. Кто бы все это ни устроил, он не собирался меня пугать. Нет,он хотел, чтобы я споткнулась и упала.Этот человек больше не станет ждать, когда я покончу с собой. Он убьет меня сам.

37

– Анна, не думаю, что вам стоит ехать. – Говоря эти слова, одетая в куртку Дэвида Кристин поправляет капюшон так, чтобы он не падал ей на глаза. – Если Джо вдруг резко затормозит и вы ударитесь плечом, последствия могут быть необратимы.

– Кристин, не волнуйтесь, все будет хорошо.

Я неуклюже забираюсь на заднее сиденье. Моя одежда промокла, и теперь мне холодно. Я не смогла просунуть в рукав травмированную руку, поэтому накинула куртку на ушибленное плечо и вышла на улицу незастегнутой.

– Если вы так считаете, тогда ладно, – отвечает Кристин, закрывая за мной дверцу машины. Она садится рядом и берется за мой ремень безопасности. – Давайте-ка я вас пристегну.

Она со всей осторожностью старается протянуть ремень под моей рукой.

Когда Кристин пристегивается, Джо заводит двигатель. Оставляя позади отель, мы мчимся к реке под хруст гравия на дороге. Чем дольше мы едем, тем радостнее я себя чувствую. Тревога внутри меня потихоньку сменяется надеждой. Нам нужно перебраться через реку, затем проехать еще минут пятнадцать до другого конца острова, и все – я окажусь в безопасности. Дэвид говорил мне, что в поселке есть паб. Они наверняка разрешат мне воспользоваться их телефоном, чтобы связаться с большой землей и позвонить в полицию. Теперь мне не просто угрожают какими-то там посланиями, меня пытались убить, и чертова дыра на месте одной из половиц станет отличным тому доказательством. Как только я попаду на другой конец острова, мне больше не придется оставаться один на один с постояльцами.

Однако при виде реки Глен-Дуэн моя надежда улетучивается так же стремительно, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Уровень воды стал выше, чем два дня назад. Нам поможет только чудо.

– Тормози, – резко говорит Малкольм, когда мы подъезжаем ближе. – Джо, переключи передачу на первую или вторую. Если вода начнет заливать капот, сбрось скорость. Не гони волну, пусть она будет плавной.

– Малкольм, я раньше водил такие машины.

Джо сжимает руль крепче, и я ловлю себя на том, что пялюсь на его руки.

– Ну да, – усмехается Малкольм. – И через реку тоже уже перебирался?

Я замечаю, что костяшки пальцев на правой руке Джо разбиты: они покраснели и опухли. Кажется, он поранился совсем недавно, будто ударил кого-то или… – страх моментально пронзает все мое нутро – …или содрал кожу, когда снимал половицу с самой верхней ступеньки.

– Так, приготовились, – предупреждает Джо, переключая передачу со второй на первую и медленно приближаясь к реке.

Когда машина начинает катиться вниз по берегу, все мы по инерции наклоняемся вперед. Ремень безопасности натягивается, боль пробегает по телу, но я терпеливо молчу. Кристин сочувственно смотрит на меня.

– Тише-тише, – приговаривает Малкольм, когда вода окружает капот. – Еще тише.

– Джо, к нам тут уже затекает, – тревожно подмечает Кристин, в то время как машина удаляется от берега.

Она права. Грязная вода просачивается сквозь дверцы и образует лужицы у нас под ногами.

– Беспокоиться нечего, – заявляет Малкольм. – Ну да, придется немного промочить ноги, но…

Вдруг машину заносит влево и разворачивает по течению.

– Нас же унесет в море! – кричит Кристин.

– Не бойтесь. Если я поддам газу, у нас получится…

– Поехали назад!

– Доверьтесь мне, Кристин. Я справлюсь.

– Если нам придется вылезти, Анна не выплывет.

– Я умею плавать. Давайте, Джо. Все будет хорошо.

Наши взгляды встречаются в зеркале заднего вида. Джо пристально смотрит на меня, но я даже примерно не могу понять, о чем он думает. Малкольм оборачивается, чтобы оценить ситуацию.

– Проще проехать дальше, чем возвращаться.

– Ты не можешь этого знать, – огрызается Кристин. – Поехали назад, если не хочешь быть виновным в смерти трех человек!

Джо все так же молча смотрит на меня, и наконец я отвожу взгляд.

– Ладно, – бормочет он. – Хорошо.

Когда Джо включает заднюю передачу, колеса с шумом прокручиваются, и на мгновение мне кажется, что мы застряли посреди реки, но затем машина все же потихоньку начинает ехать назад и выползать на берег.

Мы возвращаемся на дорогу, и в салоне воцаряется тишина, но стоит мне только увидеть отель,

– Простите, Анна. – Кристин виновато смотрит в мою сторону. – Знаю, вы расстроены. Поверьте, мы тоже. Пожалуйста, не сердитесь на меня. Там было слишком опасно, и я не могла допустить, чтобы с нами что-то случилось.

Малкольм отстегивается:

– Давай попробуем еще раз, Джо. Высадим Кристин и Анну.

– Нет. – Джо качает головой. – Даже если мы переедем реку, то вряд ли доберемся до поселка. Бак почти пуст. Нам и так с трудом хватило бы бензина, а тут еще приходится постоянно жать на газ, чтобы перебраться на тот берег.

Малкольм разворачивается ко мне:

– Не знаете, где Дэвид хранил канистры с бензином?

– Боюсь, что нет.

– Можно я их поищу?

– Да, конечно.

Наклонившись, Кристин отстегивает мой ремень:

– Анна, давайте вернемся в гостиницу. Попросим Мелани вправить вам плечо. Мужайтесь. Насколько я знаю, это очень больно.

* * *

Мелани садится рядом со мной за обеденный стол и закидывает ногу на ногу. Из-под ее штанин выглядывают очень пушистые розовые носки. Они как-то не вяжутся с серьезным характером их обладательницы.

Словно читая мои мысли, она поясняет:

– Подарок от Тайного Санты. Сама бы я такое не купила, но эти носки оказались на удивление удобными. И все же я хотела поговорить о другом. – Она пристально смотрит на меня каким-то загадочным взглядом. – Анна, как вы? Кажется, что… ой, милая, неужели вы плакали?

– Я… – Мой голос срывается, и мне приходится откашляться. – Я просто… уже поверила, что у нас получится.

– Понимаю. Малкольм мне все рассказал. – Она кладет свою руку поверх моей. – А еще вам очень больно, да?

Кивая, я поджимаю губы, чтобы не расплакаться.

– Я постараюсь помочь вам. Как вы уже знаете, в последний раз я делала это довольно давно. – Мелани показывает на мое плечо. – Но руки по-прежнему помнят. А в остальном как вы? Ну, в моральном плане? Из нашего номера слышно, как вы ночами ходите по отелю.

– Я… э-э-эм… восприняла смерть Дэвида очень близко к сердцу. Мучаюсь бессонницей.

– Разумеется, – кивает она, – смириться с этим непросто. Но вы же не могли уснуть и раньше, до того, как начался шторм. Анна, вас что-то тревожит?

Я откидываюсь на спинку стула. Проницательность Мелани поражает меня до глубины души. А еще меня ужасно расстраивает, что мое внутреннее состояние настолько заметно со стороны. Дэвид тоже пытался узнать, от чего я сбежала на этот остров. Хотя, возможно, я придаю его словам слишком большое значение.

Мелани продолжает:

– Может, хотите чем-нибудь со мной поделиться? Рассказать, что не дает вам спать? Я хороший слушатель, хотя Малкольм бы, скорее всего, со мной не согласился.

Поймав ее ласковый, полный беспокойства взгляд, я вдруг начинаю чувствовать сильную тоску по дому. Из-за шторма я не созванивалась с родителями уже пять дней. Они наверняка пытались связаться со мной не один десяток раз, но их переводит на автоответчик. Уверена, они жутко волнуются.

Видя, как по моей щеке катится слезинка, Мелани гладит меня по руке:

– Поплачьте, сразу полегчает. Вы столько пережили.

– Мелани, можно спросить вас кое о чем?

– Конечно. – Она наклоняет голову набок. Ее пальцы сжимают мою руку чуть сильнее. – Спрашивайте все что угодно.

– Я…

Мне не сразу удается подобрать слова. Даже не знаю, как и о чем именно спрашивать. Как считаете, Джо способен на убийство? Или, может, Фиона? Кристин? Ваш муж? Вы знаете Стива Лэнга? Никто из ваших близких не погибал в аварии? Это вы ходите за мной по пятам и оставляете пугающие послания? Вы пытались убить меня прошлой ночью?

Даже если это Мелани, она не поднимет руки в знак поражения и не скажет: «Молодец, Анна, вы меня раскусили». Мы же не в сериале «Коломбо».

– Вы случайно не в курсе… – Я осторожно вытаскиваю руку из-под ее ладони. – …кто-нибудь из постояльцев недавно не терял близкого человека?

Она приподнимает свои густые брови.

– Не подумайте, я не сую нос в чужие дела, – добавляю я. – Но смерть Дэвида стала для нас тяжелым ударом, и… я не хочу задеть кого-нибудь, если вдруг…

– Джо. – Между нами вдруг повисает тишина. – У него умер брат. Больше я ничего не знаю.

Она пристально смотрит на меня в ожидании, что я скажу хоть что-нибудь, затем решительно поднимается и кладет руки на обеденный стол.

– Так, давайте-ка расположимся здесь, хорошо? Будем вправлять вам плечо.

Это Джо.

Все сходится.

Джо – брат Фредди, и Стив прислал его за мной. Возможно, на самом деле его даже зовут по-другому. Мне становится плохо при мысли о том случае в его номере, когда мне показалось, что он хочет меня поцеловать. Его доброта и флирт были всего лишь прикрытием. Джо просто выжидал, когда подвернется случай мне отомстить. И прошлой ночью его месть почти свершилась.

– Неизвестно, кто из нас еще больше нервничает, – говорит Мелани, помогая мне взобраться на стол и улечься поудобнее. – Простите, наверное, вам от этого не легче.

Я стискиваю зубы от боли, когда она снимает повязку. Затем Мелани берет мою руку и отводит ее в сторону. Из моей груди вырывается крик.

– Простите, Анна, простите. – Она вытирает капельки пота, уже успевшие выступить над ее верхней губой. – Знаю, вам больно, и, должна сказать, дальше будет только больнее, но я постараюсь быстро с этим закончить. Так… хорошо… ладно… – Она задумчиво смотрит в сторону кухни. – Может, дать вам деревянную ложку, чтобы вы ее закусили?

Я пытаюсь не поддаваться панике. Мелани сама сказала, что не вправляла суставы уже много лет. Вдруг что-то пойдет не так? Мы даже не сможем позвать на помощь. Но и оставаться в таком состоянии выше моих сил.

– Пожалуйста, Мел, начинайте, – умоляю я. – Быстрее начнем, быстрее закончим.

– Анна, мне нужно, чтобы вы собрали всю волю в кулак. Готовы? – Мелани берет меня за локоть и отводит мою руку так, чтобы она была перпендикулярна телу. Затем Мелани настраивается и выдыхает. – Один… два…

Я собираюсь с силами и крепко зажмуриваюсь.

– Три!

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!

Такого я не испытывала никогда. Невероятная, невыносимая боль, словно заряд тока, пробегает от плеча к груди и по всей руке, раздается кошмарный хруст, и мое тело вздрагивает. Когда Мелани отпускает мою руку, плечо неистово пульсирует и горит. Я с трудом дышу, но, чувствуя, что боль постепенно проходит, открываю глаза, и меня накрывает волна облегчения.

Мелани наклоняется ко мне:

– Как вы? Господи, такая бледная.

Я киваю, боясь, что, если начну говорить, меня вырвет.

– Кажется… кажется,

Уставившись в белый потолок столовой, я аккуратно пробую пошевелить пальцами и повращать кистью.

– Осторожнее, Анна. – Я пытаюсь привстать, и Мелани помогает мне, поддерживая за спину. – Все равно нужно будет подвязать плечо на первое время.

– Спасибо, – шепчу я, когда она фиксирует мою руку оторванной от скатерти полоской ткани. – Даже не знаю, что бы я делала, если…

Вдруг Мелани настораживается:

– Вы это слышите?

Я не сразу понимаю, о чем она, но наконец улавливаю доносящийся из кухни низкий монотонный звук: бам-бам-бам. Мы с Мелани переглядываемся и одновременно произносим:

– Тревор.

38

Алекс

Дома Алекс Картер сбрасывает ботинки, проходит на кухню, открывает холодильник и достает джин. За последние несколько недель этот ритуал настолько вошел у него в привычку, что Алекс почти на автомате берет из морозилки лед, тянется к тонику, нарезает лимон и смешивает коктейль. Он знает, что лечить душевные раны выпивкой крайне неразумно, но каждый раз ему становится легче, и он уже ждет этого момента, пока сорок пять минут трясется в жарком, переполненном вагоне по Северной линии лондонской подземки.

Алекс делает большой глоток, махом осушая полстакана, снова наполняет его, прихватывает пакетик «Доритос» и идет в гостиную. Положив свою ношу на кофейный столик, он валится на диван, со стоном потягивается и закидывает руки за голову. Больше месяца назад, когда Анна ушла от него, Алекс ощущал какой-то внутренний подъем, словно цепь с якорем, не дававшие ему плыть, наконец-то обрубили. Он испытал радость и облегчение, теперь темные мысли не давили на него с утра и до самого вечера. На первом свидании с Беккой Алекс почувствовал себя совершенно другим человеком. Умным, обаятельным, интересным парнем, который способен завоевать сердце девушки. Однако, когда он остается один, ему никак не удается избавиться от гнетущего беспокойства. Сначала Алекс обвинял в этом свою совесть. Отношения с Беккой складывались не лучшим образом, и он поневоле задумывался о том, как вел себя с Анной. Но это была не просто совесть. К ней примешивалось что-то еще, но он не понимал что.

Сидя на диване, Алекс включает телевизор в надежде на то, что болтовня на фоне поможет ему отвлечься. Когда на экране появляется лицо корреспондента, он кладет большой палец на кнопку пульта, чтобы переключить канал, но начало репортажа заставляет его передумать. Человек, которого под руки заводят в полицейский участок, кажется Алексу очень знакомым. Он прибавляет громкость.

«Сегодня днем,– говорит корреспондент, –по подозрению в покушении на убийство были арестованы одна женщина и двое мужчин. Жертвой стала сорокасемилетняя водитель грузовика Донна Фаррелл, отбывающая двухлетний срок в тюрьме Нью-Холл в Уэйкфилде. Она была признана виновной в гибели двух человек после того, как заснула за рулем фуры и врезалась в машину с четырьмя пассажирами, возвращавшимися в Лондон после тимбилдинга в Брекон-Биконс. Находясь в своей камере, Донна Фаррелл подверглась нападению со стороны другой заключенной, Даниэллы Миллер. Фаррелл доставлена в больницу Пендерфилдс, ее состояние оценивается как критическое. Следствие полагает, что один из обвиняемых, пятидесятитрехлетний Стив Лэнг, отец Фредди Лэнга, погибшего в аварии на шоссе М25, из мести заказал ее убийство у сорокадевятилетнего Джима Томпсона. После оглашения приговора Донне Фаррелл Лэнг, стоя на ступенях Королевского суда Англии и Уэльса, заявил следующее: „Я мог бы сказать, что правосудие восторжествовало, но вынесенный приговор оскорбляет память моего сына и погибшего вместе с ним коллеги. Уже через год Фаррелл, скорее всего, выйдет на свободу по условно-досрочному. Она будет и дальше жить своей жизнью, в то время как мой сын уже никогда не вернется домой по ее вине“».

Алекс нажимает на паузу и вглядывается в темные, злобные глаза мужчины, застывшего на стоп-кадре. Он видел его на заседании суда, где Анна выступала свидетелем. На публичном слушании Стив Лэнг сидел через пару мест от них и, наклонившись вперед, неотрывно смотрел на Донну Фаррелл, которая нервно заламывала руки на скамье подсудимых. И вот он попытался ее убить. Господи боже! Алекс тут же вспоминает об Анне. Он достает из заднего кармана телефон и набирает ее номер. Интересно, она уже в курсе? Перед дачей показаний Анна очень нервничала, боялась, что адвокат Донны захочет спихнуть всю вину на нее. Вернувшись домой из больницы, она почти перестала спать. Стоило ей только закрыть глаза, как она снова оказывалась за рулем той самой машины и вылетала прямо на обочину под крики своих коллег. А когда ей все же удавалось заснуть, то через некоторое время она просыпалась от жутких кошмаров. Наблюдать за тем, как Анна изводит себя, было просто ужасно, ведь она тоже пострадала в аварии. Алекс всегда считал ее такой сильной и пробивной, что просто не узнавал в этой нервной, запуганной женщине свою девушку. Анна была уверена, что кто-то стремится ей навредить, и он бы с радостью придушил автора этих дурацких посланий, сводивших ее с ума. Но Алексу было сложно ее поддержать – отчасти из-за того, что он сделал незадолго до несчастного случая на трассе.

Он зарегистрировался в «Тиндере». Из любопытства – измена не входила в его планы. Алекс так много слышал об этом приложении, что решил посмотреть, в чем, собственно, прикол. Он, разумеется, и не думал, что кто-то в самом деле заинтересуется его анкетой, и потому не обратил внимания на первых нескольких девушек, желающих познакомиться. Но однажды Алекс прочел настолько смешное сообщение, что просто не смог не ответить на него. «Это же болтовня, только и всего», – сказал он себе. В этом нет ничего такого, он же не пойдет на свидание. Вот секс или серьезное увлечение можно было бы назвать изменой, а это просто забава, попытка отвлечься от проблем, которые занимали его мысли в последнее время. Алексу нравилась его новая личина. Он чувствовал себя таким крутым, веселым, остроумным и кайфовал каждый раз, как только ему удавалось рассмешить какую-нибудь девушку. Однако, когда Анна, возвращаясь с работы, жаловалась на усталость и шла готовить ужин, Алекса мучала совесть. Он ощущал себя мерзавцем, предателем, жалким обманщиком. Он понимал, что им нужно разойтись. Она станет свободной и сможет найти себе кого-нибудь другого. Во время ее тимбилдинга в Брекон-Биконс он вовсю готовился к этому неприятному разговору. Вот только в то воскресенье Анна не появилась на пороге их квартиры, волоча за собой чемодан. Она вообще не вернулась, и в глубине души Алекс уже понадеялся, что онасама

Алекс кладет телефон на столик, отгоняет дурные воспоминания и тянется к стакану с джином. У него больше нет права беспокоить Анну звонками. Наверняка она уже знает про Стива, а если нет… Алекс делает глоток. Если нет, то ей обязательно расскажет кто-нибудь еще. В последнем сообщении она ясно дала понять, что не желает общаться с ним, и это нормально. Анна достойна новой, счастливой жизни.

После очередного глотка он ставит стакан. В эту же секунду его мобильник вибрирует. Вздрагивая от неожиданности, Алекс сразу хватает его. Разумеется, это не Анна. Таких совпадений не бывает. На экране высвечивается сообщение от Бекки.

Извини, если в прошлый раз я вела себя странно. На работе до сих пор продолжается расследование. Оказывается, оно связано с очень большой смертностью среди пациентов, и все как на иголках. Мне нужно кое-что тебе сказать, но я бы сделала это лично. Мы можем встретиться?

Вечная память

Памяти

Элизабет Хардинг (1946–2016)

Нежданно смерть тебя украла,

Легко взяла, без долгих мук,

Была – и вдруг тебя не стало,

Наш самый лучший в жизни друг…

Больше всего мне нравилось быть рядом с мамой в те моменты, когда она спала. Складка между ее вечно нахмуренными бровями разглаживалась и почти исчезала, плотно сжатые губы расслабленно приоткрывались. Засыпая, она тихо вздыхала от облегчения, ее длинные ресницы слегка подрагивали, а затем замирали. Тогда мне удавалось откинуть волосы с ее лица и взять ее за руку, чего она обычно не позволяла.

В детстве меня совершенно не смущало, что моя мать зажата не только физически, но и психологически. Она была настолько напряжена, что казалось, вот-вот ударит током. Мама редко выходила из дома, но, если ей все же случалось выбираться в магазин или посещать стоматолога, то с посторонними она старалась быть вежливой, время от времени улыбаясь одними уголками накрашенных губ. Со мной же она говорила лишь короткими, куцыми фразами. «Отстань». «Иди поиграй». «Не сейчас». «Я занята». Мама всегда была занята – то подметала пол, то что-то вытирала, начищала, мыла. «На случай, если кто-нибудь зайдет», – отвечала она отцу, когда он предлагал ей перенести уборку на потом. И кто мог зайти? Насколько я помню, в доме никогда не было никого, кроме нас троих.

Угадать мамино настроение было просто невозможно. Она могла спалить ужин и тут же разреветься. Могла сорваться на моего отца, вопя о том, что он ее не понимает, что ему на нее плевать, что он понятия не имеет, как сильно она страдает. Говоря слово «страдает», она каждый раз бросала многозначительный взгляд в мою сторону, а затем продолжала разражаться тирадами. Если же она не кричала, то лежала на диване, глядя в потолок. Ее слова и поступки меня не огорчали. Скорее возмущали и бесили.

Когда наступил мой первый учебный день, маме пришлось выйти из дома, чтобы отвести меня туда. Мне было радостно видеть, что вокруг так много детей, с которыми можно будет поиграть, но меня удивило то, как к ним относятся их матери. Женщины всех форм и размеров обнимали своих детей, прижимали их к себе и целовали. Мне было интересно, будет ли моя мама делать то же самое, но, когда прозвенел звонок, она лишь резко кивнула мне и буркнула: «Иди давай». Перед входом в школу нам сказали выстроиться в ряд, и многие дети заплакали. Они хватались за своих мам и со слезами просили, чтобы их забрали домой. Мне же не хотелось оборачиваться на свою мать. Когда мы зашли внутрь, мои глаза были сухими.

39

Анна

– Тревор?

Я сажусь на корточки около кошачьей дверцы и толкаю ее. У меня жутко ноет весь левый бок. Рядом, прикрывая наши головы от дождя куском ткани, стоит запыхавшаяся от бега Мелани.

– Анна, осторожнее, вы так плечо повредите, – шепчет она. – Вам лучше отдохнуть.

