Илья Мамаев-Найлз

Уклады

Часть первая. События

Коллектив авторов

Уклады

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издание подготовлено по мотивам выставки «Русское народное современное искусство» (Хлебный дом Музея-заповедника «Царицыно», 2 июля 2025 – 8 марта 2026).

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ МУЗЕЙ-ЗАПОВЕДНИК «ЦАРИЦЫНО»

Генеральный директор:Елизавета Фокина

Заместитель генерального директора по экспозиционно-выставочной и научной деятельности:Виктория Петухова

Руководитель экспозиционно-выставочного отдела:Людмила Шемракова

Руководитель редакционно-издательского сектора:Лилия Хафизова

Куратор выставочного проекта:Катя Бочавар

Продюсер:Кристина Тростьянская

ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ГРУППА «АЛЬПИНА.ПРОЗА»

Издатель:Павел Подкосов

Главный редактор:Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта:Ирина Серёгина

Кураторы издательского проекта:Катя Бочавар, Евгения Некрасова

Составитель, литературный куратор:Евгения Некрасова

Художник:Александр Шишкин-Хокусай

Дизайн:holystick.design: Мила Силенина, Яна Эткин

Менеджер проекта:Кристина Тростьянская

Редактор:Татьяна Тимакова

Корректоры:Татьяна Мёдингер, Ольга Смирнова

Вёрстка, обработка изображений и подготовка к печати:Яна Эткин

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Предисловие

Человеку нужно сначала родиться, а дальше с ним происходит череда важныхсобытий,бесповоротно меняющих судьбу. Независимо от земли, где он появился на свет, и принятой там культуры, человек взрослеет через игру, учебу и общение, выбирает профессию, соблюдает традиции и ритуалы, ходит гостем или гостьей на свадьбы, прощается с близкими на похоронах, провожает друзей в далекие путешествия или на службу, принимает участие в радостных или печальных застольях сначала ребенком, потом подростком, а дальше взрослым. Человек узнает, что такое смерть и любовь, женится или выходит замуж. Когда в семье появляется на свет еще один человек, то он проходит тот же цикл. Наступает время, и человек умирает. И все повторяется вновь со следующими людьми. Аграрная экономика сменилась индустриальной, та перешла в цифровую, способы коммуникации и остальные технологии на наших глазах проделали немыслимый прыжок в будущее, но за сотни лет ничто не сумело полностью разломать череду инициаций, свадеб, похорон, праздников – между рождением и смертью.

Кажется, над этими основными событиями у человека есть власть, он может постараться избежать почти любого из них, кроме рождения и смерти. Но он не способен управлятьявлениямиприроды. Те происходят помимо его воли, нашей воли. Сменяются сезоны, за ночью наступает день, сон заканчивается, и с нами случается явь.

Движение через все эти архетипические этапы в архетипических состояниях природы рифмует человека с персонажем сказки, а значит, любой и любая из нас не просто живет жизнь, а проходит путь героя или путь героини.

Мы попросили тринадцать современных авторов придумать тринадцать историй, каждая из которых рассказывает о человеке внутри одного определенного события или явления. Все приглашенные писатели русскоязычные, некоторые билингвы. Одни, подтверждая универсальность этапов и состояний в разных регионах, рассказали нам о традициях своих или знакомых культур: Егана Джаббарова – об укладе одного азербайджанского дома, Ислам Ханипаев – о мужской социализации в дагестанской деревне, Денис Осокин упоминает удмуртский и даже китайский фольклор, а Екатерина Манойло пишет о свадьбе на пересечении двух культур: казахской и русской. Ольга Птицева, Ксения Буржская и я написали тексты по мотивам русской народной культуры. Другие авторы работают с постсоветской реальностью: Илья Мамаев-Найлз – с армейской рутиной, Даша Благова – с подростковым взрослением через игру The Sims, Анна Шипилова – с сообществом московских толкинистов начала нулевых, Дмитрий Захаров показывает шофера, отбившегося от жадной и ежегодной сибирской зимы, Антон Секисов проходится по российской деревенской хтони. Марина Кочан пишет об универсальной начальной точке путешествия любого героя и героини – рождении.

Вся непрерывная цикличность основных событий и явлений, отображенная в сборнике, помогает нам, как и персонажам этих рассказов, выдержать самые сложные времена и не впасть в отчаяние, создает скелет, на который мы наращиваем свои жизни.

Эта антология – книга-объединение, книга-заземление, которая – как мы, подготовившая ее команда, надеемся – поможет читателям выдохнуть, почувствовать ступнями опору и идти дальше.

Евгения Некрасова, составительница сборника

рождение. Марина Кочан. За порогом

Человеку нужно сначала родиться. Человек рождается из воды, выныривает как рыба.

Мать в родах пугали и устрашали, холодной водой поливали да кричали, чтоб от крика и испуга быстрее вышел младенец на свет, волосы из кос расплетали, живот мяли-мяли, трясли, за ноги приподнимали ее, за руки подвешивали. Мать кричала-кричала, на колени вставала, пальцами кожу свою щипала до красных пятен, до белых пятен, в угол забивалась, дышала-дышала. В глазах темнело-чернело, как небо в окне.

Дочь была в темноте и родилась в нее, на севере темнота тоже скрывает жизнь. Дочь родилась не дочь, а богатырь, большая, и крепкая, и бесстрашная, вылезла, как из берлоги после крепкого сна, и заревела, но только однажды. Позже она берегла каждый звук. И мать сначала пугалась, потом удивлялась, но так бывает, что дети не плачут, – ты только смотрела внимательно и изучала меня, говорила она. Никакого звука громкого не боялась, испугу не поддавалась, сама не шумела и не кричала.

дочь была как

расстояние от локтя до кончиков пальцев

крупная дыня

укулеле

стебель подсолнуха

целый лосось

Руки ее сами складывались в кукиши – это она от сглаза, мать потом всем говорила. Она родилась из снега, из парного молока коров, которое мать носила домой в полторашках с работы. Матери молоко давали за вредность. Она родилась из мороза и хруста под пимами, из воздуха, холодящего ноздри, с пушком на спине, как зверек, с прозрачными ноготками, как птичка.

Хрупкое тельце дочери дали ей в руки, хрупкое, как

крыло бабочки

ваза на столе

лед на весенней реке

фарфор

елочный шарик

сушеные водоросли

маленькие ракушки

хрупкое, как сама жизнь

Дочь была беззащитна, как жук, перевернутый на спину, мать пеленала, качала, одевала, раздевала, купала, носила, пеленала, качала, одевала, раздевала, купала, носила. Перед сном у них совпадало дыхание, голову дочь клала матери на грудь и засыпала, мать водила пальцем по носу, по бровям, по ладошкам и локтям. Кожа дочери как лепесток, как светлый песок, как внутренности ракушки. Новая кожа, изначальная, как все новое в человеке. Все это ты, говорила она, все это ты, говорила она, так похожа на меня, и все же не я.

Рождение человека – череда бодрствования и сна, плотная пелена, тишина и приглушенный свет, плотный кокон для двоих.

Ей нельзя было отвлекаться ни на секунду, ни на миг.

Она смотрела ночью, смотрела днем, как легонько вздымается одеяло, расширяются маленькие ноздри, дергается во сне пальчик.

Она верила в магию своего присутствия, своего взгляда, быть здесь.

Рождение – это взгляд другого.

Родственники приходили накашу.Трогали

Когда дочь улыбнулась, нашла свои руки, стала удерживать голову, встала на четвереньки, выучила звуки, взяла рукой ее палец, тело их все еще было едино, руки и ноги держали друг друга, как прежде нить-пуповина, та нить все еще между ними незримо.

Позже мать дала ей поверить в волшебную силу, теплой ладонью дочки лечила спину. Вот так положи ее под меня, говорила она, когда дочь стала старше. Видишь, мне легче, спина уже не болит. Под материнской спиной было тепло и сверху давила тяжесть, дочь любила вот так держать руку, это ее успокаивало. Как колыбельная:

Руй-руй, бай-бай,

Золотая моя гора,

Каменная моя стена.

Ноги твои – два быстрых оленя,

Руки твои – как ветви высоких деревьев,

Глаза твои зоркие, как змеи.

Будешь шить золотыми нитями,

Будешь печь хлеб с золотою корочкой,

Будешь прыгать выше неба,

Видеть дальше горизонта,

Петь, как соловушка.

Красива, как голубушка.

Ты мое солнышко, как посредине неба самая яркая звездочка,

На руках моих лелеяна.

Ты, как быстрая река,

Как звонкая струна,

Самая большая радость.

Мать дивилась, что дочь ее говорит с домовыми, заигравшими кухонную вещицу. Так ей казалось, она верила в разные ее силы. Нож пропадал на кухне, и говорила: попроси у них, пусть вернут, – и все возвращали. Дочь говорила и во сне, на каком-то своем языке. Тарабарский язык, точно ты не отсюда, дана мне свыше, мать говорила. На севере проще поверить в космос, он слишком близко. Она верила, что космос замешан в рождении дочери, что там кто-то знает о ней и видит, она другая, моя инопланетянка, говорила она, я тебя уже и не ждала, это чудо, что ты появилась на свет. Это случайность, ты – настоящее чудо, стоило этого ждать.

Мать варила дочери травы, собирала душистые охапки, ходила поздним летом по полям. Кипрей, зверобой, крапива, ромашка. Темный болотный настой, чуть сладковатый. Если северный ветер дул чуть сильнее и дочь хворала, ложку трав вливала ей в рот, как птенчику, и приговаривала: вот ты и здорова.

Однажды дочь заболела сильно, всю ночь потела, и пот был соленым, как рыбий бок, мать холодным ее обтирала, на руках качала, молитвы шептала, но становилось хуже. И тогда вызвала бабку соседку, бабка водила всю ночь руками над головой у дочки, мать задремала, и утром случилось чудо.

Сколько дней нужно так продержаться, чтобы однажды перестать волноваться, что смерть ходит слишком близко к рождению, понять, что все хрупкое однажды окрепнет.

Страхи пришли к дочери позже. Когда она нашла мысли в голове. Много было у дочери страхов, ночью тени ходили рядом, ночью старые окна скрипели, когда за окном метель выла, черные голые ветки бросали тени на стены, стылый воздух в щели струился.

Дочь бежала по темному коридору, забивалась матери под бок, и мать учила: ты в яйце, ты в тугой скорлупе, и никто в нем тебя не тронет. Мать говорила: когда-то все было водой. И над водой летела птица, искала гнездо, искала, где приземлиться, снесла та птица яйцо, и однажды из верхней части яйца было создано небо, из нижней – земля, из желтка – солнце, из белка – луна, из скорлупы – звезды. И появились люди.

И дочь представляла себя в яйце, а мать включала медитации на телефоне. Вот они лежат рядом, и голос в комнате говорит: ваше тело – неподвижная устойчивая гора, ваше тело спокойное, река, ноги просто оставьте. Они смеются на этом моменте, она и дочь. А потом в тишине дочь говорит: я боюсь – у меня внутри темнота, я бы хотела, чтобы внутри у меня был свет, без него страшно, я бы хотела видеть то, что внутри меня, чтоб живот был прозрачным, может, свет попадет, когда я открываю рот. В темноте всегда тоже есть свет, отвечала ей мать. Звенящая морозная темнота. Всегда чуть розовая от снега и льда.

Все на севере живет недолго, здесь особенно ценно рождение, летом она любила каждое насекомое, сажала жужелиц себе на ладонь, смотрела, как пьет комар из ее пальца и как прозрачное пузо его наполняется алым. Ее удивляло маленькое, она была ближе к земле, к муравьям и траве. Она приседала на корточки, но все же держала мать за руку. Держи крепче, говорила она, еще крепче, еще, еще, моя рука выпадает. Меня нужно держать. И мать держала.

Одним летом пришел главный страх – ей было четыре – страх чужой смерти. Ты будешь всегда? – спросила тогда дочь у матери, и мать долго молчала. Я буду долго, сказала она. Но долго – это не навсегда. И я буду одна? Ты не будешь, ведь смысл в этом – в том, что есть вокруг нас, она посмотрела куда-то мимо. А смерть я видала однажды, она не страшная.

Когда ты родился, то тебя нет отдельно от материнского тела. Потом, словно лист, сорвавшийся с дерева, несешься быстрее прочь. Привыкнуть к свету даже сложнее, чем к тьме, дочь очень быстро привыкла к северной зиме. И шагнула она за порог, удлинилась нить.

Ничто не рождается в одиночестве, но все рождается в нем – так говорила мать. Рождаешься из тепла в холод и учишься сам себя согревать. Рождаешься и однажды обуваешь пимы, накидываешь шубу-шапку-шарф и ступаешь впервые один за порог. Во тьму. Рушишь яичную скорлупу. Чертишь вокруг себя новый круг. Идешь по хрустящему снегу, по стылой земле, и каждый шаг отзывается эхом. Теперь это ты и это твое. И больше тебе не страшно.

взросление. Даша Благова. Убийство в Новосельске

В тесной южной панельке черный монитор выглядел чужеродно – как космический корабль, севший посреди глухой деревни. Безупречный глянцевый прямоугольник закрывал пятно плесени. Его острое ребро смотрело в фанерную изнанку шкафа, который делил убогую комнату пополам. Из сидушки шаткого стула торчали нитки и что-то ватное. Системный блок пританцовывал на бугристом ламинате, моргая лампочками, пока его внутренности раскручивались и пыхтели, чтобы запуститьThe Sims 2для Кристины.

Кристина нажимала на иконку Новосельска и смотрела на моргающие синие квадратики. Зрение Кристины слегка упало из-за мышечного напряжения, и офтальмолог советовал ей направлять глаза к горизонту хотя бы один раз в час, пока она учится или играет. Кристина никогда не отворачивалась от монитора и редко моргала. В наушниках прыгала веселая музыка. Кристина ждала, когда из пикселей сложится ее родной Новосельск.

Больше всего Кристина любила режим строительства и часто выбирала трехэтажный светлый дом с деревянным паркетом по улице Мастера. Она соединяла арками три помещения на втором этаже и начинала ремонт. Для своих комнат Кристина оставляла тот же паркет, а для стен выбирала штукатурку «Роза в пыли» или «Густой цвет» – это ближе к фиолетовому. В эркер ставила диван «Манящая роскошь», над ореховым рабочим столом вешала гербарий. Обставив гостиную и читальный уголок, переходила к спальне и долго выбирала кровать – всегда двуспальную и с пологом.

И если бы мы могли приблизить свое лицо прямо к лицу Кристины, то на темно-буром фоне зрачков мы заметили бы прыгающие диванчики, кроватки и мольбертики, а через пухлые наушники услышали бы бодрую синтетическую музыку для режима строительства.

Если бы мы отдалились от Кристины на пару шагов, вместо музыки остались бы только самые громкие биты, а нам пришлось бы смотреть в затылок Кристины и разглядывать густой спутанный пучок ее темных волос. Может быть, оценивать, насколько

А если бы мы встали на пороге темной убогой комнаты, где никогда не делали ремонт, мы бы увидели, что за шкафом без дверцы, в голубом компьютерном свете, посреди ночи, в тишине и совершенно одна сидит костлявая и нескладная девочка-подросток, до которой никому нет дела.

Кристине не готовили завтраки. Когда она собиралась в школу, ее мама еще спала. На серой подушке – рыжая голова: припухшее родное лицо с безупречно гладким лбом и посиневшими бровями. Кристина подходила к маме и целовала ее на прощанье. Мама открывала глаза и улыбалась: ее раздутые губы расталкивали филлеры в скулах.

– Давай, козявка, пусть день будет нормальным, – говорила она.

Иногда Кристина уходила в школу голодной: будет ли дома еда, зависело от того, удастся ли маме что-нибудь, как она сама говорила, намутить. То там, то сям, объясняла мама источник своих заработков. Она умела делать все – печь, шить, пилить ногти, – но ничему не могла отдаться полностью. Ее увольняли, она уходила сама. Всегда искала какие-то темы. Финансовые пирамиды. И ходила к косметологу минимум раз в месяц.

Кристина считала маму прикольной и всегда все делала по-своему: она была в своей семье самой взрослой, и все это понимали. Семья – раз-два и обчелся. Папа звонил пару раз в год, из всего папы Кристина помнила только его строительские руки – сухие и коричневые, как ивовые ветви. Еще была тетя Света, она жила в курортной части Железноводска и работала в санатории, но иногда спускалась к ним на маршрутке: подкармливала Кристину и гадала ей на Таро. Тетя Света сочувствовала Кристине, но со своей сестрой лишний раз не пересекалась. Если она узнавала, что мама дала Кристине пощечину или довела ее до истерики, то говорила так:

– Этот день пройдет, а мама у тебя одна.

Если бы можно было навести курсор и кликнуть на Кристину, маму или тетю Свету, чтобы узнать их совместимость по чертам характера, то оказалось бы, что никто из них не подходит друг другу.

Кристина носила широкие футболки, балахоны и старые джинсы. Никто не знал, что играет у нее в наушниках, – могли только догадываться. Кристина чернила глаза, в ушах носила настоящие булавки, на шее – чокер-пружинку. Кристина надеялась, никто не поймет, что это все из-за нищеты и что она хотела бы пойти на дискотеку, как и все, просто было не в чем.

Другие подростки в основном ничего не понимали. Какие-то учителя догадывались, некоторые были знакомы с ее мамой. Кристина хорошо училась и заняла второе место на краевой олимпиаде по русскому языку. Почти все считали ее самой умной в маленькой железноводской школе. Поэтому учителя ничего не говорили про булавки в ушах и мрачный макияж: кто-то должен был поддерживать рейтинг учебного заведения.

После уроков Кристина и ее подруга Юля любили сидеть на турниках. К ним часто присоединялись одноклассники: кто-то доставал белые мятые пачки и закуривал. Потом все расходились, задерживались только Жорик и Дима – они тоже считались Кристиниными друзьями и знали кое-что о ее ситуации, хоть и меньше Юли.

Весной начали писать тестовые ОГЭ чуть ли не каждую неделю. Иногда Кристина оставалась в школе, чтобы объяснить задание кому-нибудь из друзей после проваленного пробника. В начале апреля установилась теплая, почти двадцатиградусная погода, и на турниках можно было сидеть часами. Все глядели на гору Бештау, думали о чем-то подростково-грустном, а если говорили, то про ОГЭ или про перспективы. У Юли были богатые родители и ум, она готовилась поступать в Москву. Дима весь год ходил в школу юного спасателя и собирался потом работать в МЧС в соседних Минводах. Жорику сказали выучиться на прокурора, и он вроде бы был не против. Остальные хотели просто пережить ОГЭ и как-нибудь протянуть еще до конца одиннадцатого класса.

Дома Кристина что-нибудь ела и делала уроки, если было интересно. В девятом классе ее захватили химия и биология. Русский, алгебра, литра и геометрия казались слишком легкими.

Если бы мы могли открыть панель Кристины и заглянуть в ее навыки, мы бы удивились, обнаружив, что Логика, Техника, Обаяние и Творчество у нее прокачаны почти на максимум. В дополненииThe Sims 2: Университетей бы предложили огромную стипендию перед зачислением на факультет: по 750 симолеонов за каждый навык плюс 1000 симолеонов за успеваемость в школе. Итого 4000 симолеонов – Кристина смогла бы арендовать себе одной двухэтажный дом на все время обучения.

Одним апрельским вечером Кристина посмотрела на маму и увидела вместо ее лица уродливый помятый сквиш. Раздутая, вылепленная гримаса, которую хочется сжать пальцами. Кристина предполагала, что мама хочет выразить лицом сочувствие.

– Ну а что ты хочешь, козявка, – сказала мама. – Кому-то в жизни везет, но в основном все живут так же, как мы. Прости меня, что ли.

Кристина почувствовала, что ее злость на маму сгорает, как бумажная салфетка, и пепел от нее разлетается, смешиваясь с ветром. И правда, подумала Кристина, кому-то просто не везет, что тут поделать.

– Мам… а если я все-таки пойду в десятый, а вечером буду где-нибудь подрабатывать?

Мама начала раздуваться и розоветь. Встала.

– Где подрабатывать? Где? В твоем возрасте? На панели, что ли? Я все сказала!

Мама сдулась, села и заплакала, Кристина подошла и обняла ее, погладила по голове.

– Ну, колледж так колледж, – сказала она. – Хоть смогу тебе помогать, действительно.

Мама продолжала плакать и приговаривать, что она ужасная мать и что лучше бы Кристину родил кто-нибудь другой. Потом она взяла ладони Кристины и стала целовать их, как самую большую в мире драгоценность.

Кристина сидела на турнике рядом с Юлей, внизу стояли Дима и Жорик. Жорик курил тонкие сижки, Дима смотрел на гору. Все молчали. Юля тихо заплакала, и Кристина положила руку ей на плечи.

– Кристин, это же так, блин, несправедливо!

– Это и есть справедливость, Юль, – сказал Жорик и выдохнул дым. – Просто в нашем капиталистическом обществе она такая.

– Ебать, ты социалист! – вскрикнул Дима. – Кристинка у нас, блин, самая умная, а страдает только потому, что у матери фляга свистит!

– Эй! – Кристина разозлилась.

– Кристинка, прости, но это же так и есть!

– Да, – сказал Жорик и посмотрел в глаза Кристине. – Дима прав, твоя мама неадекват, и тебе пора все взять в свои руки.

Кристина хмурилась, злилась, не смотрела на друзей. Убрала руку с плеча Юли. Они молчали и ждали, когда Кристина что-нибудь ответит. С другой стороны, подумала Кристина, чего я злюсь – они же не хотят обидеть маму, просто пытаются как-то повлиять на ситуацию.

– Спасибо, конечно, но ничего тут не поделать, – сказала Кристина. – Так решила мама, вариантов нет.

– Варианты есть всегда, – ответила Юля. – Просто не все из них тебе нравятся.

Вечером мамы снова не было дома, и Кристина, поделав уроки, села за красивый глянцевый компьютер. Папа купил его за пару недель до того, как навсегда ушел. Кристина тогда удивилась: и чего это у нее, донашивающей вещи за чьими-то дочками, первой в подъезде появился компьютер? А потом поняла.

Кристина давно не играла вThe Sims 2персонажами. Ей лень создавать новых, и она решает выбрать из каталога семей. Мама, папа и их дочь по фамилии Странник, все с рюкзаками за спиной и в разноцветных туристических очках. Приличный капитал – 60 000 симолеонов. В описании сказано, что Трент был «преуспевающим юристом», но решил «бросить работу и отправиться странствовать по свету вместе с семьей». Кристина покупает симам крепкий двухэтажный дом в Виртуальном проезде.

Желания папы Трента и мамы Триши совпадают: они мечтают устроить дочку Тину в частную школу. Кристина принимается за игру. Малышка Странник учится на одни пятерки, играет на фортепиано, рисует на мольберте, а мама прокачивает навык Кулинария и готовит ей на ужин лобстера термидор. Папа становится именитым океанологом. Маленькая Тина приближается к пубертату и продает свои прекрасные картины за 700, а то и за 1000 симолеонов. У Странников хорошие отношения: они обнимаются, целуются по-семейному и вечерами пинают красно-белый

Кристина выселяет Странников из дома в Виртуальном проезде и отправляет обратно в банк семей. Думает о чем-то пару минут и затем удаляет Странников навсегда из своего компьютера.

Мама рыдала и размазывала по лицу жирную помаду, а Кристина пыталась напоить ее водой. Успокоившись, мама рассказала, что стремительно теряет зрение и потому должна лечь на операцию в офтальмологический центр. Кристине стало жалко маму, она плакала вместе с ней и наглаживала ее тугую круглую спину. Золота дома уже давно не осталось, в сторону Кристининого компьютера мама даже не смотрела, поэтому выставила на «Авито» плазменный телевизор, тоже купленный когда-то отцом. Кристина засомневалась, хватит ли этих денег.

– Хоть какая-то помощь, козявка, – сказала мама. – Что поделать, кому-то в жизни просто не везет.

Кристина помогла собрать вещи: тапочки, ложку, кружку, ночнушку, халат, компрессионные чулки, которые завезла тетя Света, зубную щетку и пасту, туалетную бумагу, влажные салфетки, полотенце. Купила в супермаркете полторашку воды, печенье, зеленые яблоки и кроссворды. Когда рано утром мама уехала на госпитализацию, квартиру будто выели ложкой. Мамин диван стоял собранным и выглядел словно чужак.

После школы Кристина принялась за уборку. Натолкала мусор в огромный растянутый пакет. Вымыла посуду, холодильник, все кухонные поверхности, попыталась вычистить рыжину из межплиточных швов. Разобрала хлам на подоконниках, поцарапала линолеум линяющим веником, протерла полы. Кристина уснула, не переодеваясь и не делая уроки. Усталость вытолкнула из ее тела тревогу за маму.

Утром Кристина первым делом написала маме. «Щас повезут в операционную. Не волнуйся. Люблю». Кристина просуществовала несколько уроков в серо-плоском подрагивающем мире. Затем позвонила мама и сонно сказала, что операция прошла удачно. Мир стал обычным. Кристина вернулась в умытую квартиру, похожую на собранную для гроба покойницу, и села играть.

Кристина заходит в Новосельск и выбирает семью Пикаско: молодая пара в камуфляжных штанах целуется на камеру. В описании сказано: «Мэтью и Джессика нашли друг друга!» Пикаско не слишком богаты, поэтому поселяются на Озерной улице в маленьком двухэтажном доме. И Мэтью, и Джессика уже трудоустроены – оба начинают карьеру в армии и пока служат как рядовые. Главное желание Джессики – завести ребенка. Мэтью хочет пофлиртовать с женой и купить холодильник.

Кристина играет половину дня, весь вечер и ночь, сидит до четырех утра, ее глаза жжет так, будто Кристина упала лицом в горячий песок, но она этого даже не замечает. Зачать ребенка получается с первого раза: симы целуются, прыгают под одеяло, кровать скачет, и в финале заблюренного секса играет короткая колыбельная. Джессику рвет, она носит ребенка, Мэтью ходит на работу, становится Сержантом, затем Младшим офицером. Рождается девочка, Кристина почему-то решает назвать ее Крис. Мэтью бросает службу, потому что для молодого отца это опасно, и переводится в спортивную карьеру – теперь он Игрок низшей лиги. Джессика развивается в творчестве и, пока спит ребенок, пишет роман. Сначала ей платят смешные гонорары, но, по мере того как растет ее симпатичная светловолосая дочь, совершенствуется и писательское мастерство: когда Крис идет в школу, Джессика уже получает многотысячные гонорары каждую неделю и пишет новые книги. Мэтью становится Лучшим игроком, Крис – отличницей. Младшей Пикаско нравится плавать и играть на фортепиано. У нее платиновое настроение и много друзей, Крис устраивает вечеринки просто так. Когда, разбогатев, Пикаско переезжают в трехэтажный дом на улице Мастера, Крис занимает три комнаты на втором этаже, которые Кристина обустраивала для себя в режиме строительства. Кристина смотрит на стены в цвете «Роза в пыли» и диван «Манящая роскошь», замечает жжение в глазах. Кристина часто-часто моргает и нажимает пальцем большую серебристую кнопку на системном блоке.