– Тревор, – снова зову я. Сжав кулаки, он стоит, словно боксер на ринге, и несколько раз бьет дверь, ведущую на кухню. – Тревор, вам ее не открыть. Она заперта с другой стороны. Пожалуйста, успокойтесь, вы можете пораниться.

Тяжело дыша, Тревор не обращает на меня внимания и продолжает колотить в дверь. Его футболка на спине намокла от пота. В углу валяются очки, свитер, скомканные одеяла, несколько бутылок из-под воды и упаковка от печенья.

Я перевожу взгляд на Мелани:

– Хорошо бы принести ему воды и что-нибудь поесть.

– Сходите вы, – отвечает она. – Я с ним поговорю.

– Нет, лучше я. Кажется, он мне доверяет.

Накрыв голову своей импровизированной накидкой, Мелани спешит к передней двери. Тревор по-прежнему колотит в дверь, издавая при этом какой-то низкий хрипящий звук.

– Тревор, это Анна! Я хочу вам помочь. Мелани ушла в отель…

Тревор останавливается. Все его тело напряжено, опущенные руки сжаты в кулаки. Но он слушает. Он хочет узнать, что я ему скажу.

– Она принесет вам еще еды и воды. Обещаю, я скоро вас выпущу. Мы уже пробовали перебраться через реку, но нас чуть не унесло в море. Связь может вернуться в любую минуту. Пожалуйста, держитесь, скоро вы попадете домой. Мы все хотим увидеть своих близких.

Ветер треплет мои волосы, они бьют по лицу, лезут в рот и глаза. Откинув их назад, я вижу, что Тревор встал на колени.

– Скажите что-нибудь, – прошу я. – Чем я могу вам помочь?

Он снова хрипит и медленно поворачивается ко мне. Я застываю на месте.

Тревора почти невозможно узнать. Его окровавленные губы распухли, глаза превратились в две лилово-синие щелочки. На щеке виднеется глубокое рассечение.

Кто-то избил его.

* * *

– Вам нужна помощь, Тревор. Я быстро.

Я бегу под дождем обратно в гостиницу, и на меня накатывает тошнота. Это я во всем виновата.Ни в коем случаенельзя было запирать его.

Набирающая бутылку воды Мелани подпрыгивает от неожиданности, когда я с грохотом распахиваю дверь кухни.

– В гостиную. Срочно, – говорю я. – Кто-то избил Тревора.

Она испуганно таращится на меня, вода из переполненной бутылки течет по ее рукам. Не дожидаясь ответа, я поднимаюсь на второй этаж и стучусь во все номера.

– Спускайтесь! Сейчас же! Срочное собрание!

Пока постояльцы медленно стягиваются в гостиную, я хожу туда-сюда перед камином, поглаживая больную руку. Мои мысли мечутся от разбитого лица Тревора до сломанной половицы на лестнице, от неподвижного тела Дэвида до

– Ну и что здесь происходит? – В дверях появляется Малкольм в белом махровом халате. Он скрещивает руки на груди. – Я вообще-то ванну принимал.

Сидящая рядом с Кристин и Фионой Мелани со вздохом закатывает глаза. Кэти вообще не обращает на него внимания и разглядывает книжную полку в глубине комнаты.

– Кто-то избил Тревора. Услышав шум в подсобке, мы с Мелани пошли его проведать, и… – Я качаю головой. – Его лицо так сильно разбито, что он не может говорить.

– Боже мой! – Фиона в ужасе прижимает ладонь ко рту.

Джо поднимает голову.

– Вы уверены, что его избили? – спрашивает Мелани. – Он мог навредить себе сам. То есть… Такое же возможно, правда?

Она смотрит на мужа, который по-прежнему стоит в дверях с невозмутимым видом.

– Вряд ли он сделал это сам, – отвечаю я. – У него огромные синяки и разбитые в кровь губы.

– О господи. – Кристин закрывает глаза и опускает голову.

– Мелани была последней, кто ходил к Тревору, – задумчиво говорит Фиона. – Это было сегодня утром, после того как мы помогли Анне спуститься.

Кажется, Мел возмущена ее словами:

– Ну да. Я принесла Тревору немного еды и бутылку с водой, потом спросила, как у него дела, но он не ответил. Что-то буркнул, и все.

– И вы не видели его лица?

– Нет. Он лежал под одеялом, в самом углу комнаты. Да еще и спиной ко мне.

– И вы не попросили его повернуться к вам? – осуждающе спрашивает Фиона.

– Да что такое? Почему вы все смотрите на меня так, будто я в чем-то виновата?

– Вовсе нет, – говорю я. – Мы просто хотим разобраться и выяснить, когда это произошло.

– Какая разница, когда это произошло? – Джо поднимается из-за стола и обводит нас взглядом. – Прежде всего нужно оказать Тревору помощь.

Мой взгляд мечется между его лицом и разбитой правой рукой. Мне страшно при мысли о том, с какой легкостью Джо прикидывается добреньким.

– Тревор в очень плохом состоянии, – строго говорю я. – Кристин, может, вы могли бы осмотреть его?

Она удивленно прижимает руку к груди:

– Я? Вы хотите, чтобыязашла к нему?

– Да. Он…

– Анна, вы, кажется, говорили, что он пытался выбить дверь.

– Ну да, это правда, но вам он ничего дурного не сделает.

– С чего вы это взяли? – Малкольм машет рукой в сторону жены. – Толкнуть Мелани он не постеснялся.

Фиона закатывает глаза:

– Он же не нарочно!

Малкольм подходит ближе, присоединяясь к нам у камина.

– Правда? А вот Джо он ударил очень даже нарочно.

– Это не значит, что он поднимет руку на женщину.

– Я пошла бы к нему, – говорит Фиона. – Только вот я не имела дела с такими травмами.

Кристин приподнимает брови:

– Я тоже не хирург. Обработать раны антисептиком сможет кто угодно. К тому же вдруг у него при себе оружие.

– Оружие? – Мой голос срывается, и я произношу это слово чуть громче, чем нужно. Мне вдруг вспоминается пропавший из рюкзака Тревора нож. Я быстро беру себя в руки: – А вы не думаете, что если бы у него было при себе оружие, то он бы уже давно им воспользовался? Господи, сейчас ведь главное не то, вооружен он или нет. Главное… – Я смотрю прямо на Джо. – …узнать, кто из нас зашел в подсобку и превратил лицо Тревора в кровавое месиво.

В гостиной воцаряется тишина. Глядя на меня, все в ужасе замолкают. Все, кроме Малкольма. Он обводит взглядом комнату.

– Никто не видел, как Кэти вышла? – Малкольм возвращается к двери и высовывается в коридор. – Кэти? – кричит он. – Ты где?

Все молчат. Малкольм выходит в вестибюль:

– Ага! Вот она!

Встретившись со мной взглядом, сидящая напротив Мелани натянуто улыбается. Джо снова садится у окна, тяжело вздыхает и смотрит на дождь.

– Где ты была? – До нас доносится раскатистый голос Малкольма. – Ходила на кухню за едой или еще куда?

– Нет, – громко отвечает Кэти. – Можешь не читать мне нотаций, даже слушать их не буду.

Наступает пауза.

– Каких нотаций? За что?

– За то, что я выпустила Тревора.

40

В вестибюле мы все ошарашенно смотрим на маленькую фигурку в дверях столовой.

Мелани слегка наклоняется и заглядывает в глаза племяннице:

– Ты выпустила Тревора из подсобки?

Кэти пожимает плечами:

– Ну да. Мне стало его жалко. Он же не виноват в том, что болен. Кто-то забрал его лекарство.

Услышав это, я изумленно спрашиваю:

– Кэти, ты знаешь про лекарство?

– Я вообще много чего знаю. – Она высокомерно вскидывает голову. – Знаю, что Тревор был военным и его послали в Ирак. Знаю, что он видел, как его друзья подрывались на минах. Знаю, что он пытался помочь им, но они умирали у него на глазах.

Мелани кладет руки ей на плечи:

– Откуда ты столько знаешь? Когда он успел тебе это рассказать?

– Тогда, в номере. Услышав, что я плачу, он постучал в дверь. Мне было грустно, потому что я вспомнила про маму, которая больше не сможет ходить. Тревор пытался меня поддержать. Оказывается, на войне у него были друзья, у которых парализовало ноги.

– Почему ты мне не сказала?

– Потому что ты пыталась его выгнать.

Ахнув, Мелани замолкает, а я обращаюсь к Фионе и Кристин:

– Вы знали хоть что-нибудь о прошлом Тревора?

Обе качают головами.

– Не понимаю, почему вы все так его боитесь, – продолжает Кэти. – Он не злой человек. Просто иногда ему трудно. Мерещится всякое.

– ПТСР[23], – тихо говорю я. – Кэти, Тревор не упоминал, наблюдается ли он по этому поводу?

– Он слишком боялся идти к врачу, поэтому попросил таблетки у друга. Они помогали ему. – Кэти снова пожимает плечами. – Покавыих не украли.

– Я ничего не крала, Кэти. И Тревор уже об этом знает.

– Господи, ну и бардак, – вдруг слышится голос Джо со стороны входной двери.

Я вздрагиваю от неожиданности. Даже не заметила, как он прошел мимо нас.

– Надо найти Тревора. – Я поворачиваюсь к Кэти. – Давно ты его выпустила?

– Когда вы выясняли, кто мог его избить. Пошла и открыла щеколду.

– Что было потом?

– Он побежал в номер за рюкзаком, а потом ушел.

– Он не сказал, куда идет? – спрашивает Мелани.

Кэти качает головой:

– Нет. Сказал только «спасибо», и все.

– Нужно

* * *

Постояльцы расходятся кто куда. Кристин с Кэти идут на кухню, чтобы попить. Малкольм уходит искать Тревора, заявив, что компания ему не нужна. Джо и Мелани тоже выдвигаются на поиски. В вестибюле остаемся только мы с Фионой. Она смотрит не на меня, а в сторону открытой входной двери, но между нами все равно чувствуется напряжение.

Я надеваю ботинки.

– Фиона. – Мой взгляд упирается в ее идеально ровную спину. – Знаю, вы сердитесь на меня из-за решения запереть Тревора. Поверьте, я думала, что остальные проголосуют по-другому.

– Это ваш отель, Анна.

– Я сделала неправильный выбор, и мне очень стыдно.

– Вам не кажется, что стоит извиняться перед Тревором, а не передо мной?

Ее слова звучат жестко, но я понимаю, что она права. Джо не избил бы Тревора, если бы мы не заперли того в подсобке. Мне хочется оправдаться перед Фионой, рассказать ей о случившемся на трассе М25, объяснить, что я и не собиралась брать на себя ответственность за весь отель. Я приехала на Рам, чтобы сбежать от прошлого, и должна была всего лишь помогать Дэвиду. Но я не стану оправдываться. Мне нет прощения за то, как мы поступили с Тревором. Я облажалась. Двое моих коллег уже погибли из-за того, что я не справилась со своей задачей, и, если мы сейчас не отыщем Тревора, с ним тоже может что-нибудь случиться.

– Я обязательно извинюсь перед Тревором, – говорю я, надевая куртку. – А пока мне очень хочется его найти.

Фиона оборачивается и смотрит на меня долгим, пристальным взглядом.

– И мне.

Мы с Фионой молча направляемся в сторону нависших над морем скал. Чем дальше мы отходим от отеля, тем сильнее становятся встречные порывы ветра. Спокойно идти по прямой почти невозможно. Я затягиваю капюшон, чтобы он не спадал с головы, и, наклоняясь навстречу ветру, с трудом переставляю ноги. В небе почти не видно чаек, они, втянув голову и распушившись, десятками сидят по краям утесов. Горизонта как будто больше нет, вода и небо слились в бесконечное серое полотно. Грозное море бурлит и клокочет. Огромные темные волны несутся на берег и разбиваются о скалы, обдавая их белой пеной.

– Давайте сходим туда.

Фиона показывает на домик Гордона, белеющий рядом с мавзолеем семьи Баллоу.

Я киваю, и мы трусцой выдвигаемся в сторону домика. По дороге наша одежда промокает насквозь. Стоя рядом на маленьком крыльце, мы облокачиваемся на входную дверь и пытаемся отдышаться, глядя на сочную зелень травы у подножия мавзолея.

– У них там хотя бы тепло и сухо, – говорит Фиона.

– Только вот они мертвые.

– Что ж поделаешь.

Я поворачиваюсь к ней:

– Можно задать вам вопрос?

– Смотря какой.

– Джо рассказывал что-нибудь о своем умершем брате?

Фиона по-прежнему смотрит на склеп, а я, затаив дыхание, жду: наверняка она ответит «нет» или скажет, что не в курсе всех подробностей. Но вдруг она поворачивается ко мне:

– Что именно вас интересует?

– Как он умер?

Фиона переминается с ноги на ногу, а я стараюсь дышать ровно. Сейчас окажется, что он погиб в автокатастрофе.

– Повесился. В тюремной камере.

Я с шумом выдыхаю и, согнувшись, упираюсь руками в бедра. Фиона молчит, но я чувствую на себе ее взгляд.

– Вы уверены? – выпрямляясь, спрашиваю я. – Фиона, вы в этом уверены?

– Так сказал Джо.

Я задумываюсь.Так сказал Джо.Не факт, что это правда.

– Что еще он рассказывал?

Она вскидывает бровь:

– Его брата звали Уилл. Он торговал наркотиками. И у него была игровая зависимость. Все началось с того, что однажды университетские друзья Уилла позвали его поиграть в покер. Уиллу повезло, и он выиграл банк. Он играл снова и снова, а когда его дружкам это наскучило, Уилл повадился в одиночку ходить в местное казино. Вошел во вкус, понимаете?

Я киваю, хотя на самом деле для меня это нечто непостижимое. Я делала ставки всего один раз, на «Гранд нэшнл»[24], но потом узнала, сколько лошадей страдает там каждый раз, и поклялась себе больше никогда в этом не участвовать.

– Как бы то ни было, – продолжает Фиона, – Уилл, видимо, решил, что сможет играть за счет своего образовательного кредита, и поэтому старался не вылететь из университета. Какое-то время он держался на плаву, но потом удача отвернулась от него, и он быстро спустил на игру все деньги, да еще и ушел в минус.

– Он рассказал об этом Джо?

– Да, Уилл попросил брата одолжить ему немного, но в тот момент Джо сам только искал работу, а обратиться к родителям Уиллу не позволяла гордость. Вот тогда он и стал торговать наркотиками, чтобы подзаработать. Но, как сказал Джо, брат подсел на это занятие так же, как когда-то на азартные игры. Начав с травки, которую он предлагал своим друзьям, Уилл со временем перешел на продажу кокаина, гамма-гидроксибутирата и кетамина, потому что понял, что на них можно сделать больше денег. Когда к нему нагрянули полицейские, они изъяли наркотиков на несколько тысяч фунтов: героина, крэка и много чего еще.

– Господи боже. – Не знаю, то ли история Джо слишком детальная, то ли она просто правдоподобная, но я уже отчасти готова в нее поверить. – Фиона, вы не усомнились в рассказе Джо, когда все это услышали?

Она откидывает волосы с лица и вопросительно смотрит на меня:

– А с чего бы?

– Иногда люди не те, кем кажутся.

– Что вы имеете в виду?

– Да так, ничего.

Глядя на виднеющееся за склепом море, я погружаюсь в свои мысли. Слова Фионы сильно пошатнули мою уверенность в том, что это Джо мучает меня. Но если не он, то кто? Может, его вообще нет среди гостей? Может, тот, кто прячется и следит за нами, пробирается в отель по ночам, пока все спят?

Фиона касается моей руки, и я вздрагиваю.

– Ну, – раздраженно говорит она, – что теперь?

Я стучу в дверь домика.

– А теперь давайте выясним, здесь ли Тревор.

Подергав дверную ручку, Фиона качает головой.

– Заперто. Его здесь нет. Иначе где-нибудь было бы разбито стекло, а я не вижу, чтобы кто-то пробовал проникнуть в дом. – Подойдя к одному из окон, она прикладывает руки к стеклу и всматривается в темную комнату. – Да и внутри тоже ничего подозрительного.

Пока Фиона стоит, прижавшись лбом к окну, я обхожу домик со всех сторон и наконец зову ее к себе.

– Смотрите! – Я показываю на маленькое разбитое окошко с матовым стеклом. Щеколда не заперта, и окно приоткрыто буквально

Натянув рукав до кончиков пальцев, она распахивает окошко и заглядывает внутрь.

– Это туалет. Дверь в коридор открыта. – Фиона уже готовится залезть в окно. – Сейчас проверю.

– Нет. – Я делаю шаг вперед. – Тревор мне доверяет. Поэтому пойду я.

– Вы уверены?

– Он не сделает ничего дурного. Он знает, что я хочу помочь.

Ее взгляд скользит по моей подвязанной руке, виднеющейся из-под наброшенного на плечи пальто.

– А как же ваша рука?

– Я справлюсь. Да и вы будете рядом. Я позову, если мне понадобится помощь.

41

Мохаммед

Мохаммед отворачивается и смотрит в противоположную сторону, когда излучающие оптимизм родители с улыбкой заходят в палату.

– Милый, все хорошо? – Мама обходит кровать и садится у изголовья. Теперь ему придется смотреть на нее. Она сжимает руку Мо в своей руке. – Прости, мы немного опоздали. На дорогах жуткие пробки. Правда, Али?

Папа кивает:

– Хуже некуда. Как ты, сынок?

Мохаммед молчит. Он знает: родители хотят услышать, что их сыну уже лучше и он верит в счастливый исход. Но это совсем не так. Настроение у него отвратительное, реабилитационный центр и его изувеченных, морально сломленных пациентов он просто ненавидит, а будущее кажется огромной черной дырой. Но сказать им об этом Мохаммед не может. Его родители и без того как будто постарели на десять лет за последние три месяца.

– Доктор не говорил, когда тебя выпишут? – интересуется мама.

Мо вздыхает. Он не может винить маму за то, что она задает этот вопрос всякий раз, когда приходит к нему. Он и сам каждый день спрашивает об этом своего врача, но пока не добился ничего, кроме «может быть, через несколько месяцев».

– Нет, – отвечает он маме. – Еще не говорил.

– В правой ноге ничего нового не чувствуешь? – обращается к нему отец. – В прошлый раз ты сказал, что у тебя получается немного напрягать мышцу бедра.

Для Мохаммеда это открытие стало единственным лучиком надежды во мраке неизвестности.

– Мышца по-прежнему напрягается, но ногами я пошевелить так и не могу.

– Ты видел новости? – Мама кивает в сторону телевизора, висящего напротив.

Не в силах ответить, Мохаммед лишь кивает. Когда новости запестрели заголовками о Стиве, а в эфире показали кадры его задержания, Мо стало дурно. На секунду он с ужасом подумал, что жертвой покушения стала Анна, и даже почувствовал своего рода облегчение, узнав, о ком идет речь на самом деле. Слушая новостной сюжет, он вспоминал, как сидевший у его постели Лэнг рассуждал о несправедливости приговора, о том, что, если бы Донна зашла в первый попавшийся магазин и зарезала там двух человек, она провела бы в тюрьме всю оставшуюся жизнь, а не какие-то жалкие два года. Стив говорил, что сон нельзя считать оправданием ее халатности, ведь огромная фура, как и нож, может послужить оружием. Лежа на больничных подушках и сочувственно мыча, Мо и представить не мог, что Стив Лэнг не изливал душу в попытке смириться с гибелью сына, – нет, он планировал убийство.

Мохаммед закрывает глаза, и из-под его ресниц к уху скатывается одинокая слезинка.

– Мо? – Мама крепче сжимает его руку. – Милый, скажи что-нибудь. Что с тобой?

Он отворачивается. Ему не хочется говорить об этом, но чувство вины гложет его, обжигает нутро.

– Я ничем не лучше Стива, – шепчет он.

– Что, прости?

– Она спросила меня… – Мо набирает воздуха в грудь. – Она спросила меня, не хочу ли я поговорить с Анной.

– О ком ты, милый? Кто тебя спросил?

Мо слышит мамин вопрос, но ответить на него сейчас не может. Если он сию же минуту не расскажет об этом, муки совести так и будут жечь его душу, вынуждая его чувствовать себя самым мерзким человеком на земле.

– Она думала, я захочу поговорить с Анной, но я сказал, что не желаю ее видеть, что авария произошла по ее вине, и я был бы рад… – Мама молчит, но Мо слышит, как она напряженно затаила дыхание. – …и я был бы рад, если бы она умерла.

42

Анна

В домике тесно и темно, но, когда я нажимаю на выключатель, от тусклого света одиноко свисающей с потолка лампочки лучше не становится. Кухонная мебель наверняка раньше была белой или кремовой, но теперь пожелтела то ли от времени, то ли от табачного дыма, а краска на ней потрескалась и местами облупилась. Посередине стоит деревянный стол. На столе вазочка со сморщенными яблоками, книга о птицах Британских островов, блокнот, ручка и стопка писем. Я беру лежащий сверху конверт. Письмо мистеру Гордону Броуди из «Банка Шотландии» – извещение о том, что срок действия его сберегательного счета на сумму две тысячи триста шестьдесят семь фунтов стерлингов подошел к концу. У раковины, на сушилке для посуды стоят кружка, миска, тарелка, еще какая-то посуда, а в холодильнике – бутылка уже давно просроченного молока, кусочек сливочного масла, сыр и заветренная ветчина. Все. В этой маленькой кухне нет никаких личных вещей – ни милых безделушек для дома, ни фотографий. Как будто хозяин не испытывает любви к своему жилищу. Я осторожно касаюсь чайника. Холодный. Вокруг ничего подозрительного, только дверца одного из шкафчиков слегка приоткрыта. Я сажусь на корточки и заглядываю внутрь: консервы с супом, бобами и карри с курицей и помидорами. Крышки банок серые от пыли. На полке мне бросаются в глаза шесть кружков. Судя по тому, что внутри кружков совсем нет пыли, консервы забрали недавно.

– Тревор?

Я толкаю тяжелую деревянную дверь, которая, как мне кажется, должна вести в гостиную или что-то вроде того, прислушиваюсь и только после этого прохожу дальше. Комната в таком же запущенном состоянии, как и кухня. Телевизор, покрытый толстым слоем пыли, видавший виды зеленый продавленный диван и ковер, который точно пора пропылесосить. Я провожу рукой по задней поверхности телевизора. Холодная. Если Тревор и был здесь, то надолго не задержался. Думаю, что с тех пор, как Гордон уехал, в домике вообще никого не было. Получается, мое предположение о том, что следящий за мной человек не постоялец отеля, с треском провалилось. Даже не знаю, радоваться ли мне или сокрушаться.