Мама вернулась еще через день. Кристина пришла из школы и увидела на застиранной наволочке распухший кожаный шар, вся верхняя часть которого была обклеена пластырем. Посреди белых тканевых кусков – две красные виноградины. Мама проснулась, села и приоткрыла веки. Глазные яблоки оказались на месте – такие же белые, как раньше. Только участки кожи вокруг разбухли и вобрали в себя кровь.

– Блин, у тебя же блефаропластика, – Кристина почувствовала, как ребра выдавливают из легких воздух, а перед ней расползается темный туман.

– Как ты можешь такое говорить! Ты неблагодарная! Я теряла зрение!

Кристина никак не могла поверить в то, что увидела. Мама сказала, что все было иначе, по-другому. Мама часто говорила, что все не так, как увидела Кристина, и от этого становилось легче. Вдруг и сейчас правда – мама теряла зрение? В этом не было ничего удивительного, им всегда не везло.

– Мам, но тебе как будто подрезали и зашили кожу вокруг глаз, – темный туман стал жиже, Кристина рассматривала маму. – Глаза-то сами целые.

– Это для зрения! Там нервы так расположены! – Мама выкрикнула это, выплевывая вой и слезы, и тогда Кристина поняла, что мама попала в капкан и сейчас начнет кусаться, а Кристина не ошиблась в выводах.

Кристина взяла телефон, рюкзак, накинула олимпийку из секонда и вышла на солнечную, теплую улицу, светящуюся и весеннюю, как Виртуальный проезд. Панельки, напоминавшие зубы курильщика, отпрыгивали от Кристины, и все лучше становилось видно горы: похожую на клык Медовую, высокую холодную Бештау, лесистую малышку Железную. Деревья трясли ветками, хвастаясь пухлыми белыми бутонами, трава заигрывала с ветром, возле подвального окна серые котята играли в догонялки. Кристина шла вверх по разбитой каскадной лестнице. Потом, не доходя до Западного бювета, повернула направо, в сторону поликлиники. После дорожного круга Кристина вошла в густой влажный лес: он отращивал новые сочные листья, был занят собой и своим пробуждением, совсем не замечая Кристину. А она все шла и шла вверх, пока не оказалась в курортной части, затем на улице Мироненко, на разбитой лестнице, у санатория им. Кирова.

– Выйди, пожалуйста, – Кристина позвонила тете Свете и только тогда услышала, что рыдает.

Кристина ждала тетю у белого зубастого льва, которого как раз покрасили перед началом сезона. Она смотрела на равнодушную, высокую Бештау и медленно дышала. Когда вышла тетя Света, Кристина уже была в общем и целом в норме. Тетя Света не знала о блефаропластике и проговорилась, что мама, видимо, снова набрала микрокредитов. Кристина что-то закричала тете, и та сделала шажок назад, ближе ко льву.

– Кристюш, у нас было такое тяжелое детство…

– Но почему ты с ней не поговоришь? Почему? Ты же сестра!

– Кристюш, ты же знаешь маму, она как скажет что-нибудь, с ней тяжело бывает…

– А мне что, бросать школу? Чтобы выплачивать микрокредиты?

– Ты не понимаешь, нам правда было очень тяжело в детстве…

– А мне легко?

Кристина пошла вниз, по разбитой лестнице, улице Мироненко, густому лесу, мимо кругового движения, поликлиники, Западного бювета, каскадной лестницы. Вошла в панельки, не увидела котят, встала в своем дворе, посмотрела на желтые веселые окна вечереющего района. Пахло сладко и свежо, долгими майскими праздниками и поздними прогулками. Кристина вошла в подъезд и поднялась на свой этаж.

На кухне сидела несчастная, змееподобная мама. Голова опущена, на столе – выгнутый блистер с серебристыми чешуйками. Ноги-тумбочки с красными кружочками ногтей прилипли к потертому линолеуму.

– Что, больно?

– Ага…

Кристина поставила чайник на отмытую плиту, зажгла спичкой газ.

– Кушать хочешь?

– Да…

– А что тебе можно?

– Пюрешку бы, кашку…

– Хорошо, мам, сейчас что-нибудь сделаю.

Кристина поцеловала маму в немытую рыжую макушку, сжала плечи. Мама схватила ладони Кристины и поднесла к своим губам. Причесать бы ее, подумала Кристина. Когда мама поела, Кристина помогла ей почистить зубы и принять душ. Потом мама пошла спать, а Кристина села за шкаф без одной дверцы и включила желтую настольную лампу. Им задали сделать пробники по русскому, математике и биологии. Русский

Кристина создает семью. Четверо взрослых – три женщины и один мужчина. Их имена – Беглец, Трусиха, Лгунья и Дочь. Кристина не слишком заботится о чертах лица, макияже и одежде. Лгунью делает просто рыжей, Дочь – черноволосой и с жирной подводкой глаз. Фамилия – набор букв, Фывапро, полстроки от клавиатуры в названии никому не нужной семьи.

Их бюджет – минимальный для игры. Хватает на однокомнатную деревянную хижину в конце Дубовой улицы, еще остается около 8000 симолеонов на мебель. Кристина удаляет во дворе дерево и строит маленький бассейн. Внутри дома есть желтая печь и розовый холодильник. Кристина докупает душ и одну-единственную кровать. Для Дочери находит работу в сфере Наука, ее должность называется Подопытный кролик.

Кристина отправляет Беглеца плавать в бассейне и удаляет лестницу. Беглец ничего не замечает и продолжает наслаждаться теплой голубой водой.

Вокруг Лгуньи Кристина строит заборчик. Лгунья пытается пройти вперед, но упирается в ограждение. Лгунья смотрит как бы в камеру, прямо на Кристину, зовет ее на языке симлиш и размахивает руками.

С Трусихой пока не очень понятно, что делать.

Дочь ужинает бутербродами и ложится спать, индикаторы потребностей Беглеца и Лгуньи начинают желтеть. Трусиха пытается жить самостоятельно и пока держится, но Кристина отключает свободу воли, и Трусиха замирает посреди комнаты – теперь она может действовать самостоятельно только в смертельной опасности.

Дочь просыпается, идет в туалет, принимает душ и завтракает. Лгунья вопит, панически уставившись в камеру. Под ней лужа, зато шкала мочевого пузыря зеленая. Трусиха хнычет и трет глаза. Ей удалось немного поспать на полу, предварительно сходив в туалет. Лгунья спала в собственной моче. Беглец рыдает, зависнув в воде. Его шкала бодрости уже красная.

За Дочерью приезжает старенькая служебная машина. В это время Беглец последний раз машет рукой, засыпает и идет ко дну. Машина с Дочерью удаляется, на участок приходит черная полупрозрачная фигура в капюшоне с выпирающими костями и длинной острой косой. Смерть уводит за собой Беглеца. Трусиха и Лгунья рыдают, в облачке над их головами появляется Беглячье лицо. Возле бассейна вырастает маленькое надгробие.

Индикатор сытости у Лгуньи давно красный. В доме нет спальни, все пространство – одна большая комната, поэтому дочь готовит горячие бутерброды, и от красноватых поджаристых квадратиков идет пар. Трусиха, умирающая от голода, тянется за бутербродами, и Кристина не может ей запретить. Дочь садится за стол на виду у Лгуньи и съедает два бутерброда подряд. В доме один стул, поэтому Трусиха запихивает в себя бутерброд, стоя в углу.

Начинается град. Кристина отправляет Трусиху на улицу и удаляет входную дверь. Трусиха корчится на крыльце, изгибается и кричит от боли, пока на нее сыпятся белые пиксельные градины. За ней тоже приходит Смерть, и на крыльце остается маленькая урночка.

Лгунья орет не переставая, над ее головой загорается бордовая иконка с изображением куриного окорочка. Дочь не может лечь спать из-за криков и садится в кресло почитать книжку, чтобы подготовиться к работе.

Пока Дочь читает, за Лгуньей приходит Смерть – ей не мешают заборчики. В доме теперь тоже стоит маленькая урночка.

Кристина складывает надгробие и две урны в багаж семьи, возвращает входную дверь и убирает заборчик. Вытирает лужу после Лгуньи и на освободившееся место ставит музыкальный центр.

Дочь включает радио и начинает танцевать твистл. Дочь хлопает в ладоши, подпрыгивает и крутится: прыг-скок-хлоп – прощай, Беглец! – прыг-скок-хлоп – прощай, Трусиха! – прыг-скок-хлоп – прощай, Лгунья! – прыг-скок-хлоп!

К середине июня Кристина сдала почти все свои ОГЭ и пришла в школу на консультацию перед биологией. Девятиклассники уже узнали результаты первых двух экзаменов: в русском Кристина не сделала ни одной ошибки, математику написала чуть хуже, но все равно на отлично. После консультации Кристина пошла сидеть на турники вместе с Юлей – она тоже прилично написала ОГЭ, но не так, как Кристина.

– Ну, получается, что гений, – сказал Дима и дернул Кристину за ногу. – Иди хоть обниму.

Кристина спрыгнула к Диме, они крепко обнялись. Сверху навалилась Юля. Потом сразу Жорик.

– Фу, потушил бы хоть, – сказала Юля.

– Сорри.

Дима написал экзамены так-сяк, Жорик справился нормально. Они пообнимались еще немного и разомкнулись. Жорик докурил сижку и выстрелил ею в кусты.

– Я же говорю, девчонки умнее, – сказал Жорик. – Нет никакой социальной справедливости.

– Да я и без тебя знаю, прокурор, – ответил Дима.

К турникам подошла крепкая высокая учительница, затянутая в юбку-карандаш. Галина Анатольевна встала у темно-фиолетового куста поздней сирени и подозвала Кристину. Цветочный аромат втекал в Кристинины ноздри и оседал на коже. Жужжали насекомые. Кристина рассматривала маленькие упругие цветки.

– Кристиночка, решила подойти к тебе неофициально.

– Здравствуйте, Галина Анатольевна.

– Я очень, ну вот просто по-человечески, по-матерински хочу попросить, чтобы ты не забирала документы.

– Я не буду.

Галина Анатольевна посмотрела на Кристину, перебирающую пальцами сиреневые соцветия, на ее чокер-пружинку и заношенную черную футболку.

– То есть с мамой все решили?

– Ага.

– Мне не надо ей звонить?

– Не надо, у нас большая разница во времени.

– Не поняла, а мама где?

– На севере. Работает.

– А ты с кем?

Кристина продолжала копаться в темных ветках и ничего не отвечала.

– Кристиночка, но ты понимаешь, что если заинтересуется опека…

Кристина потянулась к сиреневому кусту и вырвала из него крохотный цветок с пятью лепестками вместо четырех. Она посмотрела прямо в желтые глаза Галины Анатольевны.

– А вы соврите.

Кристина поднесла сиреневый цветок к носу, поразглядывала, понюхала, положила в рот, прожевала и улыбнулась.

профессия. Ислам Ханипаев. Меня зовут Ахмад

Меня зовут Ахмад. Потому что моего отца зовут Ахмад. А вот его отца зовут не Ахмад, а Ахмед.

Так получилось, потому что дед родился в советские времена, а имена в те времена будто раздавались по ГОСТу. То есть с небольшой русификацией: не было ни Мухаммадов, ни Ахмадов, а были Магомеды и Ахмеды. К чему я об этом: просто дальше пойдет разговор о традициях, и нейминг в нашей семье тоже подчинен традиции, хоть иногда по тем или иным причинам на букву-две отклоняется.

Ладно.

Пример выше показывает,насколькомоя семья готова отойти от традиций. Пример ниже покажет, настолько не готова. Мой дед был чабаном. И отец мой чабан. Дед был чабаном по принуждению. Точнее, не уверен, принуждали ли его, просто он им был примерно всегда, и работа эта была скорее про выживание семейства за счет рогатого скота. А отец мой работал чабаном осознанно, потому стал бизнесменом и, выгодно продав участок у главной дороги, превратил сорок бараньих голов в семь сотен. Нанял шесть сотрудников: от чабанов до мясников. Ахмед, который дед, – герой нашего села, потому что он помог многим во время землетрясения 1970 года. Отец – двигатель экономики села. А я…

Я – Ахмад для родителей. Ахма для друзей. Ахмадик для дядюшек и тетушек. Мне пятнадцать, и восемь лет из них я периодически подрабатываю у отца чабаном. Встаю в пять утра, открываю ворота и увожу девяносто бараньих голов на гору Махтуб. Прохожу около четырех километров, сплю минут сорок под старой яблоней или у края, смотря в Трещину, на дне которой резвится река. Потом те же четыре километра ковыляю домой. Возвращаюсь в семь вечера, к ужину. Это происходит примерно раз в две недели в течение осени, зимы и весны и все лето каждый год.

Да, это классическая история о том, как отец готовится передать мне свой бизнес. Он хочет, чтобы я предварительно ощутил, каково это – вычищать калоши от навоза, перед тем как начну заключать контракты с Азербайджаном на сотни тонн нежнейшего мяса.

Если вы

– Не знаю… – произнес он задумчиво, затем вилкой проткнул четверть помидора и сунул в рот. – Я понимаю, порода… Порода – это важно.

– Ага… – подтвердила мама, нарезая хлеб за его спиной.

– А еще важно вот что, – он замахал передо мной листом салата. – Важно то, что они едят!

– Да, это важно… – дополнила она.

– Вот. Весь Дагестан знает левашинскую картошку и капусту.

– Конечно.

– Да у нас любая трава самая вкусная!

– Само собой…

– Да эти бараны не понимают, как им повезло, что они пасутся тут… а не… не… а не в Сибири! Вот.

– Не понимают.

– Какая еще техасская порода?! Представляешь? Притащить из Америки в Ставрополь баранов, чтобы потом мне загонять, в горный Дагестан. И за сколько?

– За сколько? – спросила мама, изображая максимальный интерес.

– В три раза дороже. Нет. Да хоть эти бараны оставляют лепешки из золота! Так бизнес не делается.

– Ты прав.

– Ахмад, а ты что думаешь? – спросил он меня в момент, когда я отправлял в рот жареную картошку. Ту самую, левашинскую и, справедливости ради, очень вкусную.

– А?

– Брать или не брать этих техасских?

Я некоторое время молчал. Мама, появившаяся из-за его плеча, подмигнула мне по-особенному. Не знаю, что это за магическая способность уметь подмигивать пятью разными способами, но передается она явно по маминой, женской линии. Я умел считывать варианты с самого детства. Конкретно этот означал «давай», или «действуй», или «подыграй».

– А в чем отличия? – спросил я, подняв бровь. Мне не трудно делать вид, что мне интересно.

– Крупнее, говорят. Выше, – он показал примерный рост, выставив руку рядом с собой. – Подожди-ка, – он полез в телефон. – Во! – И показал фотографию большого, будто богатырского, барана на фоне собачонки, гонявшей его и его собратьев.

– Да, большой, – прокомментировал я, возвращая телефон.

– И растут быстро, и размножаются. Хочет по тридцать пять тысяч за голову.

– Выглядит как хорошая инвестиция. Можно будет разводить.

– Да, но… В этом деле размер не так важен.

– Почему? Мясо продается по весу.

– Может быть, все так и продают, но наши продаются по вкусу, а не по весу. Это наш семейный стандарт, – произнес отец убежденно, и по его тону я понял, что сейчас начнется очередная лекция.

И он действительно ее начал. Напомнил про то, что наши бараны на настоящем выпасе, а не на сомнительном корме. Что никакой мы химии не применяем. Что даже общаемся с ними мягко (отец действительно хвалит их на даргинском). И завершил он известной историей о том, как все смеялись над названием новой компании «Медовые бараны Ахмада». Не над баранами смеялись, а над названием, а потом попробовали и всё поняли.

– Понимаешь?

– Да.

– Ты чё такой вялый? – спросил он, подавшись вперед.

– Ничего. Экзамены, запарился просто.

– А. Ну да. Сдал?

– Сдал. Пять.

– Это хорошо, – кивнул отец.

– Поздравь его нормально, – пропела мама, раскладывая зелень.

– Поздравил же. Молодец! – добавил он чуть более напористо.

– А теперь еще раз. – Она показала тортик с двумя свечками – один и шесть.

– Это что? День рождения? Ва. Как я забыл? – спросил он у мамы.

Она просто пожала плечами. Он, может, и не забыл, может, не знал. Я не обиделся. Я понимаю папу. Он всегда такой – не думает о бесполезных вещах, к которым относятся и мой день рождения, и чьи-то свадьбы, и Восьмое марта. Папа – человек дела. Простой и понятный. Все в селе знают, что Ахмад сын Ахмеда мужик ровный и надежный. И сын его – я, – по мнению многих, рос таким же.

В дверь постучали. В такое время это мог быть только дедушка, не родной, но воспринимал я его так. Когда мой дед умер, его лучший друг и наш сосед – дедушка Рамазан и его жена бабушка Ами поддерживали моих родителей. Потом папа служил, его призвали поздно, когда мне был год, они приглядывали за мной и сестрой, помогали маме.

– Салам алейкум! – веселый, как всегда, дедушка Рамазан вошел в дом.

– Ваалейкум ассалам, – ответил отец.

Мы встали и по очереди пожали его руку. В другой он держал посылку от Почты России, которую протянул мне.

– Вот! С днем рождения!

– Спасибо, дедушка. А что это?

– А что это? – он переадресовал вопрос маме.

– Это наш общий подарок. Открывай.

Взяв нож для масла, я принялся вскрывать упаковку. Мама зажигала свечки.

– Как я вовремя пришел… – дедушка смотрел на торт.

– Садись, садись, – отец указал на стул рядом со мной.

Я безжалостно расправлялся с тремя упаковочными слоями и добрался до картонной коробки, в которой меня ожидал новейший квадрокоптер. Не профессиональный, но достаточно крутой, тот самый, что я добавил себе в хотелки маркетплейса полгода назад, тот самый, на который копил. Не знаю, как мама узнала о нем, но она узнала.

– Спасибо! Кири бааб! – Я обрадовался искренне, ведь это приближало меня к мечте, о которой знала только мама.

Я хотел снимать видео. Быть известным блогером. Снимать тревелы, распаковки – короче, делать все, что связано с видеоконтентом, и у меня, по мнению мамы и друзей, неплохо получалось. Я выиграл пару школьных конкурсов, выиграл сельский конкурс на лучшую фотографию природы, и это во времена, когда у каждого второго жителя села отличный телефон! Короче, квадрик – это мечта, которая сбылась.

Отец, как всегда, не проявил интереса. Ни к подарку, ни к моему увлечению. Всё как у всех: «Ничего, еще ребенок, перерастет».

– Выиграешь конкурс! – почти отдала приказ мама.

– Что за конкурс? – вырвалось у отца.

– Республиканский. Каждый район снимает видеоролик-презентацию, – объяснила она.

– Тока мою дырявую крышку не снимай, – усмехнулся дедушка.

– В общем, надо хорошо подумать, – сказал отец. – Надо это или не надо.

– Конечно надо! У нас столько красивых мест. Сними еще и водопад.

– Я про баранов.

– Каких баранов? – спросил дедушка, и отец, вновь включившись, возбужденно рассказал о «техасской» дилемме. Я, отложив подарок, кивал, а мама подмигиванием напомнила мне в очередной раз: «Ты же знаешь, это папа».

– Дайте уже задуть ему свечки! – влезла мама, и все замолчали.

Слева от меня сидел дедушка, а по другую сторону раньше сидела бабушка Ами. Последние десять лет она неизменно была рядом со мной в важные моменты жизни. Ее не стало полгода назад. Когда я задул единственную свечку, мы, думаю, все о ней вспомнили. Но промолчали.

Как-то раз, на мой пятый день рождения, она опередила меня и задула свечки. Я расплакался, но все начали выставлять это как шутку, наигранно смеялись, и я поддался. На следующий год она опять проделала этот фокус. Я был удивлен, а потом вспомнил и заржал. На десятый день рождения она перестаралась так, что ее вставная челюсть выпала прямо в чашку с чаем. Если сейчас спросить всех присутствовавших на том празднике о самом смешном моменте в жизни, скорее всего, они назовут именно этот. Мы все упали со смеху. Смеялись и плакали.

Кто бы ни рассказывал эту историю, мы все начинали смеяться, особенно бабушка Ами. Смех ушел, а слезы остались.

Хотя большую часть беседы отец не реагировал на мой день рождения, ужин он завершил чем-то вроде тоста, про то, что шестнадцать лет – это не шутки. Это уже настоящий мужчина. Что я должен готовиться не только все лето (а лето начиналось через неделю) проработать на жарких лугах, но и однажды унаследовать весь скотоводческий бизнес. Включая семьдесят куриц, пять цесарок, восемь уток, четырех кроликов, пять коров и двух кошек (не уверен, надо ли их учитывать). Ну и десять техасских баранов, если сделка состоится.

Пока он рассказывал о чертах мужчины, я

Фиг знает почему, но тогда-то я и заплакал. Не сразу, а по дороге домой. Я не зашел в ворота. Постоял немного, пока пройдет заплаканный вид, ведь выглядело так, что я вступился за девочку, меня побили и вот я плачу.

Меня увидела бабушка Ами, затащила в гости под видом помощи и выудила из меня всю приключившуюся историю. Я завершил рассказ тем, что признал себя «немужиком». В ответ она мне объяснила, кто такой настоящий мужчина и как он должен поступать. Ее слов я не забуду никогда.

Не знаю, в техасских баранах ли дело или в дне рождения, но я неожиданно для самого себя задумчиво вздохнул:

– Не знаю…

– Что… – отец посмотрел и на меня, и на дедушку Рамазана, и на маму. Это было не строгое «что», а такое растерянное: типа смотришь в окно, а там мышка гонится за кошкой. – Что не знаешь?

– Ну… – я растерялся, посмотрел на маму и понял по ее лицу, что, видимо, настал тот день, когда придется сказать отцу все, что думаешь, собрав всю свою храбрость в кулак. – Насчет баранов – не знаю. Может, я поеду в Махачкалу. Поступлю в универ.

– Ва, конечно, поступишь. Зачем мне безграмотный сын. Поступишь, отучишься, диплом получишь и будешь думать, как сделать лучше то, что у нас есть. Мы же это обсуждали. Мы должны расширяться.

– Да, но… Мне нравится снимать видео.

Я посмотрел на квадрокоптер. Потом на него. В его ничего не понимающие глаза. Мне очень захотелось достать телефон и показать отцу обзор вышедшего неделю назад нового «Самсунга». Показать не смартфон, а то, как это снято: операторские штучки, спецэффекты, как расположен свет, как используется монтаж. Я хотел показать ему, что мир не ограничивается баранами. Но я понимал, что он живет совсем в другой реальности. Хотя нет. Пока он следующие минут пять еще раз объяснял глухим и непонятливым основы поведения мужчины, мужа, хозяина дома, я смотрел на свое отражение в чае, приходя к осознанию, что это я живу в другой реальности.

Отец завершил наставления и дал разнарядку на завтра: один из работников приболел, поэтому на замену придется выйти мне. Дедушка Рамазан перехватил это предложение, сообщив, что давно не чабанил и самое время тряхнуть стариной. Напомнил, что очень любил это дело. Отец спорить не стал, а я, воспользовавшись возможностью, ушел к себе. Открыл окно и запустил в легкие прохладный майский ветерок.

Я хотел летать. Ну, улететь куда-нибудь далеко. Пожить немного другой жизнью. Без запаха навоза, которым, наверное, пропитался наш дом, самый большой в селе. Улететь шансов не было, но полетать я мог.

Пока смартфон скачивал приложение, я собрал квадрокоптер, прикрепил четыре вертушки, ножки, батарейки и поставил на зарядку. Минут через десять запустил.

Поворачивая смартфон и так и сяк, я управлял аппаратом. Приноровился мгновенно. Включил видеозапись, картинка передавалась на экран, помахал сам себе и стал кружить по комнате.

Когда постучалась мама, я чуть не врезался в люстру.

– Ой! – сказала она, увидев жужжащую штуку у потолка. Я опустил коптер. – Ну как тебе?

– Четко. Спасибо, но не надо было, мама. Я же и так копил.

– Ничего, теперь копи на машину или на свадьбу. Как раз за десять лет накопишь, – пошутила она, обняв меня. – Не обижайся на папу. Ты же знаешь его.

– Да нормально.

– У него в голове только барашки. Я уверена, он каждую ночь их считает, чтобы уснуть.

Мы оба посмеялись. Посерьезнев, я задал вопрос, скорее самому себе:

– При чем здесь я? У него своя жизнь. У меня своя. Я готов работать, помогать ему, я же сын. Но это не мой бизнес. Может, у меня другое призвание.

– Например, ты можешь быть мясником. Я даже знаю одного хозяина… «Медовые бараны что-то там».

– Хватит с меня. – Я усмехнулся.

– Мы что-нибудь придумаем. Что будешь делать завтра?

– Поедем в город с пацанами. В кинотеатр. Увижу мир в последний раз перед бараньим летом.

Мама подмигнула мне и ушла.

Я проснулся, как и планировал, в пять утра. Совершил утреннюю молитву. Отец в это время уже перекусывал на кухне, писал кому-то голосовое с указаниями, что в очередной раз напомнило мне, что его жизнь больше похожа на службу в армии. Он засыпает и просыпается рано. Не спит больше шести с половиной часов. Не ходит на встречи с друзьями; хотя у него крутая машина, не катается на ней с музыкой и мне никогда не предлагает сделать пару кругов. А еще он исправно ходит в мечеть и, как школьник, посещает два раза в неделю уроки чтения Корана. Горюет он лишь по тому, что в последний год не хватает времени заниматься в спортзале.

Папа – отличный мужик, надежный друг и нормальный отец. Реально нормальный. Он никогда на меня не кричит, и мой затылок удостаивался его шлепка всего два-три раза. Всегда по делу. Он не лезет с нравоучениями, потому что уверен, что мама справляется с моим воспитанием (я не объективен, но думаю, что она в этом смысле молодец, и поэтому я тоже молодец). Влезает с советами он только в серьезных делах: разборки с пацанами, особенности развития мужского организма и важные религиозные вопросы.

Такое на гугл он не оставляет, всегда справляется с возложенными мамой обязанностями на крепкую четверку. Короче, как правильно бриться, в какой момент давать в глаз и в какую сторону молиться – все объяснил мне отец и сделал это хорошо. Потому я не только молодец, но и хороший сын. В дагестанских семьях очень важно быть достойным сыном своего отца. Достойный сын – показатель, что и отец не зря родился. Достойный сын – это потенциально достойный внук. И так до скончания времен.

Об этом я и думал, глядя на свое отражение. Точнее, я думал, что, если попрошу разрешения переехать в Махачкалу, пожить год у дяди и там же закончить учебу в гимназии… останусь ли я в таком случае хорошим сыном? Наверное, да. Там еще и мама подхватит – она мой тайный агент в стане врага.

Я понял, что мне нужен план. Нужна подготовленная, не единожды отрепетированная речь с некоторыми актерскими вкраплениями – блогер я будущий или кто?!

Весь день, который я планировал праздновать шестнадцатилетие с дружбанами в Махачкале, я провел в таких размышлениях. И кинопросмотр прошел мимо: какой еще мужик с бензопилой и три глупые блондинки? Нет, мне было не до этого, я думал о своем будущем.

Только когда мы въезжали в село, медленно, в небольшой пробке из-за густейшего тумана, накрывавшего нас пару раз в месяц, я проснулся от мыслей, услышав вопрос Хамзы:

– В натуре ты потерянный. Что за думки?

Он, будучи водителем, протирал тряпкой стекло перед собой.

– Да… – я скривился, вместо того чтобы объясниться. И принялся рисовать машину на запотевшем стекле.

– По ходу, женить его будут, – пошутил сзади Тагир. – Шестнадцать. Все. Дядя.

– Да не… просто… движ хочу. Какой-нибудь. Любой.

– Сейчас лето начнется, подвигаешься с барашками. Вверх на гору, вниз с горы! – пошутил Хамза, и оба моих друга рассмеялись.

– Чё ржете? Ты будешь шины менять, – я ткнул пальцем в Хамзу, а потом в Тагира: – А ты на тракторе с прицепом сено и навоз возить. Наш навоз!

– А нам нормально! – продолжили гогот парни. – У нас нет этого… Как это? Планов на будущее.

– Амбиций, – подсказал я умное слово, а затем, посмотрев вперед, вскрикнул: – Стой!

Мы чуть не влетели в переднюю, тоже резко тормознувшую машину.

Наши машины неожиданно обступило стадо баранов. Пересекали они дорогу как попало, и, в зависимости от размера стада, мы могли прождать от минуты до пяти. Барашки благо пугливые, машины ловко обходили, не царапали, будто понимая свою вину, ускоренно перебегали на другую сторону.

Хамза махнул на «Ниву», которая, вместо того чтобы дождаться, медленно ехала, безостановочно сигналя и моргая фарами.

– Опаздывает, по ходу.

– Это наши бараны, – сказал я.

– А?

– Наши, говорю. Все стадо разделено. Эти девяносто ведет дедушка Рамазан. А так я должен был… Он заменил. По ходу, жалко стало меня.

– Дедушка Рамазан – легенда, – подтвердил Тагир и был прав. Он попытался выйти из машины. – Надо ему салам кинуть.

– И как ты это сделаешь? В тумане, ночью. Искать будешь? – спросил Хамза.

– Вряд ли мы его найдем тут. Сейчас позвоню, – сказал я и позвонил, но он ожидаемо не поднял. Переход трассы всегда дело нервное – возмущенные водители, встревоженный скот.

* * *

Одноклассник припарковался у наших ворот. Отцовский «лексус» почему-то был на улице. Да и рано как-то вернулся. Восемь вечера.

– Дедушку Рамазана видел? – спросил он, сразу как я вошел.

– Нет. Когда заезжали, мы видели барашков.

– Да, их сейчас загоняют. Дедушки нет с ними.

– А где он? – задал я глупый вопрос.

Следующий час родственники и соседи искали его в селе и вокруг него. На мне же была задача звонить раз в пять минут, и, пока гудок шел, я чувствовал, что все нормально. На десятый раз гудок прекратился. На секунду я представил, что именно в это мгновение он умер. Будто батарейка – его сердце.

– Не идет звонок! – крикнул я из окна во двор. Там уже собралось два десятка мужчин.

Мы изучили основной маршрут и несколько альтернативных, по которым в теории мог повести стадо дедушка. Хотя причин на то совсем не было.

Я догадался, что ему пришлось это сделать по другим причинам: выяснилось, что трех барашков не хватает. Это все неспроста.

Разделившись на команды, мы выдвинулись на поиски. В основном вокруг горы Махтуб. Нас, молодежь, отправили вдоль Трещины – так мы называли вытянувшуюся на семь сотен метров пропасть. Она разрезает гору, чрезвычайно опасна и полна разных мифов о погибших во время всевозможных войн горцах, о девушках, бросавшихся вниз, в бурлящую реку, от неразделенной любви, и о джиннах, завлекающих грешников в пропасть. Короче, детворе туда было нельзя, да и мы, те, кто постарше, не часто сюда забредали. А я ходил. Потому что любил делать фотографии, которые с самого верха получались отменными. Но не сегодня. Сегодня туман, и оттого нам всем тревожно.

Мы начали восхождение, сквозь колючки, кусты, нелюбимые мной ветви акации, низкие ветви диких яблонь и других деревьев. Кое-кто припомнил, что в мае в наших местах и змеи бывают агрессивные. Но сдаваться мы не планировали. Все в селе любили дедушку Рамазана, и никто не мог допустить и мысли, что с ним случилось что-то ужасное.

К полуночи мы забрались на самый верх. Стадо точно прошло здесь, но ближе к уступу ничего подозрительного мы не нашли. На следы, конечно, надежды не было, мы просто кричали – вдруг он отзовется или просто попадется на глаза. Но его не было.

Я стоял на самом верху, звоня ему в очередной раз. Выключен. Парни уже спускались – не по холму, а тем же путем по Трещине, как мы и взобрались. Нужно было использовать любой шанс.

Неожиданно зазвонил мой телефон. Это была мама. Я сразу принял вызов, надеясь услышать хорошие новости, но их не было. Не нашли и будут искать дальше. Взрослые сами поднимутся вдоль Трещины еще раз. Животные прошли недалеко отсюда. Если же до утра не найдут, то будут вызывать МЧС, спасательные службы и всех остальных.

Замерзший, исцарапанный и испачкавшийся в грязи едва ли не до колен, я вернулся домой. Попил чай с другими людьми, тоже вернувшимися с поисков. Наш дом превратился в штаб, с отцом-командующим, координировавшим действия остальных.

В три часа ночи я уговорил маму пустить меня на еще один круг поисков, уже со взрослыми. Какой-то знакомый отца, полковник, сказал, что попытаются отследить телефон дедушки через спецслужбы.

Не дождавшись утра, в четыре часа отец вызвал поисковую службу. Решено было отправить вертолет сразу в Трещину, но туман не рассеялся. Вертолет приземлился на лугу на самом верху горы. Пришлось обойтись людьми, которые к шести утра тоже ничего не добились.

Обессиленный, я повалился на кровать. Предательские веки падали, а с ними вместе и я упал в сон.

Почти упал.

Вскочив, я взял все это время заряжавшийся квадрокоптер, вышел с ним во двор. В это время отец как раз подъехал к воротам с главой районного МЧС. Я знал, что просто должен рвануть к Трещине. Ничего ни с кем не обсуждать. Не просить разрешения, иначе придется все объяснять, и я услышу, что опять лезу со своими детскими глупостями. Я должен это сделать, как делают в кино, – просто пойти и сделать. Ведь отец никогда меня не понимал и не понял бы сейчас.

– Ахмад, куда бежишь? – спросил он.

И тогда, вместо того чтобы сделать то, что собирался, я сказал:

– Квадрокоптер. В нем есть камера. Я могу пролететь над Трещиной. Через телефон можно все увидеть.

Отец, вместо того чтобы поругать меня за очередное упоминание моих съемок, кивнул и сказал:

– Едем.

И мы поехали.

Пока я запускал эту штуку, отец стоял на почтительном расстоянии. Может, потому, что боялся помешать, а может, потому, что считал ее шайтан-машиной. Не знаю.

Квадрокоптер взлетел и, управляемый мной, начал набирать высоту. Его бюджетность сказалась сразу: как только отдалялся на пятьдесят метров, он терял связь и искал хозяина. Решение было очевидным. Я поднимался параллельно и делал это так быстро, как мог, ведь заряда было не больше чем на полчаса.

Я падал, царапался, поскальзывался и поднимался вновь. Начался легкий дождь. Грязи стало больше. Деревья, вчера мешавшие мне, сегодня стали опорой. Я хватался за их стволы, за пробивавшиеся кучерявые корни. Каждые двадцать шагов останавливался, вытирал покрывшийся грязью телефон о спортивную шапку на лбу и всматривался в экран. Квадрокоптер терпеливо дожидался двуногого хозяина, за секунды поднимался выше и ждал опять.

Из-за тумана приходилось подлетать очень близко к скалистым участкам. Неприятно было видеть всякий мусор: пакеты, бутылки отвлекали внимание. Вновь и вновь я подлетал к чему-то черно-белому, похожему на спортивную куртку дедушки Рамазана, а потом отлетал обратно. Один раз ударился о заросли колючей малины. Квадрик упал на выпиравшиеся из глубин горы каменные плиты, но приземлился, судя по всему, на ножки. Я запустил его еще раз, и он полетел дальше, выше, пока не увидел дедушку Рамазана.

Оцепенев, я смотрел в экран телефона. Надеясь, что это он и не он. Если он, то пусть будет жив… Я подлетел ближе. Он лежал на земле, будто спрятавшийся под каменной плитой. У нас не было шансов разглядеть его, но и он точно оказался там не случайно.

– Дедушка Рамазан! – крикнул я вниз, поравнявшись с летательным аппаратом. Одной ногой я уперся в острый камень. – Дедушка!

Никто не ответил. На экране он так же лежал. Я попытался податься вперед и посмотреть в самый низ, но, соскользнув, крепко приложился бедром к выпиравшему острому камню. Заныл от боли, собрался с силами и крикнул еще раз:

– Дедушка!

– Эй! – крикнул кто-то выше. – Ищешь или нашел?

– Нашел! – крикнул я во все горло.

Тот принялся кому-то звонить, кричать что-то дальше, выше.

Непонятным образом из глубины леса ко мне продралось еще несколько человек.

– Кто нашел? Где он?

Я узнал в них его родню.

– Он тут, внизу, – я показал, хотя прекрасно понимал, как бредово бы это звучало, не будь у меня в руках доказательства.

– Рамазан! – кричали

Я пошел к ним навстречу, подал руку старшему, помог подняться.

Они уставились вниз, никого не увидели. Да и как? Сплошной туман.

– Где?

– Он там… Вот. – Я показал телефон, но там ничего не было. Оповещение о минимальном заряде аппарата, а через секунду и потери связи. То, что экран телефона разбился вдребезги от падения, меня совсем не волновало.

Мужики вопросительно посмотрели на меня.

– Он тут… – продолжил я. Оглянулся и понял, что указываю не совсем точно. Я испугался, то ли потому, что решил на секунду, что мне привиделось, то ли потому, что мог его не спасти.

– Я был там! – сказал я, поднялся выше, нашел камень, на котором поскользнулся, и топнул в это место подошвой, с намерением никогда не ступать отсюда, пока он не будет спасен. – Ровно отсюда вниз. Зовите спасателей!

Спасатели прибыли быстро, я все им объяснил и даже нехотя пропустил на охраняемое место.

Когда поднялся отец, они уже были внизу, нашли дедушку, уложили его на носилки и начали подъем. Отец протянул мне дополнительную батарейку для квадрика.

– Мама позвонила и сказала, что пригодится… – зачем-то объяснился он. Впервые я видел его в таком растерянном состоянии.

– Он там, – повторил я.

Отец напряженно кивнул, попытался посмотреть вниз, потом еще раз кивнул, будто сам себе. Еле слышно помолился на даргинском и сказал мне:

– Молодец… Да. Ты молодец. Ты увидел его через эту штуку?

Вместо ответа я вдруг всплакнул. Не знаю как, не знаю зачем. Какой стыд. Еще и перед отцом… А он приобнял меня и сказал:

– Ничего. Ин ша Аллах, все будет хорошо.

– Живой! – сказал эмчеэсник, отвечавший за крепления, установленные в месте, где я упал. Он поднял над головой рацию. Из динамика прозвучало что-то малоразборчивое. – Толик, повтори.

Ответ повторился.

– Да, живой, – выдохнул эмчеэсник и с улыбкой плюхнулся на камень.

Отец прошептал на даргинском: «Вся сила принадлежит только Ему».

У нас не было возможности подойти близко, разглядеть дедушку, когда его вытащили. Его обступила многочисленная родня, медики и эмчеэсники. Передавая друг другу носилки, они потащили его через лес.

– Красавчик, – сказал тот, что с рацией, выкручивая из скалы крепления. – Хорошо придумал с этой леталкой.

– Леталка? А… – я еле улыбнулся.

– А где она?

– Заряд сел, связь потерял. Упала, наверное, – пожал я плечами и, заметив, как это выглядит, сразу исправился: – Да ничего. Главное, пригодилась.

– Да, посмертно наградить надо, – усмехнулся эмчеэсник и ушел.

Мы с отцом посмотрели вдоль обрыва и решили, что не готовы спускаться тем же путем, каким поднимались. Прошли за всеми через лес, вышли на луг, где как раз взлетал вертолет с дедушкой Рамазаном. Мы потопали в село, подгоняемые ветром с мелким дождиком.

Кто-то позвонил отцу, тот покивал, положил трубку и объяснил:

– Там внизу следы баранов были. Похоже, они туда упали, а он полез за ними и тоже упал.

– А где барашки?

– Наверно, в реку упали или ушли вдоль. Поищем завтра.

Вечером того же дня, отоспавшись, я пришел на кухню. Мама собирала ужин. Отец пришел с работы, как всегда, минута в минуту. Я услышал его салам. Он умылся в ванной, но, вместо того чтобы обойти меня со спины, остановился. Я обернулся и увидел у него в руках свой теперь уже обзаведшийся боевыми отметинами квадрокоптер. Смущенно отец сунул его мне.

– Не знаю, работает или нет. Если не работает, я куплю новый. Еще лучше.

Он сел напротив меня и продолжил:

– Мне не нравятся твои планы с видеосъемками. Но Ахмедовы Ахмады побеждают во всех конкурсах.

Не знаю, шутка это была или он сказал всерьез. Только мама понимала его интонации.

– Кири бааб, – сказал я.

Он пожал плечами. Мама продолжила разговор о том, как хорошо, что дедушка пришел в себя и что завтра можно будет всем его навестить. Потом она стрельнула бровями так, чтобы это видел только я, напоминая о моем обещании поговорить с отцом как мужик с мужиком. Чтобы рассказал о своих мечтах, целях, планах. И я нерешительно, но сделал это. Наверное, длиннее речи я в жизни отцу не произносил. Может, целых две минуты. Он молча выслушал, кивнул, сказал, что все равно против, но понимает, что молодежь теперь другая. На мое желание уехать до начала лета, то есть провести его в Махачкале, отец ничего не ответил.

Когда он ушел спать, мы с мамой расценили это как то, что он оставил решение за мной. И всю ночь, возможно, из-за размышлений, а может, из-за нарушенного сна я думал о том, что буду делать завтра. Остаться тут, среди навоза и сена, или уехать за своей мечтой?

* * *

– Я думал, ты уедешь, – сказал отец, найдя меня на рассвете у ворот загона.

– Я тоже, – ответил я, поддевая лепешку навоза высокими ботами.

– Я не против. Можешь поехать, сделаешь разведку, чё-как там для твоих блогерских движений.

– Успею, – ответил я.

Мне хотелось сказать ему о том, что сказала мне бабушка Ами в тот день, когда меня поколотили мальчики и унизила девочка. О том, что отличает мальчика от мужчины: мальчик делает то, что хочет, а мужчина то, что должен. Я не сказал. Отец и без меня всегда знал это. Ему слишком рано пришлось стать мужчиной. Ведь его отец, тот самый советский Ахмед, умер в тридцать девять. Его сыну Ахмаду было уже сорок, а сыну Ахмада, тоже Ахмаду, теперь шестнадцать. Здесь, в наших местах, в шестнадцать ты уже мужчина, а значит, отвечаешь за свои слова и за свои дела, а еще лучше, если дела и слова будут об одном и том же.

Я открыл ворота, посмотрел навосемьдесят семьбарашков. Трех потеряшек еще предстояло найти.

– Последняя маршрутка уезжает через час, – сказал отец.

– Скоро лето, – ответил я. – У нас много работы, дудеш.

свадьба. Екатерина Манойло. Лапша

Она могла попросить все что угодно. Машину, путевку, шопинг, даже квартиру себе и маме, в конце концов. Но Марина была не из наших, она хохотнула, как продавщица, которой сказали: «Сдачу оставьте себе», и пожала плечами, мол, подумаешь. Тогда мулла снисходительно улыбнулся, качнул головой и снова попросил придумать себе подарок. Вообще Марина знала об этом ритуале, не могла не знать, потому что перед никахом обсуждаются все обязательные условия. Поймала взгляд Миры, она закатила глаза: какая сноха кокетка. Потом мы с Алией обменялись ухмылками, Мира что-то шепнула на ухо Айслу… и так женская сторона в мечети стала похожа на группу болельщиц – еще мгновение, и мы начали бы скандировать: «Про-си день-ги!» Но Марина снова разочаровала всех, кроме мужа, заказав ужин в ресторане. Мулла вписал этот махр в свидетельство о никахе. Мужчины-свидетели цокнули языками.

Мулла принялся колдовать над расписной кисайкой: положил на дно два кольца, добавил ложку меда, попросил воды, почему-то принесли минеральную, соленую. Я знаю это, потому что ажека лечит ею почки и пьет эту гадость как лимонад, добавив варенье, и летом в окрошке. Перемешал, зачерпнул десертной ложечкой, дал отпить старикам, потом молодоженам и приготовился поить с ложечки всех гостей, выстроившихся в ряд, точно дети после прививки за витаминкой. Мы с сестрами пригубили освященной воды и решили не сводить глаз с родственников Марины, которых мы называли Три Б: блондины, болтливые, брезгливые. Как мы и думали, они кривили смущенные улыбки и всё уступали и уступали место казахской родне, пока вода в кисайке не закончилась.

От центральной площади до мечети двадцать минут пешком. А если не обходить парк культуры и отдыха, а пройти сквозь него, мимо памятника Ленину, мимо ларьков сахарной ваты с тараканчиками, мимо чертова колеса, в пятницу мимо двух-трех пар фотографирующихся молодоженов, в субботу мимо пяти-восьми позирующих, несмотря на усталость от солнца

Фотографии нашей мечети можно найти на Pinterest по ключевым словам Qazaq вайб, Qazaq эстетика, Qazaq стиль. Здание мечети цвета Тиффани, цвета жвачки со вкусом перечной мяты и ментола, больше у нас в городе нет строений такого цвета. Чтобы попасть внутрь со стороны парка, нужно пройти через высокие резные ворота из темного дерева. Бабушка говорит, что они украшены арабской вязью. В детстве мы с Адилем думали, что это следы когтей всех кошек, которые когда-то жили с нами: Васьки, Соньки, Яшки. Мы любим давать питомцам русские имена, никаких подводных камней – подглядели эту традицию у русских. Не встретишь кота Асхата, например. Хотя однажды я называла Адилем соседского козла.

Адиль – мой родной брат. Два раза в жизни с ним случались неприятности (если не брать в расчет ранний уход родителей из жизни), хотя он считает, что один. Первая неприятность произошла в общежитии на улице Шпалорезной: мама ждала гостей, которые должны были прийти поздравить Адиля с десятилетием, подвинула диван, чтобы друзья уместились в комнатушке, и у нее отошли воды. Через час на свет появилась я и этим сразу сделала жизнь Адиля невыносимой. Дело в том, что как мальчику и наследнику ему многое сходило с рук, но как старшему брату не прощалось ничего.

Вторая неприятность (это уже версия ажеки) настигла Адиля на его первой работе в банке, и звали ее Марина. Звучит неполиткорректно, но мы думали, что с Мариной он погуляет, надо же ему как-то избавляться от стресса после работы, а женится, конечно, на нашей, с кем не имел дела до никаха. Марину все считали классической русской красавицей, но проблема в том, что для ажеки все русские на одно лицо. Она редко могла различить между собой даже моих русских подруг, которых знала годами.

Адиль – азиатская версия Кристиана Бейла из «Американского психопата». Он прыгает со скакалкой, пьет воду с лимоном, может нацепить на лицо тканевую маску (интересно, Марина знает, что он и без масок будет стареть медленнее, чем она?) и ходит в наушниках Aftershokz с костной проводимостью. В наших кругах он считался хорошей партией.

У нас в семье всем заправляет аже. Ее зовут Алка, и в молодости про нее говорили Алка-аксакалка. Мы же в шутку называем ее Вито Корлеоне. Потому что никогда ничего не просим у нее без уважения. Некоторые связывают это с памятью предков, мол, в степи пожилые люди хорошо знали местность, и молодые во всем их слушались. Адиль и раньше, бывало, мог ослушаться бабушку, но чтобы так эпично… На банкете прямо в мечети мы шутим, что ночью Адиль проснется, а у него в постели лошадиная голова.

Когда я была маленькой, укладывалась у аже в ногах, как кошка, и позволяла себя гладить. Она рассказывала, что руки ее такие грубые, потому что, когда она была дояркой, каждый день доила по тридцать коров. И мозоли не успевали заживать. Тут же она вспоминала строчки:

Наверно, я не дорог чернобровой.

Смотрю – мои цветы жует корова.

Аже знала наизусть стихи Мусы Джалиля, и все женщины в нашем роду знали стихи татарского поэта, потому что сто лет назад он жил в нашем городе, прямо на нашей улице, когда работал в уездном комитете комсомола. Я заучивала его стихи так, будто однажды могла оказаться в пьесе Дмитрия Данилова, где очень интеллигентные сотрудники полиции устраивают экзамен по краеведению. В другой раз аже говорила, что мозоли у нее от скалолазания, и я засыпала, представляя бабулю в ее бархатных красных и зеленых платьях, подхватываемую ветром и покоряющую вершины на одних только пальцах.

Дома мы с аже не обсуждаем случившееся. Я помогаю ей снять серебряные ее доспехи в виде цепей и ожерелий, сережек и колец, а она вытаскивает запутавшиеся в моем платке невидимки и выпускает на свободу мои волосы. Аже всегда по-новому описывает их каштановость с медным отливом. Кстати, всех русских, от пепельного блондина до русого, она просто называет сивыми. Голос аже:

– Какими будут дети Адиля, неужто сивыми… Никуда я завтра не пойду!

– Аже, вы же договорились с Адилем, сегодня мечеть и банкет, а завтра второй день свадьбы, как принято у русских…

– Всё, не уговаривай. Давай послушаем моего любимого.

Я включаю на колонке Ермека Серкебаева и вижу, что аже умирает от тоски. Мне становится страшно, что ночью она умрет взаправду. Мне хочется силой притащить Адиля и толкнуть его в ноги к аже. Но когда я прихожу на афтепати в отель, где ночуют сегодня молодожены, и вижу его счастливым, мне становится жалко и его.

Адилю всегда делали замечания. Однажды мы сидели на летней кухне за дастарханом вместе со взрослыми и ели жаркое из баранины. Мясо было огненное, а дети голодные. Мы набросились на блюдо, но Адиль обжегся и выплюнул кусок, аже дала ему подзатыльник и указала на меня, мол, смотри, она такая маленькая, а ест спокойно. А я просто чуть позже взяла кусочек в рот и тоже хотела выплюнуть, но не успела. Аже все отчитывала и отчитывала Адиля, а я еле сдерживала слезы; я тогда не знала, что значит геенна огненная, но решила, что у меня во рту именно она. Как только Дон Корлеоне отвлекся, я выплюнула в ладошку кусок, от которого все еще шел пар, и швырнула в огород. Адиль меня не сдал, но потом отвесил подзатыльник. Когда он уснул, я ударила его со всей силы по лицу, ладошка горела не хуже, чем у доярки, и сказала, если он еще раз тронет меня, я убью его во сне. А поспать он любит и поэтому все понял. Бывают дни, когда мне кажется, что мы с Адилем близнецы, просто наша мама родила его сразу, а меня решила какое-то время еще поберечь и поносить под сердцем.

На афтепати Три Б зовут моего брата Аделем. Мы с сестрами веселимся и каждый раз, когда слышим это имя, просим диджея включить Skyfall или Hello певицы Adele. Мира трясет Адиля за плечо и просит познакомить ее с Тремя Б. Мы это не обсуждаем, но как будто чувствуем, что после свадьбы Адиля и Марины в роду появятся и другие смешанные браки, словно теперь станет можно. Один парень, которого Адиль представляет Мире, напоминает мне мальчишку со двора. Его звали Сережка, и он мне нравился настолько, что иногда я фантазировала, как он принимает ислам и становится моим Серикбаем. С Сережкой у нас даже было маленькое неловкое переживание. Однажды он показал мне целую стопку вкладышей от жвачки Love is… и сказал, что отдаст мне все, если взамен я разрешу обнять себя. Я поглядела по сторонам, поглядела на вкладыши. Что там было написано? Может быть, «Любовь – это выбирать скромный махр…» или «Любовь – это быть вместе, даже если аже против…». Сложив трофей в карман джинсов, я раскинула руки для объятий и закрыла глаза. Сначала ничего не происходило, и я уже заподозрила розыгрыш, как сзади руки стиснули меня за талию и притянули к чужому телу. Он дернулся и тиранулся об меня, как кобель. Это было так странно, что я закричала. Подбежал Адиль, и больше Сережка со мной не заговаривал.

Кто-то из Трех Б пристает ко мне с расспросами, почему казахи так любят выпендриваться. Я только успела подумать, что сейчас прозвучит самая избитая шутка на эту тему, как Мира и Айслу тут же выдали в один певчий голос: «Казах без понтов – беспонтовый казах». Тот, кто напоминает мне Сережку, представился Борисом. Мы с сестрами переглядываемся: так звали нашего быка… Борька. Он спрашивает наши имена, держит их во рту и опять переспрашивает, как будто успел проглотить. Мы не обижаемся, потому что сами запомнили его имя только

На следующее утро друзья жениха поехали в баню по-черному к суровому деду Марины. Адиль рассказывал, что это развлечение, за которое можно брать деньги, как за экзотику: вместо печки блок от трактора, вместо камней фарфоровые изоляторы. Кто-то выбегал сам, весь в саже, кого-то выносили угоревшего, били по щекам и тут же отпаивали водкой. В ресторан я приехала после салона, где мне завязали платок, будто я арабская принцесса. Сама я так не умею, но другим об этом знать не обязательно.

На входе меня встречают Борька и Ерлан, переодетые в молодоженов. В роли невесты Борька. На нем белое платье с глубоким декольте, мятое и точно сшитое из больничных простыней. Он смеется накрашенным ртом и напирает на меня грудью – надутыми воздушными шарами:

– Девчонка из BTS!