Вдруг снаружи до меня доносится еле слышный голос Фионы:

– Анна, все в порядке?

– Да!

Я прохожу кухню насквозь и возвращаюсь в туалет, к открытому окну.

– Нашли что-нибудь?

Она стоит, положив локти на белую оконную раму. Кажется, ей очень хочется влезть ко мне.

– Похоже, Тревор взял с собой несколько банок консервов, но все остальное нетронуто. А, вот еще. –

Фиона как-то странно смотрит на меня и натянуто улыбается:

– Удачи.

Я медленно поднимаюсь по шаткой деревянной лестнице, держась за перила и проверяя на прочность каждую новую ступеньку. Несколько кнопок, фиксирующих потертую ковровую дорожку, уже выскочило, и она скользит у меня под ногами. Оказавшись на тесной лестничной площадке, я вижу перед собой три двери и распахиваю одну из них. За ней – маленькая ванная с заплесневелой шторкой для душа и раковиной, перепачканной засохшей зубной пастой.

Я толкаю ногой вторую дверь, но она не поддается.

– Тревор?

Собравшись с духом, поворачиваю дверную ручку.

Однако в комнате Тревора нет. Внутри двуспальная кровать, накрытая светло-голубым одеялом, прикроватная тумбочка с лампой, забытая на старом дубовом комоде расческа и шкаф из сосны. Я уже собираюсь проверить третью комнату, но тут слышу странный звук и резко оборачиваюсь. Будто кто-то скребется. Сердце бешено колотится у меня в груди. Прислушиваюсь и понимаю, что звук, судя по всему, доносится с другого конца спальни, откуда-то из-за кровати.

– Тревор?

Я захожу обратно в спальню, пристально вглядываясь в пространство между комодом и кроватью. Неужели он притаился там, уткнувшись лицом в пол?

– Тревор, это Анна. Кэти рассказала, через что вам пришлось пройти, – говорю я, подходя к источнику звука.

На полу за кроватью никого нет. Не знаю, что я слышала, но это точно не…

Кто-то маленький, темный и пушистый выскакивает из-под комода и исчезает под кроватью. От неожиданности я вскрикиваю, мой пульс зашкаливает. Для крысы это животное слишком большое. Опустившись на колени, я заглядываю под кровать. В темноте горят два испуганных зеленых глаза.

Я протягиваю руку, но кот пятится к лежащему позади чемодану. Его шерсть встает дыбом.

– Не бойся, я тебя не обижу.

Я люблю кошек, хотя и не очень умею за ними ухаживать. Оставлять его здесь нельзя. Кто знает, как он тут оказался и когда ел последний раз? Кошачьих мисок на кухне я не заметила, однако было бы странно, если бы Гордон бросил своего любимца одного. Может, он рассчитывал вернуться раньше, но не смог из-за шторма?

– Ну иди сюда.

Я стараюсь говорить спокойно и ласково, но кот только забивается еще дальше под кровать. Ушибленная рука мешает лечь на живот, поэтому мне приходится повернуться на бок. Осторожно пытаясь дотянуться до кота здоровой рукой, я слышу за дверью скрип ступенек, а затем тяжелые шаги по деревянному полу. Я подаюсь назад, но не успеваю вылезти из-под кровати. Кто-то хватает меня за ногу.

– Анна? – Поняв, что это Фиона, я с облегчением выдыхаю. – Господи, что у вас тут происходит? Я услышала крик, захожу и вижу вас лежащей на полу.

– Здесь кот под кроватью. – Я встаю на колени и поднимаюсь на ноги. – Скорее всего, он живет у Гордона. Возьмем его с собой в отель. Он, наверное, голодный.

– Кот, – говорит Фиона сквозь зубы. – Ну прекрасно.

– Надо же, вы не любите кошек, поверить не могу, – говорю я, когда мы с Фионой выходим из домика и направляемся в сторону нависших над морем скал.

Фиона изо всех сил старается удержать на груди под курткой беспокойный клубок.

– Не то чтобы я ихне люблю.Скорее отношусь к ним с подозрением. Они так странно смотрят. Каждый раз, когда я прохожу мимо сидящей на подоконнике кошки, мне кажется, что она вот-вот прыгнет.

– Правда?

– Нет… – Фиона косится на меня. – На самом деле да, только не говорите никому. Стоит людям узнать, что ты не очень любишь животных, как они сразу начинают думать, что с тобой что-то не так… Ой! – Расстегнув куртку, она смотрит вниз. В ответ кот поднимает на нее свою маленькую темную мордочку. – Этот негодник меня цапнул.

– Наверное, ему тоже захотелось посмотреть на местные красоты.

Фиона никак не реагирует на мою шутку. На пару минут мы обе замолкаем. После того как она с трудом вытащила кота из-под кровати, я быстро осмотрела домик в надежде найти что-нибудь нужное, например, спутниковый телефон или мобильник с устойчивым сигналом. Ни того ни другого у Гордона не оказалось, но зато на кухне за дверью я наткнулась на пустую миску для корма, а в шкафчике – на несколько банок с кошачьей едой.

Наконец Фиона спрашивает:

– Как вам кажется, Тревор мог забрать телефон Гордона?

– Вряд ли. Там так пыльно, что мы бы сразу заметили, где он лежал… – Вдруг я останавливаюсь и показываю на утес. – Это Тревор? Там, на самом краю. Это он?

Фиона тоже останавливается и подносит руку к глазам.

– Это… О боже. – Ее растерянность сменяется паникой. – Он же сейчас прыгнет.

Вечная память

Памяти

Эйлин Катерберт, любимой жены, матери, сестры и подруги.

Люди, цените своих матерей, заботьтесь о них, берегите, ведь только после их смерти вы поймете, как много они для вас значили.

К двенадцати годам во мне пробудилась смелость. Мне нравилось тихонько вылезать из постели, усаживаться по-турецки на лестничной площадке второго этажа и подслушивать разговоры родителей, доносившиеся сквозь открытую дверь гостиной. Зачастую это были самые обычные сплетни (мама частенько подглядывала за соседями) или рассказы о страданиях больных (папа был хирургом), но однажды вечером, во время очередной маминой истерики, мне удалось узнать кое-что важное. Мне стало понятно, почему у меня нет ни бабушки, ни дедушки, ни других близких родственников со стороны мамы. Вот к бабушке и дедушке по отцовской линии меня возили, но мне тогда было три, и от того дня в памяти почти ничего не осталось. Папа говорил, что они живут очень далеко, поэтому собраться всем вместе нам довольно трудно: они уже немолоды для таких поездок, а моя мама слишком хрупкая. «Хрупкая». Да, можно было сказать и так, но иногда ее называли просто – «истеричка».

Как-то вечером до моего тайного места на лестнице донесся мамин крик:

– Я чувствую запах дыма! Джеральд, у нас точно пахнет дымом!

Пришлось принюхаться. В воздухе витал лишь едва уловимый запах пота от моего подросткового тела.

В ответ послышался низкий раскатистый голос. Для меня отец всегда был героем. Мой большой и сильный папа в сшитом на заказ костюме и с гигантским черным саквояжем в руках. Чего только не было в этом саквояже – всякие волшебные лосьоны и микстуры, ручки и блокноты. А еще папа разрешал мне играть со стетоскопом. Сначала мы прикладывали прибор к его груди, потом к моей, и восторженно слушали, как бьются наши

– В доме ничего не горит, Дороти, – отчетливо прозвучали слова отца. – Все живы.

– Я скучаю по ним, – стенала мама. – Как жаль, что я не умерла вместе с ними.

– Прошу тебя, Дороти, тише. И вообще, не говори так.

– Почему это? Почему я не могу говорить о своих чувствах? Я не хочу молчать. Я должна…

– У тебя сейчас начнется истерика.

– Пожалуйста, – стала просить мама, – пожалуйста, Джеральд, помоги мне. Я больше не могу так жить.

Папа ничего не ответил, но держу пари, что до моих ушей долетел звук открываемого саквояжа.

– Что это? – спросила мама. – Джеральд, мне нужен не укол, а мои таблетки.

Отец лишь промолчал.

Мама кричала, сопротивлялась, умоляла.

А потом затихла.

43

Анна

Мои ноги скользят по грязи, дождь бьет в лицо, каждое движение отдается болью в плече. Я мчусь так быстро, как только могу, но Фиона все равно добегает до человека на утесе раньше меня. Где-то метрах в двадцати от обрыва она резко останавливается и пригибается, сопротивляясь порывистому ветру. На самом краю, свесив ноги, сидит Малкольм.

– Не подходите ко мне! – кричит он. – А не то я прыгну!

– Малкольм! – кричу я в ответ. – Пожалуйста, отойдите от края. Сейчас очень скользко.

– Мне плевать.

Фиона смотрит на меня:

– Анна, может, сходить за Мелани?

– Нет, останьтесь пока здесь. Вдруг мне понадобится ваша помощь.

Для чего, я пока не понимаю. Но, судя по позе, в которой сидит Малкольм, и по тому, как он раскачивается взад-вперед, думаю, что никаких резких движений сейчас делать не стоит.

– Вижу по вашим лицам, что вы уже все знаете! – вопит Малкольм.

Я молча смотрю на него. Даже не представляю, о чем он, а вот Фиона, кажется, в курсе. Она спрашивает:

– Это вы избили Тревора?

Малкольм оборачивается к нам, но усидеть на мокрой земле ему не удается. Он валится на бок и по пояс повисает над обрывом. Судорожно хватаясь за вересковые кустики, Малкольм пытается удержаться.

– Не приближайтесь! – кричит он, когда я бегу ему на помощь. Он подтягивается и, рухнув на спину, зажмуривается от дождя, льющего со свинцовых небес. После этого Малкольм разражается каким-то маниакальным, почти торжествующим смехом. – Хрен тебе, меня так просто не убьешь! Я сам решу, когда мне умирать! Я решу, не ты!

– Не двигайтесь! Замрите!

– Мелани знает, что я натворил?

Что ему сказать? Я медлю с ответом, и Малкольм, ревя от ярости, поднимается на ноги. Подошвы его ботинок скользят по грязи.

– Не только вы совершили ошибку! – кричу я. – Мы все повели себя ужасно. Забыли о человечности.

Малкольм разводит руки в стороны и делает шаг назад.

– Остановитесь!

Я подаюсь к нему, но Фиона резко толкает меня локтем:

– Стойте. Он это серьезно. Он спрыгнет. Только посмотрите на его лицо. Анна, вам нужно его образумить.

– Мелани уйдет от меня! – продолжает Малкольм. – Она считает меня сволочью. Я понял это по ее глазам.

– Вы не можете точно знать, что она думает о вас.

– Она не хочет, чтобы я был рядом. Вида моего не выносит.

– Никогда не поздно все исправить. – Дождь хлещет в лицо с такой силой, что мне приходится часто моргать. – Да, у вас есть разногласия, но у кого их нет? Мелани точно не хочет вашей смерти. И Кэти тоже.

– Кэти меня не любит!

– Вы ее семья. Отца уже нет. Если и вы исчезнете, это навсегда оставит шрам на душе Кэти. На душе Мелани тоже.

– Без меня им будет только лучше.

– С чего вы взяли? Малкольм, вы ошиблись, вы поступили просто ужасно…

– Я избил беззащитного человека!

– Да. И вам жить с этим до конца своих дней – именно так и происходит с людьми, которые серьезно облажались. Нужно извиниться, все исправить и вернуться к обычной жизни. Нужно двигаться дальше и стараться больше таких ошибок не допускать.

Малкольм пристально смотрит на меня. Мы молчим, вокруг лишь завывает ветер и шумит дождь. Мне уже начинает казаться, что я наконец достучалась до него, но тут он снова делает шаг назад.

– Малкольм, стойте! Вы не один! Кое-кто в отеле тоже пытается побороть чувство вины. Из-за того, что он сделал, его душа готова разорваться на куски.

– Да что вы знаете о боли? – вопит Малкольм.

– Я убила двух человек и покалечила третьего! – На мои глаза наворачиваются слезы, но мне удается сдержать их. – Из-за меняпогибли два человека. Я должна была следить за дорогой. Должна была смотреть в зеркало заднего вида. Должна была заметить огромную фуру, несущуюся на нас с другой полосы. Но я не заметила. Хотите знать почему? Из-за своей гордыни! Потому что мне хотелось показать им, что всем заправляю я. Что я тут главная. Что я…

Тут я запинаюсь.

– Анна, все хорошо, – успокаивает меня Фиона. – Все в порядке.

Я расправляю плечи.

– Поэтому даже не думайте прыгать вниз, Малкольм. Даже не думайте поступить так со мной. Я не хочу, чтобы на моей совести была еще одна смерть. Не хочу страдать еще больше. – Мой голос срывается. – Не смейте, вашу мать!

Малкольм явно в замешательстве. Он смотрит на меня обреченным взглядом.

Не делайте этого,заклинаю я про себя.Не надо.

Он делает шаг назад, и мое сердце уходит в пятки.

Но тут он падает на колени и хватается за голову. Из его груди вырывается вопль отчаяния.

Мы устало тащимся вверх по холму в сторону отеля. Ни Малкольм, ни Фиона не говорят ни слова о моем признании, хотя пару раз я краем глаза все же ловлю на себе взгляд своей спутницы. Малкольму, у которого стучат зубы, сейчас, похоже, вообще ни до чего. Кристин сразу же предлагает Кэти ненадолго подняться на второй этаж, как только мы заводим его в гостиную.

– Кэти, погоди-ка.

С этими словами Фиона запускает руку себе под худи и вытаскивает оттуда кота. Кажется, у того больше нет сил сопротивляться, и он тряпочкой повисает в руках Фионы.

Кэти, закутавшись в одеяло так, что из него торчит только ее лицо, визжит от радости и протягивает руки к коту:

– Откуда он у вас?

– Мы нашли его в домике Гордона. – Фиона

Кристин подгоняет Кэти, и та, быстро обняв Фиону в знак благодарности, уходит наверх. Малкольм никак не реагирует ни на кота, ни на племянницу, которая, к слову, тоже его не заметила. Он отрешенно стоит у окна. С его одежды на ковер стекают капли дождя, и мне приходится трижды окликнуть его, прежде чем предложить сесть у камина.

Фиона достает из домашнего бара бутылку виски и три стакана, затем наполняет каждый почти доверху. Малкольм пьет в два раза быстрее меня, но я не говорю ни слова. Когда его губы наконец перестают дрожать, а дыхание приходит в норму, я откидываюсь на спинку кресла и закрываю глаза. Адреналин схлынул, и теперь мое тело отяжелело и обмякло, словно из него одним махом выдернули все кости.

– Анна, все хорошо? – спрашивает Фиона. – Как ваша рука? Болит?

– Уже меньше.

Тупая боль все еще пульсирует в ушибленном плече и спускается ниже. Я снимаю повязку и пробую пошевелить пальцами, затем сгибаю и разгибаю руку в локте. Больно, но терпимо.

Я осторожно надеваю повязку обратно и замечаю, что Малкольм как-то ерзает в кресле.

– Как вы? – спрашиваю я. – Может, вам что-нибудь нужно?

Он делает глоток виски. Его лицо выглядит каким-то серым и осунувшимся, во взгляде читается отрешенность и равнодушие. Кажется, будто Малкольм резко постарел лет на двадцать и сейчас ему под восемьдесят.

– Да нет, наслаждаюсь моментом, пока могу.

Он осушает стакан до дна.

– О чем вы?

– Вы же наверняка отправите меня в подсобку вместо Тревора.

Мы с Фионой переглядываемся. Малкольм так и не знает, что мы пока его не нашли.

– Тревора все еще ищут, – говорю я.

Я жду, что сейчас Малкольм вспылит, но вместо этого он лишь ставит стакан на стол дрожащей рукой.

– Джо и Мелани ушли на поиски и пока не вернулись, – подхватывает Фиона. Она встает и подходит к окну. Я иду к ней. – Темнеет, – говорит она тихо, чтобы Малкольм нас не услышал.

– Они найдут его, правда?

– Уверена, Тревор не пропадет. Он ведь бывший военный, да?

– Но у него нет палатки.

– Откуда вы знаете?

Фиона с недоумением смотрит на меня. Она не в курсе, что я осматривала рюкзак Тревора, когда искала его таблетки.

– Я… А я и не знаю. Просто предположила. Как думаете, он вернется? Ну, когда все немного успокоится?

Она поднимает на меня глаза:

– А вы бы вернулись?

44

Я слышу скрип входной двери, доносящиеся из вестибюля голоса и шепчу Фионе, чтобы она посидела с Малкольмом, а сама поспешно выхожу из гостиной и прикрываю за собой дверь. Лицо Мелани облепили мокрые волосы. Она раздевается и, качая головой, говорит:

– Мы искали везде, но его словно след простыл.

– Знаю. – Я вешаю куртку Мелани и вытираю мокрые от капель дождя руки о джинсы. – Мы с Фионой были в домике Гордона. Кажется, Тревор забрался туда и прихватил пару вещей, но потом все-таки ушел. Надеюсь, что если он не вернется в отель, то заночует там. По крайней мере… – Я мельком смотрю на Джо, который снимает ботинки. Он ни разу не взглянул на меня с тех пор, как пришел с улицы. – …по крайней мере, так он если не согреется, то хотя бы обсохнет.

– Мне немного неловко, – робко произносит Мел, – но по пути сюда мы с Джо говорили о Дэвиде. Он лежит наверху уже несколько дней и… э-э-эм… время делает свое дело.

Она намекает на запах.

– Мы решили, что было бы неплохо перенести его куда-нибудь, – продолжает Мелани. – Например, в садовую теплицу. Только до тех пор, пока не появится связь.

Мне противна сама мысль о том, что Дэвида положат среди пожухлых помидоров и мешков с компостом, но Мелани права. Никто не знает, как долго еще будет бушевать шторм, и оставлять тело в комнате больше нельзя.

– Все хорошо, Мелани, я не против.

– Джо любезно согласился заняться этим, и, если Малкольм нам не откажет, он тоже мог бы помочь.

– Я схожу наверх и… – Выпрямившись, Джо потирает поясницу. – И посмотрю, как там Дэвид.

Я наблюдаю за тем, как он медленно удаляется на второй этаж. Кажется, что каждый шаг дается ему с трудом, а на его плечах лежит неподъемный груз. У меня сердце кровью обливается. Не каждый бы согласился перенести тело Дэвида вниз, а для Джо, который совсем недавно потерял брата, это, наверное, в разы тяжелее. Мне хочется пойти за ним, сказать, что я понимаю его, но он по-прежнему злится на меня. Его брат ушел из жизни, будучи насильно запертым в тесной комнатушке, а я разрешила точно так же поступить с Тревором.

– Мел, погодите! – Мелани уже собирается зайти в гостиную, но тут я преграждаю ей путь. Нужно рассказать о том, что случилось с Малкольмом прежде, чем они встретятся. – Можно с вами поговорить?

– Да, конечно.

Она тянется к дверной ручке.

– Не здесь, Мелани. Где-нибудь наедине. Может, поднимемся в ваш номер?

* * *

– Анна, что такое? – Мелани садится на край кровати и зажимает руки между коленями. – Вас как будто что-то волнует.

Да, волнует и тревожит. Стараясь справиться с нарастающей паникой, я слегка сдвигаю повязку, чтобы она не терла шею. Теперь, когда я почти полностью уверена в невиновности Джо, вероятность того, что сейчас я нахожусь один на один со своим недоброжелателем, стремительно возрастает. Именно поэтому, войдя в номер, я села поближе к двери и обвела взглядом комнату в поисках того, что может послужить Мелани оружием. Но ничего опасного мне на глаза не попалось – из примечательного только стакан воды, книга на прикроватном столике, два рюкзака и стоящие у стены палки для ходьбы.

– Случилось что-то плохое, да? – спрашивает Мелани.

– С чего вы взяли?

Она приподнимает брови над красной оправой очков:

– У вас на лице написано.

– Дело в вашем муже. Я переживаю за него. Мы искали Тревора и застали Малкольма на самом краю скалы. Он… Он грозился броситься в море.

Мелани упирается в кровать так, словно без этого она упадет:

– Вы шутите?

– Нет, не шучу. Он признался в том, что избил Тревора.

– Господи.

Подавшись вперед, она хватается руками за голову.

– Мелани, вы в порядке?

Она поднимает на меня полные боли глаза.

– Я подозревала его, но не хотела в

– А что он говорил?

– Он без конца обращался к Тревору.Прости меня, прости. Я та еще сволочь.И все в таком духе. В тот момент я не поняла, о чем он. Решила, что Малкольм просто занимается самоуничижением, и потихоньку вышла, пока он меня не заметил. Анна, мне очень жаль. Даже не знаю, что сказать. Не могу поверить, что мой муж оказался таким человеком. Я… Я не представляла, что он…

Она снова опускает голову и тяжело вздыхает.

Поднявшись с кресла, я приобнимаю ее за плечи.

– Вы ни в чем не виноваты. Откуда вам было знать, что Малкольм пустит в ход кулаки?

– Откуда? – Она отшатывается от меня. – Да, он никогда меня не бил и, насколько мне известно, никого другого тоже, но он всегда такой агрессивный. Почему – непонятно, ведь, кроме детей, у Малкольма есть все, о чем он мечтал. Только вот его нервы натянуты как струна, он готов по любому поводу ныть, жаловаться, возмущаться. Меня это уже с ума сводит! Я даже не могу спокойно посмотреть новости, потому что он все время всех критикует.

Мелани опять вздыхает.

– Мне тоже хочется детей, но я же не дерусь со всеми подряд, кто попадается мне под руку. Если честно, Анна, я думаю, что Малкольм винит во всем меня. Когда мы познакомились, мне было сорок один, и я ведь не молодею. Малкольм смог бы сделать ребенка и в семьдесят – по крайней мере, так говорит он сам, – но вот мои яйцеклетки… – Она горько усмехается. – Что тут скажешь?

– Кажется, он не слишком вас поддерживает.

Мелани слегка фыркает.

– Можно и так сказать. На самом деле Малкольм ко мне жесток. Эта поездка была его идеей, вы в курсе? Он думал, что, если мы останемся вдвоем, все будет идеально. Видели бы вы, как он вскипел, когда я предложила взять с собой Кэти. – Миссис Уорд выпрямляется и потирает лицо руками. Она выглядит усталой и морально измученной. – Знаете, Анна, Малкольм бы этого не сделал.