Борька опять забыл мое имя, и я решаю отныне называть его Четыре Б – брезгливый, болтливый блондин Борька.

– В BTS одни парни вообще-то.

– А, точно! Значит, Адель у нас из BTS.

Все Три Б, и Четыре Б в частности, почему-то считают, что казахам приятно сравнение именно с представителями южнокорейской культуры, как будто у нас нет Димаша Кудайбергена, например. Ерлан показывает на бутылку водки, я отказываюсь, и он тут же переключается на следующих гостей.

В холле ресторана суета. Бегает Марина, бегает ее мама с ароматными блинами на тарелке. Туда-сюда снуют две официантки. Четыре Б шепчет:

– Представляете, кто-то прокрался ночью в ресторан. Мясо, главное, не тронули, а лапшу всю вынесли. Повар в шоке. Оплачено же все. А как второй день свадьбы и без лапши…

Мира таращит глаза-пуговки:

– И как выкрутились? В магазин, надеюсь, не в женском платье бегали?

– Да вроде Адель бабушку попросил помочь.

На какое-то время в ресторане повисла тишина. На наших свадьбах такая бывает, когда невесту вроде меня, у которой нет отца, приглашает на танец какой-нибудь старший родственник, типа Адиля, под песню «Жылама кызым».

Четыре Б подскочил с места, распахнул двери на кухню, пропустил выходящих оттуда аже и Адиля. Похожие друг на друга, с пунцовыми кругляшами на щеках, они выглядели примирившимися. На нарядном платье аже кое-где прилипла мука, у Адиля закатаны рукава…

Аже всегда повторяет, что я счастливая, потому что, когда надо было раскатывать тесто, это делали старшие сестры, а когда настал мой черед учиться, умные люди догадались вместо традиционных домашних лепешек для бешбармака отваривать магазинные листы для лазаньи. А вот Адиль застал это время. Может быть, его руки благодаря скалке и приобрели этот красивый рельеф, кто знает…

Марина улыбается, и аже садится рядом с ней. А Адиль идет ко мне. Я уже слышу, как он спрашивает, почему я вечно лезу в его жизнь. С чего я решила, сопля зеленая, что знаю, как лучше. А я отшучиваюсь, что он драматизирует, и, конечно, никакую лапшу я не крала. Но нет. Ничего такого он не произносит. Он берет меня за руку и ведет в центр зала, где уже качаются под живую музыку несколько пар. Я вдруг понимаю, что ему тоже страшно потерять и меня, и аже, и мы обнимаемся так, как очень давно не обнимались.

застолье. Егана Джаббарова. Тутовник смотрит вниз

Этот стол, казалось, был во дворе всегда, как местное тутовое дерево. Когда родился Абдулла, Марал, еще слабая и бледная, показывала крепким ветвям любимого дерева спящего сына, еще ничего не знающего о вечности и красоте, а может, напротив, знающего об этом больше остальных. По утрам она выносила к столу сухие куски лаваша и смачивала водой перед подачей. Домашний соленый сыр, кинза, базилик, лук с огорода, вареные яйца, конфетница с кусковым сахаром и армуды, наполненные горячим чаем, почти полностью скрывали поверхность стола. Их завтрак всегда был одинаковым и начинался с благодарности Богу. Они встречали утреннее солнце, радостно демонстрируя Аллаху пополнение в семье. Пока малыш подолгу спал в коляске, его внимательно рассматривали ягоды тутового дерева. Им так хотелось потрогать щеки мальчика, что иногда они падали прямиком на него и оставляли след поцелуя. Солнцу тоже было любопытно, оно тянуло луч и слегка касалось лба, окрашивая его желтым. Завтраки были их любимым временем, сладостным продолжением сна, радости и совместности. Они предваряли работу и символизировали очередную победу жизни над смертью, ведь мир, по милости Всевышнего, вновь пробудился.

Только что проснувшийся муж в белой майке и спортивных штанах, зевая, сел за стол; кажется, он не ожидал тут же получить в руки Абдуллу. Сегодня был важный день: у мальчика прорезался первый зуб. Пятилетняя Фатима пыталась дотянуться до щенка и чуть не свалилась со стула, ее придержала ветвь тутового дерева, осудительно шелестящая на Марал. Та была слишком занята: одной рукой она усаживала сына на колени Ахмеда, другой прогоняла щенка, после чего направилась в дом и вернулась уже с традиционным хядиком[1] в руках. Белые, похожие на кофейные, зерна пшеницы, зеленые бусины гороха, желтые тычинки кукурузы, красные и коричневатые пайетки чечевицы, шарики маша плотно перемешивались друг с другом, варились до мягкости и распада, до тех пор, пока Марал, пробуя, не убеждалась, что малыш с легкостью сможет это съесть. Рассказывали, что хядик – это милость Аллаха: по легенде, женщина, которой нечем было кормить детей, положила в казан камни и залила их водой. До самой ночи просила она Всевышнего о милости, а на следующее утро обнаружила на дне казана хядик.

Малыш жадно просил еще и сам тянулся к тарелке, Марал подносила ложку за ложкой. Наступит день, и он станет юношей, по силе подобным дэву[2], в минуты усталости Марала повторяла это себе, как зикры, представляя сына взрослым.

Этот стол стоял здесь и в минуту, когда Абдулла разглядывал себя в деловом костюме, сером, сверкающем на солнце, немного великоватом. В это зеркало он последний раз гляделся перед тем, как уехать в армию. Выдавливал первые прыщи, сбривал усы и бороду, разглядывал брови, осознавал собственное взросление и обнаруживал сходство с матерью. Скоро дом наполнится звуками свадебных зурны и саза: танцующие люди, как орнамент, заполнят двор, словно ковер, на который Бог частенько посматривает. Стол был уставлен тарелками с праздничной едой: только вчера завернутая долма, минуту назад снятые со сковородки кутабы, хачапури, каждый из которых слегка отличался от соседа способом лепки. Ахмед все утро возился с мясом, так что люля-кебаб из-под его пальцев уже ждал первого укуса гостей. Дюшбару[3] разливать по тарелкам не стали, чтобы не остыла, оставили в кастрюле на плите. Гялин[4] поглядывала на еду, она уже слегка оголодала, но все не могла спокойно поесть. Она со стыдом прятала внутрь голод и наполняла вместо желудка свои глаза – тем, как Марал целует сына в обе щеки, а тот наклоняется для ее удобства. Фатима, сестра мужа, сбросив обувь, пустилась танцевать, ее кисти колыхались, как бутоны распустившихся цветов от ветра, а покрытые пылью стопы, казалось, не чувствовали мелких камешков под собой, как тесто для питы не осязает женской руки. Наконец все уселись, и, пока она раздумывала, что съесть первым, Абдулла уже положил ей в тарелку горячие кутабы. Совсем скоро вынесут плов, и все наедятся до легкой тошноты и тяжелого брюха. Затем Абдулла станет мужчиной, а гялин – женщиной, Марал перед сном попросит Аллаха, чтобы жена у сына оказалась хорошей.

Тутовое дерево редко видело столько людей, сколько в этот день. Во дворе кучкой толпились соседи, ворота были широко распахнуты: в первые три дня так положено, чтобы всякий мог принести свои

Армуд-стаканы черного чая, как маленькие луны, смотрели на ветвь тутового дерева, отражая ее листву и искажая человеческие руки, тянущиеся за поминальной халвой. Рыжеватая, золотистая, с плотными комочками, она особенно удалась, таяла во рту, подслащивала горечь утраты. На третий день готовили мясо: крутили саваны кюфты[6] с алычой-душой в центре, крупно нарезали картошку, всыпали предварительно замоченный нут, как черную землю на тело усопшего. Соседки тащили матрас, чтобы постирать его в реке и очистить для тел живущих. На сороковой день остатки халвы уносили в лаваше домой и ели уже без стеснения, причмокивая от удовольствия и отворачиваясь от Аллаха.

В то, что мать умерла, Абдулла не верил, как всякий ребенок. Когда ему было шесть, кто-то из соседских мальчишек сказал, что родители умрут. Пронзенный этой новостью, как раненое животное, Абдулла проплакал всю ночь. Он молился, выпрашивая у Всевышнего вечной жизни для мамы и папы. Густые брови, как ветви бука, прикрывали пуговичные глаза, наследство матери, пока те поливали сад родительского дома слезами.

Родительский двор уже позабыл детей: те, ставшие взрослыми, уехали как можно дальше, будто только этого и ждали. Фатима неудачно вышла замуж и родила дочерей, Абдулла развелся и нашел себе вечную собеседницу в виде бутылки водки по вечерам. Вначале он пил по чуть-чуть, затем все больше, пока, наконец, весь не стал состоять только из одного – из желания выпить. Оно было похоже на телесный зуд, и чем больше Абдулла старался его не замечать, тем сильнее ныло тело. Напившись, он хотел только одного – отправиться к отцу, тем более что каждый год он обещал ему, что вернется домой и поможет с хозяйством. Еще с момента, когда развелся с женой. Теперь ничто не держало его здесь, кроме прозрачной воды. По ночам Абдулле снилось одно и то же: как они собирают урожай, гуляют до речки и обратно, играют в домино, когда пропадает электричество. Отца он всегда любил чуточку больше, чем мать, тот был мягче. Легче уступал, чаще давал денег на лимонад и сладости, меньше ругался – словом, был как мед, покрывающий пахлаву. С каждым разговором Ахмед говорил все меньше и тише, плотная шишка выпирала на шее, мешая ему есть и говорить. Отец перебирал четки, а затем вешал их на железную спинку кровати, прежде чем попрощаться с сыном по видеосвязи.

Не дождавшись сына, Ахмед решил, что надо что-то делать. Его пугали напутствия Марал, по ночам она часто являлась к нему в сон и молча протыкала взглядом. Ахмед помнил о предостережении жены, но не мог один ухаживать за садом. Покрытый мхом раковых клеток, он едва мог встать с кровати и поступил как всякий вдовец: взял в жены старую деву. Свадьбы как таковой не было, сфотографировались под тутовым деревом, и то фотография оказалась испорчена. Выпили чай, съели покупной торт и стали жить. Два армуд-стакана смотрели карими зрачками прямо Богу в глаза, глазурь торта слегка помялась и сверкала от избытка масла, можно было и вовсе решить, что торт не настоящий. Брак вдовца и старой девы никогда не от избытка, всегда от немощи. Ахмеду хотелось, чтобы жена готовила пищу, приносила таблетки и периодически говорила с ним на сон грядущий, а главное – чтобы похоронила рядом с Марал. Та же, напротив, хотела всего, что упустила: радостных посиделок у соседок, прогулок вдоль реки, покупки новых платьев, настоящей любви. Казалось, она не понимала, что годы ее ушли, как потерянное стадо овец, и уже не вернутся. Воскресным утром, обнаружив, что тело супруга каменное и холодное, она первым делом ринулась к соседкам, впрыснув в их утренние лица скупые слезы. Затем написала Фатиме, та частенько помогала деньгами, а на этот раз ответила, что едет.

Ахмеда оплакивали все, от пожилых до юных, в его доброе сердце, как в хаммам, помещался каждый и, окутанный теплым паром, выходил чуть лучше, чем был. Не было дня, когда бы Ахмед кому-то не помог, даже будучи больным, он не жалел крошек оставшегося времени на других. Двор гудел от рыданий и всхлипываний, только новообретенная жена, казалось, не осознавала утраты. Деревья в саду и те оплакивали хозяина, опустив ветви почти до земли. Фатима выносила армуд за армудом и поочередно плакала с каждым, отец был как щедрое дерево, не жалел своих плодов ни для кого, и теперь те, кто хотя бы единожды кормился с его ветви, возвращал долг слезами.

Этот стол и тутовое дерево помнили, как жадно он ел первую взрослую пищу, а теперь видели, как он вернулся в дом с закрытым ртом. Людей было немного: лишь несколько преимущественно пожилых соседей, которые еще помнили Абдуллу ребенком, и то они не могли скрыть осуждения. Не подобает мусульманину умирать от алкоголизма – это знал всякий, кроме покойника. Многие и вовсе пришли из любопытства: хотели узнать, как удалось Фатиме довезти тело брата из другого города, и посмотреть, что с ней, первой красавицей, стало. Вторая жена Ахмеда готовила поминальную халву, в глубине ее сердца не было сожаления, ведь это не ее сын, но так полагалось. Между сном и бодрствованием, лежа в кровати, она обнаруживала в себе припрятанную радость – теперь он точно не сможет претендовать на дом, от этой мысли ее рот растягивался в улыбку, демонстрируя золотые коронки. Стол был уставлен армуд-стаканами и блюдцами для халвы, которую накладывали, пока та не остыла. Сладость наполняла рты гостей, на минуту они забывали, что оказались здесь не для совместного поедания сладостей, а для коллективного переживания горя. Опомнившись, все по кругу стали передавать воспоминания, стучать четками памяти, и хотя каждый видел Абдуллу в разное время: кто-то совсем мальчиком, радостно поедающим мороженое, кто-то школьником с огромным рюкзаком за спиной, кто-то юношей в военной форме, кто-то на свадьбе, танцующим с невестой, – одно было общим. Во всех воспоминаниях он был крепким, статным, сильным. Тем более удивительным казалось то, с какой легкостью он сгубил себя. Уже давно местные поговаривали, что это дело рук шайтана или порча. Фатима, теперь еще больше похожая на мать, осунулась и похудела, из-за чего скулы казались острыми, как ножницы для ткани. Всякий раз, когда кто-нибудь вспоминал брата, она загоняла слезы обратно и всеми силами старалась не упасть. На дне ее сердца глухо стучалась вина, ей было стыдно за те случаи, когда она нехотя отвечала на звонки Абдуллы или кричала, как на провинившегося ребенка, в очередной раз услышав пьяный голос.

Фатиме

Вторая жена Ахмеда не любила это дерево, ей мерещилось, что под ним стоит его первая жена. Иногда ей и вовсе казалось, что за столом кто-то сидит. Чтобы обрести покой, она не придумала ничего лучше, как позвать садовника и вырубить тутовое дерево под корень. Все равно оно было огромным и некрасивым. В тот день, когда вместо тутовника осталась пустота, вторая жена Ахмеда легла в кровать радостной, как вдруг из бывшей комнаты Марал ей послышались шаги. Теперь и в доме ей стали чудиться звуки: то стрекот швейной машинки, то женское ворчание, то стук створок шкафа или крышки сундука. На месте срубленного дерева ей по-прежнему виделась Марал – точнее, ее силуэт, которого она всякий раз пугалась, задергивая занавески. Правда это или нет, известно лишь Всевышнему, но дом гнал ее прочь. Она все чаще и чаще захаживала к соседкам, каждые выходные ездила погостить к родственникам, а когда появлялись деньги, тут же собирала чемодан и улетала в Турцию, только чтобы не оставаться внутри. Соседи, а чаще соседки поговаривали, что это месть Марал: та ведь обещала, что не оставит в покое соперницу, а, как знал каждый житель их небольшого района, Марал никогда не бросала слов на ветер. Люди по привычке шли иногда к местной швее и могли поклясться именем пророка, что слышали ее голос за воротами.

Стоило второй жене Ахмеда выйти за ворота, как дом оживал. Марал, одетая в домашнее платье, выносила к столу сухие куски лаваша и смачивала водой перед подачей. Соленый сыр, кинза, базилик, лук с огорода, вареные яйца, конфетница с кусковым сахаром и армуды, наполненные горячим чаем. Почти всегда на столе теперь стояли блюдца с халвой, хотя Марал и не могла вспомнить, кто их принес. Близился рассвет. Ахмед и Абдулла усаживались за стол, поворачивали голову и наблюдали, как восходит солнце. Их лица, а вместе с ними и весь сад, озарялись нежно-розовым светом. Вот тутовое дерево щедро осыпает их ягодами от любви, вот фундук бросает под ноги орехи, вот черешня от волнения еле удерживает на тонких веточках плоды, вот крыжовник светится изнутри и будто звенит на свету, вот инжир опадает от жгучего желания прикоснуться к плечам Марал и Ахмеда. Всё цветет одновременно, вопреки привычному порядку, радуется возвращению хозяев, целует им руки. Завтрак не закончится больше никогда.

проводы. Илья Мамаев-Найлз. После нас тишина

Я стоял с автоматом в странной боевой экипировке, которую в итоге никогда не надевал, даже не видел за весь год срочной службы. От нее пахло показухой, враньем. Фотограф двигал мою голову и плечи. Видимо, искал тот самый кадр, за который родители будут готовы заплатить.

– Прекрасно, – сказал он. Другим он говорил то же самое. – А теперь гордо, гордо. Смотри с гордостью.

Я просто хотел уйти. Я думал, что настоящая фотосессия будет когда-то потом, а это просто развод на деньги.

– Вот так!

Теперь эта фотография стоит в рамке у мамы на работе и висит на ее холодильнике. Напоминает о подвигах сына или что-то вроде того, не знаю. Это забавно. Когда щелкнула камера и все вспыхнуло, стерлось, я еще не отслужил ни дня.

Повестка пришла ранней весной, в мае мне нужно было явиться в военкомат. Я знал про него одну историю. В городе жил парень, который родился без ног. И с тех пор, как ему исполнилось восемнадцать, он каждый год появлялся в этом самом военкомате показать, что, мол, нет, так и не отросли, что поделать. А комиссия что-то себе помечала и прощалась до следующего раза.

И все же вариант откосить у меня был. Дерматолог созвала что-то вроде симпозиума, и морщинистые женщины-врачи осмотрели меня со всех сторон.

– Да уж… да уж…

Они легонько тыкали пальцами воспаленные участки на моей коже. Судя по их лицам, она должна была их вот-вот укусить.

– М-да! Ну а тебе самому как? Беспокоит кожа?

Я искренне не понимал, что она имеет в виду. Мне не с чем сравнивать. Я был уверен, что все, что испытываю я, испытывают и другие, так что меня скорее беспокоило само наше жалкое существование.

– Да ничего! – сказал я. – Привык уже.

Пришлось повторить то же самое несколько раз, прежде чем они написали, что я годен.

Не то чтобы я рвался служить. Просто с тех пор, как меня отчислили из университета, я успел привыкнуть к самой идее. Если бы у меня теперь ее забрали, я бы понятия не имел, что делать дальше, и почувствовал бы себя еще более потерянным, чем сейчас.

Я пришел рано утром. На улице никого не было, но воздух уже теплел в предчувствии нового дня. Я представлял, как люди выходят на работу. Гуляют. Казалось нечестным, что они просто продолжат жить, не заботясь, что меня здесь больше нет.

За спиной захлопнулась дверь военкомата, и мужчина в форме спросил мое имя. Я впал в такой ступор, будто он спросил, как зовут его.

Меня посадили за стол к остальным, и девушка раздала нам психологические тесты. Она была вежливой и красивой, и я говорил себе: а все не так плохо, а все не так плохо, а все не так плохо.

Мы просидели там целую вечность. Солнце жгло через пыльные стекла. Никто не разговаривал. Наконец сказали идти. Работники военкомата открыли окна, выставили колонки, включили марш «Прощание славянки», и мы вышли в нашем нелепом триумфе, гогоча все метров десять от выхода до автобуса.

Мы ехали в холодильник. Кто-то из пацанов это сказал, и теперь все повторяли. Мало того что это бессмыслица, так все еще и делали вид, что понимают, о чем идет речь.

– Что такое холодильник? – спрашивал я по сторонам, и казалось, что голос впервые оказался в моем горле. – Что еще за холодильник?

Никто толком не знал. Здесь призывники ждут, когда офицеры заберут их в часть. Этих офицеров называют покупателями. Где-то тут скрыта метафора, но что-что, а метафоры нас не интересовали.

Нас раздели, взвесили, измерили и выдали военную форму. Я пялился на стоящего впереди парня и, хоть и знал, что не стоит, ничего не мог с собой поделать. Два метра и два сантиметра. Выпуклые мышцы. И ни единого волоса! Только на голове росли короткие молочные кудри. Мне почему-то было его жаль.

Мы заняли койки в казарме и пришили погоны. Потом нас отвели в актовый зал. Я читал. К кому-то приходили родственники и друзья. Внутрь их не пускали,

Другие находили предметы, на которые можно уронить взгляд, и сверлили их им до дыр. Я видел, как они испуганно оборачивались проверить, не заметил ли кто-то.

Меня взяли в ракетные войска.

На вокзал мы вместе со взводом шли пешком. Зеленые, в новеньких берцах, с черной сумкой «Армия России» в одной руке и пакетами с прошлой одеждой в другой. Самые шустрые называли ее гражданкой.

Нам сигналили машины. Из окон высовывались головы, кричали и улыбались. Я все думал, что мы этого не заслужили, но было приятно. На перроне нам дали попрощаться с близкими. Потом тронулся поезд. Несколько парней плакали, и никто им ничего не сказал. Большинство снимали берцы и залепляли стертые в кровь пятки пластырями.

В часть мы прибыли следующей ночью. Нас выстроили в шеренгу. Вскоре мы будем называть его взлеткой, но пока для нас это был коридор. Капитан осматривал наши вещи.

– Ебать, Хемингуэй в оригинале! – капитан достал из моей сумки книгу и держал ее над головой.

Я обрадовался, потому что решил, что это нас сблизит или что-то такое. Что мы поймем друг друга на каком-то уровне. А он просто ярко выразил удивление. И все.

Наши дни состояли из маленьких историй, которые приключались с нами, и мы потом рассказывали их и слушали, потому что делать больше все равно было нечего. А еще мы как будто боялись, что что-то произойдет без нас, и мы об этом не узнаем. Что жизнь пройдет мимо.

Мы еще не знали, что в армии все, что происходит, происходит сразу со всеми. Первые несколько недель кто-то упорно справлял нужду мимо дырки в полу. В итоге всю роту выстроили на взлетке, и мы по одному заходили в туалет, набирали ведро воды и выливали его в унитаз. Это было одно из тупейших занятий в моей жизни. Мы простояли так несколько часов. На следующий день кто-то все равно насрал в мусорку.

В другой раз Чеченец грубил младшему офицеру. Ефрейтор или младший лейтенант, не помню. Что-то мелкое и неважное. Он был крупным молодым мужиком, и достаточно было взглянуть в его глаза, чтобы понять, что у него добрейшее сердце. Никто не воспринимал его всерьез. Так что он делал самое глупое, что только можно было сделать, и прикидывался злым.

– Садись! – Его любимая команда. – Раз. Два. Ра-а-аз. Ра-аз. Раз. Два!

На раз мы садились. На два вставали.

– Полтора! Полтора! Пол-то-ра!

Нас было человек сто. Единственным, кто не сидел сейчас в планке, был тот самый Чеченец. Офицер типа хотел его воспитать. Пробудить в нем совесть или что-то вроде того. Мы орали, из наших судорог в коленях рождались одни из самых метких ругательств, которые я когда-либо слышал.

А что Чеченец? Он даже не моргнул.

В тот момент я ненавидел его всем своим естеством, самой своей сутью – не думаю, что я когда-то испытывал что-то более сильное. Я ненавидел его глубже, чем любил кого-либо за все свои двадцать лет. Это было одним из самых приятных ощущений на свете.

Раз в неделю у нас был банный день, и мы шли на другую сторону части мыться. Как таковой бани не было. То есть там не было парилки и всего такого. Обычная ванная комната, только размером со спортзал, и ничем не прикрытые душевые.

Однажды по пути туда, на аллее, ведущей к воротам наружу, среди цветов стояла женщина в гражданке. Лето было особенно щедрым в тот вечер. Было тепло, и мы ощущали сладкий запах каждой маленькой жизни. Женщина была в платье и на каблуках и опрыскивала кусты, стригла стебли.

– Рав-не-ние на-лево, – сказал кто-то в строю.

Мы и так все на нее смотрели. Не то чтобы мы совсем не видели женщин. В части был целый женский взвод. Но все они были из нашего мира. Она же была из другого. Она казалась нам ангелом. Мы пытались удержать само ее существование в своих бритых головах.

Перед входом в душевые стояла медсестра и осматривала наши мошонки и головки членов. Она проверяла, нет ли у кого-то из нас заболевания, которое может передаться другим и прикончить всю роту. Большинство из нас еще никогда не были так близко к женщине. Насколько мы могли судить, это и была любовь.

Чеченец то ли действительно профессионально занимался единоборствами, то ли я и все остальные просто так решили, потому что он с Кавказа. Связываться с ним никто, и я в том числе, не хотел.

Только вот прямо у моей койки была табуретка, и очень удобная табуретка – она стояла у столба. На лекциях можно было на него опереться, и это уже получался стул или даже кресло.

Чеченец просто взял и сел на нее.

– Это моя табуретка, – сказал я.

– И чё теперь?

– В смысле? Что это вообще значит? Иди на свое место.

Я еле стоял на ногах, но за ту табуретку был готов умереть. В конце концов я достал ее из-под него, и его приятель уступил мне свое место у другого столба. Все занятие я продолжал прокручивать в голове этот кошмар.

Когда очухался, офицер раскрывал секрет, как мы победим американцев. Весь последний час я был уверен, что лекция посвящена Пушкину. В начале точно зачитали стихотворение.

– Англосаксам, чтобы отдать команду, надо произнести минимум два слова. Обычно больше. А нам всего одно: «Ебашь!» – и ракеты уже летят через океан.

Это может показаться странным, но он был одним из нескольких офицеров, которых я уважал. Само слово «офицер» ему шло. Я думал, что, если когда-то будет война, мне будет спокойнее оттого, что в армии есть такой человек.

После присяги он напился и выпал из окна. Ничего смертельного, второй этаж. И все-таки. Наверное, это должно было изменить мое отношение к нему. Не знаю, после этого он нравился мне еще больше.

После лекции я выходил из туалета и в дверном проеме натолкнулся на Чеченца. Я надеялся, что он все забыл, и тогда и я смогу все забыть.

– Какие-то проблемы? – сказал он. Весь его вид кричал проблемой.

– Нет, – мой язык онемел. – У тебя?

– Петух.

Я был уверен, что он прибьет меня прямо там и тогда. Терять было нечего, так что я его послал. Он ничего не отвечал. По крайней мере, не словами. Мы пялились друг другу в черепную коробку.

– А глазки-то бегают, – наконец сказал он.

Бегают! Он и не догадывался, что каждая часть его лица была батутом, и мой взгляд прыгал на них, как в последний раз. Я не нашелся что ответить.

Он забил мне стрелку после присяги. Напоминал о ней весь месяц. Я пережил ее миллион раз в своих снах и ни в одном не выжил. Я даже не мог поднять руки. Ноги не двигались, я не мог убежать.

Мы так и не подрались. За неделю до назначенной даты Чеченец превратился в дружелюбного улыбаку, который хлопает по плечу и спрашивает, как дела. Он подарил мне чайный пакетик. Половина роты в тот вечер пила его чай. Мы могли отмудохать его всей толпой. Скорее всего, мы бы его прибили.