– Не сделал чего?

– Не прыгнул бы с утеса. Он понял: стоит нам найти Тревора – и все сразу же узнают, что он натворил. Когда он увидел, как вы бежите к нему, то наверняка решил, что вы уже все выяснили, и стал угрожать самоубийством, чтобы вас разжалобить. По правде говоря, вы даже не представляете, как хорошо ему удается манипулировать людьми.

Кажется, она искренне верит в то, что говорит, но очень сложно сопоставить ее слова с поведением Малкольма на краю скалы, с его воплями и покачиваниями из стороны в сторону. Надо быть гениальным актером, чтобы такое провернуть.

Мелани переводит дыхание:

– Видимо, мне придется с ним поговорить.

– О чем?

– О том, что все кончено.

Я уже открываю рот, чтобы ответить ей, но передумываю.

Она прищуривается:

– Что такое?

– Просто… Просто мне кажется, что вам лучше поговорить об этом дома, в Лондоне. Понимаю, вы считаете, что Малкольм не стал бы прыгать, но в тот момент он выглядел очень… хрупким.

Мелани начинает смеяться, но затем слегка бьет себя по губам:

– С таким же успехом можно назвать хрупким и кирпич. Спросите Тревора.

– Согласна, не самое подходящее слово. Скорее слабым.

Мелани, до этого сидевшая на краю кровати, подается назад, прислоняется спиной к стене и поднимает глаза к потолку.

– Ох уж эти слабые мужчины. Мы ходим вокруг них на цыпочках, но что, если бы все было наоборот? Хотя бы на секунду можете представить себе, чтобы я, вы, Кристин или Фиона дали волю своим эмоциям? Стали бы швыряться вещами и набрасываться на людей с кулаками? Думаете, мужчины простили бы нам нашислабости?Нет! Разумеется, нет, черт возьми. Они окрестили бы нас истеричками и пошли своей дорогой!

– Не уверена, что…

– Не уверены, что это правда? Да ну? До встречи с Малкольмом я шесть лет была одна. Когда мне было плохо, никто меня не поддерживал. Когда у меня случался нервный срыв, никто не заботился обо мне. Точнее, я заботилась о себе сама, а между тем у меня еще есть и пожилые родители. Говорят, что женщины – это слабый пол. Брехня, чушь собачья! Кто поможет нам, если мы перестанем быть сильными? А? Ответьте мне, Анна! Кто нам поможет?

Грудь и шея Мелани покрылись красными пятнами, а глаза за линзами очков запылали яростью. Она сверлит меня взглядом, словно желая ввязаться со мной в спор, но затем закрывает глаза и тяжело вздыхает:

– Не переживайте. Я не стану говорить Малкольму ничего такого, из-за чего он решит броситься в море. У меня и так забот хватает, еще одна мне ни к чему.

То ли между нами пробегает холодок, то ли что-то меняется в моем отношении к Мелани. Еще пару минут назад я искренне сопереживала ей. Теперь же в ее присутствии я внутренне напрягаюсь.

– Что вы имеете в виду? Какие заботы?

Так и не открыв глаза, Мелани качает головой:

– Не знаю, хватит ли у меня сил рассказать.

– А вы попробуйте.

Я быстро перевожу взгляд на закрытую входную дверь, затем на острые наконечники палок для ходьбы. Неужели сейчас она сознается в том, что преследовала меня последние несколько месяцев? В моей голове возникают самые разные версии – вдруг Мелани на самом деле старшая сестра Фредди? Или сестра Стива? Я даже не спрашивала ее о том, какая у нее девичья фамилия.

– Дело в Кэти, – сознается Мелани. – Я боюсь за нее.

Я молча жду продолжения.

Мелани открывает глаза и смотрит на меня:

– Вы в курсе, что Кэти у нас фактически сиделка?

– Нет.

– У ее мамы, моей невестки Трейси, диагностировали одно нейродегенеративное заболевание. Она страдает им много лет, но раньше с ним еще можно было как-то справляться, если так вообще можно сказать о подобной болезни. Отец Кэти старался ухаживать за своей женой сам. Но потом, словно в одночасье, ей стало значительно хуже. Теперь ее постоянно тошнит, она еле ходит и, честно говоря, практически не может обслуживать

У меня сразу же появляется новая версия. Что, если Питер был отцом Кэти? Я знаю, она сильно тоскует по папе, но до этой минуты мне даже не приходило в голову, что он может быть мертв. Вдруг тот, кто следит за мной, вовсе и не связан со Стивом Лэнгом? Вдруг он мстит за Питера? На работе Питер ни разу не упоминал о жене или детях, да и его родители во время нашего телефонного разговора тоже не сказали об этом ни слова, но Питер всегда держался особняком. Он, как и я, мало общался с Фредди и Мо.

Мне страшно, но все же я должна узнать.

– Мел… Что… Что стало с отцом Кэти?

Выпрямив ноги, она садится чуть повыше. Я хватаюсь за край кровати, готовая оттолкнуться от нее и пулей вылететь из комнаты.

– Он ушел. Заявил, что на самом деле их брак уже давно дышит на ладан, но бросить жену ему не позволяло чувство долга. Теперь же он якобы понял, что больше так продолжаться не может и если он не уйдет, то совсем сломается. Его поступок поразил меня до глубины души. Грэм не святой, но даже для него это было слишком низко.

– Отец Кэти оставил ее одну ухаживать за матерью?

Я просто в шоке от услышанного. В первые мгновения даже не замечаю, что Мелани сказала «Грэм», а не «Питер».

– Да. Никто не знает, где он сейчас. Малкольм считает, что он мог уехать в Испанию или устроиться на какой-нибудь круизный лайнер. Он как раз работал на одном таком до того, как познакомился с Трейси.

– Грэм – брат Малкольма, не ваш?

Мелани натянуто улыбается:

– Не семья, а просто чудо, правда?

Я подхожу к окну. На заднем дворе, в свете уличных фонарей Джо и Малкольм с трудом тащат тело Дэвида в теплицу. Оба повязали себе на лицо что-то похожее на белое кухонное полотенце. У Дэвида же такого полотенца нет. Его, словно мумию, с головы до ног обернули простынями. Он больше не похож на человека. Скорее на что-точеловекоподобное.

А ведь так же сейчас могла бы выглядеть и ты,твердит мой внутренний голос.Если бы прошлой ночью ты все же умерла, тебя отнесли бы в теплицу вместе с Дэвидом. Никто бы не узнал, что твоя смерть не просто несчастный случай.Я пытаюсь отогнать от себя эти мысли, но они продолжают настойчиво звучать в моей голове.Кто бы ни пытался тебя убить, Анна, он не отступит, пока не добьется своего.

– Да, Кэти мне не родня, – продолжает Мелани, – по крайней мере, не кровная, но я чувствую ответственность за нее. Ей всего четырнадцать, а она уже ухаживает за тяжелобольной матерью. Вот для чего мы взяли ее с собой – чтобы она немного отдохнула. На время поездки я наняла частную сиделку, но оплачивать уход на постоянной основе я не могу. Малкольм частично вышел на пенсию, и пока мы живем только на мою зарплату. Я искала кого-нибудь для Трейси, обращалась и к ее врачу, и в социальные службы, но с нашей бюрократией просто невозможно чего-нибудь добиться. Как будто на каждый шаг вперед приходится два шага назад.

– Звучит ужасно.

Мелани пожимает плечами:

– Ничего не поделаешь.

Мы обе молчим, не зная, что сказать, и в воздухе повисает неловкая пауза.

– Ну, э-э-эм… Я лучше пойду, – наконец говорю я. – Наверное, вам хочется немного побыть одной.

У Мелани вырывается тихий смешок. Не понимаю, то ли она слишком разволновалась, то ли просто радуется моему уходу.

Я уже собираюсь открыть дверь, как вдруг слышу:

– Анна, раз уж вы здесь, можно попросить у вас чистое полотенце? Или дайте мне ключ от бельевого шкафа, я сама возьму.

– Нет-нет, сейчас принесу. Простите, я так давно не…

Выйдя от Мелани, я замолкаю. Во время последней уборки номеров мне и в голову не приходило, что мой недоброжелатель может быть в отеле. Сейчас же я полностью в этом уверена.

45

Алекс

Глядя на экран мобильника, Алекс вздыхает: уже девять вечера, а Бекки до сих пор нет. Сообщения о том, что она опаздывает, тоже. Возможно, у нее на работе произошел какой-нибудь форс-мажор (еще на первом свидании она предупреждала, что часто задерживается после смены) или же – он нервно ерзает на стуле – она решила его бросить. Это было бы как-то странно с ее стороны, ведь именно она назначила ему встречу. Может, не решилась сделать это лично? Наверное, сегодня она хотела расстаться, хотя Алексу непонятно, почему она не могла просто поговорить с ним по телефону. Вот он бы бросил кого-нибудь совсем по-другому: дома, с бутылкой пива в руке, держа палец на кнопке «Отбой», чтобы в любой момент закончить неловкий разговор. Взяв пивную кружку, он делает глоток и начинает представлять, как отреагирует на слова Бекки о том, что между ними все кончено.

Алекс решает, что будет спокоен. И даже поможет ей, скажет, что и сам подумывал о расставании. Предложит разойтись мирно, остаться друзьями (хотя на самом деле они, разумеется, больше никогда не увидятся). Да, думает Алекс, ставя пиво на стол, именно так он и сделает. Будет держаться уверенно, спокойно, невозмутимо. И если она появится на пороге паба в ближайшие пять минут, он еще может успеть глянуть пару серий «Ходячих мертвецов» перед сном. Алекс смотрит на пиво в своей кружке. Осталось чуть меньше половины. Что, если рискнуть и сходить к барной стойке за второй кружкой до прихода Бекки? Не хотелось бы, чтобы пиво кончилось во время их разговора. Хотя это был бы неплохой предлог, чтобы отойти из-за стола.

– Привет, Алекс.

Бекка кладет руку ему на плечо, наклоняется и целует в щеку. От нее пахнет сладкими цветочными духами. Раньше она пользовалась другими. Видимо, уже начала новую жизнь.

– Привет.

Он пододвигает к ней бокал испанского красного, и ее лицо озаряет улыбка:

– Ты уже заказал мне вино! Так мило.

Ее поведение смущает Алекса. Бекка как будто бы и не собирается его бросать. Может, у нее такая тактика? Сначала усыпить бдительность, а затем, когда ты уже расслабишься, незаметно вложить тебе в руки гранату и выдернуть чеку?

– Как дела на работе? – спрашивает он скорее по привычке, чем из интереса.

Вот бы она уже перешла к сути и избавила его от мучений. Мучений? Как интересно. Возможно, он относится к их расставанию не так легко, как ему казалось. По большому счету

– На работе дела не очень. – Бекка разом выпивает половину бокала. Когда она ставит его на стол, Алекс замечает, что в уголках ее губ появились два маленьких бордовых пятнышка от вина. Наверное, лучше не говорить ей об этом, решает он. – Алекс, прости, что в последнее время вела себя скрытно, но я никак не могла рассказать тебе всю правду. Я и сейчас не могу. Руководство ужасно боится, что пресса что-нибудь разнюхает… – Бекка вздыхает и отпивает еще вина. – Как бы то ни было, прости, если была немного холодна. Я очень переживаю из-за… э-э-эм… одного своего поступка…

Отхлебнув пива из кружки, Алекс собирается с духом:

– Какого?

– Я… э-э-эм… я сделала кое-что, чего не должна была делать. Вот почему я так испугалась, когда начальство начало всех опрашивать. Мне стало страшно, что все вскрылось и меня скоро вышвырнут.

Оперевшись локтями о влажный стол, Алекс подается вперед. Каждый раз, когда он навещал Анну в больнице, Бекка вела себя крайне профессионально. Даже сложно представить, что такого она могла сделать.

– Алекс, я… – Бекка отводит взгляд. – Я дала одному человеку твой домашний адрес.

– Что? – Не веря своим ушам, он откидывается на спинку стула. – Зачем?

– Вернее… Я дала адрес Анны.

– Ты дала кому-то адрес нашей квартиры в Вудсайд-парке?

– Да. – Она кивает, по-прежнему глядя куда-то в сторону. – И контакты близких Анны тоже.

– Ты дала им мои контакты? Какие именно? Когда?

– Не твои, а ее родителей. Вы же… не были женаты. Это было после того, как Анну выписали из больницы, но до того, как мы начали встречаться. Кое-кто позвонил в регистратуру и заявил, что ему нужно срочно поговорить с Анной. Когда я спросила зачем, мне ответили, что это личная информация.

– И ты вот так просто дала им все наши данные? У тебя вообще есть право это делать?

– Нет. – Она наконец смотрит ему в глаза. – Поэтому я так переживаю.

– Тогда почему ты это сделала?

Она тяжело вздыхает:

– Потому что я знаю того, кто звонил. Он… когда-то работал со мной.

46

Анна

– Мелани, можно попросить вас спуститься к остальным и сказать, что сейчас будет еще одно собрание? Подождите меня в гостиной, я скоро приду.

Мелани с тоской смотрит на бельевой шкаф:

– Но я хотела принять душ.

– Простите, я все понимаю. Но собрание вряд ли затянется надолго, так что после него вы сможете сделать все, что нужно.

– Анна, дело в Треворе? Сомневаюсь, что сегодня мы придумаем что-то новое на этот счет.

– На повестке дня еще несколько вопросов.

Нащупав в кармане служебный ключ, я молюсь про себя, чтобы она поскорее пошла на первый этаж. Если мы задержимся здесь еще на какое-то время, другие гости решат подняться к себе. А мне нужно, чтобы все они были в одном месте – тогда я смогу спокойно обыскать их номера.

– Ну раз вы настаиваете…

Мелани неохотно выходит в коридор и захлопывает за собой дверь.

Дождавшись, пока она скроется из виду, я открываю номер Тревора. На самом деле я на сто процентов уверена, что Тревор не имеет никакого отношения к моим злоключениям: он пытается облегчить свое состояние при помощи «Валиума», наверняка для него каждый день превращается в сущий ад.

В номере пусто. Зубная щетка и паста исчезли, стоявший на полу рюкзак тоже. О том, что здесь вообще кто-то жил, говорит лишь слегка примятая постель. Закрыв дверь в номер Тревора, я думаю, к кому бы заглянуть дальше. Только что мне довелось побывать у Мелани и Малкольма, а к Джо я заходила после ночного инцидента с Кэти. Забежать к Кэти? Ее я вычеркнула из списка подозреваемых. Если бы она была дочерью Питера Кросса, тогда у нее мог быть мотив следить за мной, но я уже выяснила, что с Питером у нее нет ничего общего. Остаются Фиона и Кристин. Номер Фионы ближе, поэтому я открываю его. В отличие от комнаты Мелани и Малкольма, где стоял запах сырой одежды, в спальне Фионы гораздо приятнее. В воздухе витает аромат ее духов, на столике аккуратно расставлены туалетные принадлежности, средства для макияжа и ухода за волосами. Фиона полностью распаковала все свои вещи, в то время как другие гости предпочли этого не делать. В ее шкафу стоит пустой рюкзак, одежда разложена по ящикам комода. Я принимаюсь рыться в ее вещах, краем глаза следя за дверью и замирая от любого шума вроде грохота труб или скрипа деревянных балок. Во всех ящиках только одежда, никаких посторонних предметов, но в верхнем я натыкаюсь на кошелек. Мои руки дрожат, когда я начинаю перебирать ее карточки. Все они выданы на имя «Фиона Гардинер», равно как и водительские права. В них указаны дата рождения – пятнадцатое августа тысяча девятьсот восемьдесят третьего года (значит, ей почти тридцать пять) – и адрес: Лондон, Уимпол-стрит, 15А. Больше в кошельке нет ничего примечательного, кроме маленькой распечатанной открытки со словами: «Для целого мира ты всего лишь человек, но для одного человека ты целый мир». Внизу размашистым почерком написано:Люблю тебя, Фи. Твой М. Целую.

М.? Наверняка это тот самый бывший Фионы, о котором она говорила, когда мы ходили проверять топливный бак. Я уже хочу засунуть открытку обратно в кошелек, но вдруг останавливаюсь.

У меня перед глазами всплывает лицо Мохаммеда, сидящего рядом со мной на пассажирском сиденье. Его голова запрокинута назад, а из слегка приоткрытого рта доносится тихий храп. Что, если Фиона была девушкой Мо? Насколько я знаю, он как раз встречался с кем-то постарше. Помню, как Фредди подкалывал Мо после того, как увидел фото его подружки. Он сказал, что тот встречается с любительницей парней помладше, но ее имени я не расслышала и переспрашивать не стала. Да и с чего бы? Их личная жизнь не мое дело. По крайней мере, раньше я считала именно так. Только теперь до меня доходит, как мало я знала о своих коллегах.

Но зачем Фионе следить за мной? Она говорила, что парень бросил ее ни с того ни с сего. Даже если это был Мо, почему Фиона хочет, чтобы я «уснула», ведь он остался жив? Может, она считает, что их расставание – моя вина?

Вложив открытку в кошелек, я кладу его на место и подхожу к прикроватному столику, на котором, рядом со стаканом воды, лежит мобильник. Я беру его и нажимаю на кнопку

1234

Неверный ПИН-код.

4321

Неверный ПИН-код.

Я пробую набрать первые четыре цифры даты ее рождения, как вдруг на этаже слышится какой-то скрип. Держа мобильник за спиной, я подкрадываюсь к двери и осторожно выглядываю в коридор, но там никого нет. Я глубоко вдыхаю. Нужно рискнуть еще раз.

1508

Неверный ПИН-код.

0883

Неверный ПИН-код.

Черт. Можно часами тыкать в эти цифры, а мне надо бы успеть осмотреть номер Кристин. Нехотя положив телефон Фионы на столик, я приподнимаю матрас. Пусто. В шкафу тоже никаких сюрпризов. Если это Фиона пришла по мою душу, ей прекрасно удается держать все в тайне.

Открывая дверь в номер Кристин, я чувствую угрызения совести. Миссис Сомс немногим старше моей мамы, а моя мама была быочень сильно недовольна,если бы кто-нибудь посторонний вздумал копаться в ее вещах. Когда я была подростком, она устроила мне самую настоящую головомойку за то, что в ее отсутствие я решила поискать расческу у нее в комоде. Даже не представляю,какмама узнала, что я рылась в ее вещах, но она была вне себя от злости.

У Кристин еще опрятнее, чем у Фионы. На столе, тумбочке, полках пусто, исчезла даже бутылка виски, которая стояла здесь некоторое время назад. В отличие от Фионы, Кристин разложила не все вещи. В шкафу висят брюки, свитера и несколько шарфов в цветочек, но в рюкзаке еще остались три пары носков, прозрачный пенал с ручками внутри, чехол для очков и аптечка. Я уже протягиваю руку к аптечке, как вдруг мне на глаза попадается книга. От времени ее обложка истрепалась и покоробилась, а пожелтевшие страницы пошли волнами.

«Книга сна: стихотворения»

Мне становится не по себе, когда я вижу на обложке блеклый сельский пейзаж: зловещие силуэты голых деревьев на фоне огромной желтой луны.

Название книги связано со сном, но наверняка это всего лишь совпадение. Нет ничего удивительного в том, что Кристин интересуется поэзией, ведь раньше она работала в школе.

Если только она не врет.

Открыв оглавление, я читаю:

Сэр Филип Сидни.Сонет 39 («Приди, о Сон, забвение забот…»[25])

Уильям Шекспир.Сонет 27 («Трудами изнурен, хочу уснуть…»[26])

Томас Деккер.«Сны златые»

Уильям Блейк.«Колыбельная»

Уильям Вордсворт.«Посвящается Сну»

Я быстро просматриваю страницы, стихотворения мелькают одно за другим, но вдруг я останавливаюсь, заметив внутри что-то ярко-желтое.

Памяти

Эмили и Евы Гэппер Тринадцатого февраля две тысячи пятнадцатого года скончалась Эмили Гэппер, преданная жена и мать. Она ушла на небеса к нашей любимой доченьке Еве Гэппер. Утешаю себя лишь тем, что теперь вы снова вместе.

Мои дорогие девочки, вы всегда живы в моем сердце.

Люблю вас и очень скучаю…

Это некролог, трогательное признание в любви к умершему. Вырезка из газеты, наклеенная поверх одного из стихотворений. Листая дальше, я нахожу и другие некрологи: нежное обращение к девушке по имени Ахтар, прощание с завсегдатаем паба по прозвищу Кудрявый, теплые воспоминания о тетушке Мэри и слова скорби в адрес человека по имени Дерек Сандерс. На страницы наклеена целая куча таких вырезок. Когда я рассматриваю их, меня охватывает какое-то странное чувство, словно я оказалась во сне. Ладно бы Кристин в память об ушедшем родственнике вырезала его некролог из газеты и вклеила в любимую книгу. Но нет, это целый каталог смертей.

У меня так дрожат руки, что книга выскальзывает и падает на пол. Когда она ударяется о ковер, из нее вылетает маленький листок бумаги. Он приземляется у моих ног. Это не газетная вырезка. По размеру он такой же, как и остальные вклейки, но текст написан от руки, а в уголке листка виднеется логотип отеля «Бэй Вью»:

Памяти

Дэвида Аллана Кэмпбелла

? – 5 июня 2018

Всегда будем помнить Дэвида Кэмпбелла, владельца гостиницы, коллегу и друга.

Он боролся за жизнь, но все же уснул вечным сном…

Кажется, что у меня выбили землю из-под ног и теперь я парю где-то в вышине, страшась того, что в любую минуту могу камнем рухнуть вниз. Я хватаюсь за край матраса, но при этом совсем не ощущаю его грубой ткани. Я вообще ничего не ощущаю. Сердце замерло в груди, не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Зачем Кристин написала некролог Дэвида и что значит«он боролся за жизнь»?Она же пыталась его спасти. Или нет?

На ватных ногах я поднимаюсь с кровати, затем пододвигаю к себе стоящий рядом рюкзак и запускаю руку внутрь. Что еще скрывает Кристин?

Звук приближающихся голосов приводит меня в ужас.

Бросив книгу обратно в рюкзак, я мигом вылетаю из номера и трясущимися руками поворачиваю ключ в замке. Мой пульс зашкаливает. Я уже собираюсь бежать к себе, но прежде, чем успеваю сделать хоть шаг, на лестнице появляется Кристин.