Мне кажется это грустным, несправедливым. Не то, что мы хотели с ним сделать. То, что его близкие никогда не узнают, что от верной смерти его спасла большая пачка чая.

В середине июля к нам подошел грозовой фронт, но с неба пока не падало ни капли, и редкие молнии сверкали в полной тишине. На языке стыло предчувствие, что грядет нечто гигантское.

Моего лопоухого соседа по кровати – его сразу прозвали Лопухом, и он не возражал, потому что понимал, что это ничего не изменит, – его трясло от наркотической ломки, и он жил тем, что придумывал, как вернуться домой.

Когда я думал о его жизни до армии, то представлял двухэтажную панельку среди других панелек и деревянных домов и поле, в котором

Мы то дружили, то отстранялись друг от друга. Но всегда спали на соседних койках. Мы были ближе друг другу, чем с кем-либо еще в роте, хоть нам толком и не о чем было поговорить.

Видимо, поэтому однажды, уже под конец курса молодого бойца, он пришел именно ко мне, чтобы сказать:

– Я придумал! Вот что я сделаю. – Надежда в его глазах. Он водил ногтем по вздутым венам рук. – Я поеду домой, и все кончится!

Я даже не попытался его отговорить. Он был прав.

А пока мы молча стояли в курилке в ожидании своей очереди на ужин.

– Как-то ты неправильно куришь, – сказал Лопух. Было ясно, что он уже давно хотел это сказать.

Я и сам догадывался. Еще с первых перекуров в холодильнике.

– Нормально я курю.

– Нет, – сказал он и что-то обдумал. – Ты куришь не взатяг.

– Ладно. А как надо?

– Вдохни полностью легкими и скажи: ма-ма.

– Ма-ма. – Я не чувствовал звук во рту. – Блять. Сука. Воу.

На несколько секунд тяжелые металлические облака расступились, и всю эту пустоту пронзил золотой свет. Прямо над нами, над зданием столовой явилась смуглая великанша. Она была в красной накидке с золотой каймой на капюшоне и рукавах. Она смотрела прямо на меня, и из моих глаз потекли слезы. Мне казалось, что я ее знал.

– Ты видишь это? Ты это видишь? – говорил я почти наверняка вслух. – Кто это?

– Богородица.

– Кто?

– Какой стыд! – сказал Лопух.

– Что?

– Руки. Посмотри, что она держит в руках.

Ее нежные, тонкие руки обнимали ядерную баллистическую ракету. Только теперь я заметил, что ее материнское изумление было направлено не на меня.

– Я ничего не понимаю.

– Вот теперь ты куришь правильно!

Лопух отошел выкинуть бычок.

– Ты нормально? – сказал он, когда вернулся. Я его забавлял. – Это просто плакат, брат. Они повесили новый плакат.

В последний вечер один парень, женатый, с ребенком, ушедший в армию, чтобы бросить наркотики и стать хорошим отцом, зачитывал рэп о нашей армейской жизни. Его звали Вова или Саша, но для меня он был Суперменом. Он всегда знал, как правильно поступать, что нужно говорить и все такое.

Все полтора месяца Супермен защищал своего манерного друга, с пустыми отвисшими тоннелями. Я не думаю, что они были знакомы до армии. Супермен просто увидел, что он ему нужен, и стал ему другом.

Он был лучше нас. Поэтому мы собрались вокруг него и слушали. Все, и я, и Лопух, и Чеченец. Даже капитан вышел из кабинета, чтобы послушать.

Не знаю, куда определили Супермена, но я слышал, что его друга отправили в кавказский полк и он вскрыл заточкой свои худые руки. Может, Лопух сделал то же самое. Нас разослали по разным городам и частям, и мы друг друга никогда больше не видели.

За день до этого мы приняли присягу. За нашими спинами растянули баннер с девизом РВСН «После нас тишина». Колонки сломались, так что пять рот на плацу размером с футбольное поле пели гимн России акапельно: пока одни начинали куплет, другие уже добрались до середины припева. На родственников церемония произвела удручающее впечатление. Нам было пофиг.

Все, кто проставился перед капитаном бутылкой коньяка, получили увольнительную. Видимо, мама купила хороший, самый лучший, потому что меня отпустили на целые сутки.

Мы съездили в какую-то знаменитую церковь, а потом в Иваново – поесть и сходить в кино. Переночевали в гостинице. Всюду были женщины, женщины. Улицы пахли ими. Я так хотел, чтобы одна из них оказалась в моем номере. Как они не понимали, что я бы отдал им всего себя? До каждого пальчика. Каждого органа. Мое тело принадлежало Российской Федерации. Они могли делать с ним что угодно. Пускай только дали бы прикоснуться. Полюбить их.

Мне было физически больно от свободы. Меня переполняла любовь. Я взорвался ей в одиночестве в сухой и холодной кабинке душа. Мне казалось, что это и есть сама жизнь. Что мы готовы испепелить целый мир ради мечты об обратном.

Говорят, что после присяги юноша становится мужчиной. Ничего такого я не почувствовал. Я даже не знал, что это значит.

Я просто хотел домой.

смерть. Антон Секисов. Тартар

Я проснулся ночью от холода. Сразу понял, что сломан котел, идти проверять смысла не было. Просто накинул на себя все, что было, все свитера и все пледы, и снова уснул. Спал очень дисциплинированно, не шевелился, чтобы случайно не свалить с себя гору вещей. В итоге провалялся почти до одиннадцати, встал разбитый и нервный. Позавтракал растворимым кофе и парой яиц вкрутую. Стоял, завернувшись в плед, попивал кофе с привкусом половой тряпки и смотрел на улицу через окно. На отшибе росла старая яблоня. На ней еще были кое-какие листья, на остальных деревьях все давно облетело. Я смотрел на голые кроны под низким серым небом. В детстве я очень любил лежать на земле и смотреть на небо сквозь кроны этих деревьев. Ничего другого было не надо. Сейчас как-то не тянуло лежать на земле, да и вообще все было иначе.

Вчера я стоял в очереди за хурмой, когда кто-то грубо похлопал меня по плечу. Оглянулся и увидел соседа Илью с унылой небритой физиономией. Без особенных предисловий Илья сообщил, что у него умер отец. Его отца я знал с раннего детства и называл дядей Толей. Кто-то в очереди сказал что-то типа: «Вас тут не стояло», а я сказал: «Соболезную». Потом увидел, что подошла моя очередь, и спросил продавщицу: «А хурма мягкая?» Продавщица ответила: «Как сказать».

Илья – крупный очкарик, напоминающий крота. Лицо у него всегда сонное, а глаза узкие и опухшие. Как будто он проспал двенадцать часов подряд и вот только проснулся, не выспавшийся. Я не знал, чем Илья занимается, а вот его отец, дядя Толя, был военным в отставке. Я не знал, какое у него звание, но невысокое.

Дядя Толя всегда пожимал руку так, что кости хрустели. «Вот как нужно пожимать руку. Чтобы поджилки тряслись», – наставлял он. Дядя Толя часто приходил к бабушке, чтобы починить телевизор. Чинил он бесплатно, но так, что телевизор сразу ломался опять, вдобавок нужно было часами слушать его истории. Это был какой-то героический бред в духе барона Мюнхгаузена.

Однажды бабушке пришли плохие анализы, у нее нашли онкологию. В гости зашел дядя Толя. Бабушка сидела с заплаканными глазами, а он стал рассказывать о безграничных возможностях организма, способных победить любую болезнь. Каждый день он делает дыхательные упражнения, задерживая дыхание на несколько секунд дольше, чем вчера. И вот спустя годы практики он может не дышать уже два часа, а его легкие срослись в одно огромное суперлегкое. «Вот щас сами увидите». – И дядя Толя замолк и просто стоял перед нами, весь красный. Мы молча сидели в креслах и наблюдали, как он стоит и не дышит. Хотя мне казалось, что он просто потихоньку вдыхает и выдыхает через нос. Это была очень неловкая и напряженная сцена, длившаяся много минут.

И вот он умер, а Илья пригласил на прощание, и я сказал, что зайду.

Напившись растворимого кофе, я прошел в сени, где попробовал починить котел. Чинил я так: отключал котел от розетки и подключал опять.

* * *

Дом дяди Толи был расположен по диагонали; точно такой же, как у нас, деревянный и двухэтажный. Остальные в деревне были из шлакоблока или кирпичные. Участок у дяди Толи, как и у нас, был запущенный – такая же дряхлая яблоня, кусты непонятно чего, растущие беспорядочно. Посередине участка торчала невнятная деревянная постройка с квадратными секциями. Одно время дядя Толя был увлечен идеей разводить кормовых голубей, но в итоге, конечно, никаких голубей не развел. Думаю, ему куда больше пошло б разводить павлинов. Хорошо представляю, как эти высокомерные птицы со сказочными хвостами и трудным характером бродят по русской грязи, недовольно квохча, а дядя Толя с крыльца ими любуется.

Под ногами чавкало, летали сухие листья, а в траве было полно желудей. Закрывая калитку, я вспомнил, как однажды пьяный дядя Толя уснул под нашим забором. «Дядя Толя, ты как? Помощь нужна?» – я с трудом его приподнял, привалив к стене, как огромный валун. Глаза у него были беспокойные, на губах вскипала слюна. «Ключи…» – пробормотал он. Я стал искать ключи дяди Толи в траве, но они оказались в его нагрудном кармане. Я вложил ключи ему в руку, а он вдруг схватил меня за большой палец, причем схватил как-то профессионально, так, что было не вырваться, и прошептал: «Я тебе сейчас палец сломаю, змееныш». Или «гаденыш». Вот такая странная вспышка агрессии. Я не очень боялся, а только думал, успею ли пнуть его в пах, прежде чем он мне выкрутит палец. А потом появилась бабушка, и он меня отпустил.

Зайдя на участок, я почувствовал специфический запах. Чего-то терпко химического, но и еще другого, совсем неприятного. Помню, как-то дед перед отъездом отключил электричество, оставив в морозильнике рыбу. Когда я приехал домой спустя месяц, запах стоял точно такой же.

Я остановился возле крыльца, не решаясь двинуться дальше. Только сейчас я заметил сваленные в кучу мусорные мешки. Мешков было много. А потом я услышал шаги у двери. Захотелось резко присесть и спрятаться под крыльцом – это был до странности сильный порыв, но я все-таки удержался. Дверь со скрипом открылась, и появился Илья. Он был в черных спортивках и черном джемпере, лицо серое, а глаза совсем узкие, веки опухшие. Он слегка удивился. Я сказал:

– Соболезную.

– Да, давай, проходи.

Я остановился в прихожей, осмотрел полку с обувью.

– Разуваться не надо, – откашлявшись, пробасил Илья.

В доме у дяди Толи все разительно изменилось. Я был у него раз или два, и казалось, что он живет в какой-то первобытной пещере – слишком тесно и слишком темно, и еще какие-то землисто-древесные запахи. Сейчас же всё было чистым и светлым. Всю мебель кто-то убрал, форточки открыты, по дому гуляет сквозняк, листая страницы газеты на подзеркальнике. Самого зеркала не было, и на его месте зияло прямоугольное пятно на обоях. Штор тоже не было. И ковра на стене. И диван был без покрывала, и стол без скатерти – все вещи оголены. Даже линолеум кто-то убрал, и под ногами блестели свежие голые доски. Пройдя на кухню, я увидел, что печка покрыта брезентом защитного цвета. Хлоркой на кухне воняло так, что чесались ноздри.

Из глубины дома слышался шум воды, но вот шум прекратился, и через какое-то время появился священник с нездорово бледным лицом, как на ранних картинах художника Нестерова. Лицо у него было почти юное, отроческое, но борода густая и на вид мягкая. Он пожал руку и сказал, что его зовут Роман.

– Пойдем кое-что покажу, – позвал Илья из сеней.

Я пошел следом за ним на второй этаж. Лестница была слишком крутой, и я почти полз, держался обеими руками за края ступенек. Илья бормотал что-то под нос.

В детстве Илья был отличником, почти вундеркиндом. Призером многих олимпиад. Но классе в шестом-седьмом с ним что-то произошло. Он как-то замедлился. Учился уже не так хорошо, а потом вдруг пропал на несколько месяцев. А когда вернулся, то объявил, что ему поставлен диагноз «хроническая усталость». Мы с Ильей постепенно перестали общаться. Главным образом из-за того, что он почти все время молчал.

Громко пыхтя, Илья прошел в центр комнаты и обвел широким жестом пространство: «На вот, смотри». Я огляделся и вздрогнул. На стенах было развешано то, что условно можно было определить как картины. То есть объекты, помещенные в рамы. Но что это за объекты, так сразу и не поймешь. Какая-то черно-коричневая бугристая материя с беспорядочно прилепленными к этой материи глазами. Уродливые куски непонятно чего. То ли волны, то ли щупальца, то ли сильно деформированные тела. Что на них изображено: люди, чудовища, стихия? Тревожащие лавкрафтианские образы, выползающие с холста. Во рту у меня пересохло, я повернулся к Илье и спросил:

– Что это такое?

Илья охотно ответил:

– Папина живопись. Он называл это объемными картинами. Делал их из древесных грибов и коры.

– А глаза?

– А?

– Глаза из чего?

Илья как следует пригляделся к одной из картин, почти уткнувшись носом в коричневую материю. На секунду мне показалось, что она шевельнулась. Он потрогал пластмассовый глаз рукой.

– Наверное, от кукол, – Илья пожал плечами. Выражение его лица не изменилось. – Честно говоря, я не знаю, что это символизирует.

Я медленно переводил взгляд с одной картины на другую.

– И как это все называется?

– Что?

– Ну есть название у этой… коллекции?

– Папа называл ее «Тартар».

Илья на меня посмотрел. Казалось, он спал. Я вспомнил про полярную крачку, которая умеет спать на лету. Во сне она преодолевает огромные расстояния. Вот так и Илья, казалось, двигался, жил, говорил во сне.

Я чувствовал странную силу, исходившую от этих картин. Они были уродливы, несуразны, но что-то во мне откликалось на них, заставляло смотреть, и смотреть не отрываясь. Вот чем дядя Толя занимался тут долгими зимними вечерами. Я представил, как он сидит тут, среди этой темной глазастой материи, глушит водку «Народная», весь в грибах, во мху и земле. А потом подходит к окну и смотрит в сторону нашего дома. Свет уютно горит, он прижимается лбом к стеклу и тяжело дышит. Если б я знал, чем дядя Толя тут по вечерам занимается, я бы не приезжал из Москвы.

Но следовало признать, что его фигура в моем представлении слегка усложнилась, романтизировалась. Все-таки он был художником, и довольно своеобразным. В одном доме писатель, в другом художник – не банальная деревня под Петушками, а прямо-таки арт-резиденция. Я вспомнил, как однажды увидел дядю Толю выходящим из леса с полным мешком, каким-то очень старым, холщовым. Дядя Толя напоминал с ним крестьянина с лубочных картин.

– Нравится что-нибудь? Выбирай любую, какую захочешь.

Я на секунду представил, как повешу одну из этих картин у себя в спальне. Мороз по коже прошел.

– Я даже думаю, может, привлечь какого-нибудь оценщика, – сказал, облокотившись о стену, Илья. – А то мало ли, вдруг это что-нибудь ценное. Кажется, с Ван Гогом была такая история. И с кем-то еще. Есть у тебя какой-нибудь толковый знакомый?

Толковых знакомых у меня не было: ни в том смысле, который подразумевал Илья, ни, наверное, вообще. Мы стали спускаться обратно. Уходя, я почувствовал, как шею буравят два глаза с картины.

Отец Роман сидел за столом и смотрел что-то на телефоне. У него был «Самсунг», который не умещался в руке. Увидев меня, он спросил у Ильи:

– Ты ему показал?

– Что? Картины?

– Нет.

– А. Пока нет.

Илья подошел к холодильнику и открыл дверцу. Маленький холодильник ЗИЛ. Я заглянул Илье через плечо и увидел, что холодильник почти пуст. Илья достал из лотка в дверце пластиковую бутылку 0,5 из-под «Спрайта». Сразу было понятно, что в ней не спрайт.

Я вспомнил, как дед привез однажды из командировки две банки икры. Икры было, наверное, полкило. Мы ели икру с белым хлебом и маслом. Зашел дядя Толя, чтобы занять двести рублей. Он стоял в сенях, покачиваясь. Дед ушел искать кошелек, и какое-то время мы провели с дядей Толей вдвоем. «Стол-то богатый. Богатый стол», – повторял дядя Толя сквозь зубы. Взгляд у него был холодный и пристальный. Я держал руку возле ножа. Надо было, наверное, сказать: «Угощайтесь, присаживайтесь» – все же это сосед. Но я ничего не сказал.

– Что еще ты хотел показать? – наконец спросил я у Ильи.

В моем голосе прозвучало что-то такое, что заставило и Илью, и Романа слегка улыбнуться. Улыбка Ильи была мрачной, а улыбка Романа какой-то игривой. Илья поднял рюмку, и мы подняли свои. Из рюмки разило спиртом и ржавчиной. Жидкость была мутно-желтой, и в ней плавало что-то волокнистое. Я выпил половину, в желудке все обожгло, и разум замутился. Я заметил, что в окно поочередно бьются, жужжа, две мухи.

– Нормальный он был мужик, Толик. Хороший, – как будто бы с кем-то споря, заметил отец Роман.

Илья достал телефон – обшарпанный айфон старой модели. Зашел в раздел «Фотопленка» и поманил меня рукой. Роман встал и тоже приблизился.

Я смотрел в испещренный царапинами экран. Илья сделал десять или двенадцать почти одинаковых фотографий белого пакета, лежавшего на полу, возле стула. Илья приблизил фотографию пальцами, и я разобрал на пакете изображение храма, вокруг которого вилась надпись стилизованным под церковно-славянский шрифтом. Я склонил голову и разобрал: «…но жизнь безконченая…». Выше рисунка на пакете была прорезь, что-то вроде окошка.

Я вопросительно посмотрел на Илью.

– Да вот, – Илья сделал паузу. Он не хотел произносить вслух. Почесал щетину и наконец проговорил: – Это отец.

Я посмотрел на Илью непонимающим взглядом.

– Ну мне просто в командировку надо было уехать, – сказал он с раздражением и бросил взгляд на Романа. – Ну и папа остался один на пару недель. Тогда все и случилось. Он был один, лежал на печи. Дней восемь-десять, похоже. Он просто лежал. А печка горячая. Ну и он долго лежал.

Еще несколько раз Илья повторил, что дядя Толя был долго один и что он лежал на печи, но я все так же не понимал.

– Короче, собирали по всему дому нашего Толика, – сказал отец Роман, положив руку мне на плечо. Другую он положил на плечо Илье.

Отец Роман поочередно смотрел то на меня, то на Илью. Взгляд у него стал испытующий. И тут я наконец понял. Хотя на подсознательном уровне я понял все сразу, еще до того, как зашел, но ясно представил ситуацию только сейчас.

В глазах у меня потемнело, и я схватился за спинку стула. Не то чтобы я собирался упасть в обморок, но все же схватился на всякий случай и крепко сжал дерево. «Запах. Так вот он откуда». Я почувствовал привкус желчи во рту и закашлялся. Отец Роман торопливо достал откуда-то из глубин рясы мутный замусоленный шарик. Что-то вроде сгустка смолы.

– Суй в рот поскорее, – отец Роман полез мне в рот мягкими белыми пальцами, и я почувствовал шарик на языке. Похоже, и правда смола.

– Жуй, интенсивней жуй, – наставлял отец Роман. – Это ладан.

Я уселся, сосредоточившись на жевании. Илья и отец Роман угрюмо нависли над головой, как пара деревьев.

– Таким вот образом, – добавил Роман.

Тошнота слегка улеглась, и я почувствовал раздражение. Зачем Илья меня звал, зачем заставил смотреть на пакет и уродливые картины. Зачем я сижу в этом доме, в котором… который только и остается, что сжечь.

Илья снова наполнил рюмки, а отец Роман вдруг стал рассказывать притчу. Она была о блуднице. Некий монах-подвижник обитал в своей келье, стремясь к покою и тишине, но его осаждали женщины. Одна из них, некая Зоя, решилась на спор совратить монаха-анахорета. Однажды она постучалась к нему и, сославшись на холод и дождь, попросила приюта.

– Настолько она была интересной и привлекательной, – заметил Роман, – что монах внутренне решился на грех. Он вышел на улицу, чтобы посмотреть, не идет ли кто. Перед ним оказалась пустыня, которая своим видом напомнила отшельнику, зачем он вообще здесь оказался. Тогда, чтобы совладать с похотью, он стал босыми ногами на горячие угли (видимо, от костра, где готовил еду). Он начал орать от боли, но не сходил с углей. Это увидела блудница Зоя, испугалась, закричала, стала просить прощения у него и у Бога. Она ушла со слезами и сама впоследствии стала не только монахиней, но и святой, прославленной Церковью.

Рассказав эту притчу, Роман замолчал. Мы молчали, держась за опустевшие рюмки. Каким образом эта притча соотносится с жизнью и смертью дяди Толи, со смертью вообще, я не уловил. Илья снова наполнил рюмки. Я перестал жевать ладан, и тошнота постепенно возвращалась. Возникла сюрреалистическая фантазия, что мы сидим внутри дяди Толи, пьем сделанный им самогон в тепле его внутренностей.

– Ну давай, скажи что-нибудь, – обратился ко мне Илья медленным сонным голосом.

Я откинулся на стуле и посмотрел в стену.

– Я и не знал, что твой папа художник, – произнес я и опять замолчал. Нужно было как-то развить эту мысль, найти утешительные слова для Ильи, сказать что-то комплиментарное о дяде Толе, но я не знал, что сказать. Самые банальные слова не приходили в голову. Илья явно ждал продолжения, но я почувствовал, что, даже если он приставит мне к виску пистолет, добрых и утешительных слов у меня не найдется.

– Папа тебя очень любил, – проговорил Илья мрачно. – Со всей душой относился. Помню, всё говорил, мол, погляди на Антона. Книги вон пишет. Книги он уважал. Он так про тебя и говорил: «Вон пошел Человек Книги».

– Книги – это хорошо, – заметил отец Роман. – Но книги бывают разные.

Еще недавно мертвенно-бледное, теперь лицо его горело. Отец Роман проговорил:

– В одном замечательном сказании описан такой случай…

После чего стал рассказывать еще одну историю про монаха, который встретил блудницу – на этот раз на пути в монастырь. Монах стал молиться, и какая-то сила перенесла его к монастырю, за многие километры. Бывают же чудеса!

Две мухи перелетели к другому окну, стуча по стеклу по очереди. После небольшой паузы Роман дотронулся до меня и спросил:

– Ты женат?

Я покачал головой. Он усмехнулся, сказав:

– Ну и правильно.

Илья все сидел и пыхтел, напоминая большого крота. Теперь примерещилось, что я внутри мрачной сказки, где компания насекомоядных зверей пришла навестить впавшего в меланхолию друга.

– Хороший он был мужик, – как будто спохватившись, Роман похлопал Илью по плечу. – Царствие небесное.

Я снова вспомнил про белый пакет с куполами и подумал, что в том, как умер Толик, есть что-то очень для него характерное. Ведь я всегда воспринимал дядю Толю не как человека, а скорее как стихию, от которой невозможно укрыться. Куда бы я ни пошел, в магазин или на прогулку по просеке, непременно встречал дядю Толю. Как огромная паутина, он раскинулся по поселку, был вездесущ и всеведущ, словно Пифия: как будто он заранее знал, когда я выйду из дома и в какой переулок сверну. Захотелось даже поделиться этим соображением с Ильей, но было понятно, что он его не оценит.

Мы сидели в молчании, с опустевшими рюмками и нарезанным хлебом. К хлебу никто не притрагивался. По лицу отца Романа было заметно, что он готов рассказать еще одну притчу о блуднице, но он, видимо, понимал, что это будет не очень уместно. Илья все чего-то ждал от меня, и я не вполне понимал,

Я смотрел на руки мужчин. У Ильи были руки с тонкими пальцами, музыкальными, как иногда говорят. Контраст между грубым лицом и тонкими пальцами усиливал общее ощущение дисгармонии. У Романа руки были грубее, ногти пострижены очень неаккуратно, как будто садовыми ножницами. Вдруг с потолка что-то капнуло. На моем рукаве возникло пятно неопределенного цвета. Я смотрел, как оно разрастается. Перед глазами все поплыло. Захотелось подняться, но что-то удерживало, как будто на ногах были железные кандалы.

Илья почесал щетину. Николай почесал бороду. Они повздыхали. Минуты текли. Молчание становилось все более тягостным, и мужчины, похоже, упивались этим тягостным ощущением, пыхтели, смотрели на свои руки и на меня. Казалось, это все назло мне, они просто ждут, когда я сорвусь, скажу что-то резкое или, наоборот, что-то неловкое, странное, и тогда они надо мной посмеются. Рука, на которую капнуло с потолка, зачесалась. Зуд стал медленно и неравномерно распространяться по телу. Вдруг зачесались голени, потом зачесался лоб. Я ощущал на нем что-то инородное, липкое, хотя и хорошо понимал, что на нем ничего нет.

– У тебя все в порядке? – спросил, наклонившись ко мне очень близко, Роман.

Я кивнул и проверил подошвы. Показалось, к ним что-то прилипло.

– Ты чего ладан-то перестал жевать? Жуй ладан.

– Пойду воздухом подышу, – сказал я.

– Ты сиди, – вдруг сказал Илья с легкой угрозой.

Он как будто проснулся. Глаза, по крайней мере, уже не казались сонными, они были влажными, красноватыми, но при этом внимательными. Тут я заметил, что он двумя пальцами держит меня за рукав. Отец Роман смотрел на нас безучастно. Я аккуратно освободил свой рукав, медленно встал из-за стола и пошел в сени. За столом произошло движение, но никто не вставал. Меня окликнул Илья. Я не ответил и вышел.

Я постоял у крыльца, застегнул куртку, поправил шапку, оглядел груды мешков. Все мешки были черными, плотными, туго затянутыми. Руки зудели почти нестерпимо, и я стал их чесать. Расчесывая их на ходу, я быстром шагом шел к просеке. Прямо над ухом я слышал жужжание: похоже, за мной увязалась одна из двух мух, которые бились в стекло. Она покружилась, но через минуту отстала. Я услышал, как за спиной открывается дверь, но к тому времени уже скрылся за поворотом. Прошел метров двести по просеке, хлюпая грязью. Ботинки из черных стали коричневыми. В однотонном и тусклом свете деревья казались плоскими, точно картонными. Нужно было дойти до конца просеки, а потом начиналось поле – довольно живописное место, навевавшее элегические и сентиментальные думы. Но сейчас оказаться на широком поле, просматриваемом со всех сторон, совсем не хотелось. Я вдруг испугался, что Илья сядет в свой старый джип и устроит погоню. Почему-то представил отца Романа с ружьем и что он в меня целится.