Вечная память

Памяти

Дорогого Стэна Эрика Холлоуэя

Пускай рекой текут года

И дни бегут гурьбой,

Но не забуду никогда

Того, кто был со мной.

Уснуть.

Мы так жаждем уснуть, погрузиться в блаженную темноту, которая примет нас в свои объятия и спрячет от мирских тревог. Жизнь – мýка, сон – избавление от нее. Колыбель, в которую мы возвращаемся, когда тело начинает нас подводить, а разум устает от тягот. Иногда мы пытаемся бороться. Сопротивляемся, чтобы не уснуть. Чувство вины или излишняя привязанность удерживают нас на этой земле, и мы слишком боимся неизвестности.

В двадцать пять я впервые помогла человеку уснуть. Ее звали Эйлин Катерберт, ей было восемьдесят семь. Она попала в нашу больницу из дома престарелых после перенесенного инсульта, и за те два дня, что она находилась в реанимации, ее так никто и не навестил. В медицинской карточке ближайшим родственником Эйлин значилась женщина по имени Миллисент Уайт, менеджер дома престарелых «Солнечный свет». То есть человек, указанный как ее родня, на самом деле был ей совсем чужим? Сама мысль об этом расстроила меня до глубины души. Я не обнаружила у Эйлин обручального кольца. Дети, если они вообще у нее были, уже явно

На следующий день, придя на работу, я взяла Эйлин за руку, погладила ее по поредевшим седым волосам на розовой шелушащейся голове и пообещала помочь. Она посмотрела на меня тусклым взглядом своих голубых глаз, и уголок ее перекошенного рта безобразно скривился. Сомнений быть не могло. Она хотела уснуть.

В том, как Эйлин Катерберт опустила веки и отправилась в блаженные объятия небытия, было что-то прекрасное. Мне посчастливилось увидеть ее последний вздох. Сказав ей не сопротивляться сну, я взяла ее за руку так же, как много лет назад взяла за руку свою маму. В ту минуту, когда грудь Эйлин опустилась в последний раз, а рука, лежащая в моей ладони, совсем ослабла, я почувствовала, что меня переполняет любовь.

Чем дальше, тем сложнее мне становилось помогать людям уснуть, но я продолжала делать это несмотря ни на что. Продолжала в память о маме, ведь она так много вытерпела прежде, чем найти утешение во сне. Я помогла матери, которая выжила в автомобильной аварии, но потеряла свое дитя, поскорее встретиться с ним снова. Помогла пострадавшей от кислоты женщине забыть о боли и изуродованном теле. Помогла красноносому старичку, чьим лучшим другом была кружка эля.

Нет, я не ангел милосердия. Я скверный человек со своими недостатками, но мне не чужды сострадание и участие. А еще я очень целеустремленная. Это мое самое сильное качество.

47

Анна

Кристин не проходит в коридор. Продолжая стоять в тени лестницы, она быстро переводит взгляд с двери своего номера на зажатый в моей руке служебный ключ, затем на меня. Приветливая улыбка, с которой она обычно обращалась ко мне, исчезла с ее губ, превратив их в тонкую линию. За линзами очков в металлической оправе видны холодные как сталь, прищуренные глаза.

Не могу вдохнуть. Не могу вымолвить ни слова. Не могу пошевелиться. Меня накрывает волна невообразимого животного ужаса, и, хотя внутренний голос кричит мне «Беги!», я по-прежнему стою как вкопанная.

Подходя ближе, Кристин выдавливает из себя улыбку, совершенно не сочетающуюся с ожесточенным выражением ее лица.

– Анна, все хорошо? Вы как будто привидение увидели.

Кристин знает, что я зашла в ее номер и обнаружила ту самую книгу. Она улыбается, но за ее фальшивыми любезностями скрывается ярость. Я должна ответить ей, должна закричать, сделать хоть что-нибудь, но в голове лишь белый шум.

– Анна?

Она делает еще один шаг, сокращая расстояние между нами. Я не знаю, кто она на самом деле. Раньше я считала ее чудесной, заботливой женщиной, но сейчас вижу перед собой чудовище, которое зациклилось на сне и смерти. Это она стала следить за мной после аварии, она писала мне жуткие послания со словом «уснуть», она пыталась подстроить мою смерть. Мне хочется разреветься и прокричать: «Почему? Почему вы это делаете? Почему вы преследуете меня?»

– Анна? Кристин? – С лестницы вдруг доносится мужской голос, и я чуть не подпрыгиваю от неожиданности. Кристин оборачивается, чтобы узнать, кто нас зовет. Опершись рукой о стену, Джо смотрит на меня со скучающим видом. – Скоро будет это ваше собрание? Фиона говорит, что ужин уже готов.

Собрание? До меня не сразу доходит, о чем он, но потом я все же вспоминаю, что с помощью этой уловки хотела задержать постояльцев внизу.

– Ужин? – восторженно переспрашивает Кристин. – Не знаю, как вы, Анна, а я так хочу есть, что слона бы съела. Мы же можем немного отложить наше собрание?

В ее поведении происходит разительная перемена. Лицо добреет, голос смягчается, и она снова становится собой – вернее, той Кристин, которой хочет казаться.

– Анна? – обращается ко мне Джо. – Это же возможно?

– Я… э-э-эм… – Нахмурившись, он ждет, пока я подберу нужные слова. – Я… да, вполне. Джо, можно вас на минутку, пожалуйста?

Обойдя Кристин, я спешу к нему по коридору. Когда я подхожу, то вижу, как он хмурит брови еще сильнее, а его взгляд мечется между мной и Кристин.

– Я только возьму шарф и спущусь, – говорит она, доставая из кармана ключ.

Джо уже начинает идти вниз по лестнице, но тут Кристин заходит в номер, и я цепенею. Она наклоняется и поднимает с пола маленький листок. Кровь застывает у меня в жилах. Некролог Дэвида. Я не положила его обратно в книгу.

– Анна? – окликает меня Джо в тот момент, когда Кристин резко оборачивается и вонзает в меня свой холодный, колючий взгляд. – Анна, вы идете или как?

Мы спускаемся на первый этаж, и у меня больше не получается сдерживать слезы. Пока я, хватаясь за перила, зажимаю рот рукой в попытке подавить рыдания, Джо остается лишь неловко стоять рядом.

– Что случилось? – спрашивает он. – В чем дело?

Я мельком смотрю наверх, в ужасе от того, что Кристин может в любой момент вернуться к нам. За закрытой дверью гостиной слышатся тихие голоса, из столовой доносится звон расставляемой по столам посуды.

– Анна, что случилось? – снова спрашивает Джо.

– Не здесь.

Я распахиваю дверь и выхожу на улицу без верхней одежды и ботинок.

Сняв с вешалки свою куртку, Джо идет за мной. Он накидывает ее мне на плечи, а я, чувствуя, что с трудом стою на ослабевших ногах, облокачиваюсь на крыльцо. Там, куда не падает свет из окон отеля, царит непроглядная тьма. Набухшие от дождя тучи не пропускают сияние луны и звезд. Даже если бы мне удалось перебраться через реку на машине, я в скором времени потерялась бы во мраке, ведь бензина осталось немного. Искать дорогу самой в таких условиях – все равно что брести с завязанными глазами.

– Анна, прошу вас, расскажите уже, в чем дело, – голос Джо вдруг звучит слишком резко.

Я качаю головой:

– Вы мне не поверите.

– Расскажите, а там посмотрим.

– Кристин меня преследует.

Он аж подпрыгивает:

– Что?

– Все началось еще в Лондоне, после того как я попала в аварию. Мне стали приходить тревожные послания, в которых постоянно встречалось слово «уснуть». Сначала я решила, что за ними стоит человек по имени Стив Лэнг. Его сын Фредди погиб в той аварии. –

– Боже мой. – Видно, что он глубоко потрясен моими словами. – Вы говорили об аварии, но я и понятия не имел, что там были жертвы. Господи, Анна. – На долю секунды Джо слегка касается моего локтя, но затем убирает руку. – Мне ужасно жаль. Я не знал.

Он смотрит с таким участием, что у меня ком подступает к горлу. На глаза наворачиваются слезы, но на этот раз я сдерживаюсь.

– Я уже слышал от вас про Стива и Фредди, – говорит Джо. – Вчера за ужином вы спросили меня, знаком ли я с ними.

В его голосе слышится невысказанный вопрос. Джо хочет выяснить, зачем я спрашивала его о них.

– Я думала, что с переездом на Рам слежка за мной прекратится, – говорю я, снова глядя ему в глаза. – Но потом кто-то вывел на окне фразу «Умереть, уснуть».

– Так эти слова и правда были на стекле?

– Ну конечно.

– Простите меня. Просто это… было как-то странно. Никто из нас не понял, о чем вы говорите. Если честно, мне показалось, что смерть Дэвида…

Он замолкает.

– Вы решили, что я не в себе?

– Лишь отчасти. Но почему вы считаете, что Кристин преследует вас?

– Несколько минут назад я была в ее номере и нашла там сборник стихов про сон. Вся книга изнутри обклеена некрологами.

Джо озадаченно качает головой.

– Ну, заметками об умерших, которые печатают в газетах, – поясняю я. – В память о какой-нибудь там тетушке Лоре и все такое.

– А, ну да.

Он кивает, но по его лицу я вижу, что он все еще пытается переварить услышанное.

– Их там много, Джо, очень, очень много. И один из них написан от руки. Некролог Дэвида. Я думаю, что Кристин убила всех этих людей, и Дэвида тоже.

– Ого.

Проведя рукой по волосам, Джо задумчиво смотрит на дождь. Он мне не верит. Ничего удивительного: как часто новости о пожилых маньячках попадают на первые полосы? Но я-тознаю,что именно Кристин подложила мне шприц с инсулином, именно она испортила половицу на лестнице. Я уверена в этом на все сто.

– Она когда-нибудь рассказывала о своих детях или внуках? – спрашиваю я. – Говорила о Стиве, Фредди или Питере?

Джо качает головой:

– Не слышал.

– А о недавней смерти кого-нибудь из близких?

– Нет, не припомню. – Вздохнув, Джо замолкает. Мне по-прежнему кажется, что он мне не верит. – Анна, чем я могу вам помочь?

– Попросите у Кристин ту книгу. Других доказательств у меня нет.

Я стою на крыльце и в приоткрытую входную дверь наблюдаю за Джо, который медленно поднимается по лестнице. Через какое-то время из столовой выходит Фиона. На ней фартук Дэвида. Не замечая меня, она проходит сквозь вестибюль в гостиную к остальным гостям.

Из-за неплотно закрытой двери в комнату слышится голос Мелани:

– Ну где же она? Мы ждем ее целую вечность. Кэти очень хочет есть.

Фиона что-то шепчет ей в ответ.

После этого она выходит из гостиной и возвращается в столовую. Почти в ту же секунду на верхней ступеньке лестницы появляются ноги Джо. Когда он спускается в вестибюль, мне становится немного легче, потому что в его правой руке я вижу книгу Кристин. Не могу поверить: неужели она так просто дала ее Джо? Значит, теперь Кристин в курсе, что он знает правду, и дважды подумает прежде, чем причинить мне вред.

– Что вы ей сказали? – спрашиваю я, когда Джо выходит ко мне на крыльцо и тихо прикрывает за собой дверь.

Ужасно хочется вырвать книгу у него из рук.

– Сказал, что люблю поэзию, и спросил, не может ли она посоветовать мне что-нибудь. Она дала эту книгу.

Джо протягивает мне сборник.

Я осматриваю его со всех сторон. Заголовок с иллюстрацией те же – черные ветви голых деревьев на фоне огромной бледно-желтой луны, – но страницы белые, а обложка гладкая. Я пролистываю книгу, но не вижу ни одной выцветшей газетной вырезки, только стихи. Сборник практически в идеальном состоянии.

– Это не та книга. Наверное, у нее есть при себе второй экземпляр. Понимаю, что мои слова звучат как бред, – добавляю я, когда Джо тяжело вздыхает. – Но клянусь, я видела другую книгу. В этой некрологов нет.

Взяв сборник за обложку, я переворачиваю его и слегка трясу, чтобы бумажки выпали наружу. Пусто.

– Анна, – тихо начинает Джо, обеспокоенно глядя на меня, – я… В последнее время вам пришлось нелегко, и… Я не думаю, что вы врете, я верю в то, что вы в самом деле видели что-то в книге Кристин, но… сейчас в ней ничего нет.

– Подниметесь к ней еще раз? Пожалуйста, прошу вас. Спросите, можно ли посмотреть другие ее книги, или подождем, пока она спустится к ужину, и обыщем ее номер вместе. У меня есть служебный ключ.

– Я не стану этого делать, Анна.

– Что именно?

– Не стану обыскивать чужой номер. Это вторжение в частную жизнь.

– Но Кристин хотела убить меня! Она испортила ступеньку.

– Вы предупреждали меня о той половице, еще когда мы с Малкольмом несли Дэвида в его комнату. Ваше падение с лестницы было просто ужасно, но это несчастный случай.

– Такой реакции Кристин и добивается! Вы не верите мне, потому что она обвела вас вокруг пальца и теперь вы считаете ее милой старушкой. А меня – чудовищем, отправившим Тревора в подсобку. Джо, я знаю, что случилось с вашим братом, и понимаю, что вам от этого очень больно, но, если вы мне не поможете, я тоже могу умереть, и…

Увидев, как мрачнеет лицо Джо, я замолкаю.

– Не втягивайте в это Уилла, Анна.

– Вы разбили костяшки о стену, ведь так? – Я беру его за руку, все еще красную и опухшую. – Джо, я понимаю вас. Я знаю, что такое чувство вины. Но вы не виноваты в том, что произошло с вашим братом. Предотвратить это было не в ваших силах…

Он резко выдергивает руку и открывает дверь в гостиницу.

– Анна, я не могу. Простите. Я хочу вам помочь, но сделать ничего не могу.

48

– Джо!

Я иду за ним, но прежде, чем успеваю его догнать, из гостиной выходит Фиона.

– Ой! Вот вы где. – Она оглядывает меня сверху вниз. Увидев, что мне на плечи накинута огромная куртка, а на ногах нет ничего, кроме носков, Фиона изумленно приподнимает брови. – Ужин готов. У нас сначала будет собрание или, может, все-таки…

Фиона не заканчивает вопрос, потому что в этот момент в вестибюль входит

Увидев меня, она останавливается и с надеждой спрашивает:

– Можно мы сейчас поужинаем, пожалуйста?

Я никак не могу осознать происходящее. Мы тут говорим о еде, а наверху, в одном из номеров, прячется та, кто хочет меня убить.

– Анна, – громко чеканит Джо, стоя у подножия лестницы, – все уже проголодались. Надо поесть.

Скорее всего, ему кажется, что я не в себе и творю невесть что.

– Конечно, – с трудом говорю я. – Давайте поедим.

Когда на пороге столовой появляется Кристин, я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать. Проходя мимо Кэти, сидящей с краю, она тепло улыбается ей и садится рядом, прямо напротив Джо. Продолжая все так же улыбаться, она заговаривает с ним:

– Вы уже что-нибудь прочитали?

Я вся сжимаюсь.Пожалуйста,молю я про себя, откидываясь на спинку стула, чтобы лучше видеть их из-за сидящей между нами Мелани.Пожалуйста, Джо, спросите Кристин, не найдется ли у нее еще одного экземпляра.

– Пока нет, – устало отвечает Джо. – Может, начну после ужина.

– Вам должно понравиться. – Кристин смотрит на меня. – Анна, а вы любите стихи?

Как только я собираюсь ответить, из кухни выходит Фиона с полной кастрюлей в руках, и все замолкают. Она накладывает нам пасту с тунцом, а затем занимает свое место в конце стола. Сидящий напротив меня Малкольм яростно уплетает свою порцию, не отрывая взгляд от тарелки. Я же еле-еле ковыряюсь вилкой в еде.

– Что, Анна, нет аппетита? – спрашивает Кристин. – Смотрите, как бы кто другой не съел.

Гости смеются, а я чуть не плачу. Никто за этим столом не поверит мне, если я расскажу, кто такая Кристин на самом деле. Она запудрила всем мозги, а книга – мой единственный шанс доказать свою правоту. Обыскивать ее номер еще раз бесполезно. Сборника там точно нет. Кристин знает, что я его видела, и наверняка спрятала его куда-нибудь, где мне ни за что его не найти. Может быть, сейчас он даже при ней.

– Подождите, не уходите, – говорит Фиона, когда Джо заканчивает свой ужин и встает из-за стола. – У нас еще будет небольшой десерт.

Джо садится на место, а она спешит на кухню. Через некоторое время Фиона снова появляется перед нами с подносом в руках. На нем стоят восемь кружек, от которых поднимается пар.

– Горячий шоколад, – поясняет она. – Мы тут нашли в недрах буфета немного сгущенки. Знаю, что многие мечтали о чем-нибудь сладеньком. Надеюсь, сегодня все будут довольны.

Одни при виде кружек оживляются, другие смотрят на них с меньшим энтузиазмом. Малькольм вообще относится к напитку с подозрением: сначала дует на него, затем опускает в него палец и пробует на вкус. У меня нет аппетита, но поскольку я не помню, когда в последний раз пила что-нибудь подобное, то делаю глоток, потом еще один.

Кэти немного отпивает из своей кружки и изумленно приподнимает брови:

– А неплохо.

В ответ Фиона смеется:

– Ого, это дорогого стоит.

– Фиона, очень вкусно, спасибо, – говорю я, допивая горячий шоколад, после чего встаю и беру свою тарелку с пастой.

– Что вы делаете? – спрашивает она, видя, что я иду на кухню.

– Убираю за собой.

– Но у вас же болит рука! Оставьте, мы уберем.

– Да все хорошо.

Толкнув кухонную дверь здоровым плечом и зайдя внутрь, я направляюсь к раковине, но тут мне навстречу бросается пушистый комочек. Он чуть не сбивает меня с ног. Пытаясь удержать равновесие, я налетаю на мусорное ведро и сшибаю его.

– Прости, малыш.

Встав на колени, я заглядываю между холодильником и стеной, туда, где стоит гладильная доска. Кот забился в угол, прижавшись к ней спиной. Я ласково зову его, но он не выходит. Кажется, он не пострадал, хотя вид у него довольно злой. Оставив кота в покое, я достаю из ящика черный пакет и начинаю собирать в него выпавший мусор. Я машинально кидаю туда очистки от овощей, баночки от напитков, какие-то тюбики, консервные банки, пустой блистер от таблеток и грязную обертку. Перед тем как поднять с пола почерневшую банановую кожуру, я вдруг замираю на месте, а затем вытаскиваю из пакета блистер. «Диазепам». Он же «Валиум». То самое лекарство, которое пропало из номера Тревора.

Следя краем глаза за дверью, я быстро засовываю остатки мусора в ведро и снова беру пустую упаковку от таблеток.Могу поклясться,что раньше ее здесь не было. Я уверена в этом, потому что лично выносила мусор в прошлый раз и оставила заднюю дверь открытой на случай, если Тревор вдруг решит осторожно пробраться в отель за едой. Но кто выкинул блистер? Гости постоянно приходят на кухню, чтобы перекусить или налить себе что-нибудь горячее. На плите стоят три кастрюли: одна пустая, в ней, скорее всего, варили макароны, в другой – размазанный по дну и стенкам томатный соус с тунцом, в третьей – застывший горячий шоколад. В голову закрадывается тревожная мысль. Зачем было красть таблетки у Тревора и держать их у себя, если не _собираешься их использовать? Я беру с испачканного шоколадом стола деревянную ложку и провожу ею по дну кастрюли. До сегодняшнего дня у нас не было никаких десертов после ужина. Либо это всего лишь совпадение и у меня паранойя, либо я только что выпила шоколад, в который добавили «Валиум».

Я смотрю на оставшуюся после готовки грязную посуду, сваленную в кучу рядом с раковиной. На разделочной доске, на которой, судя по запаху, резали чеснок, нет ничего, кроме засохшего сока от помидоров. С ножами тоже все нормально. Пока я разглядываю вилки и ложки, кот выбирается из своего укрытия и начинает тереться о мои ноги. Положив приборы, я окидываю взглядом тарелки, миски и сковородки, пока наконец мне на глаза не попадается одинокая чайная ложка, лежащая между сушилкой для посуды и кафельной стенкой. Я беру ее и уже хочу бросить обратно, как вдруг замечаю на ее поверхности тонкий белый налет. В тот момент, когда я дотрагиваюсь до него, дверь в кухню со скрипом открывается.

– У вас тут все хорошо? – Взгляд Фионы скользит по кухне: от кафельной стенки к мусорному ведру, затем к моей кружке, стоящей на столе. – Я пришла помочь.

– Кто готовил горячий шоколад? – спрашиваю я, показывая на кастрюлю. Моя рука дрожит.

– Что?

– Кто его готовил?

– Ну, я делала пасту, а горячий шоколад – Кристин.

Услышав это, я выхожу из кухни в столовую.

– Анна, все в порядке? – кричит Фиона мне вслед.

Чувствуя на себе взгляды всех присутствующих, я стараюсь идти медленно и спокойно, но, как

Я распахиваю дверцу кабинки, поднимаю стульчак, склоняюсь над унитазом и засовываю два пальца в рот.

* * *

В дверь кто-то тихонько стучит.

– Анна? Анна, что с вами?

– Все хорошо, Мелани. – Я вытираю лицо туалетной бумагой. Рвотой запачкано все: волосы, руки, блузка. – Я сейчас выйду.

– Мне не нужно в туалет, – отвечает Мелани. – Просто хотела узнать, как вы. Мне показалось, что вас рвет.

– Да, меня и правда рвало.

– О нет. – Слышно, что мои слова ее встревожили. – Мне позвать кого-нибудь?

– Не надо.

Я выглядываю в вестибюль. Мы одни, дверь в столовую закрыта.

– В чем дело? – спрашивает Мелани. – Что случилось?

– Кто-нибудь еще знает, что меня рвало?

– Нет. – Она качает головой. – Вы как-то побледнели. Я решила, что вас снова беспокоит плечо. Поэтому и вышла вслед за вами.

– Так значит, никто кроме вас не в курсе?

Мелани снова качает головой.

– Нет, я… Как я только что сказала, мне показалось…

– Не рассказывайте остальным. Они могут подумать, что это какой-нибудь вирус или отравление, а у нас и так забот хватает. Правда же?

Кажется, Мелани совсем растерялась, и это неудивительно. Я хочу, чтобы она молчала, но дело вовсе не в панике среди гостей. Кристин уверена, что в ближайшие пару часов на меня подействует «Валиум», но сегодня ночью я не буду спать. Я уйду, как только забрезжит рассвет. Уйду совсем одна.

49

Анна

8 июня, пятница

Седьмой день шторма

Час ночи, в отеле стоит тишина. С тех пор как со второго этажа слышались скрип половиц и негромкий стук дверей, прошло больше часа. Моя комната заперта изнутри, шторы наглухо задернуты. Я сижу в постели, включив прикроватную лампу и натянув одеяло по самые плечи. Когда я только поднялась к себе и закрылась на замок, то никак не могла успокоиться, поэтому решила разобрать свой чемодан и сложить самые важные вещи в отдельную сумку. Из ценного – кошелек, паспорт и фотография родителей в рамке. Мой телефон, который без мобильной связи или вайфая может служить лишь часами с функцией фонарика, заряжается на комоде. В сумке лежит и еще кое-что – та самая чайная ложка, завернутая в салфетку. Улика довольно жалкая, но других у меня нет. Не предоставлять же полиции доску с лестницы, которая вполне могла отвалиться сама по себе, ушибленное плечо и стертую надпись на запотевшем стекле. Если бы я только забрала книгу из номера Кристин! У меня до сих пор перед глазами ее ледяной взгляд и выражение лица, с которым она стояла в коридоре гостевого этажа. Наверняка Кристин – мать или сестра Стива Лэнга, иначе я не могу представить, зачем ей все это. Интересно, а Стив знает? Неужели они договорились, что следить за мной будет она? Но почему именно она? Шестидесятисемилетняя женщина, бывшая учительница начальных классов. Бессмыслица какая-то.

Два часа ночи. Откладываю в сторону книгу, которую «читала» последние полчаса. После множества страниц в голове так ничего и не отложилось. За окном, во мраке ночи ухает сова, ей в ответ ревет море. За последний час комната как будто стала меньше. Чувствую себя зверем в клетке. Если кому-нибудь все же удастся войти ко мне, я буду в ловушке.

Три часа ночи. Даже не знаю, сколько раз я зевнула за прошедший час. Мне ужасно хочется кофе, но я ни за что не пойду на кухню. Чтобы взбодриться, я пробовала ходить туда-сюда по комнате, но она всего лишь где-то шесть шагов в ширину, да и половицы постоянно скрипят. Потом я решила поделать всякие упражнения, но только устала еще сильнее, так что от этой затеи пришлось отказаться. За окном тихо и темно, и меня начинают захлестывать сомнения. Вдруг я неправа насчет Кристин? Я подумала, что это ее книга, но что, если я ошиблась? Что, если тот, кто украл таблетки Тревора, подбросил книгу в ее рюкзак, чтобы запутать меня? Тогда получается, что за всем стоит Фиона. В целом она тоже с легкостью могла подсыпать в шоколад «Валиум». Я уже ни в чем не уверена. Как бы то ни было, я все равно сбегу отсюда. Ключ от машины у меня в кармане, но я не знаю, сколько там бензина и есть ли он вообще. И почему я не додумалась проверить это, когда мы вернулись в отель после поисков Тревора? Может, я смогу переплыть реку, если не получится ее переехать? Я снимаю повязку и аккуратно двигаю рукой, но от этого мне становится дурно.

Четыре часа утра. Один раз я случайно заснула. Всего на пару секунд, не больше, а потом сразу же проснулась. От испуга сердце колотилось как бешеное. Я составила записку на случай, если со мной что-нибудь случится, но даже не знаю, куда ее деть – спрятать под матрас, положить в чемодан или карман джинсов? Перечитав написанное, я чуть было не разорвала листок. Создается ощущение, что словами «Если вы читаете это, значит, я уже умерла» я могу сама себя сглазить, но мне нужно изложить свою версию событий. Чтобы все знали, что произошло на самом деле. Я изо всех сил пытаюсь не закрывать глаза. Мне нельзя… нельзя…

Проснувшись в своем кресле, я резко вздрагиваю и хватаюсь за стол. Я не сразу понимаю, где нахожусь, но потом, глядя на кровать, стоящий на полу чемодан и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески, все вспоминаю. Вот черт. Хватаюсь за телефон: на часах 5:25 утра. Вокруг ни звука: гости наверняка спят. У меня все еще есть шанс тихонько улизнуть. Я спешу в ванную и включаю там свет. Ничего. Скорее всего, лампочка перегорела. Сидя на унитазе, я выставляю ногу так, чтобы дверь не закрывалась, затем натягиваю джинсы и проверяю карманы. Ключ от машины на месте. Взяв сумку и мобильник, я осторожно открываю дверь в коридор, выхожу к лестнице и перешагиваю через недостающую половицу. Крадусь вниз на цыпочках. Спустившись до гостевого этажа, я останавливаюсь.

Пахнет дымом. В нос ударяет специфический резкий запах. И это не дым от сигареты. Он гораздо сильнее.

Я машинально смотрю вверх, на пожарную сигнализацию, но ее маленький красный индикатор не мигает. Оказывается, свет у меня в ванной не включался вовсе не из-за перегоревшей лампочки. На самом деле во всей гостинице отключилось электричество.

Я продолжаю спускаться. Чем ближе к вестибюлю, тем сильнее становится запах, но дыма не видно. И никакого характерного треска пламени. Может, в гостиной что-нибудь загорелось? Например,

– Малкольм. – Я слегка трясу его за плечо. – Проснитесь! – Он не реагирует, и я толкаю его сильнее. – Малкольм, проснитесь! Кажется, что-то горит.

Малкольм даже не приоткрывает глаз.

Оставив его спать дальше, я направляюсь в столовую, но вдруг останавливаюсь в нескольких шагах от кухни. Густой черный дым выбивается из-за закрытой двери. Кончиками пальцев я осторожно дотрагиваюсь до дверной ручки. Она не горячая, но я все равно боюсь. В кино, когда люди распахивают дверь при пожаре, обратная тяга с силой отбрасывает их на другой конец комнаты. Лучше пойти на улицу и заглянуть внутрь через окно.

Однако, вернувшись в вестибюль и дойдя до входной двери, я обнаруживаю, что она заперта, а нужного ключа на стене за стойкой нет. Я лезу в карман за служебным ключом, но, как только касаюсь холодного металла, осознаю весь ужас ситуации. Им можно открыть только помещения внутри отеля. На входной двери совсем другой замок.

– Малкольм! Проснитесь!

Я бью его по щекам, сначала тихонько, затем посильнее, но он снова не реагирует. Заметив, что на столе стоит стакан с виски, я хватаю его и выплескиваю спиртное Малкольму в лицо. Он приоткрывает глаза и лениво смотрит на меня сквозь ресницы, но почти сразу же опять засыпает. Я была права насчет горячего шоколада, вот только «Валиум» подсыпали не мне одной.

Я просовываю руку сквозь шторы и пытаюсь поднять створку окна. Она подается только на три-четыре дюйма. С другими двумя окнами та же беда.

– Пожар!

Я несусь вверх по лестнице и, взбежав на второй этаж, принимаюсь колотить в двери постояльцев.

Задерживаюсь около каждого номера и прислушиваюсь в надежде уловить любой шорох, шарканье или звук встревоженных голосов, но тщетно. В коридоре стоит гробовая тишина.

– Кэти! Кэти, проснись!

Отпираю дверь, не дождавшись ответа. Кэти лежит на кровати и крепко спит, свернувшись калачиком. Я зову ее, трясу изо всех сил, но она даже не шевелится. То же самое повторяется в номерах Джо, Фионы и Мелани. Все гости как будто впали в кому. И только в номере Кристин меня ждет абсолютно пустая спальня.

Я возвращаюсь вниз, к стойке, быстро хватаю со стены огнетушитель и бегу в столовую. На полпути меня встречает густой черный дым. Пару минут назад он лишь выбивался из-за двери в кухню, а теперь валит клубами. Он окутывает меня словно огромное темное облако. Я прикрываю рот рукавом и выскакиваю в вестибюль, захлопывая за собой дверь. Мне нужно вывести всех наружу, но входная дверь заперта, а на кухне бушует пламя. Других выходов нет. Мы в ловушке.

50

Ослабив повязку, я поднимаю огнетушитель левой рукой, затем беру его правой. Плечо изнывает от боли, словно требуя отпустить тяжесть, но баллон нужно срочно перенести в гостиную, поэтому мне остается лишь напрячься и стиснуть зубы. Окно – наш единственный шанс выбраться. Тем временем спящий на диване Малкольм всхрапывает и поворачивается на бок.

Поставив огнетушитель на стол, я подхожу к окну и отдергиваю занавеску. Вдруг напротив меня возникает лицо, и я чуть было не кричу от испуга. По другую сторону стекла стоит Тревор. На его голову натянут капюшон, линзы очков покрыты капельками дождя. Со стороны дивана вдруг доносится ворчание – это Малкольм поднимает руки и потягивается. Проснувшись, он жмурится и пытается проморгаться.

– Только не засыпайте снова! – Я несколько раз бью ногой по дивану. – Давайте, Малкольм, просыпайтесь!

Схватившись за лямки рюкзака, Тревор продолжает смотреть на меня через окно. В его взгляде читается настороженность. Судя по губам, он что-то говорит, но слов совсем не слышно из-за толстого стекла.

– Тревор, посторонитесь.

Приходится перейти на жесты, чтобы он меня понял.

Тяжелый, едкий запах дыма становится сильнее, а треск огня – все громче и громче. Иногда слышатся мощные хлопки. Пламя наверняка уже добралось до столовой. Да, столовую и вестибюль разделяет огнеупорная дверь, но надолго она огонь не задержит. Кашляя от дыма, я снова беру огнетушитель и подхожу к окну.

– Раз… Два… – Я отвожу держащую баллон руку назад. Плечо и шею пронзает боль. – Три!

У меня не хватает сил на то, чтобы нормально бросить огнетушитель, и в голове уже проносится ужасная мысль: вдруг он не долетит до окна и просто рухнет на пол? Но тут – бац! – стекло разбивается, и баллон с глухим стуком падает на землю. Схватив лежащую рядом с камином кочергу, я вышибаю оставшееся стекло.

– У нас пожар! – кричу я Тревору. – Пожалуйста, прошу вас, помогите мне вытащить остальных наружу!

Тревор равнодушно глядит на меня в разбитое окно. Разумеется, он не станет мне помогать. Да и с чего бы – после всего, что мы с ним сделали? Отвернувшись, он смотрит на дорожку перед отелем и виднеющуюся за ней реку, и вдруг выражение его лица меняется. Во взгляде Тревора загорается искорка азарта или страха, не могу понять. Куда бы он ни смотрел, это не сильно его занимает, потому что через несколько секунд он снова поворачивается ко мне, снимает рюкзак и расстегивает куртку. Свернув ее, Тревор подходит к окну.

– Отойдите, – говорит он, выбивая рукояткой ножа стекло из нижней части рамы. – Я влезу к вам.

Мы с Тревором оставляем Малкольма, который все еще пытается приподняться с дивана, в гостиной и бежим на второй этаж. Каждый шаг отзывается болью в плече, но я забываю об этом, как только открываю дверь в номер Кэти. В своей пижаме, огромном худи и походных носочках Кэти кажется очень маленькой и хрупкой. Она спит, свернувшись калачиком и подложив руку под голову.

Я хватаю ее за руку. Мне удается подтянуть Кэти к себе, но она не просыпается. Я оглядываюсь на стоящего в дверях Тревора. Кажется, что даже от малейшего шума он поспешит прочь вниз по лестнице. Я закидываю руку Кэти себе на шею и пытаюсь взвалить девочку на спину, но она все время сваливается в сторону.

– Тревор, пожалуйста, помогите!

Похоже, мой крик возвращает его к реальности. Он бросается ко мне и подхватывает Кэти на руки.

– Стойте, – говорю я, видя, что он собирается уйти. – Давайте я ее возьму. А вы пока сходите за Фионой.

– Нет.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, он выбегает в коридор.

Я иду в номер к Мелани. Если не считать Кэти, она самая миниатюрная и

– Надо выбираться. – Закинув ее руку себе на шею, я выпрямляюсь. Мелани настолько легкая, что поднять ее с кровати не составляет особого труда, но, когда ноги Мел касаются пола, ее колени подгибаются, и она повисает на мне. – Мелани, вставайте. Посмотрите на меня! Мелани, посмотрите на меня. У нас пожар. Нужно уходить.

Она сонно говорит что-то про очки, но у меня нет ни сил, ни времени на то, чтобы отпустить ее и начать их искать.

– Я не вижу, – невнятно бормочет миссис Уорд, пока я пытаюсь вытащить ее в коридор. Ее ноги еле-еле достают до пола. – Без очков я ничего не вижу.

– Придется уйти без них. Ну давайте же, прошу вас. Попробуйте встать.

Пот течет с меня в три ручья, а мы прошли только половину коридора. На лестнице я натыкаюсь на поднимающегося по ступенькам Тревора. Вокруг его лица повязан кусок ткани. Тревор уже поднимает руки и тянется ко мне, чтобы забрать Мелани, но я мотаю головой.

– Сходите лучше за Фионой и Джо. Я справлюсь.

Резко кивнув, он протискивается наверх мимо меня.

Кажется, что ведущая на первый этаж лестница никогда не кончится. Каждый шаг приносит жуткие мучения. Поскольку обе мои руки заняты, я не могу взяться за перила, и мне приходится облокачиваться на стену больным плечом, чтобы не упасть. Мелани по-прежнему с трудом стоит на ногах, и всякий раз, когда она наваливается на меня с новой силой, я хриплю от натуги и боли. Наконец мы спускаемся и еле доползаем до гостиной, теперь мне остается лишь дотащить ее до окна. Малкольм все еще сидит, откинувшись на спинку дивана, его глаза закрыты. Проходя мимо, я громко окликаю его. Ресницы Малкольма подрагивают, и он открывает глаза.

– Мел? – Он ошарашенно смотрит на жену и хмурится, не понимая, что происходит. – Мел?

В дверях появляется Тревор с Фионой на плече. Она проснулась, но еще не совсем пришла в себя. Усадив ее на диван рядом с Малкольмом, Тревор снова выбегает в вестибюль. На улице, прямо на траве на боку спит Кэти.

– Мел. – Я показываю ей на одеяло, которым Тревор накрыл нижнюю часть рамы. – Вам нужно вылезти в окно.

Мелани опирается на меня, поднимает ногу и, шатаясь, пытается закинуть ее на подоконник, но ей не хватает роста.

– Подождите минутку. – Я оставляю Мелани стоять у стены, а сама тащу кресло с противоположной стороны комнаты. – Вот. – Я подаю ей руку. – Вставайте на кресло, потом на одеяло и прыгайте в окно. Осторожнее, там мокро.

– Хорошо.

Она потирает глаза и берет меня за руку.

– Осторожнее. – Я хлопаю по одеялу, проверяя, нет ли под ним стекла, но ничего не чувствую. – Готовы? Раз, два, три.

Мелани неуклюже приземляется по ту сторону окна. Босыми ногами она ударяется об отмостку, а руками скользит по траве. Полежав немного без движения, Мелани поднимает голову и подползает к лежащей рядом Кэти. Вестибюль тем временем уже заволокло густыми клубами дыма, а языки пламени скоро прорвутся через дверь столовой. Где же Тревор? Да, он физически крепкий мужчина с опытом военной подготовки, но и Джо весит прилично. Наверняка Тревору будет непросто спустить того к нам. Даже не знаю, помочь ему или остальным гостям, которым только предстоит вылезти наружу.

– Малкольм! – Я хватаю его за руки и тяну к себе. – Надо уходить. Срочно!

Он наконец встает с дивана и, шатаясь, идет вперед. Я вою от боли. К счастью, сустав пока не выскочил снова, но ощущения просто чудовищные.

– Вылезайте! – Я подталкиваю Малкольма к окну. – Мел! Подстрахуйте его.

Натянув кофту так, чтобы закрыть нос и рот, я выхожу в вестибюль. Когда на верхних ступеньках лестницы появляются ноги Тревора, я чуть с ума не схожу от радости.

51

Хрипя и кашляя, мы сидим на влажной земле и пытаемся отдышаться. Ветер треплет нашу одежду, а капли дождя оставляют следы на покрытой копотью коже. Все уже проснулись. Кэти приютилась на коленях у Мелани, положив голову ей на грудь. Она тихо плачет, и ее редкие всхлипы сливаются с шумом ветра и монотонным ревом моря. Малкольм сидит рядом, прижавшись к жене, и смотрит на отель. От пережитого потрясения они оба выглядят совершенно изможденными, бледными и усталыми. Джо лежит на спине, молча уставившись в серое небо.

Я поворачиваюсь к Тревору, сидящему на рюкзаке чуть поодаль. Когда он подносит ко рту бутылку с водой, его правая рука так сильно дрожит, что ему приходится придерживать ее левой.

– Тревор, вы в порядке?

Он пьет, пытаясь не встречаться со мной взглядом.

– Вы спасли им жизнь. – Я показываю на остальных. – Если бы не вы, они бы задохнулись во сне.

Я вздрагиваю, когда Тревор с одновременно разъяренным и разочарованным лицом швыряет в отель свою бутылку. Описав в воздухе дугу, она отскакивает от стены здания, забрызгивая все вокруг водой. Сомнений нет – он думает о Кристин. После того как Тревор, словно пожарный, спустил Джо на первый этаж, он не только вытащил того через окно, но и помог Малкольму с Фионой выбраться наружу тем же способом. Я уже думала, что он и сам сейчас выпрыгнет к нам, но нет – он убежал обратно в вестибюль. Тем временем краска на двери в столовую начала вздуваться и пузыриться. Стоял такой жар, что казалось, будто кожа вот-вот слезет с лица.

– Тревор, нет!

Я схватила его за руку, но он лишь отмахнулся от меня:

– Я должен спасти ее.

– Если Кристин осталась там, то ее уже не спасти.

Тревор пристально смотрел на дверь. Казалось, он абсолютно забыл, что я стою рядом. Горячий воздух обжигал мои легкие. Каждая клеточка тела молила меня уйти.

– Пожалуйста. – Я снова потянула его за руку. – Живым вы оттуда не выйдете. Никогда себе этого не прощу. Пожалуйста, прошу вас, выбирайтесь сами.

Он подошел к двери и потянулся к ручке.

– Тревор, если вы откроете дверь, мы оба умрем.

– Так бегите.

– Нет. – Схватив руку Тревора еще крепче, я уткнулась лицом в его куртку и сильно

– Я должен спасти ее, – повторил он и подошел еще ближе к двери, таща меня за собой.

Крепко зажмурившись, я уже была готова очутиться в огненной преисподней, но ожидаемого взрыва обратной тяги не последовало. Тревор на руках внес меня в гостиную. Когда он поднял меня к окну и я ощутила капли дождя на лице, то стала кричать, но Тревор не вытолкнул меня наружу, чтобы броситься вглубь отеля. Он вылез вместе со мной. В следующее мгновение раздался такой оглушительный грохот, словно где-то упала бомба, и гостиную охватило пламя.

Я оборачиваюсь на голос Мелани.

– Анна права, – говорит она. – Вы нас спасли. Вы оба.

Поцеловав Кэти в макушку, Мелани встает, прищуривается и идет к нам. Подойдя к Тревору, она протягивает ему руку.

– Я понимаю, что простой благодарности маловато, – продолжает она, когда Тревор накидывает на себя капюшон, прячет руки под мышками и опускает голову. – Вы столько для нас сделали. Я у вас в долгу. Мы у вас в долгу.

Мелани опускает протянутую руку. Встретившись со мной взглядом, она еле слышно шепчет:«Спасибо»– и идет обратно к племяннице. Тревор, закрыв глаза, плавно раскачивается взад-вперед. Сегодняшнее утро далось ему слишком тяжело, и теперь он замкнулся в себе.

Вдруг краем глаза я замечаю, что Малкольм встает и тоже собирается подойти к Тревору. Я жестом прошу его остановиться, но он не обращает на меня внимания и понуро бредет по мокрой траве, глядя себе под ноги.

– Я не стану протягивать вам руку, – угрюмо говорит Малкольм, встав напротив Тревора. – Не стану, потому что вы гораздо лучше меня и я не заслуживаю вашего прощения, но я… хочу извиниться. Я… Моему поступку нет оправданий… Не могу объяснить, почему я это сделал, но я очень, очень сильно сожалею.

Тревор все так же качается туда-сюда, не говоря ни слова, и Малкольм отходит от него. Пока он идет к Мелани и Кэти, то как-то держит себя в руках, но, сев рядом с ними, хватается за голову и начинает рыдать.

Вдруг я слышу, как Тревор что-то бормочет, однако не понимаю, что именно, и наклоняюсь к нему:

– Извините, что вы сказали?

Он поворачивается настолько резко, что я пугаюсь. За запотевшими линзами очков его встревоженные глаза кажутся огромными. Взгляд Тревора мечется из стороны в сторону, но на мне так и не задерживается.

– Дэвид, – шепчет он.

– Дэвид?

– Я видел, как он умер.

До меня не сразу доходит, что он имеет в виду, но потом мне становится ясно. После завтрака Тревор ушел на улицу прямо перед тем, как у Дэвида случился сердечный приступ.

– Вы тогда пошли гулять по острову, да? – вкрадчиво спрашиваю я. – И увидели в окно, как Кристин пытается спасти Дэвида?

Издав звук, похожий на тихий стон, он сильно зажмуривается.

– Тревор, я сделаю все, чтобы вам помогли. Там, на большой земле.

– А вам?

– Что, простите?

Он искоса смотрит на меня:

– Вам тоже помогут?

Потеряв дар речи, я смотрю в небо и часто моргаю, чтобы не заплакать. Теперь уже я не могу вымолвить ни слова.

* * *

Когда я сказала, что собираюсь еще раз попытать удачу с машиной, то ожидала бурного обсуждения. Думала, что кто-нибудь из мужчин наверняка захочет поехать со мной. Но Джо лишь устало покачал головой, а остальные вообще никак не отреагировали на мое предложение. Пожар и «Валиум» сделали свое дело. Сейчас все просто сидят и наблюдают за тем, как горит отель.