Я свернул в лес и пошел через бурелом. Лес никто не чистил уже очень давно, и повсюду гнили толстые стволы старых деревьев. Я лез через них. Ветки хлестали меня по плечам, по лицу, и хлестали как-то слишком настойчиво, пришлось заслониться рукой и идти вслепую. Земля была топкой, почти как на болоте. Я смотрел, куда наступаю, но уже с первых шагов провалился почти по колено. Почувствовал, как что-то холодное, липкое поднимается по ноге, как большой слизняк. Это движение вверх, хваткое, быстрое, было как будто намеренным. Я задрал штанину и посмотрел – просто грязь.

В ботинках громко хлюпало, и в голове раздавалось эхо шагов, как будто кто-то идет за мной по пятам, ступая синхронно. Время от времени я останавливался, чтобы прислушаться. В лесу было тихо. Но как только я снова начинал двигаться, возникали и звуки шагов за спиной. Руки, лицо и спина сильно чесались. По шее что-то сочилось. И я шел и расчесывал кожу, поминутно проваливаясь. Чесались и ноздри. Запах хлорки и чего-то еще отвратительного так и стоял, как будто я все еще был у Ильи на кухне.

Вдруг мне показалось, что я иду не туда, и где дорога со станцией, не понимаю. Я знал эти места с раннего детства, но вот заблудился. Как будто все перевернулось с ног на голову. А еще каждый участок леса напоминал о странных картинах с глазами, которые сделал дядя Толя. Казалось, вот-вот нечто глазастое промелькнет в этих коричнево-черных изгибах. Что все это значит и почему «Тартар»? Наверное, лучше не знать. Я остановился у старого полумертвого дуба. На нем росла чага. К чаге я с детства питал неизменное уважение, бабушка с дедом говорили, что из этого гриба делают чай и он какой-то страшно полезный. Он так укрепляет иммунитет, что может спасти от самых тяжелых болезней. По крайней мере, они так говорили. Может быть, если бы дядя Толя употреблял его внутрь, а не использовал как материал для своих лавкрафтианских фантазий, его жизнь сложилась бы благополучнее.

Я немного постоял возле дуба, прислушиваясь. Вспомнил, как мы с дедом пошли за брусникой на дальний участок леса, где начинались болота, но по пути нас покусали пчелы и мы промокли, а потом долго сидели перед костром, лицо у деда было опухшее, губы как у фотомодели, и нам с бабушкой было очень смешно, я даже хлопал в ладоши от смеха, хотя, если подумать, смешного-то ничего не было. Вот и сейчас, несмотря на ситуацию, я слегка улыбнулся.

Прошел еще метров сто или двести и наконец заметил просвет. Это был дугой загибавшийся участок дороги, которая вела к станции. Когда я стал выбираться из леса, показалось, что он резко утратил ко мне интерес и наблюдал за моим уходом совсем безучастно. На остановке сидели две девочки-старшеклассницы, смеялись, листали картинки на телефоне, одна из них ела хурму. Щеки у девочки были оранжевыми. Я устроился рядом, сочащийся грязью и нервный, и продолжил чесаться. Они отодвинулись от меня. Хотелось сказать что-нибудь в свое оправдание, но я только вздохнул.

Я ощущал на себе слой муторной липкости, даже на глазах была пелена.

Я продолжил чесаться в автобусе, расчесал руку до крови, но липкое чувство не проходило. Вдруг я услышал, как Толин голос явственно произнес: «Ну что, по тапкам ударил, Человек Книги?» Интонация у него была глумливая. Я повернулся на звук: сзади усатый мужик говорил по телефону. На дядю Толю он был не очень похож, разве что усами. Я поднялся, пересел на два кресла вперед и опять стал чесаться.

Я надеялся, что стоит мне отойти подальше от дома, где жил дядя Толя, и это тревожное чувство, ощущение чего-то тяжелого, липкого на себе сразу отпустит, но этого не случилось. Нужно было как можно скорее помыться. Возникла мысль снять почасовой номер в гостинице у метро и там принять душ. Но я доехал до дома.

Визуально грязи на мне было немного, только ботинки изгвазданы, ну и брюки немного, но ощущалось, что я несу на себе слой грязи весом с себя самого. Что несу эту грязь на себе, как доспехи. Поднимаясь на лифте, я понял, что необходимо раздеться. Заходить в этих вещах в квартиру нельзя. Я поднялся к мусоропроводу, вытащил из карманов паспорт, ключи и телефон и, сложив их в углу, принялся стаскивать с себя вещи. После чего запихал их в ствол и захлопнул крышку. Затем я какое-то время стоял босиком на холодном полу в трусах и футболке. Поразмыслив немного, избавился и от них. Спустился на свой этаж и там встретил соседа, седого мужчину в пальто и со скрипкой. Раньше мы с ним никогда не здоровались, но тут он на меня посмотрел и сказал: «Добрый день». Взгляд у него был задумчивый.

Я сказал ему: «Добрый» – и вставил ключ в замок. Зайдя к себе, первым делом бросился в ванную. Я простоял под водой полчаса, до изнеможения натирая себя жесткой губкой. Вытерся полотенцем, но потом решил, что этого мало, и принял душ еще раз. Выбросил полотенце в мусорный бак. Затем достал хлоргексидин и обрызгал себя с головы до ног. Во многих местах я почувствовал жжение – там, где себя расчесал. Потом достал

Из окна открывался вид на детский госпиталь. Штор на окнах там практически не было, и я пил чай с шиповником и наблюдал, как дети в больничных пижамах ходят туда-сюда по палатам. В одном окне я заметил крупный аквариум, стоявший в пустой хорошо освещенной комнате. Я долго смотрел на него, не в силах отвести взгляд, пока в этой комнате внезапно не погас свет. Тогда я пошел вымыть чашку, погасил свет у себя и лег спать под открытой форточкой.

Часть вторая. Явления

сон. Ольга Птицева. Рогатый

– Давай я уточню на всякий случай, мало ли что. Ты сказала – несоленый шпик?

Алена замерла с занесенным над телефоном пальцем. В заметки нужно было внести все составные части теста, из которого Ксюша надеялась испечь идеальные блины. Идеальные масленичные блины. Идеальные масленичные блины по рецепту из поваренной книги конца восемнадцатого века. Ох.

– Да, несоленый шпик, – подтвердила Ксюша и скорчила жалостливое лицо. – Пожалуйста, даже не проси объяснить…

– Да я-то что, – Алена уже смеялась. – Я их просто не стану пробовать, и все, а вот экзаменаторам вашим лучше и не знать.

Защита магистерской диссертации по фольклористике была назначена на вторую половину июня, но уже в апреле нужно было пройти репетицию – те же лица в приемной комиссии, тот же невроз. И блины. Ими Ксюша придумала накормить всех желающих, чтобы продемонстрировать возрождение традиционных обрядов в современном мегаполисе не только на словах, но и на самом настоящем деле. Надо только отыскать несоленый шпик…

– Так, – Алена отбросила телефон в сторону. – Это все ужасно любопытно, но у меня задница квадратная. И голова тоже. Надо проветрить. И голову, и задницу. Пошли!

Ксюша тоскливо оглядела стопку распечаток. Алена схватила ее за руку и потянула к себе. Пальцы у нее были тоненькие, но сильные, не вырвешься.

– Ну пойде-о-ом, – она уже канючила. – Там солнце выглянуло, там люди живые ходят.

Широкая Масленица сменила узкую еще в четверг, по всем правилам сегодня начались золовкины посиделки. Но за неимением мужа, а значит, и его сестер, можно было просто дойти до ближайшей ярмарки и посмотреть, как причудливо искажаются обряды, если поставить их на коммерческие рельсы.

– Ладно, пойдем смотреть живых людей, – вздохнула Ксюша, выстраивая маршрут до ближайшей площади, где обещались масленичные гуляния. – Только ряженых.

Алена взвизгнула и понеслась собираться.

Снаружи и правда было солнце. Его прозрачные лучи расходились по сугробам топленым маслом. Ксюша подставила солнцу лицо, зажмурилась. Постояла так, пока Алена стряхивала с машины наваливший за ночь снег.

– Да забей, пусть лежит, все равно ведь пешком пойдем.

– Он сейчас тут полежит два дня, – пыхтела Алена, – а я в понедельник замучаюсь тачку откапывать.

Потом они шли через спальник – даже на двоих снимать квартиру в центре было не по карману, здоровались с проходящими мимо собачками, ловили удивленные взгляды их возрастных хозяев.

– Вот сначала наряжают песиков в костюмчики, а потом удивляются, почему у миллениалов окситоцин шарашит, – хохотала Алена, отвесив очередному мопсу уважительный поклон.

Март выдался морозным. Ксюша старалась дышать через нос, чтобы не простудиться. Болеть было некогда. Гулять, впрочем, тоже. Но идти так по свежему снегу, болтать о ерунде и не пялиться в текст диссертации было отчаянно хорошо. Должно же быть хоть иногда хорошо?

– Там варят глинтвейн! – возвестила Алена и ускорила шаг.

Ярмарка и правда была уже близко. Ксюша слышала возбужденные голоса. Пахло костром, выпечкой и горячим вином. Даже щеки согрелись. Пока Ксюша осматривалась – пестрые лотки с едой, высокий столб, украшенный лоскутными гирляндами, редкие ряженые в рогатых масках завлекают прохожих в хоровод, – Алена уже перебежала дорогу и остановилась у лотка с кастрюлей глинтвейна.

– Кислятина жуткая, – сообщила она, дуя на стаканчик. – Зато горячий.

Пряное вино пощипывало язык, Ксюша отпивала по глотку и глазела по сторонам. Женщина в меховой шапке оттирала сметану с лица мальчишки лет семи. Тот морщился, но послушно стоял, из кулака у него торчал петушок на палочке.

– Ты с икрой или рыбой будешь? – Алена уже толкалась в очереди за блинами. – Надеюсь, тут без шпика готовят…

Из динамика оглушающе хрипела гармошка, в глубине ярмарки затянули песню, Ксюша прислушалась:Агу, вясна! Агу, красна! Пошто ты нам принясла?Масленичная закличка звучала узнаваемо.

– Пойдем скорее! – попросила Ксюша, утягивая Алену от блинов.

На площади, среди смущенных прохожих, кружились ряженые.

– Ой какие! – Алена смотрела с восторгом, на ее темных ресницах блестели капельки талого снега.

– Смотри, – Ксюша махнула в сторону женщины, опоясанной цветастым платком. – Вот та с колокольчиками, собирает людей. А вон тот, – парень в колпаке скомороха отвесил им поклон, – сейчас будет закличкам учить. Остальные соберут людей в хоровод. По сути, это все обряд. И переодевания, и пляски. Все, чтобы обмануть зиму, заманить ее поближе. А потом сжечь.

Алена дернулась, как от хлопка, обернулась почти испуганно.

– Как сжечь?

– Ну, чучело Масленицы сжигают в последний день. Если не сжечь, весна не наступит.

– А, ну да, – Алена улыбнулась. – Что-то я забыла, что предки наши были те еще пироманы.

– Не пироманы, а язычники.

Договорить они не успели. Парень в колпаке возник рядом и потащил их прямо к хороводу.

– Эй, я вообще-то не собиралась… – попыталась отбиться Ксюша, но Алена расхохоталась и побежала в круг.

Ряженая в козьей маске с бубенцами на рогах накинула ей на плечи платок. Алена запахнулась в него. Она была такая красивая в этом снегу, среди ряженых и зевак, что Ксюша засмотрелась, и хоровод начал движение без нее. Девушка в кокошнике, расшитом бисером, протянула Ксюше варежку-ладонь, еще можно было вскочить между незнакомцами, еще можно было отыскать в толкучке Алену, но Ксюша отступила, прислонилась спиной к столбу. Сердце зашлось тревожным стуком. Ксюша вытерла лоб, он чесался от шапки, и стала смотреть, как кружатся внутри хоровода ряженые – барин и купец с бутафорскими бородами, цыганка с пышными маками на юбке, в руках у нее трещотка, а на голове парик с сотней лент. И другие – в звериных масках, рычат и скачут, потешают честную публику. Ксюша достала телефон и принялась снимать, вдруг пригодится.

– Агу, вясна! – пел и кружился хоровод. – Агу, красна!

Движения становились все быстрее, голоса все громче. В горле пересохло, и рука, держащая телефон, начала дрожать. Мимо Ксюши, легонько задев ее, прошел мужчина. Высокий, широкоплечий, в дубленке мехом наружу. Правый рог его маски сгибался спиралью, а левый был отломан. Мужчина прошел через хоровод, как горячий нож через масло, встал внутри круга. Телефон пискнул севшей батареей. Пока Ксюша, чертыхаясь, искала зарядник по карманам рюкзака, хоровод остановился, стихла трещотка в руках у цыганки. Рогатый обошел запыхавшихся гостей, снег скрипел у него под сапогами. Ксюша только подключила телефон к зарядке, а Алена уже стояла в середине круга. Рогатый держал ее за руку, а она улыбалась ему, привстав на носочки. Рогатый что-то говорил ей. И от его слов она улыбалась еще шире.

Ксюша сунула телефон в карман и двинулась к ним, но хоровод рассыпался, началась суета. Цыганка наступила Ксюше на ногу, барышня с козлиной маской толкнула плечом, случайные посетители бездумно заслоняли дорогу. И когда Ксюша добралась до Алены, та уже осталась одна. От нее волнами расходилось тепло.

– Вот это кроссфит, – попыталась улыбнуться Ксюша, вот только губы слушались плохо. – Ты, главное, теперь не простудись.

Алена смотрела мимо нее, прижимала к груди платяной мешочек с вышивкой по краю.

– Это тебе за участие в хороводе вручили?

Алена перевела растерянный взгляд на Ксюшу, потом на мешочек в своих руках. Мотнула головой.

– Да… Кажется, да. Рогатый дал. Сказал, там сушки.

И тряхнула мешочек. Раздался костяной стук. Те самые сушки, наверное.

– Это все символ

– Пойдем домой, – прервала ее Алена и первой зашагала к выходу с ярмарки.

Дома Ксюша бездумно повтыкала в телефон – подружки постили блины, новостная лента постила всякий адок – и вернулась к комментариям рецензента. А там и не заметила, как наступил вечер. Сумерки сгустились за окном. Алена подозрительно затихла у себя в комнате. Обычно она врубала музыку, что-нибудь энергичное и без слов, и даже подтанцовывала в такт, а старый пол их квартиры скрипел. А тут – ничего.

– Может, пиццу закажем? – спросила Ксюша, заглядывая через порог.

В спине неприятно хрустнуло от долгого сидения.

– Хрустит, – заметила Алена.

Она стояла у окна. Свет остался выключенным. Только снаружи горели фонари, и снег падал хлопьями.

– Да, надо в бассейн записаться, – Ксюша еще раз болезненно потянулась. – Так что думаешь? Пицца и сериал?

– Хрустит… – повторила Алена и обернулась.

В руках она держала мешочек с ярмарки. Глаза у нее лихорадочно блестели.

– И шепчется, – чуть слышно договорила она и протянула Ксюше мешочек.

Ксюша попятилась, но мешочек взяла. Под напряженным взглядом Алены поднесла к уху. Сушки внутри стукнулись друг о друга.

– Слышишь? – Алена требовательно схватила Ксюшу за запястье.

Кожа была сухая и горячая.

– Ты не простудилась, часом?..

Алена выхватила мешочек, вдохнула глубоко, словно с силами собралась, и дернула кончик завязки. Замерла так, разглядывая содержимое мешочка. Оттуда слабо пахло сухим хлебом.

– Давай, наверное, пиццу отложим, лучше я бульон тебе сварю, – растерянно пробормотала Ксюша.

На пороге ее догнал громкий хруст. Алена так и осталась стоять посреди комнаты. В пальцах она вертела надкусанную сушку и внимательно ее рассматривала.

– Перестань дурить и надень носки теплые, – попросила Ксюша, не стала дожидаться ответа и пошла размораживать курицу.

Бульон получился отличный. С кусочками мяса и свежим укропом. Пока курица размораживалась в микроволновке, а потом варилась, лениво булькая, Ксюша слушала лекцию по масленичным закличкам. Их записи, трескучие и шумливые, заполняли маленькую кухню женскими голосами:А мы Масленицу дожидаем-дожидаем. Мы в окошечко поглядаем-поглядаем. Сыр и масло в глаза увидаем-увидаем.У Ксюши даже мурашки бежали по рукам.

– Бульон готов! – крикнула она в коридор, когда мясо в кастрюле отошло от костей. – Тебе хлеб порезать? Или ты с сушками?..

Ответа не последовало. Ксюша выключила лекцию, и в кухне сразу стало мертвецки тихо. Да что там в кухне. Во всей квартире.

– Ален, иди давай, остынет же! – позвала Ксюша еще раз.

Но ее голос без поддержки голосов невидимых женщин утонул в густой тишине. Ксюша выглянула в коридор, попробовала позвать снова, но в горле пересохло. И она пошла так – хватаясь за стену, чтобы не оступиться. Знакомые четыре шага. Справа будет дверь в туалет и ванную. Потом еще два шага – спальня Ксюши. А через шесть шагов слева – спальня Алены. Дурацкая планировка, не квартира, а вагон. Алены в комнате не было. Все тот же зеленый плед на кровати, стопка книг прямо на полу, баночки-свечки, баночки-кремы. Серая плюшевая пижама, сброшенная на коврик у гардероба.

Пока Ксюша обдумывала увиденное, пальцы сами собой искали Алену в списке вызовов телефона. Раз – гудок, два – гудок, шесть – гудок, десять – гудок, абонент не отвечает, продолжаем вызов. Черт. Что-то жужжало под горкой одежды. Ксюша наклонилась, разворошила ткань, пахнущую знакомо и сладко, сунула руку в карман. Достала телефон, оставленный там. На экране светилась дурацкая фотка – селфи с плюшевой короной на голове и подпись: Ксюшик.

Она скинула сама себя и медленно села на край кровати. На кухне само собой щелкнуло и заиграло.

– А мы Масляницу дожидали-дожидали, душе, дожидали! Сыром, маслом гору укладали-укладали, душе, укладали! А мы Масляницу устречали-устречали, душе, устречали! Ой ты, Масляница, растянися-растянися, душе, растянися! А мы Масляницу дожидали…

До полуночи Ксюша пыталась выйти с Аленой на связь: звонила общим подругам; звонила подругам индивидуальным; писала Алене во всех мессенджерах; писала Алене во всех соцсетях, которыми она пользовалась; писала Алене в соцсетях, которыми она не пользовалась.

Сообщения закипали. От –Ты куда делась, коза?До –Ален, срочно позвони, это что за пиздец?!Ни одно сообщение прочитано не было. Подруги удивленно отнекивались: ничего не знаем, это вы вечно склеенные, мы-то тут при чем?

К полуночи сил в Ксюше не осталось. Она измочалилась тревогой так, что дрожали пальцы. Бульон в кастрюле покрылся жирной пленкой. Ксюша слонялась по пустой квартире. Включала свет то в ванной, то в туалете. Заглядывала в гардеробную. Вдруг Алена дурит и прячется? Было страшно, но Ксюша старательно злилась. У нее защита на днях, ей нужны поддержка и забота, а нервотрепка не нужна. За злостью легче было спрятать тревогу, но та проникала между раздраженными мыслями. Оставалось последнее, запрещенное средство поиска. С родителями Алена практически не общалась, но вдруг так перемкнуло, что взяла да и махнула в гости?

Ксюша поискала в списке контактов номер чужой мамы. Решительно нажала вызов. Вместо гудков из динамика донесся сухой хруст. Скрип. Шепот. Ксюша оборвала дозвон и швырнула телефон в угол. И себя тоже швырнула, только на кровать. Уткнулась в подушку лицом. И заснула раньше, чем удивилась – от наволочки ощутимо пахло костром.

Ксюше снился пожар. Тлело постельное белье – светлое в синюю полоску. Языки пламени поднимались тонкими лентами, ползли от кровати к тумбочке, по ножкам стула к столу и шкафу. Коврик у гардероба горел жадным огнем от краев к центру. Ксюша залюбовалась им и собой в отражении зеркала – волосы разметались, скулы заострились, припухли обожженные жаром губы. Оранжевые, желтые и красные блики плясали по лицу, искажали черты.

«Ярче! – подумала Ксюша. – Гори ярче!»

И дернула на себя дверцу гардероба. Внутри, там, где Алена хранила платья, прямо на плечиках висело лохматое чучело, огонь подбирался к его цветастому подолу, но медленно, слишком медленно.

– Гори! – приказала Ксюша. – Еще ярче!

Пламя нужно было покормить. Ксюша бросилась по коридору, заполненному дымом, к себе в спальню, схватила испещренные бессмысленным текстом листы и побежала обратно, пока огонь не потух. Чучело следовало сжечь! Ярче! Быстрее! Ксюша стояла на пороге пылающей комнаты и бросала листы в огонь, а тот пел ей и ластился к ногам.

«Диссертация, – подумала Ксюша, выныривая из сна. – Я сожгла свою диссертацию».

Через распахнутое окно в комнату лился прозрачный зимний свет. И морозный зимний воздух. Ксюша ойкнула. Подскочила, захлопнула форточку, вдохнула поглубже и на выдохе жалобно позвала:

– Алена-а-а!..

Никто не отозвался. На языке от вдоха остался горьковатый привкус. В комнате пахло гарью.

– Это от свечей, – объяснила она самой себе. – Алена вечно жжет свечи. Вот и пахнет. – Помолчала немного и попросила: – Перестань, пожалуйста.

Полезла в угол искать телефон. За ночь никаких сообщений от Алены не пришло. И чужая мама не перезвонила. Ксюша потерла виски, голову ломило, как при мигрени. И в ушах подозрительно шумело. Не шумело даже, а шептало. Ксюша отмахнулась от этого шепота. Присела у вещей Алены, принялась потрошить карманы. Вдруг записочка? Вдруг билет какой? Вдруг хоть что-нибудь?

Вместо билета среди одежды лежал мешочек. Чертов мешочек.

Ксюша взяла его кончиками пальцев, как опасную гадину. От сушек в мешочке остались только крошки. Раньше Алена не была замечена в любви к сухому хлебу. Ксюша вытянулась на полу, закрыла глаза. Куда бегут, когда пропадают люди? В поисковый отряд? В полицию? К бабке-гадалке? В памяти вспыхнула ряженая цыганка, похожая на язык пламени. Ксюша отмахнулась от нее и открыла глаза. Под кроватью в самом пыльном углу лежала одинокая сушка. Укатилась, наверное. Гадина такая. Ксюша извернулась червем, потянулась и схватила, вытащила наружу.

Сушка была кругленькая и румяная. Во рту мгновенно собралась слюна. Взять и попробовать сушку на зуб. Сгрызть до последней крошки. Вот только съедобные сушки не скрипят. А скрип их не оборачивается шепотом, не становится настойчивее и громче. Ксюша сглотнула слюну и поднесла сушку к уху.

– Агу, вясна, агу, красна… – доносилось из дырчатой сердцевины. – Пошто ты нам принясла?..

Хотелось кричать и выть. Хотелось раскрошить сушку зубами. Хотелось

– Гадина рогатая, – заключила Ксюша и пошла собираться на ярмарку.

Пока она шла, стремительно темнело. А день только начался.Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла?Ноги вязли в снежной каше, мимо проходили закутанные люди, прятали в шарфы лица, толкали с силой, не давали пройти. Ксюша не смотрела по сторонам, она даже глаза закрыла, чтобы не видеть эту несвоевременную темень. Закличка вела ее мимо двух «Пятерочек», одной мусорки, трех пунктов СДЭКа. Закличка вела ее по пешеходным переходам, тротуарам и лестницам. Закличка обогнула бар, в котором Алена брала сухой коктейль на джине, и ресторан, где Алене готовили пасту с пятью видами сыра. Закличка звала. Кликала, как и было задумано давным-давно.Агу, вясна, агу, красна, пошто ты нам принясла?

На площади горели костры. Ксюша почувствовала их жар, стянула с рук варежки, сунула шапку поглубже в карман. Воздух сгустился, он пах растопленной печью, тлеющими дровами, горячей сковородкой и вишневой настойкой, влажным мехом и разгоряченным телом. Пах праздником – жарким, духмяным, опасным. Пах скорой бедой.

Ксюша обошла ярмарку по кругу. Ряженые были повсюду. Их маски скрывали лица, но сквозь прорези блестели хмельные глаза. Ксюша вертела головой в поисках Рогатого. Но рога теперь были у каждого, кто раскатисто хохотал, свистел в дуделки и колотил трещоткой. Голову вело невыпитым, желудок требовал горячего блина со сметаной, а в кармане, как назло, не было ничего, кроме последней сушки.

– Найди Рогатого, – напомнила себе Ксюша. – Найди Алену.

Хоровод, безудержно кружащийся в центре площади, с хохотом распался, и в образовавшейся пустоте тут же начался кулачный бой. Парень в косматой маске медведя скинул тулуп, вынырнул из рубахи и остался стоять, упершись кулаками в бока. Редкие снежинки падали на его обнаженные плечи и таяли там. Ксюша видела это с удивительной четкостью. Видела и не могла отвести глаз. Вот медведю свистят и топают, он кланяется до земли, а когда поднимает взгляд, то навстречу ему выходит Рогатый. Рубаха на нем расстегнута, звенит колокольчик на бычьем роге. Ряженые поют:А мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков, а мы старых стариков променяем на быков.И Ксюша поет вместе с ними, хотя такую закличку и не слышала еще, и не знала о ней, нужно будет добавить, вот только куда? Она же точно куда-то должна ее добавить, но ничего уже не помнит, ничего уже не знает. И не хочет знать, пока двое на площади сходятся в кулачном бою, и хохочут, и бьют друг друга вполсилы, и Рогатый валит Медведя почти сразу, а другие ряженые вопят и бросают в него снежки, а тот ловит один и отправляет себе прямо в раззявленную звериную пасть.

Ксюша вырвала себя из морока усилием, которое почувствовала всею собой, даже в животе заныло. Ряженые рассыпались по площади, забренчала балалайка, разгорелись огни.

– Найди Алену, – шептала Ксюша, опускаясь прямо на снег. – Найди Рогатого…

Мороз царапал разгоряченные щеки, ныла спина. Ксюши привалилась к столбу, обвитому красными лентами. Нельзя засыпать, нельзя засыпать, найти Алену, найти Рогатого.

– А чего меня искать? – раздалось сразу отовсюду.

Рогатый возник рядом, уселся, завалившись на Ксюшу раскаленным боком. Бычья маска скалилась нарисованным ртом.

– Где Алена? – выпалила Ксюша и даже за рукав его схватила, чтобы он не исчез.

Рогатый расхохотался так, что колокольчики зашлись переливом.

– Так ты за ней пришла? К столбу целовальному? Или за мной?

Он все хохотал и хохотал, и морда его, и рога его, и тело под распахнутой рубахой становились все ближе к Ксюше, все жарче к ней. И пахло то ли горячим молоком, то ли сухим сеном. И хотелось погреть руки под этой рубахой, пропитаться этим запахом, прижаться губами – быстро-быстро, незаметно почти, прямо к нарисованной пасти. Пламя из сна вспыхнуло в животе, расползлось по телу, Ксюше стало жарко до озноба, как в лихорадке. Она подалась к Рогатому, кончиками пальцев огладила дурацкую маску, потянула на себя – снимай скорее. Рогатый по-бычьи фыркнул, мотнул головой.

– А мы старых стариков променяем на быков, – прошептал он.

И маска на нем обратилась звериной мордой. Жесткая щетина оцарапала пальцы. Ксюша отпрянула, завалилась на снег, отползла, барахтаясь, как раздавленный жук. Поднялась на четвереньки, задохнулась собственным страхом, кое-как вскочила и побежала, не видя дороги. А Рогатый все хохотал и хохотал ей вослед.

Ксюша сгребала снег ладонями и прижимала его к щекам. Снег таял, оставляя на руках черные разводы. Все вокруг покрылось сажей. Воздух пах растопленной баней, воздух пах скорым огнем. За спиной у Ксюши сновали ряженые со звериными лицами. Они тащили связки поленьев, сухие ветки и вязанки хвороста. Они собирали исполинский костер в центре площади прямо там, где стоял целовальный столб. Ксюша старалась на него не смотреть. Жар, вспыхнувший было в ней, опал, оставив после себя жгучий стыд. Рогатого ты, допустим, нашла. А вот от Алены ни слуху ни духу. Только время потеряла, надо в полицию звонить, надо чужой маме звонить. Делать что-то надо, пока ты бэд-трип ловишь, дура ты дурацкая…

– Чего стоишь? – цыганка выскользнула из темноты и потащила Ксюшу за собой. – Сейчас начнется!.. – И запела громко и ясно: – А мы Масляницу провожали-провожали, дорогую свою потеряли-потеряли, а мы ямочку на ней притоптали-притоптали…

Ряженые подхватили песню, закачалось цветастое полотно их платков, подолов и рубах. Ксюшу подхватило общим движением, и вот она стоит у самого костра, а внутри у нее щиплет всешняя тоска.

– Лежи, Масляница, весь годочек – весь годочек, уж ты, Масляница, кривошейка-кривошейка, мы тебя хорошенько-хорошенько…

Двое парней с бараньими рогами привязали к целовальному костру чучело в дубленке, вывернутой наружу. Ленты трепал поднявшийся ветер. Через толпу к костру медленно вышагивал Рогатый. Факел в его руках трещал и плевался искрами.

– Ой ты, Масляница, обманщица! – затянули ряженые и Ксюша вместе с ними. – Обманула, провела! Нагуляться не дала! Ой ты, обманщица, ой ты!..

Ксюша бы пела еще, громче и звонче, но чучело у столба болезненно рванулось, запуталось в лентах и снова обвисло. За рогатой маской с зашитым ртом не разглядеть было лица, но волосы – спутанные кудри, запорошенные снегом, – выбились из-под шапки. Невозможно было не узнать их. Мучительно было узнавать.

– Алена!.. – вырвалось у Ксюши.

Цыганка зыркнула на нее гневно, но песню не оборвала.

– Ой ты, Масляница, ой, обманщица! – голосили вокруг, а Рогатый шел через толпу и нес факел.

Ему оставалась пара шагов. Один взмах могучей руки – и чучело на масленичном костре вспыхнет. Только искры поднимутся к небу.

Ксюша беспомощно огляделась – звериные морды ряженых неотрывно следили за Рогатым, сунула руку в карман: вдруг успеет дозвониться? Но кому? Куда? Не чужой же матери? Вместо телефона в кармане лежала забытая сушка. Ксюша вытащила ее, взвесила на ладони. Поднесла к лицу и глянула сквозь нее прямо на Рогатого. Тот сбился с шага. Обернулся на Ксюшу и застыл, как завороженный. Она рванула к столбу раньше, чем подумала, что нужно бежать.

Перепрыгнула через связку хвороста, приставленную для розжига. Рванула узел лент, освободила ледяные руки Алены, и они бессильно опали. Рогатый же скинул внезапный морок и заспешил к костру, размахивая факелом. Алена смотрела на него через толпу, и глаза ее заволокло снежной крошкой. Ксюша подхватила безвольную руку Алены, прижала к своей щеке.

– Ой ты, Масляница! Ой ты, обманщица! – все громче пела толпа. – Обманула! Провела! Ой ты, Масляница!..

Ксюша закрыла собой Алену, сжала кулаки. Во вспотевшей ладони недовольно хрустнула сушка. Ксюша вдохнула поглубже и надела ее на тонкий палец Алены. Сушка ловко скользнула по замерзшей коже. Алена вздрогнула всем телом, сонно потерла глаза свободной рукой.

– Ты чего?.. – спросила она.

Ксюша сжала ее

Пятьсот граммов пшеничной муки, триста граммов гречневой, размешать в полутора стаканах теплой воды пятнадцать граммов дрожжей, вылить на треть приготовленной мучной смеси. Поместить опару под полотенцем на ковшик с горячей водой, дать подняться, а через полчаса досыпать остальную муку, взбить тесто лопаточкой. Еще через полчаса можно будет развести его четырьмя стаканами теплого молока, добавить три яйца, соль и сахар. И вот тогда можно печь блины, обмазав сковородку кусочком несоленого шпика.

Шпик они так и не нашли. Ксюша отрезала от бруска сливочного масла половину, завернула в пакет и положила в морозилку. Станет потверже, заменит шпик. Главное – скорее испечь блины. Озноб еще пробегал по спине и бедрам, и щеки пульсировали жаром. Но это от холода. Ничего. Пара блинов с крепким чаем, и пройдет. Ксюша накрыла опару полотенцем и на цыпочках прошла по коридору шесть шагов до спальни.

Алена стояла у окна и задумчиво крутила сушку на пальце. Шепот стих. И следов неслучившегося пожара не осталось.

– Как думаешь, что там? – спросила Алена, не отрываясь от окна.

И сама ответила, Ксюша даже испугаться не успела:

– Там зима закончилась.

явь. Денис Осокин. Койыкъёс Лоси

зима

2025

В царстве У в третий год правления под девизом Чи-у простолюдин из Цзюйчжана по имени Ян Ду поехал в Юйяо. Ехал он ночью и встретил какого-то отрока. В руках у него была лютня-пипá. Отрок попросился на повозку, и Ду его принял. Потом сыграл на своей лютне несколько десятков песенок. Когда же песенки кончились, выплюнул свой язык и вырвал у себя глаз, перепугав этим Ду. После чего ушел прочь. Проехав еще десятка два ли, Ду повстречал на дороге старца, который сразу же сообщил, что фамилия его Ван, а имя Цзе. После чего Ду помог ему погрузиться на повозку.Тут один дух, – поведал Ду, –искусно играл на пипé, очень жалостно. – Я тоже умею играть, – ответил Цзе,– он ведь из наших духов.Как и тот, он вырвал свой глаз, выплюнул язык и напугал Ду чуть ли не до смерти.

Гань Бао. Соу шэнь цзи. Записки о поисках духов.

III–IV вв. Цзюань (свиток) XVI [текст 389].

Перевод с древнекитайского Л. Н. Меньшикова

Под мои окна приехала свадьба. Вернее, одна ее машина заехала прямо под окно моей комнаты, где я обычно работаю за столом и сплю на раскладушке. Я очень люблю раскладушки, как и всё портативное, вдобавок одноместное, а я одиночка. Но у стены напротив окна в этой же комнате между дверью и пианино у меня стоит и огромный двухместный матрац, поставленный на попа, – на редкие случаи, когда в доме бывает гостья. И тогда я убираю раскладушку, даже выношу из этой комнаты, а матрац опускаю на пол и застилаю. Что же касается свадьбы – это просто в доме моем в первом подъезде со стороны улицы городской ЗАГС, а мой подъезд в глубине двора, а город мой очень маленький, в текучих лесных и речных краях, где безо всяких пограничников перетекают друг в друга Костромская область, Кировская и Нижегородская. Пограничники нам разве что – те же лесные реки, речки, и родники, и соленые источники или, наоборот, редкое безлесье, которое машина проезжает за четыре секунды, и мы не успеваем даже различить межобластные граничные стелы и таблички, если специально не притормозить.

А свадьба – она приехала под мои окна и неожиданно почему-то взволновала меня. Так-то ведь я к этому соседству давно привык. Часть машин осталась на улице, а сюда, так глубоко во двор, заехала лишь машина с невестой и ее ближайшей свитой. Явно для того, чтобы помочь невесте выйти и в сторонке поправить платье и шубу и потом осторожно до нужного крыльца через двор дойти. Окна моей квартиры приподняты от земли примерно на ладонь. Летом одуванчики, мятлики, орлики и цикорий ко мне в окна постукивают, а зимой я отгребаю от них снег. И мало кто в городе вообще знает, что за этими окнами с дальнего торца дома – две жилые квартиры, одна из них моя. Эти люди не знали точно – потому что невеста вышла и стала поправляться прямо у моего окна, и очень смело, и, не видимая никем, попутно настраивать мимику, собирая в нее свои чувства и мысли, которые прыгали по ее лицу и по всему моему двору как кузнечики… Ее подруги тоже вышли из машины и пока стояли в стороне. Я сразу же отвернулся, прижался спиной к стене и выключил у торшера свет, чтобы их не смущать. И тут я снова услышал внутри себя этот крик:Койыкъёс!… Ко! Йык! Ёёёс!….

Я его уже слышал, не так давно, в этом же январе, вскоре после наступления Нового года, после Рождества, когда все уже понемногу начинают работать, вот и я начал тоже, во время своей дневной пересменки, я тогда прилег на раскладушку, чтобы разгрузить голову – с телефоном на животе, а в телефоне – документальный фильм о Петре Ильиче Чайковском, о его рождении и раннем детстве в городе Воткинске, который в нынешней Удмуртии, и его музыке. Я ничего не успел тогда посмотреть, потому что сразу уснул. А когда проснулся – вспомнил, что слышал вот этот же крик.Койыкъёс!… Ко! Йык! Ёёёс!….И что кричала или девушка, или ребенок неясно какого пола. Просто крик – а пространства не было. Но крик был скорее родным, терять его было скорее жалко… Записал в блокнот, пока слово не растаяло, успел. У меня всегда слишком много горящих дел, поэтому я отложил этот вопрос на потом. Отметил у себя в голове лишь только, что окончание -ёс – это окончание множественного числа существительного в удмуртском языке, это мне давно было известно. И что надо попробовать поискать само слово без -ёс в словаре. Но, может быть, удмуртский язык тут вообще ни при чем. Может быть, это корейский. Или маньчжурский. Или австралийская семья пама-ньюнга. Или вымерший язык. Или несуществующий. Как его вообще правильно записывать? В одно слово или в три? И какими буквами, или пиктограммами, или прутиком по луже, мешающей мне выходить со двора, а может быть по луже у магазина «Рыболов-Охотник», или снеговой лопатой с другой стороны моего дома, где электрощиток, или варежкой по дневной или по вечерней пурге? А может быть, правильнее и вовсе по магическому принципу взаимооборачиваемости записать его задом наперед?

Я не посмотрел его и в этот раз – после того как свадьба уехала. Горящих и неотложных задач за столом на этот день у меня было еще больше. Записал только в тот же блокнот рядом с той первой записью сегодняшнюю дату и слово «свадьба».

Наступил праздник Крещения Господня – и на пустом втором этаже с голубыми стенами над городской почтой ровно в полдень начался званый обед в честь хиротонии батюшки Троицкой церкви отца Евлогия. Сама хиротония была, конечно, давно – но это бесконечно важная дата для священника, заменяющая ему день рождения, день свадьбы и главный профессиональный праздник, тем более для иеромонаха, как наш батюшка. Я тоже был приглашен. Я тут почти со всеми знаком, в нашем городе семь тысяч двести жителей, вдобавок живу близко и от церкви, и от почты. А соседка Света, живущая надо мной, попросила меня еще и помочь отнести из ее квартиры к обеду большущий противень с изумительно вкусным блюдом – жарким из рыбы и грибов, она его долго готовила, и пахло на всю улицу. А на улице был гололед, и я прицепил к сапогам резиночки-ледоступы с шипами, шел по кривым ледяным тротуарам, и по проезжей части, и по двум крутым лестницам, домá-то здесь все старые, лестницы все крутые – но всё донес, слава Богу. Кричали птицы, день был воскресный и теплый, еще и базарный

Батюшка, статный, высокий, в черном и с черной бородой, с простым белым крестом, сидел во главе стола, рядом с ним сидели мужчины, вместе со мной человек пять, за нами женщины, человек двадцать пять – тридцать. В больших окнах почти вплотную виднелась огромная белая церковь и летел крупный снег. И я любовался нашей картиной и нашим вневременьем. День был самый что ни на есть сегодняшний, но при этом и безо всяких противоречий он разворачивался и сто пятьдесят, и двести лет назад… Хозяюшки-прихожанки наготовили и наметали еды на стол столько, как будто мы решили отметить все зимние праздники сразу и даже весенние начать отмечать. Я ел вместе со всеми, по возможности прекращая жевать во время тостов, и чувствовал, как от нынешней рождественско-крещенской оттепели и от нашего застолья просыпаются деревья над рекой, как волнуются подо льдом рыбы и думают: что ли пора нереститься? – как от каждого берега и изгиба поет лед и думает: вскрываться или все-таки подождать?..Койыкъёс!… Ко! Йык! Ёёёс!….– произнес про себя уже я… Ключи и отмычки внутри и снаружи меня поворачивались и поворачивались, пароли назывались и назывались – и я решил, что, вернувшись домой, попробую уже наконец заглянуть вглубь того самого крика, вопрос изучить, а текучку свою поставить на паузу.

Но не заглянул, не поставил, потому что сразу после обеда позвонил батюшка уже мой собственный и сказал, что потерял в своей квартире пульт от телевизора. Если бы он мог наклоняться и ползать, как я, – он бы его, конечно, нашел, наверняка уронил с ночи между креслом и кроватью. Но он далеко не всё теперь может. И я пошел к нему на другой конец города, пусть это и не так далеко, но все равно не телепортация, еще и гололед. А потом устал. А потом, усталый, вернулся домой, неожиданно снова голодный, готовил, ужинал, прибирался на кухне, до самого сна работал за столом, наконец заглушил ноутбук, разделся, слабеющей рукой зажег свои любимые палочки «Королева ночи», «Прана» и «Эротика», спасибо Лере, прислала мне на Рождество, у нас их не продают, и бухнулся спать, обхватил вторую подушку, раскладушка наинежнейше скрипнула, она всегда за меня…

Вечером следующего дня, в очередную рабочую пересменку, чтобы чуток подвигаться, я разбирал новогоднюю елку, она стояла на кухне на синей двухсотпятидесятилитровой бочке – стратегическом запасе воды в доме. Игрушки, мишуру, гирлянду упаковывал по пакетам и коробочкам, в которых они живут в платяном шкафу. Елку поцеловал и разобрал на три части, загнул ее ветки, убрал ее в пакет, протер бочку, подмел пол. А белотканевого ангела на магните – он был на макушке елки вместо звезды – отнес и примагнитил на входную дверь в прихожей своей квартиры. Мне его когда-то подарили друзья в честь своей свадьбы, и этот ангел живет на моей двери весь год, только в новогодние дни перебирается на елку, и мне так нравится с ним жить!.. Пели и пели ветры в окнах, поземка свистела, крутилась, будылья в снегу причудливо гнулись, огромный старый дуб на соседском дворе в упор на меня смотрел, соседей в деревянной двухэтажечке уже снесли, но он остался, все мои занавески были уже задернуты, я сумерки в окнах не люблю, но за занавесками было еще светловато. Пели, и пели, и пели… И я понял, что время пришло. Прицепив на дверь ангела, а пакеты с елкой и игрушками убрав в шкаф, я взял с полки удмуртско-русский словарь.

Коик… Нет такого слова. А койык?.. А койык есть. Это лось. А я и не сомневался, что сложится. Значит, кто-то где-то зачем-то на удмуртском окликает лосей и подключает к этому еще и меня. Я давно живу безо всяких границ и всему верю, просто не всё беру на борт. Во всяком случае, точно ко всему прислушиваюсь. Я бы и мечтал об этих границах, а в юности их горячо придерживался, воевал за них – за границы между домом и улицей, между физикой и желаниями, между бодрствованием и сном, между умением и неумением, знанием и незнанием, потерей и обретением, помощью и помехой, тревогой и покоем, ну и так далее, – но по мере протекания жизни эти границы упорно от меня сбегали, самораспахивались, хоть я и очень боролся за то, чтобы они были, но они таяли и растаяли, и не за что больше бороться. И теперь вот в свои сорок семь лет я живу среди полного безграничья. Какие плюсы? – а всё возможно, и ты непобедим. Какие минусы? – ты не несчастен, вот это точно, но и назвать счастливым себя не можешь. Обычный расклад наблюдательного вдумчивого взрослого человека, необязательно писателя. Ты волшебник, ты в силах, ты всему веришь, поэтому все верят и тебе. Разве это плохо? Конечно нет.

Хорошо, принимается: койыкъёс – это лоси на удмуртском языке. Теперь возникает вопрос – пройти мимо или нет?

Второй вопрос идет следом: а если нет – тогда что? – ничего или что-то?

Следом третий: а тебе хочется не пройти мимо?

И четвертый: ты можешь позволить это себе?

Постскриптум. И пятое вдогонку. Если границы не устеречь – может быть, тогда правильнее всего для взрослого вдумчивого человека как можно скорее оставить это дело – дело наведения и охраны их, и путь к спокойному человеческому счастью именно в этом. Одного лишь здоровья – физического и психического – отмена границ не должна касаться: за этими границами неизменно нужно следить, пока хочешь жить.

Допустим, из-за стола мне до следующего вторника не встать, почти неделя времени. Ну и ладно. Разве кто-то кому-то сказал, что лосиный вопрос горит? И потом-то же встану! Помню, читал, когда мне не было еще двадцати, ижмо-колвинские коми эпические песни в библиотечной зеленой книжке. В одной из них паренек по имени Сэро Ёвлё спал в своем чуме десять лет и видел во сне, как по тундре на расстоянии трехдневного перехода отсюда бежит красная пышнохвостая лисица. Он проснулся, для начала поел, потом позвал всех десятерых своих пастухов, которые пасли его десятитысячное оленье стадо, парень был очень богатым, – и сказал, что ему надо сниматься с места и лисицу поймать. Дальше на трех страницах ему ловят и запрягают самых быстрых ездовых оленей, он пристегивает к ним мамонтовую нарту, отправляется в путь, пребывает в пути, ищет лисий след, находит его, а на четвертой странице Сэро Ёвлё настигает лисицу, хватает, укладывает на свою нарту… И надо заметить – это только начало истории, страниц впереди гораздо больше…

Так. И куда ехать? В Воткинск? Пожалуй… Я ведь перед своей первой встречей с криком «Лооооси!» засыпал под фильм о Чайковском и Воткинске. И я через ноутбук купил себе в тот же вечер билет на поезд Петербург – Ижевск, проезжающий по четным сквозь ближайшую к моему городу станцию, мне до нее сорок семь километров на пазике через лес, отправление через восемь дней. Прибытие в Ижевск почти в восемь вечера. От Ижевска до Воткинска пятьдесят четыре километра, доеду на такси, чтобы ночевать сразу же на месте. Выбрал гостиницу в Воткинске, забронировал одноместный номер.

Когда тебе затяжно и неизменно грустно – ты и свободнее, и сильнее всего. Странный, но безусловный закон человеческой жизни. Да и не странный вовсе.

В Воткинске когда я очутился – первым делом, конечно, навалялся в номере и выспался. Встал и умылся уже ближе к полудню. Кофе себе в стакане развел, у меня всегда с собой есть дорожный запас в красном пузыречке из-под сиропа от кашля и дорожный сахар в синей коробочке с Родиной-матерью из-под волгоградских монпансье, есть и дорожная ложечка, то есть две ложечки в одном оранжевом чехле – одна с гербом Самары, а другая с гербом Нижнего Новгорода, обе мне подарены… А вода – в коридоре в кулере… Пил, глядел из окна на город, думал о том, куда же мне пойти.

Я в Воткинске бывал очень часто –

Приехал на такси, здесь уже северная городская окраина, – и выяснилось, что пустят, ведь я вешу меньше ста десяти килограмм, но не сегодня, потому что посещение строго по записи, малыми группами, причем записываться только по телефонному звонку, а сегодня уже вторая половина дня и все часы заняты. На крыльце батутного центра я снова раскрыл в телефоне карту города и сразу же увидел, что вот прямо рядышком со мной начинается Шаркáнское шоссе, оно-то и уводит из города, еще и строго на мой любимый север.

Я знал, что севернее Воткинского лежит Шарканский район со столицей в старинном селе Шаркáн, – но никогда в жизни там и в той стороне не был. Сколько километров до Шаркана? – тридцать два. Из дома в эту поездку я отправился налегке – с одним рюкзаком среднего размера, и номер в воткинской гостинице уже сдал, прежде чем поехать прыгать, – я ведь тоже должен быть портативным, и мобильным, и готовым ко всему. Поехать искать автостанцию или прямо от «Прыжка в небо» заказать до Шаркана такси? Лучше такси. А на автобусе – если сложится – обратно. Если он еще вообще сложится – обратный путь по этой дороге, ведь всякое может быть.

Раны Гóспода! А здесь оказывается холмистый-гористый край… Горы – конечно, скорее холмы, но холмы, они ведь всегда пологие, а тут не всё было пологим, поэтому заслуженно и справедливо – холмы и горы. И зимняя пустота только добавляла масштабности и шири. «Вас где высадить?» – спрашивает таксист. Мы едем по Шаркану, едем медленно, я смотрю по сторонам, читаю вывески, вижу автостанцию, потом говорю: «Давайте проедем село насквозь в этом же северном направлении, а потом развернемся, и вы меня на автостанции, пожалуйста, высадите».

Посидел на автостанции, почитал про Шаркан. Когда мы только что ехали улицами, я успел заметить вывеску «Шарканский трикотаж». Это ведь дивно, когда есть местное производство, тем более такое – я обожаю тряпочки, любой текстиль, и сам, наверное, в других воплощениях не единожды был ткачом. И «текстус» – это ткань по-латыни. Писатели и ткачи – близкие родственники. Да, фабрика есть, мы только что ее чуть проехали, и при ней, конечно же, фирменный магазин. В него и пойду. И пусть ассортимент там, скорее всего, окажется женский. А может, и только женский, ну и детский еще. Неважно, а вдобавок это и хорошо! – будут одни впечатления, а тратиться не придется и новые сумки в дороге плодить. Темнело… Мне или скоро уезжать отсюда, или останавливаться в гостинице «Родник». Я за ночлег. Звоню в гостиницу и говорю, что буду. Свободные номера есть. Двухместный или трехместный, с возможным подселением. Всё хорошо, я рад, ведь гостиницы в райцентре могло и не оказаться – она могла быть, например, на ремонте или еще не построена.

У продавщицы в фирменном магазине Шарканской трикотажной фабрики на бейдже было написано: «Лариса Лосева». Но я не стану ткать узоры того, как мы с ней взялись за руки и сказали друг другу: «Вот мы и нашлись»… Нет, она была с обручальным кольцом – и по возрасту как моей мамы младшая сестренка. А если бы даже и без обручального… Но теплым светленьким сусликом ее имя торкнулось мне в сердце – что я правильно сюда приехал. И я улыбнулся ей, а она мне. Ничего не купил, внимательно осмотрелся, взял визитку с адресами магазинов фабрики по всей Удмуртии. Улыбнулся снова, принял улыбку в ответ и вышел.

Никого ко мне в номер не подселили – и я пробазировался здесь две ночи, почти трое суток, с автостанции поездил немножечко вглубь района. Попланировал эти траектории, почитав про район побольше в этот первый вечер, он рано у меня начался. Я после трикотажного магазина сразу же счел себя вправе до утра отдыхать, вечерить длинный вечер, за которым длинным новеньким трикотажем протянется ночь, – и купил еды, и пошел в «Родник», и зашел еще в Петропавловскую церковь, она у фабрики сразу же, даже на окончание вечерней службы попал. Как же я это люблю и с раннего детства считаю для себя важным-преважным – осваивать пространство, слюбливаться с ним и, будучи полуневидимым и красивым, тихо подкрашивать землю и видеть ее красоту.

Лежа в номере и читая в интернете через телефон о Шарканском районе и его столице, я почти сразу узнал, что гора, вблизи которой, да практически под ней, я ночую, называется Лóсо. Ну похоже же на лосей!.. Кто бы спорил! И пусть русское слово «лось» здесь ни при чем, пускай в названии этой горы, как первобытный дракон, таится такой древний смысл, что позабыт даже удмуртами и нынешним их языком, хотя слово, конечно, их предков.

Гора Лóсо, гора Даньшá, гора Кар… Я походил в этот раз именно у их подножий и по их вершинам – вблизи Шаркана и в стороне от него, – то и дело утопая в снегах. И с каждой – и громко, и шепотом, и прерывисто, и протяжно – произносил:Койыкъёс!… Кооойыыыкъёёёёёс! Ко… Йык… Ёс… Ло… Си… Лооооосии!…Но вершин здесь кругом значительно больше. Бог если даст – обойду их в следующие приезды, буду к ним очень стремиться, я хочу.

Что такое «даньшá» – здесь люди тоже теперь не помнят. Зато мне хорошо известно слово «данься»! Если покороче – это разноцветные и мягкие, из песчаника, ландшафты, с преобладанием красного и оранжево-золотого, но каких только цветов и сочетаний там нет – холмы и долины, скалы, утесы и столбы – в нескольких китайских провинциях, а в провинции Ганьсу у города Чжанъе есть с таким именем национальный геопарк – «Чжанъе Данься», – и он почитается самими жителями Китая одним из самых красивых мест в их стране, вы точно видели как минимум эти фото.

«Кар» у пермских финнов – у удмуртов, коми и коми-пермяков – по-современному «город», а по-древнему – святилище и обжитое место. Наивысший статус человеческого поселения во всех смыслах – и в сакральном, и в бытовом. Людских поселений в этих землях тысячи, но с именем «кар» – единицы. И Кар-гора сегодня, пожалуй, самая известная точка в природном парке «Шаркан» – оказалось, здесь есть и такой… Если вы сюда приедете и не уедете через час – вас постараются отвезти именно на Кар-гурезь.