Я бегу к машине, вдыхая сырой воздух, ветер бьет меня по лицу и треплет волосы. Худи липнет к телу, а промокшие кроссовки шлепают по плиткам дорожки. Вдруг из кустов мне в ноги шарахается кот, я поскальзываюсь и чуть не подворачиваю щиколотку, но продолжаю бежать, не обращая на него внимания. Вот я уже несусь по хрустящему гравию стоянки, с каждым шагом мое дыхание сбивается все сильнее. Добежав до машины, я останавливаюсь, наклоняюсь и выплевываю мерзкую, черную от дыма слюну. А когда выпрямляюсь, то чувствую такую ужасную боль в плече, что тошнота подбирается к горлу. Но желание выбраться заставляет меня собраться и открыть дверцу. Вставив ключ в замок зажигания, я завожу машину и трогаюсь с места. Меня пробирает дрожь. Джо и Малкольм были правы насчет бензина: его осталось всего ничего, но если я смогу перебраться через реку, то буду готова перейти остров хоть пешком.

Я выруливаю на подъездную дорожку и смотрю в зеркало заднего вида. За несколько минут огонь успел поглотить бо́льшую часть отеля. Клубы дыма вырываются из окон, а там, где еще недавно были стекла, пляшут языки пламени. Чем дальше я отъезжаю от гостиницы, тем ровнее становится мое дыхание, а когда горящий дом наконец совсем исчезает вдали, у меня вырывается глубокий вздох облегчения. В том, что пожар устроила Кристин, нет никаких сомнений. Затем она заперла входную дверь, чтобы мы все сгорели заживо. Но куда она делась? В глубине души я отчасти ожидала, что машины может не оказаться на месте. Без ключей Кристин никак не завела бы двигатель. Может, она в домике Гордона? Где же она скрывается – там или на территории гостиницы? В чем состоит ее план? Неужели она хотела посмотреть на то, как будет гореть отель, дождаться помощи и вылезти откуда-нибудь из кустов, крича, что больше никто не выжил? Если же она где-то прячется, то наверняка видела, как мы спаслись из огня и я побежала к машине. Что, если своим поступком я обрекла остальных на беду? По коже пробегают мурашки. Но нет, теперь, когда постояльцы понемногу пришли в себя, она точно не стала бы делать ничего дурного. К тому же сейчас они все вместе. Кристин скорее придумала бы какую-нибудь отговорку – например, что вышла на прогулку с утра пораньше или что-нибудь подобное. От этой мысли мне вроде бы должно стать легче, но почему-то меня по-прежнему тревожит странное чувство. Как будто что-то не так, но я не могу понять, что именно.

Река уже близко. Откинувшись на спинку сиденья, я снова проверяю оставшееся количество бензина. Датчик не сдвинулся с прежней отметки. Помню, я где-то читала про то, что машина может проехать с пустым баком еще от тридцати до ста миль, но не знаю, правда ли это и сколько

Подъезжая к воде, я переключаю передачу и вдруг понимаю, что' так меня смущало. Машина открылась без снятия с сигнализации. Видимо, Джо не включил ее после нашей последней поездки к реке. Я машинально поднимаю глаза на зеркало заднего вида.

И вижу в нем смотрящую на меня Кристин.

Она молча впивается в меня своими голубыми глазами. От ее взгляда веет холодом, и я застываю от страха. Кристин сзади, совсем близко, передо мной лобовое стекло, ремень безопасности приковывает меня к сиденью. Некуда бежать, негде спрятаться. Только я и она. А еще машина – мое единственное оружие.

– Здравствуйте, Анна, как же хорошо, что вы… – начинает Кристин, но тут мне приходит в голову резко выкрутить руль влево, и она переходит на крик.

Шины скользят по грязи. Утопив педаль газа в пол, я со всей силы налегаю на руль и разворачиваю машину на сто восемьдесят градусов.

Теперь мы едем вверх по склону, прочь от реки. Быстро оборачиваюсь назад и вижу, что Кристин не пристегнута. Одной рукой она держится за дверцу, другой нащупывает что-то в кармане худи.

Я до упора вдавливаю педаль газа, и мы обе невольно откидываемся назад.

– Выньте руку из кармана, Кристин.

– Не знаю, что вы…

– Руку из кармана, живо!

– Я не…

– Это все вы. Вы преследовали меня и оставляли те послания.

– Не понимаю, о чем вы.

За окном проносятся поля, сливающиеся в одно большое зелено-бурое полотно, а на горизонте уже виднеется отель, который горит, словно маяк.

– Зачем вы следите за мной?

– Ни за кем я не слежу. – Я сворачиваю с дороги, и Кристин подпрыгивает на месте. Машина мчится по траве мимо домика Гордона. – Анна, пожалуйста! – визжит моя мучительница. – Вы же нас убьете!

– А разве вы не этого добиваетесь? Устроили такой пожар.

– Это не я. Клянусь. Я проснулась и… Анна, прошу вас, помедленнее.

Машина с грохотом подпрыгивает на кочках, и я меняю передачу с третьей на четвертую. До обрыва и голубовато-серого моря, плавно переходящего в небо, остается метров пятьсот. Сердце бешено стучит, руки вспотели, но мой разум ясен.

– Почему вы хотите убить меня, Кристин? Из-за Фредди? Стив велел вам это сделать?

– Нет! Даже не знаю, о ком речь. Анна, вы все не так поняли.

– Хотите меня наказать, да?

Триста метров. Напуганные машиной чайки взлетают и принимаются с криком парить в воздушных потоках, но их воплей совсем не слышно из-за рева двигателя.

– Как я смею жить, когда они умерли? Так вы подумали, верно?

Кристин не отвечает. Теперь у нее тоже есть наготове оружие – шприц, который она только что достала из кармана.

Я разражаюсь каким-то необычайно странным, маниакальным смехом, словно из меня разом изливаются и гнев, и радость. Я была права. Это дело рук Кристин. Она не раз пыталась убить меня и не остановится, пока не добьется своего. Но я больше не боюсь. Такое ощущение, что мои чувства сейчас существуют сами по себе. Поднимающееся над горизонтом солнце раскрасило небо в красный, золотой, розовый. Выглядит великолепно. Самый прекрасный восход в моей жизни.

– Вы хотели наказать меня, – говорю я сидящей позади седой женщине, которая прищуренно смотрит на меня, – но я наказала себя сама.

Я перевожу взгляд на дорожку света, пляшущего на волнах, затем на небо, похожее на цветастый шарф в полоску, и теплые оранжевые всполохи у самого солнца. Не могу поверить, что больше никогда не увижу ни того, ни другого, ни третьего. Не почувствую вкуса морской соли на губах и ветерка, обдувающего лицо. Даже не представляю, каково это – умереть.

Сто метров.

Кристин хватается за подголовник переднего сиденья и поднимается на ноги, держа в руке шприц. Она тянется к моей шее.

– Не бойтесь, Анна.

– А я и не боюсь, – отвечаю я, отклоняюсь в сторону и со всей силы жму на тормоза.

52

Кристин

Я думала, что все уже кончено, что спасение несчастных душ осталось в прошлом, что после стольких лет, проведенных в заботе о пациентах, можно наконец уйти на покой. Забыть о чужих чувствах: боли, вине, сожалении. А потом произошла та самая авария.

Судя по тому, что меня, сотрудницу отделения реанимации, попросили на несколько смен выйти в приемный покой, дело было серьезное. Учитывая нехватку персонала, я совсем не удивилась такой просьбе и с радостью согласилась помочь. Вот только я никак не ожидала, что это будет настолько тяжело.

Работая в больнице, ты всегда можешь узнать в новом пациенте кого-то знакомого, но любая медсестра, любая бабушка сделала бы все, лишь бы только не видеть, как ее израненного, искалеченного внука увозят в приемный покой. Окровавленное лицо Мохаммеда настолько опухло, что я не сразу его узнала. От диагноза, указанного в карточке, мне стало не по себе. За все сорок шесть лет работы медсестрой я ни разу не плакала на рабочем месте, но смотреть на внука было просто невыносимо. Чтобы не сдерживать слезы, мне пришлось выбежать в туалет. Услышав скрип двери, я поняла, что больше не одна, вытерла мокрые щеки и усилием воли заставила себя дружелюбно поприветствовать мывшую руки младшую медсестру. Когда к Мохаммеду пришли Кэрол и Али, я снова вела себя как образцовый профессионал. Спокойно стояла рядом, улыбаясь и кивая, в то время как моя дочь держала сына за руку и громко рыдала. Казалось, она не понимала, что ему и так тяжело. Али гладил Кэрол по спине, пытался ее утешить. Он смотрел по сторонам, куда угодно, только не на сломанные ноги Мохаммеда.

Вернувшись в свое отделение, я узнала от Бекки Портер, добросовестной, пусть и слегка наивной молодой медсестры, что лежащая на второй койке женщина сидела за рулем того самого автомобиля. Она тоже получила травмы в аварии, в которой пострадал мой внук и погибли еще два человека. При виде Анны Уиллис мое сердце заныло от жалости. Она еще не пришла в себя и потому пока не знает, что произошло с ее коллегами. Интересно, что она почувствует, когда очнется и услышит от врача эти жуткие слова? Пустоту внутри. Моральный слом. Вину. Муки совести. Она будет винить себя в том, что случилось, всю оставшуюся жизнь. Нельзя было допустить, чтобы Анна

Потом Мохаммеда перевели в отделение неврологии. Я приходила к нему так часто, как только могла, сидела рядом, пока он изливал мне душу. Видеть его страдания было очень тяжело, я ничем не могла помочь, и из-за этого внутри пылала ярость. Но вдруг произошло кое-что удивительное. Мы с Мохаммедом говорили об аварии, и в ответ на мой вопрос, не хочет ли он увидеться с Анной, внук сказал «нет». Он не хотел ее видеть, он хотел лишь одного: чтобы она умерла.

Это был знак. Я не знала, что буду делать на пенсии, и вот у меня появилась цель. Все, кому я прежде помогала уснуть, либо находились в коме, либо лежали без сознания, а Анна Уиллис уже успела прийти в себя. Передо мной стояла особенно трудная задача, но мне это только нравилось. Я решила стать для Анны путеводной звездой.

Удивительные метаморфозы происходят с женщиной, когда она проходит стадию менопаузы и отказывается от краски для волос, принимает себя с естественным цветом и возрастными изменениями во внешности. Мужчины больше не обращают на такую женщину внимания, ее морщины и седина помогают ей слиться со сверстницами, и она исчезает. Пуф! Настоящая невидимка. И не нужны никакие волшебные мантии или суперсилы. Сначала меня это смущало. Не то чтобы я скучала по восхищенным взглядам – меня никогда особо не считали красавицей, максимум хорошенькой или эффектной, если говорящий вдруг решил проявить любезность. Нет, просто я почувствовала себя так, словно меня приписали к другому, менее уважаемому классу людей. Покупателям можно втиснуться в очередь прямо передо мной, сотрудникам магазина – в упор меня не замечать, продавцам товаров по телефону – относиться ко мне со снисхождением. Я медсестра, профессионал своего дела, но общество выкинуло меня на обочину жизни лишь потому, что я состарилась. После аварии я стала пользоваться преимуществами своего положения. Следила за Анной, оставаясь незамеченной. Затесалась среди пришедших на похороны, спряталась в толпе у здания суда. С невинным выражением лица расхаживала по супермаркету с корзинкой для продуктов. Никто не заподозрил ни в чем дурном седую женщину, одиноко идущую по улицам северного Лондона в пять утра, и я с легкостью подложила под дворник машины третье послание для Анны. Мне казалось, что мои послания успокоят ее. Что не нужно будет помогать ей уснуть и она сама захочет избавиться от чувства вины и боли, оставив этот мир. Но нет, она продолжала держаться на плаву, становясь все более несчастной и измученной. Аж сердце разрывалось от того, что я ее подвожу.

Я не сразу поняла, что Анна съехала с квартиры, которую снимала вместе со своим парнем (он-то и помешал мне тогда в больнице), и, признаюсь, уже успела испугаться, что потеряла ее след, но потом милашка Бекка Портер дала мне сведения о близких Анны и ее домашний адрес. Я позвонила Дебби.

Она с подозрением отнеслась к моему вопросу о том, как поживает ее дочь. Я не представилась. Разумеется, я же не дура. Однако, услышав, что медсестра, которая ухаживала за ее дочерью, звонит спросить, нет ли у той побочной реакции на прописанные лекарства, она сразу прониклась ко мне благодарностью. Представьте себе мое удивление, когда я узнала, что Анна полностью выздоровела и переехала на остров Рам ради работы в единственной на всю округу гостинице.

Остров Рам. Я всегда питала особую слабость к Шотландии, отчасти из-за того, что много лет назад, еще на тридцатую годовщину свадьбы, ездила туда на озера вместе с покойным мужем. Когда в турагентстве мне рассказали о пешем туре по Раму, который состоится в начале июня, я тут же потянулась к кошельку за кредиткой. Но кто бы мог подумать, что мои попутчики окажутся такими тревожными людьми. Стоило только зайти в автобус, как по их скованности и натянутым улыбкам мне сразу стало ясно: их всех что-то беспокоит. Я села рядом с бледным мужчиной в очках, который при этом очень напрягся и принялся внимательно смотреть в окно, первые три часа пути игнорируя все мои попытки завязать разговор. Он отвлекся от видов лишь один раз, чтобы достать из рюкзака блистер и выпить две таблетки. «Валиум». Тогда я поняла, что он страдает от проблем с ментальным здоровьем, но не стала делать никаких выводов на этот счет. Никогда не вешаю на людей ярлыки. Когда я предложила ему свои домашние блинчики, он буркнул: «Нет, спасибо» – и все. Но поскольку я очень целеустремленная, то не опустила руки и продолжила пытаться разговорить его. И лишь заметив в небе над лесом ястреба-тетеревятника, мужчина наконец оживился, и я поняла. Он знаток птиц. А еще любитель испытывать себя. Не такое уж странное увлечение для бывшего военного, особенно если он пережил что-то по-настоящему страшное.

Может быть, я была чересчур самоуверенной или даже беспечной, но мне вдруг пришло в голову: почему бы не убить одним выстрелом сразу двух зайцев? Вскоре после того, как мы заселились в отель, мне удалось взять со стойки регистрации запасной служебный ключ и вытащить «Валиум» из рюкзака Тревора. В силу профессии я не имею ничего против лекарств, но Тревор принимал таблетки, чтобы заглушить дурные воспоминания. Я знала, что, лишившись этой внутренней опоры, он найдет способ избавиться от боли гораздо быстрее, причем раз и навсегда. Особенно учитывая, что обрывистые утесы совсем рядом.

Тревор мне нравился, но потом он разрушил нашу дружбу тем, что подсмотрел, как Дэвид уходит в мир иной. Смерть – процесс достаточно интимный, и когда я помогаю кому-то уснуть – это наше с ним дело, а не достояние общественности. Пока остальные были рядом, мне пришлось делать Дэвиду сердечно-легочную реанимацию или, по крайней мере, притвориться, что я пытаюсь помочь, но я не сомневалась, что на самом деле он не хочет возвращаться к жизни. Его время пришло. Душой Дэвид точно это понимал, даже если телом – нет, поэтому я не обращала внимания на судорожные подергивания рук и ног. Нежно прикрыла его рот рукой, зажала ему нос и запела милую колыбельную, чтобы Дэвид смог отпустить свои печали и спокойно уснуть. Давным-давно отец, обнаружив, что я сижу на лестнице с улыбкой на лице, попросил меня спеть маме эту же самую колыбельную.

Поймав на себе мой взгляд, Тревор тут же убежал.

Я не знала, что именно он успел увидеть, но рисковать было нельзя.

В следующий раз я воспользовалась ключом, чтобы подложить Анне шприц с инсулином, но шаги на лестнице застали меня врасплох. Пришлось забежать в комнату Дэвида, чтобы спрятаться. Если бы я знала, что это малышка Кэти ходит во сне, то не испугалась бы. Жаль только, что в этой ночной суете ключ остался в двери у Анны.

Потом все пошло наперекосяк. Анна упала с лестницы, но осталась жива, и я пошла на крайние меры – изобразила панику, когда мы пытались перебраться через реку, чтобы все остались в отеле.

Я выбрала пожар из-за мамы. Нет, она не руководила мной и не нашептывала мне на ухо, я же не сумасшедшая. Мама пришла ко мне во сне, крича о своих погибших близких. Обдумав свой сон, я поняла, что это был знак. Не только Анне нужна помощь, она нужна им всем, Кристин. Немного «Валиума», горячий шоколад, зажигалка, а потом они закроют глаза и наконец уснут.

53

Анна

– Кристин? Кристин, вы меня слышите?

По ее щеке течет капля крови, багровое пятно на бледной, испещренной морщинами коже. Кристин лежит на боку в нескольких футах от машины, одна ее рука вытянута вперед так, будто пытается ухватиться за край утеса, другая прижата к телу. Кровь повсюду: на ее седых волосах, на шее и груди, там, где порвалось худи. Осколки разбитого лобового стекла блестят на ее приоткрытых губах, закрытых веках и походных ботинках. Ботинках, которых бы точно на ней не было, если бы пожар устроил кто-то другой.

– Кристин, можете открыть глаза?

На ее щеке выступает еще одна багровая капля, потом еще и еще. Касаюсь лица Кристин рукой, и ладонь тоже становится багровой. Пот течет мне прямо в глаза. Я моргаю и вытираю его рукой, но тут понимаю, что у меня на пальцах вовсе не пот, а кровь. После резкого удара по тормозам ремень безопасности врезался мне в грудь, но я все же ударилась головой о руль. Вытираю кровь о джинсы и беру Кристин за руку. Почувствовав мое прикосновение, она негромко стонет, а ее веки слегка подрагивают.

– Вы же слышите меня, да?

Нащупываю пульс. Ее сердце бьется, пусть и слабо.

Приоткрыв правый глаз, Кристин смотрит на меня. Она что-то шепчет, но слов не слышно из-за ветра.

– Что вы сказали?

Я наклоняюсь прямо к ее губам.

– Отпустите меня. Дайте уснуть.

– Почему я, Кристин? Просто скажите.

Закрыв глаза, она тихо вздыхает.

– Сколько человек вы отправили на тот свет? – Кристин молчит, но по-прежнему дышит. Ее пульс учащается. – Я нашла вашу книгу. Прочла некрологи, посвященные… всем этим людям. Вы их убили, да?

Она издает какой-то странный хрипящий звук, похожий на смешок:

– Я проявила к ним милосердие. Спасла от боли и мук.

– Убив их?

Где-то примерно в метре от руки Кристин валяется шприц, который она хотела вонзить мне в шею. Я ползу по траве и подбираю его.

– Кристин, что в шприце?

Ее губы беззвучно шевелятся, и мне приходится снова наклониться к ней.

– Инсулин. – Не открывая глаз, она судорожно вздыхает. – Сделайте это. Помогите мне уснуть.

Разум приказывает остановиться, но я лишь сжимаю шприц еще крепче.

– Сделайте это.

Что-то клокочет у Кристин в горле – то ли кровь, то ли слюна. С каждым вдохом она кашляет, морщась и охая. Тут я краем глаза замечаю, что кто-то приближается к нам со стороны отеля. Это Джо. Он медленно бежит к утесу, пригнув голову от ветра и дождя.

Кристин открывает серо-голубые глаза и смотрит на меня в упор:

– Давайте же, ради Дэвида.

– Что вы с ним сделали?

– Положила конец его мучениям.

– Вы не имеете права принимать такие решения! – Я втыкаю шприц ей в руку и кладу большой палец на поршень. – Не вам решать, кому жить, а кому умереть.

– Ну же, Анна. – Кристин едва заметно улыбается. – Сделайте это.

Я качаю головой.

– Анна, мы похожи куда больше, чем вам кажется.

– А вот и нет.

– Мы обе убийцы, – продолжает она, тяжело дыша. – Вы уже убивали. И сможете убить снова.

Ярость, которую я сдерживала с того момента, как увидела Кристин на заднем сиденье, наконец вырывается наружу. Отбросив шприц в сторону, я кричу наперекор порывам ветра:

– Я никого не убивала! Это был несчастный случай! Я не виновата!

– Анна, Анна.

Джо обнимает меня за плечи и прижимает к себе. Я сопротивляюсь, извиваюсь, пытаюсь вырваться, ору, чтобы он отстал от меня, но затем меня отпускает. Гнев, злость и досада уходят прочь, и я падаю в его объятия, запрокинув голову назад.

– Я не виновата. Не виновата…

Джо не отвечает, лишь крепко обнимает меня до тех пор, пока я не перестаю рыдать и совсем не выбиваюсь из сил. Потом он убирает волосы с моего лица и говорит:

– Анна, мы скоро выберемся отсюда. Оказалось, что Тревор все же забрал спутниковый телефон из домика Гордона. Он дал его Кэти. Нам удалось запросить помощь.

54

Анна

2 августа, четверг

Я поднимаюсь по ступенькам и выхожу из здания вокзала, щурясь от яркого солнца. Мой телефон разрывается от сообщений.

Первое от Мелани:

Рада получить от вас весточку, Анна. У меня все хорошо, у Малкольма не очень после того, как я предложила развестись. Очень волнуюсь за Кэти. Она не хочет обсуждать то, что случилось в отеле, и никакие уговоры не могут заставить ее поделиться с нами своими переживаниями или обратиться к школьному психологу. Я до сих пор в поиске сиделки для ее мамы, но все это так… ДОЛГО. Надеюсь, ваши дела в порядке. Обнимаю вас, М.

После того, как спасатели эвакуировали нас

Второе сообщение от Алекса.

Был рад повидаться с тобой вчера. Если вдруг понадоблюсь – я рядом. Обещаю.

Мы договорились встретиться в пабе недалеко от Паддингтона[27]. Когда Алекс появился на пороге, его внешний вид меня просто ужаснул. Болтающиеся на похудевших ногах брюки, отросшая щетина и темные круги под глазами. Заметив меня, он замер, уставился в мою сторону так, словно увидел привидение, и бросился к нашему столику в углу паба. Сначала я решила, что Алекс хочет обнять меня, но вдруг он резко остановился передо мной и начал долгий, спутанный монолог. Он извинился за то, что зарегистрировался в «Тиндере», когда мы еще были вместе, и что после нашего расставания стал встречаться с медсестрой, которая за мной ухаживала. Сказал, что чувствует себя негодяем и полным придурком, ведь он злился на меня из-за аварии и не поверил моим опасениям насчет тех посланий. По его словам, он бы понял, если бы я отказалась с ним разговаривать, но ему очень жаль и молчать он не может, иначе уже никогда не уснет. Алекс явно раскаивался, но в то же время был таким взволнованным, что сдержать смех мне не удалось. Казалось, он испугался, когда я велела ему взять себя в руки, сесть и подождать, пока я схожу за пивом. За это время он успокоился, а я успела обдумать его пламенную речь. Тогда мы обсудили разлад в наших отношениях и пришли к выводу, что не подходили друг другу. Алекс – неплохой человек. Да, эгоистичный и самовлюбленный, но при этом добрый. По крайней мере, в большинстве случаев.

Третье сообщение от Фионы:

Я решила уволиться с работы. Хочу стать стюардессой. Всю жизнь мечтала летать и заодно посещать разные места (хотя на Рам меня пока совсем не тянет). Майкл даже не написал мне, когда я вернулась в Лондон, – а мне казалось, что после сюжета в новостях он хоть немного забеспокоится обо мне, – но теперь я окончательно перелистнула эту страницу. Короче, набираю обороты (надеюсь, буквально). Обнимаю.

Последнее сообщение от Джо. Он прислал фотографию: спокойное бирюзовое море ласкает белоснежный песок под ослепительными лучами солнца. На фоне голубого неба он пальцем криво вывел в фоторедакторе фразу«Наконец-то свободен». Через неделю после того, как нас эвакуировали с острова, он написал мне сообщение. Сказал, что улетает на Родос, чтобы сбежать от назойливой прессы и собраться с мыслями. Джо извинился за то, что не поверил мне насчет Кристин, и признался, что его мучает совесть. Тогда я позвонила ему, и мы проговорили несколько часов. Обсудили все: произошедшее в отеле, пожар, мою аварию и смерть его брата. Под конец мы оба прослезились. Когда Джо вернется с Родоса, мы пойдем куда-нибудь выпить, пока что только как друзья. Наверняка никто из нас сейчас не готов к чему-то более серьезному.

Раздвижные двери реабилитационного центра открываются передо мной, и тут мой телефон снова жужжит:

Ты на месте? Просто хотел убедиться, что ты все же придешь.

* * *

У койки Мохаммеда уже кто-то сидит. Подойдя ближе, я вижу женщину чуть старше меня. На ней обтягивающие джинсы и топ с открытыми плечами, ее длинные темные волосы собраны в конский хвост.

– Анна, – сдержанно приветствует меня Мохаммед, приподнимая руку. – Это Элли, моя девушка.

– Ой. – Я делаю шаг назад. – Простите, тогда я наверное зайду позже…

– Нет, все хорошо, – Элли улыбается и встает со стула. – Мне уже пора. Я знаю, Мо хотел поговорить с вами наедине. И мне очень жаль, что вам пришлось столько всего пережить.

Я улыбаюсь ей в ответ:

– Спасибо.

Она разворачивается, чтобы уйти, и тревога, нахлынувшая на меня, когда я впервые за долгое время получила сообщение от Мо, накатывает с новой силой. Заметив меня на пороге палаты, он кивнул мне, но его губы были плотно сжаты. Теперь же он провожает глазами Элли:

– Я долго запрещал ей приходить ко мне.

– Правда?

– Да, был сам не свой.

Слегка покачав головой, Мо отворачивается к окну, сквозь которое на пол падает луч солнца.

– Мо, если не хочешь, мы можем не говорить об этом.

– Нет. – Он переводит взгляд на меня. – Надоело держать все в себе. Я… э-э-эм… После аварии я сказал Элли не появляться здесь. Не хотел, чтобы она видела меня таким, не хотел вызывать у нее жалость. – Он смотрит на свои неподвижные ноги, которые из-за туго заправленного одеяла кажутся неестественно длинными. – Я не сразу смог смириться с тем, что произошло, и принять тот факт, что моя жизнь не будет прежней. Если честно, до сих пор не смирился. Не до конца. По-прежнему надеюсь, что со временем опять начну ходить.

– А есть шанс?

– Небольшой. Никто в это особо не верит. Однако чувствительность в моей правой ноге дает надежду.

– Звучит хорошо.

– Да. Сейчас мне уже не так тоскливо, как раньше, и я счастлив, что Элли снова рядом. У нее хватит упорства на нас двоих. Пока я запрещал ей приходить, она общалась с моей мамой, спрашивала, как мои дела. Потом, когда всплыла правда о бабушке… – Мо поджимает губы и отводит взгляд куда-то в сторону. Через несколько секунд он снова поворачивается ко мне, но выражение его лица меняется. Теперь оно одновременно злое и разочарованное. – Когда всплыла правда о бабушке, Элли отказалась сидеть сложа руки. Она заявила, что придет в больницу, нравится мне это или нет, и… э-э-эм… Я был рад, что она все же пришла, потому что вся эта история стала для меня бо́льшим ударом, чем последствия той аварии. – Он утирает слезы. – Прости. Я не должен жаловаться после того, что случилось с тобой.

– Все хорошо.

– Она преследовала тебя по моей вине.

– Мо, она была не в себе.

– А вот другие так не считают. Называют ее маньячкой.

Он хватает лежащую на прикроватном столике газету и бросает ее на койку. С фотографии на первой полосе на нас смотрит Кристин. Она одета в сестринскую униформу, ее голова слегка опущена, а вопросительный взгляд устремлен прямо на фотографа. Чуть выше – кричащий заголовок:«Список жертв „Ангела милосердия“ пополнился новыми именами».

– Пишут,

Я отрицательно качаю головой.

– Что те люди мучились и заслужили право уснуть. С чего она, черт возьми, взяла, что они мучились? Половина из них лежала в реанимации. Они были либо без сознания, либо в коме. Твою мать, с чего она это взяла?!

Голос Мо разносится во всей палате. Проходящий мимо по коридору мужчина удивленно оборачивается.

– Прости. – Теперь Мо говорит тише. – Нельзя было так реагировать. Но я просто… Не знаю… Все думаю, думаю о ней и никак не могу понять смысл ее поступков. Не могу понять, зачем она это делала.

– Тут сказано, что ее отец был врачом.

– И что он делал своей жене успокаивающие уколы, а потом, может быть, даже специально убил ее. Да, я в курсе. Пусть так, но как бабушка дошла до такого? Как стала… – Он качает головой. – Ее ведь уже называют серийной убийцей, сравнивают с Шипманом[28].

– Мо, мне очень жаль.

Он откидывается на подушку и проводит руками по лицу.

– Я всегда восхищался бабушкой. Ее сдержанностью, спокойствием, самообладанием. – Он усмехается. – Когда она пришла навестить меня, я был очень рад, потому что понимал: она единственный человек, от присутствия которого мне не станет хуже.

– Откуда ты мог знать, что у нее внутри? Для тебя она была просто бабушкой.

А для меня – обычной незнакомкой, одной из семи постояльцев, что появились на пороге отеля «Бэй Вью» с восхищенными глазами и рюкзаками за спиной. Тогда я не знала, кто они, какие тайны скрывают и что тревожит их по ночам. Они были нашими гостями, и на основе своих суждений я навесила на них ярлыки: супруги, их племянница, пенсионерка, неженатый мужчина, незамужняя женщина и человек, рядом с которым мне становилось не по себе. Тревор оказался единственным, кто не прятал боль, кто не стремился показаться «нормальным». Он не притворялся. Не скрывал страдания и муки, пока мы изо всех сил старались загнать свои переживания как можно дальше, оставляя их неустанно гореть внутри.

– Ты в порядке? – спрашивает Мохаммед, и от его вопроса я словно бы возвращаюсь из отеля на жесткий пластиковый стул. – Выглядишь какой-то… Даже не знаю…

– Да, в порядке. – Я выдавливаю из себя улыбку. – Не только Тревору оказывают помощь. С тех пор как я переехала к родителям, мы с моим психологом виделись всего несколько раз, но груз пережитого постепенно уходит. Прошлой ночью мне впервые за долгое время удалось уснуть до двенадцати. И всю ночь я проспала спокойно, не видя кошмаров и вообще каких-либо снов.

– Ты не виновата. – Мо показывает на свои ноги. – В этом. И в том, что случилось с остальными. Анна, ты ни в чем не виновата. Ненавижу себя за то, что раньше думал по-другому.

– Ты злился, тебе было тяжело и больно.

– Нет. – Он качает головой. – Не оправдывай меня. Я был неправ в том, что чувствовал, что говорил. Мне жаль. Чертовски жаль.

– Все хорошо. – Взяв его за руку, я сжимаю ее в своей ладони. – Мо, все хорошо. Все кончено. Все позади. Главное сейчас – извлечь урок из случившегося, перевернуть страницу и жить дальше.

– Все кончено? – Он тоже сжимает мою руку. – Правда?

– Да.

Я улыбаюсь ему, и все мое нутро переполняют давно забытые ощущения: спокойствие и легкость на душе. Думаю, именно это чувство и называют надеждой.

55

Кэти

Кэти Уорд крадется по коридору, стараясь как можно тише ступать на половицы, и вздрагивает при малейшем скрипе дерева под ногами. После школы Кэти застала маму в очень плохом состоянии. У той весь день ужасно болела голова, и в итоге ее вырвало на саму себя. Ей удалось снять грязную футболку, взять с батареи первую попавшуюся вещь и переодеться, но вот пойти на кухню или подняться в ванную у нее сил не хватило. Поэтому и от мамы, и от бледно-розового ковра на полу в гостиной пахло рвотой. Кэти вернулась домой два часа назад и за это время успела все помыть, сходить за лекарствами и сделать маме уколы, искупать ее в ванне, а затем почитать ей. Наконец мама уснула в своем кресле. Но вот только надолго ли?

Дойдя до конца коридора, Кэти переходит на быстрый шаг, снимает с крючка у двери свою школьную сумку и садится на корточки, чтобы подобрать с пола почту. Затем просматривает конверты, бросая рекламу и прочую ерунду обратно на коврик. Остается три письма: первое – из социальной службы, адресованное маме, второе – что-то похожее на выписку с банковского счета. А третье – Кэти изумленно приподнимает брови – для нее. Ее взгляд мечется между конвертом и школьной сумкой. Две ее подруги уже скоро выходят на вечеринку к Альфи Бауэру, и Кэти очень хочется достать из сумки телефон, написать им, спросить, что они наденут. Вообще-то ее тоже пригласили, но она даже не стала отпрашиваться. Какой в этом смысл? Кэти снова смотрит на конверт. Ей никогда не приходят письма, а здесь еще и имя с адресом написаны от руки. Соблазн слишком велик.

Прошмыгнув на кухню, Кэти кидает сумку на стол и открывает конверт. Внутри – тонкая книга в черной обложке и большой лист бумаги в линейку. В верхней части письма надпись: «При обращении к членам парламента просим вас указывать предыдущий домашний адрес. Это позволит избежать задержек с рассмотрением вашего дела». Кэти хмурится. Ну и что это, черт возьми, должно значить? Ничего не понятно, но письмо явно адресовано не ей. Она продолжает читать:

Номер: A6837CC

Имя: Кристин Сомс

Крыло: D-B107

Что? Кэти не представляет, что это за буквы и цифры, но вот имя она узнает. Та самая пожилая женщина, которая жила с ними в отеле. Когда они с Анной поехали за помощью, с машиной что-то произошло, и миссис Сомс вылетела через лобовое стекло, потому что на ней не было ремня безопасности. По крайней мере, именно так сказала тетушка Мел. Тетушка Мел

Как бы то ни было, Кэти узнала правду о Кристин Сомс из новостей. Каждый раз, когда она включает маме телевизор, на экране появляется седая кудрявая женщина в очках и с плотно сжатыми губами. У Кэти в школе Кристин прозвали Медсестрой-Убийцей. Некоторые семиклассники, которые до сих играют в салки (хоть и притворяются, что этого не делают), придумали новую игру: тот, кто водит, должен тыкать других ручкой и таким образом «убивать». Эта игра каждый раз выводит Кэти из себя. На Раме Кристин была добра к ней. Готовила горячий шоколад, приносила ей пледы, разговаривала с ней, разговаривала по-настоящему, а не свысока, как все остальные. Кэти никак не может поверить в то, что Кристин – убийца. Она же старая. Старики не опасны. Они слабые, немощные, а еще с ними бывает довольно скучно, потому что их так и тянет рассказать о временах своей молодости.

Пробежав глазами верхние строчки, Кэти начинает читать само письмо.

Дорогая Кэти,

Надеюсь, у тебя все хорошо. Я много думала о тебе и твоей непростой ситуации. Тяжело, наверное, ухаживать за больной матерью, когда ты так юна, полна сил, энтузиазма, различных замыслов. Хочу, чтобы ты знала: мне очень нравилось беседовать с тобой во время нашего богатого на события тура, и я рада, что ты дала мне свой адрес для продолжения общения. Кэти, ты умная, внимательная и совершенно прелестная девушка. А еще тебе прекрасно удается хранить секреты (взять хотя бы ваш с Тревором разговор – ты же ни словом не обмолвилась о его содержании). Это свидетельствует не только о твоей заботливой натуре, но и об умении держать мысли при себе. Не знаю, задумываешься ли ты о своем будущем или еще нет, но мне кажется, из тебя вышла бы замечательная медсестра. У тебя точно есть для этого необходимые задатки. Скорее всего, из новостей ты узнала обо мне много чего ужасного, но все эти журналисты упускают из виду одно обстоятельство: я руководствовалась не ненавистью, а любовью. Милая Кэти, мне хотелось положить конец страданиям людей, и только. У пожилых и подростков мало общего, но нас с тобой объединяет кое-что важное: наши мамы тяжело больны (точнее, моя уже покинула этот мир). Кому понравится смотреть на страдания любимой матери? Для меня это было невыносимо, что уж говорить о такой хорошей, доброй и заботливой девушке, как ты. Я хотела бы созвониться, послушать твой рассказ о борьбе с болезнью мамы и дать совет, как ты можешь ей помочь. Думаю, наша дружба (надеюсь, ты не будешь против, что такая древняя старушка, как я, считает тебя другом) могла бы принести нам обеим радость.

С самыми теплыми мыслями и наилучшими пожеланиями,

Миссис Кристин Сомс

P. S. Дарю тебе сборник стихов про сон. Это книга особенная – всегда ношу с собой экземпляр.

Кэти не может оторвать взгляд от письма, тщетно пытаясь понять смысл написанного. Эта старушка, конечно, была довольно милой, но Кэти не уверена, что хочет становиться ее другом, во всяком случае не тем другом, с которым можно часами болтать по телефону. У нее и на разговоры со своими нынешними друзьями времени едва хватает. Скомкав письмо, Кэти бросает его вместе с книгой в мусорное ведро и берет свою сумку. Она роется в ней, достает телефон, вводит пароль, заходит в снэпчат[29]. При виде фотографии от друзей ее лицо светится от радости. Они стоят в обнимку и широко улыбаются, сверху неоновыми буквами выведено «Мы тебя любим». Чем дольше Кэти смотрит на фото, тем больше портится ее настроение. На душе становится все тяжелее. Она должна быть там, с ними, на тусовке, которую все в ее компании называют вечеринкой года. Кэти закрывает снэпчат и выходит из кухни. Можно подняться к себе, примерить пару вещичек и сделать несколько селфи. Она может хотя бы сделать вид, что ей тоже весело.

– Кэти! – слышится голос ее мамы из гостиной. – Кэти, милая. Прости, меня снова стошнило.

На несколько секунд Кэти замирает, затем разворачивается, возвращается на кухню и достает из мусорного ведра письмо Кристин вместе со сборником стихов.

– Мам, тебе принести лекарство? – спрашивает она, убирая письмо в карман. – Оно поможет тебе уснуть.

Благодарности

Огромное спасибо Фиби Морган, которая сменила моего ушедшего в декрет редактора Хелен Хатуэйт и проделала просто великолепную работу. Речь не только об улучшении структуры текста и его вычитке, но и о постоянной поддержке, готовности ответить на любой вопрос. Фиби, ты моя звездочка. Также хочу сказать спасибо команде издательства «Эйвон», которая работала до изнеможения, чтобы выпустить, продвинуть, продать мои книги и обеспечить им рекламную кампанию. Особенно я благодарна Генри Стэдмену, Сабе Хан, Элке Десангер, Доминику Ригби, Анне Деркач, Молли Уокер-Шарп, Рейчел Фолкнер-Уиллкокс, Оливеру Малкольму и Кейт Элтон.

Я бы не справилась без помощи моего великолепного агента Мадлен Милберн и ее звездной команды: Джайлза Милберна, Хейли Стид и Элис Сазерленд-Хоуз. Спасибо вам за то, что поспособствовали выходу моих романов на международный рынок, именно благодаря вам их читает так много людей. Спасибо и зарубежным издателям за веру в меня и мои книги.

Отдельная благодарность тем, кто давал мне бесценные советы при написании романа: Шэрон и Стиву Берчам, посвятившим меня в нюансы работы коронеров, Стюарту Гиббону за информацию о полицейских расследованиях, моему незаменимому фармацевту Эндрю Парсонсу, Труди Кларк, которая работает рейнджером на острове Рам, за терпение и ответы на все мои вопросы, Сэм Кэррингтон за рассказ о тюремном быте, Анджеле Кларк за то, что поделилась своим опытом вывиха плеча и его вправления (ай!), а также Тори Коллиндж, Хейзел Аманде и Саре Чекер за консультации по сестринскому делу. Если я случайно кого-то забыла, то искренне прошу прощения.

Не могу не упомянуть мою подругу Хайди Мур. Хайди была одной из моих самых близких школьных подруг. После тридцати мы постоянно проводили время вместе: веселились и болтали, выпивали и путешествовали. Она была по-настоящему сильной личностью – доброй, веселой, энергичной, щедрой, умной, заботливой и иногда наивной. А еще она больше всех защищала меня, особенно если речь шла о моем писательском творчестве. Со стороны казалось, что у нее есть все – друзья, успех, счастье

Я скучаю по тебе, Хайди. Всегда буду скучать.

Этот год был тяжелым во многих отношениях, но благодаря любви и поддержке моих друзей и близких мне становилось легче. Огромное спасибо родителям – Реджу и Дженни Тейлор, – а также моему брату Дэвиду и сестре Ребекке. Спасибо Сэми, Фрейзеру и Оливеру Итонам, Софи и Роуз Тейлор, Лоубэг Фоули, Ане Холл (Ана, в этот раз я не ошиблась!), Джеймсу Лоучу, Энджеле Холл, Стиву и Гуин Холлам, бабуле Джойс Холл. От всей души обнимаю Криса и Сета – вы для меня целая вселенная. Без вас двоих ничто в этом мире не имеет смысла. Спасибо моим друзьям Роуэну Коулману, Джули Коэн, Кейт Харрисон, Тамсин Мюррей и Миранде Дикинсон за то, что поддерживали меня всякими мудрыми словами и (довольно часто) джином. Целую знакомых из Bristol SWANS, Knowle Wine/Book Club (особенно Джо Ротерема), девчонок из Эллерсли, нашу неукротимую банду (ребята, вы знаете, о чем я), выпускников Story A Fortnight, негодяев из дома № 17 по Ротбери-Террас, мою компашку из Брайтона и подруг по кикбоксингу Лору Бэрклей и Аманду Хэслетт.

Наконец, большое спасибо вам, дорогие читатели. Неважно, стала ли эта книга для вас первой из числа моих книг или вы уже скупили все мои романы, – спасибо! Я всегда мечтала заниматься писательством и надеюсь, что писать я буду еще очень долго.

Примечания

1

Пер. М. Лозинского. –Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

2

Брекон-Биконс – национальный парк в Южном Уэльсе.

3

«Майспэйс» (англ. MySpace) – популярная в 2000-х социальная сеть.

4

«Джеоситис» (англ. GeoCities) – бесплатный веб-хостинг, основанный в 1994 году. Прекратил свою работу в 2009 году.

5

«Бог создал все прекрасное» (англ. All Things Bright and Beautiful) – религиозный гимн, который исполняют в англиканской и других христианских церквях.

6

У. Шекспир, «Макбет». Пер. М. Лозинского.

7

Майра Хиндли (1942–2002) – британская серийная убийца.

8

Роуз Уэст (р. 1953) – британская серийная убийца.

9

«Теско» – крупнейшая сеть магазинов в Великобритании.

10

«Катастрофа» – британский комедийный сериал.

11

Рединг – город в Юго-Восточной Англии.

12

Деятельность Meta Platforms, Inc. (в том числе по реализации соцсетей Facebook и Instagram) запрещена в Российской Федерации как экстремистская.Здесь и далее.

13

«Про плюс» – кофеиносодержащая биологически активная добавка для снятия усталости и придания бодрости.

14

«Мистер Бенн» (англ. Mr Benn) – британский анимационный сериал, где каждая серия начинается с того, что главный герой входит в магазин и его встречает загадочный лавочник. –Прим. ред.

15

«Джин Рамми» – дуэльная карточная игра на составление комбинаций.

16

999 – официальный телефонный номер службы экстренной помощи в Великобритании.

17

«Нелли-слоненок» (англ. Nellie the Elephant) – детская песенка, выпущенная в 1956 году. Песенка часто играет вспомогательную роль при непрямом массаже сердца, так как ее ритм близок к правильному ритму человеческого сердцебиения.

18

У. Шекспир, «Гамлет». Пер. М. Лозинского.

19

Кроули – город в Западном Суссексе.

20

«Самсунг Хелс» (англ. Samsung Health) – мобильное приложение, позволяющее контролировать двигательную активность, питание, режим сна и прочие показатели, влияющие на самочувствие.

21

«Валиум» – лекарственный препарат, обладающий седативным, противотревожным, противосудорожным действиями. Применение «Валиума» может привести к физической и психологической зависимости.

22

Гипермобильный синдром – состояние, характеризующееся повышенной подвижностью суставов.

23

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство.

24

«Гранд нэшнл» (англ. Grand National) – ежегодные британские соревнования по скачкам.

25

Перевод В. Рогова.

26

Перевод С. Маршака.

27

Паддингтон – вокзал в Лондоне.

28

Гарольд Фредерик Шипман (1946–2004) – британский серийный убийца-врач, убивавший своих жертв внутривенным введением чрезмерных доз морфина.

29

«Снэпчат» (англ. Snapchat) – мобильное приложение, предоставляющее возможность обмениваться сообщениями, преимущественно в фото– или видеоформате.