Поэтическая связь этих мест с Китаем и китайским языком для меня очевидна, никакие дополнительные доказательства мне не нужны. А какую книгу я взял из дома с собой и теперь она лежит у моей гостиничной кровати на гостиничной тумбочке? – «Записки о поисках духов» Гань Бао. Я никогда никуда не езжу без книг, они мне как иконы в походном алтаре, я же писатель, а эта книга одна из самых моих любимых в пути, и она попросилась в этот раз со мной. Хотя куда уже только не ездила в моих сумках и рюкзаках за последние двадцать пять лет… Величественный свод текстов, канон – по-китайски «цзин». И можно ведь снять в этих местах чудесное кино и назвать его «Шаркан-цзин». Здесь очень кинематографично. В китайском языке нет звука Р – ну так и мы ведь и не в Китае, а в Шаркане, в Удмуртии, в России – и Р живет в каждом из трех этих слов.

А как писать сценарий? Так

А кто и зачем кричал «койыкъёс»? Во время этой большой работы и разберемся. Но, скорее всего, это кричала Судьба, чтобы я сюда прибыл, – и вопрос уже закрыт или полузакрыт.

Мне как русскому человеку хотелось, чтобы лоси подмигнули мне и в третий раз, пока я отсюда не уехал. Я не стал этот третий раз никак караулить, а просто зашел в магазин «Фикс Прайс» в надежде выбрать себе там что-нибудь лосиное.

«Фикс Прайс» в Шаркане я сразу заметил – он прямо напротив автостанции, на том же пятачке, где и «Пятерочка», и «Магнит». Ну и как всегда – вынес оттуда гораздо больше приобретений и денег оставил больше. Но всё же оказалось очень нужное! Думал просто, к примеру, наклеечку с лосем купить меньше чем за сто рублей, но ее-то как раз не нашел!..

Гуляя по залу с корзиной, положил в нее маленькую дорожную терку – размером вот прямо с палец, пригодится в поездках, или кому-нибудь подарю; спиртовые салфетки – я обожаю их, как и запах спирта, а мои почти закончились; очень дешевый и вполне себе сносный растворимый кофе, а то свой я почти допил; и зеленый пластмассовый артишок на ножке! – не поверите, но так и написано на оборотной стороне: фигурка «Артишок на ножке» – и размером он уже с целую ладонь. Для чего он? Вероятно, для дизайна интерьера, для того чтобы такую милоту хранить и любить. А еще – дарить, и я взял два зеленых пластмассовых артишока, они еще и приятно тяжелые, обязательно подарю, решу кому, и точно уже очень близкому и понимающему человеку, похожему на меня душой. Вот этот артишок как раз таки – про лосей. Лоси бы ведь артишоки обязательно съели, если бы их нашли или если бы мы лосям артишоки предложили. И зеленые мои артишоки – как леса, в которых лоси живут. Догадайтесь, где эта прелесть сделана? Ага – именно там!.. Провинция Чжэцзян, город Нинбо, это огромный порт на Восточно-Китайском море!..

На обратном пути в Воткинске попрыгал на батуте. Сделал над собой усилие – и позвонил в батутный центр «Скай Джамп» в вечер перед отъездом из Шаркана и записался на завтрашний день. Было здорово и смешно, только одному грустно, надо будет в следующий раз пойти туда не одному.

Прыгая – подумал (хорошие мысли часто ловятся при ходьбе и тряске): а не прокатиться ли мне из Ижевска на самолете через Москву? А там уж – на поезде до Нижнего, а из Нижнего – на простой электричке к себе на север, а потом на пазике. Из Воткинска на такси приехал сразу в ижевский аэропорт. Самолет в начале февраля был полупустым. Полетели!

В Москве я только похлебал вьетнамский суп, успеть что-то еще другое в этот раз не было возможности. И прекрасно же. А то там, где я зимую, таких супов точно не найдешь, а я скучаю по ним.

Сел в ночной поезд и утром был в Нижнем. Купил себе там аэроглиссер! Модель, ее надо будет еще собрать, но очень красивая коробка – красное, оранжевое, голубое, белое по цветам… И аэроглиссеры я ценю не меньше, чем артишоки на ножках. Было время до электрички – и я зашел в «Республику» напротив вокзала, а там магазин «Леонардо». И вот – мы с этой коробкой встретились и теперь в обнимку!

Когда поздним вечером шел домой темными улицами своего по-зимнему душистого лесного-речного города, с окнами в резьбе, горящими в деревянных и каменных иногда домах, а кое-где еще и до сих пор украшенными светодиодными гирляндами, приехавшими сюда из самых разных провинций Китая, хотя начался уже второй месяц нового года, а, ну так китайский же Новый год как раз сейчас, все верно более чем, шел без резиночек-ледоступов, думая о разном своем, – меня на ближайшем к дому перекрестке чуть не сбил «Буран». Кто-то поднимался от реки куда-то в город или сквозь город куда-нибудь к себе в деревню. Такая картина в маленьких прибрежных городах и поселках посреди глубокой зимы иногда встречается. Красиво, что и говорить, но опасно, зараза, же. Мы же договорились стеречь границы здоровья – своего и своего ближнего. Они не нарочно – их мотануло и бросило в мою сторону. Успел отскочить. А мог бы и не успеть. В правилах-то ваших снегоходных что говорится? – для езды по снежному бездорожью, никаких дорог общего пользования, тем более никакого города. Снегохода у меня нет, но правила я специально читал, потому что наблюдаю этот буранопроменад не впервые. «Вот лоси… – шепнул им в след. – Со койыкъёс…» – и перекрестился. Мог бы и не донести до дома два пластмассовых артишока на ножках и аэроглиссер. Но донес.

Январь 2025

Запретный Город

Царство У

зима. Дмитрий Захаров. Это за мной

Зима ест нас на завтрак.

Еще не успев толком проснуться, мы оказываемся у нее в животе. Там темно и зябко. Даже в шубке из «чебурашки», замотанному толстым теплым шарфом – так, что и глаз почти не видно. Но глазам – видно.

Видно черное небо, поросшее точками звезд. Их десять, двадцать, нет, я не знаю, как называется столько. Но так много! Звезды смотрят из другого, чужого для маленького меня мира. Они что-то знают. Они хотят сказать. Но они так далеко. Даже отсюда я вижу, как они навсегда-навсегда далеко.

Папа везет меня на санках. Куда-то внутрь зимы и темноты, где должно быть запрятано маленькое теплое пятно моего садика, от которого пахнет супом и хлоркой.

Но сейчас поверить в то, что оно существует, не выходит. Я знаю, что со всех сторон только холод, черное небо и немного фонарного света – который нужен, чтобы мы постарались не потеряться. Он вспыхивает то тут то там, и папа тянет меня от одного огонька к другому. Я их считаю: двенадцать.

И еще есть страшная луна. Она висит в небе желтой громадиной и видит все-все-все. От нее не спрятаться, даже если закрыть глаза. Я думаю даже, что, если их закрыть, мы еще скорее ей достанемся.

Что-то дергает меня, и картинка перед глазами переключается. Чернильное небо, которое, если задрать голову, впереди и вверху, вдруг оказывается везде, прямо надо мной, а я – прямо под ним. Вместо войлока саночной спинки меня теперь обнимает снег. Я чувствую его колючесть на щеках. Если бы не шапка и шарф, снег пролез бы к шее и насыпался бы за шиворот.

Наверное, я выпал из санок, когда они в очередной раз застряли, а папа дернул их посильнее. И плачь не плачь – через темноту он не услышит. И никто не услышит. И не двинуться – шуба спеленала. Остается только глядеть в луну.

И я смотрю.

А ты, папа, заметил, как они с зимой вдвоем охотятся на нас?

Шарф немного ослаб, и я выдыхаю в мороз белое облачко. Я даю понять зиме, что я свой, что мы одной крови. Но держит ли зима заветное слово?

Папа, отпустит ли она нас?..

Зимой что-то ест нас на завтрак.

Ты рывком просыпаешься – уже укушенный, под ритм прыгающего сердца, – и долго не можешь сообразить, где именно от тебя отхватили, в каком месте боль гуще. А потом смотришь в темное окно и понимаешь – ничего особенного, конец января.

Морозы в этом году лютые. Таких старожилы, которым больше нечего делать, как раз и не припоминают. Третьего дня несколько парков такси отказались везти меня в аэропорт. Сказали, у них после минус сорока народ не выходит на линию. А тут еще в объезд, мимо главной трассы. Еле уболтал каких-то, третьих, что ли, по счету.

А теперь вот сам несешься по Сухобузимскому тракту. И ты, как никто, понимаешь этих парней из старых колымаг с шашечками, которые предпочитают сидеть без денег, но в тепле. Потому что с деньгами на морозе зябко. В смысле, боязно. В смысле, все внутри сворачивается, если честно. Темень беспроглядная, снежище на все стороны и мертвая дорога,

И вроде идешь-то – ну, девяносто кэмэ максимум, а все равно кажется, что вот-вот потеряешь колею, слетишь с насыпи и занырнешь в снежное поле на самую лютую глубину. Днем, то есть за те три часа, когда не совсем выколи глаз, видел две такие утонувшие рядом с трассой машины.

Один раз, когда «субару» – вот как моя, только синяя – показалась закрытой и следов от нее было не разглядеть, я даже встал. Выскочил, думал, попробую, вдруг там кто еще живой. Но та еще задачка: насыпь высокая, снега внизу – уйдешь с макушкой, будто в песок. Как-то сполз все же на брюхе, предварительно сбросив лопату. Ее потом там и оставил – наверх-то не закинуть. Думал, начну грести сейчас, но смотрю – нет, есть все же следы, просто не разглядел по первости. Снегом их припорошило, но различимы. Выходит, подобрал кто-то бедолаг. Повезло.

Тут так-то вообще повезет, если за час увидишь хоть одну встречную машину. Ближе к селу должно побойчее пойти. Но пока так.

Залез кое-как обратно на насыпь. К машине, в салон – а там тепло, как у Христа за пазухой. Ну и снова тем же макаром – по трассе на Сухобузимо. И опять – ни души. Ни человечка, ни чудища лесного, ни птички.

Некоторые, знаю, думают, Сибирь – это что? Снег. Мороз. Медведь Потапыч. А по мне, так Сибирь – это пустые места. Едешь-едешь три дня – а все одно: лес, поле, сопки, красота какая-нибудь охрененная – вода прозрачная у самой кромки берега, ягодка дикая красненькая, а на листике росинка переливается. А только над всем этим звездное небо, которое в гробу нас видало. И Канта вместе с нами.

Сибирь – это такая космическая страна без человека. А где человек есть – он как муравей домашний: бродит, собирает крошки, портит хозяевам настроение. И не имеет ни малейшего представления, кто они такие. А они в любой момент прихлопнут его тапком, если захотят.

Сибирь – это жизнь под занесенным тапком и есть.

* * *

Это вроде как были деньги Симиной сестры, но почему-то лежали у нее. А потом почему-то срочно понадобились – Сима мне даже говорила, но я не запомнил.

– Но чего вдруг чемоданом? – поразился я. – Почему не перевести? У нас даже чиновничьи черти, которые «куклой» раньше брали, прочухали. Теперь говорят – сделай племяннице долю в бизнесе или, там, акции на сына оформи. Но чтобы налом, это совсем идиотом надо быть.

А тут натурально чемодан. Ну, саквояж. Такой старенький, потертый, с оторванной ручкой.

А Сима говорит, у сестры нет карточки. И приложения в смартфоне. И самого смартфона тоже. Она их не любит, не умеет с ними.

– Ну пусть тогда, – отвечаю, – сама приедет.

Не может приехать. Дети. Что-то с почками. В общем, вот совсем не может.

– Отвези, ладно? – просит Сима.

Ну, я и поехал.

* * *

Всегда знал, что неправильно боюсь. Потому что бояться надо какой-нибудь ерунды. Лучше – выдуманной. Ходячих мертвецов. Или кладбища. Или шпионов. А если ты боишься фигни, которая через раз с твоими и в твоей семье или которая редкая, но учтенная производственная дрянь, то она сто процентов сбудется. Сто процентов! Ты сам ее и притянешь.

Боишься, что клещ укусит, – так он на тебя и в Казахстане зимой напрыгнет. Ссыкливо, что соседи сверху затопят – причем конкретно спальню, где новый паркет, – это уж будь здоров. Или вот рак… Про это лучше даже не начинать.

Я боялся, что вылечу с трассы. И злился, что боюсь, и все равно ничего не мог с этим поделать. И что тогда случилось?..

Машину повело так резко, что я чуть не выпустил руль, – стукнулись обо что-то под снегом, подпрыгнули и влево-влево-влево. Рву руль, но уже новый прыжок, перед глазами все делает ы-ы-ых, удар, еще один, и вот уже белое лезет сквозь лопнувшее боковое.

И снаружи белое: и спереди, и справа, а слева оно уже и не снаружи, а прямо возле меня. Хорошо, что пристегнутый был. За это пока живой.

Пока.

Немного очухался, стал пробовать дверь вытолкнуть наружу – куда там. Движок еще фурычит, но колеса от него уже отпали. Телефон на всякий проверил – как и думал, сигнал на пустых делениях.

Надо вылезать. Без саквояжа. Саквояж пока под сиденье. Даст бог, потом заберу. Если оно будет – заберу.

Распинал стекло, чтобы хватило места пролезть. Снега насыпалось еще больше. Только он похож не на песок, а, не знаю, на цементную крошку, что ли. Тронул его – жесткий. Но, может, сверху будет полегче. Может, и прокопаю.

Выгребал его, выгребал. Думал освободить путь и пролезть, но куда там – хоть и белая каша, а твердая. Только через полчаса сумел прокопаться. За это время холод вполз в тело и начал его обживать, как какой-нибудь Чужой.

Какие сегодня звезды! Мясистые, сытые. И луна. Такая огромная желтая харя!

Никогда не думал, что придется сдохнуть зимой. Летом куда сподручнее. Летом все сподручнее.

Я уже однажды лежал под такой луной и думал, что она меня растерзает.

Но тогда у нее не вышло. Тогда отец выдернул меня из снега. Отряхнул от утренней черноты, в которой такая луна всегда и водится.

Я только не помню, что он сказал, когда меня подбирал. И как он меня подобрал – тоже.

А может, меня вообще нашел случайный прохожий? Какой-нибудь дядя Витя, который шел следом? Или тетя Валя?

А может, никто меня так и не нашел, и я все еще лежу там, где-то на аллее между Чапаева и Свердлова, и жужжит раздолбанный фонарь? И снег. И хищные звезды.

Вот был бы номер.

Снег снаружи тоже то и дело приходилось копать руками. Он был вроде и плотный, цепкий, с прослойками ледяных корок, а вместе с тем такой, что стоит влезть на хребет сугроба, и тут же проваливаешься.

Я копал его, бил по нему, давал ему сдачи коленом. Но мои победы были маленькими, без особой надежды на победу большую. И луна скалилась, наблюдая за моими ужимками. Я подумал – последними, но вслух не сказал. Пусть раньше срока не радуется.

Вместо этого я изобразил дружелюбие:

– Привет, давно не виделись! Как тут короче до трассы?

Луна продолжала молчать и скалиться.

– Невежливо, – сказал я, уже не глядя в ее сторону, и продолжил ползти и копать.

Руки постепенно начинали отваливаться. Перчатки-то дешманские, давно надо было купить что-нибудь потеплее. Всегда думаешь – ну, уже на следующий год. А потом – раз, и у тебя вместо рук замерзший пломбир.

Но ничего, я уже около эстакады.

Как-то влез, как-то отдышался и хрипло заорал на луну:

– Хрен тебе! Как и в прошлый раз!

Они и тогда охотились на пару. И сейчас, если бы не зима, луне бы меня не достать. Если бы она по-честному, один на один…

Сел. Надо бы наоборот, встать и по трассе – в сторону Сухобузимо, вдруг кто навстречу. Но что-то подсдулся. Сейчас, немного передохну, тогда. А пока надо вспомнить, кто меня все же вытащил из снега в детстве. Если вспомню, как было тогда, вытащу себя и в этот раз. Зуб даю.

Зуб. Смешно, конечно.

Зима не отзывалась. Я лежал на снегу, закутанный в шарф потеряшка. Луна висела так низко, что казалось, что она сейчас не удержится и свалится прямо на меня. И тогда, конечно, раздавит. Она слишком большая.

Снежные колючие зерна, тень на фонарном пятне света, холод. А потом сразу чьи-то руки. Лица не видно, но кто-то прижимает к себе, стряхивает снег и шепчет непонятное.

Нет, не помню кто.

Это не мог быть знакомый – я бы его знал. Это не мог быть отец – он ушел вперед. И не прохожие – они еще не завелись в утренней темноте.

Кто тогда? Кто ходит зимой в самую лунь – за детскими санками?

Я закрыл глаза. Еще немного, и пойду. Сейчас. Только перестану быть маленьким мальчиком в снегу.

Надо мной огромная луна, она светит прямо в лицо. И меня подхватывают чьи-то руки. Они баюкают и заново усаживают в санки.

Папа. Папа тянет

Он не оглядывается. Это я хочу оглянуться – чтобы посмотреть на того, кто вернул меня из зимы. Нет, не разглядеть, лунный свет бьет в глаза. То ли я вижу какой-то нечеткий силуэт, то ли сам себе его придумываю.

Но даже если ничего не вижу, я все равно слышу звук. Что-то знакомое. Дорогое.

Кажется, это гул двигателя.

– Ты что, совсем долбанулся?! – орет испуганный голос того, кто на этот раз меня обнаружил.

Да, человек. Это я! Я долбанулся!

Скажи мне, пожалуйста, это еще раз! Можешь даже говорить не переставая.

Уже в кабине грузовика, когда снова стало можно думать, я как раз и подумал. Подумал: просто совпадение. Случайность. Две. Две счастливые случайности. Меня вытащили тогда и вытащили сейчас.

И луна здесь совершенно не при делах. Потому что, ведь если при делах, значит, кто-то идет за нами по пятам в лютые морозные ночи, когда на небе висит огромная, страшная и желтомордая.

А если так, я бы совершенно не хотел об этом помнить.

лето. Ксения Буржская. Наташенька и огонь

– Наташенька, Наташенька, – шепчет он. И руки свои липкие протягивает.

– Ты выпил, леший? – спрашивает она. В маленькое окошечко видны только круглые локти и недовольный рот.

– Выпил маленько! – Виталик сует в окошко большую мозолистую руку, но Наташа отстраняется. – Праздник же, – виновато говорит он.

Наташенька дуется.

– Ты мне обещал, – говорит она. – Зимой еще.

– Мм?

– Ты говорил: вот будет лето, я тебе бизнес подарю. Ларек открою. А ты будешь жить, Наташа, радостно и смотреть в окно, а не в эту вот… щель. – Наташа отталкивает его руку, и та замирает по ту сторону окошка.

– Так я открою. Открою, Наташ.

– Ой, да иди в жопу, а. Мне поссать пора. – И окошко захлопывается.

Наташа встает – колени от долгого сидения даже скрипят, с трудом протискивается между прилавком и всякими коробками с товаром, плечом толкает скрипящую дверцу сзади, та с размахом распахивается и громко бьет железом по железу.

Наташа обходит ларек и, не глядя на Виталика, устремляется в сторону продуктового. На нем вывеска: «Ирина». Половина букв не горит, надо лампочки поменять, поэтому выглядит как «И. на».

На Наташе короткая синяя джинсовка, красный топ с вышивкой, короткая джинсовая юбка и белые кроссовки.

Виталик поправляет кепку, устремляется за ней.

– Эй, ну чего ты, – говорит он и цепляет ее за плечо. – Ну чё ты, чё ты?

Наташа оборачивается. Лошадиный хвост белых, свежеокрашенных волос обнимает ее левое плечо.

– Мне вон даже ссать противно в магазе, названном именем твоей бывшей, – обиженно говорит она. – Чем я хуже-то?

– Ты ваще лучшая, – говорит Виталик и притягивает ее к себе. От него пахнет водкой и одеколоном.

Наташа утыкается носом в его щетинистую шею.

На нем ужасная жилетка с карманами, из одного кармана особенно воняет бычками: он любит туда складывать, чтобы потом, когда сиги кончатся, еще бычки посмолить. Наташу это ужасно бесит – он вроде не бедный, чтобы вот так. Виталик ей на это говорит, что потому она и не бизнесмен, а он да.

– Я с Игорем перетру, – говорит он ей.

– Ну пойду тогда поссу, – кивает она.

– На Ивана Купалу придешь? – кричит он ей вслед.

– Сначала дела порешай, – отвечает Наташа спиной.

Виталик прыгает в тачку, заводится, падла, не с первого раза, едет в Гараж. Там уже дым коромыслом, пьют, толкают бильярдные шары и трут – громко, слов не разобрать. Виталик находит Игоря, тот в идиотском свитере с лошадьми, а, между прочим, июль, но ночи зябкие.

– Слышь, почем твой ларек на Фрунзе, я хочу его купить, – закидывает удочку Виталик.

– Не интересно, – отмахивается Игорь и перекидывает кий через ладонь.

Виталик подходит с подветренной, начинает немного бычить:

– Как чела тебя прошу, давай мирно. Мне этот ларь нужен.

Игорь смотрит на него невежливо, но не враждебно.

– Друг, ну представь, я прихожу и говорю: продай мне свою «Иринку». А ты чё?

– «Иринку» не могу, это мое основное дело. Но мне ларек потому и нужен, Наташку бесит «Ирина».

– Чё? Ты всерьез, что ли, из-за этого? Так поменяй название.

– Не могу название. Это бренд.

– Чё это?

– Ну короче, продашь или нет?

– Или бабу поменяй.

Виталик уходит расстроенный. Надо бы вломить этому Игорю арматурой, да у него временно ресурсов нет – за ним и так менты приглядывают.

Какой-то из ближайших вечеров – Иван Купала. Виталик до конца не уверен, что это за праздник, зачем прыгать через костер и почему нужно искать папоротник, но он подъезжает к ларьку накануне, достает лом с заднего сиденья и под одной отколупывает буквы под звонкий Наташкин крик.

– Ты чё, совсе-е-е-ем? – орет Наташка, а Виталик молча сбрасывает вниз «р», «а» и «ё», а «к» чуть Наташку не прибивает.

Потом берет аэрозольную краску (Наташка хватает его за рукав и виснет на нем, но Виталик ее отбрасывает на капот своей «девятки») и пишет прямо по канту ларька: Н А Т А Ш Е Н Ь К А.

– Все, – говорит он, закончив писанину, – теперь это твой ларек.

– Правда, что ли? – спрашивает она. – Ты правда купил его, и я могу больше не работать?

– Можешь, – говорит Виталик, но как-то не очень уверенно. – Но не сразу. Надо ж тебе замену найти.

Наташа кивает, она очень рада, елки-палки, наконец-то дельный мужик. Будет ее третьим мужем, она надеется, что последним.

В пролесок у реки в ночь Ивана Купалы Наташа с Виталиком идут вместе.

Он держит ее за руку, кожа шершавая. Футболка со стоячим воротничком. На ней написано «Лакоста».

Впереди в частоколе из черных стволов и ярко-синего неба горит оранжевый треугольник огня.

– Будешь прыгать? – спрашивает Виталик, но Наташа мотает головой: боится подпалить лошадиный хвост.

– А я попробую, – и Виталик сует ей трубу и торбу. – На, подержи.

– Жопу не подпали, – напутствует его Наташенька и сразу же вспоминает, что ей не нужно теперь работать в ларьке, ну разве что какое-то время, самое небольшое.

Виталик неуклюже прыгнул, чиркнул носом ботинка землю и растворился с другой стороны, как будто огонь прибрал его с лица земли. Наташа хотела искать его, но тут и конкурсы начались. «Кто папоротник найдет, тому счастье будет и справедливость», – сказала бабка какая-то беззубая и в платке. И Наташка пошла в лес с остальными девками. Сначала они шли и просто прихлебывали, бутылочек вроде было несколько, и все почему-то вспотевшие. Почему-то в таких анимациях, думала с досадой Наташка, только девки участвуют вечно, хотя, поди, за мужиками сюда и пришли. В груди у Наташи стало тепло, как водки выпила, от мысли, что хотя бы этой проблемы у нее уже нет. Немного бесило шляться по лесу с трубой и торбой, но можно было и потерпеть.

Задумавшись про все это, Наташа не заметила, как отстала и пошла, как казалось, на его голос. В ельнике мелькнуло что-то и тут же погасло, как ни светила она фонариком своего телефона. Еще два шага – и перед ней из тени вышла лисица. Наташа вздрогнула: как-то ее пытались задрать собаки. Но взгляд у этой был не собачий – не завистливый, но и не злой.

– Пых, – сказала лиса. – Пых, пых, пых.

Наташа почувствовала, как у нее во лбу вырастает пульсирующий третий глаз – где-то между лбом и сознанием, даруя способность увидеть то, что скрыто под покрывалом ночи.

– Ты ищешь истину, которой уже владеешь, – сказала лиса. – Эта ночь лишь напоминание о том, что всё тайное однажды становится явным.

Наутро башка гудела как колокол. Третий глаз гноился – наверное, в этом дело. Сначала пришел Игорь и спросил, дескать, что за дела, но невежливо. Наташка закинулась цитрамоном и невежливо указала,

– Он же вообще-то купил мне этот ларек, – вдруг просияла Наташа. – Он потому его так и назвал, что вон там у него «Ирина» дурацкая, а тут «Наташенька», это я.

Головка от того самого, невежливо ответил Игорь, ничего я ему не продавал. Работай как работала, курица.

И засмеялся койотом. Наташка слышала, что есть такие животные, наверное, они как лисицы.

Ах ты оболочка, которая дает нам защиту от беременностей, невежливо вскричала Наташа, будет тебе Иван Купала.

Виталик пришел вечером и сунулся в окошко весь. Морда была побитая, но почти целая.

Глаза на месте, нос на месте, даже зубы в количествах.

– Детка, ну… – начал было Виталик, но, увидев злобные три глаза, осекся.

Наташа вышла из ларька, зная, что этот не отстанет, и гордой походкой пошла в сторону «Ирины».

Виталик ее догнал (на это и расчет).

– А давай мы знаешь что! – довольно выдал Виталик. – Мы ему этот ларек спалим к херам. Чтоб не мудился.

– Идиот, что ли, – сказала Наташа и покачала головой. – Уйди с дороги.

– Пых, – услышала она за спиной.

Игорь мудохал Виталика совсем немного, почти без души, устало, потом пацаны приехали и подожгли «Ирину». Та полыхала сильно. Ирина Сергевна приехала собственной персоной на тачке и села рядом с Наташкой на столбиках от остановки.

– Чё за нахуй, бля, – сказала Ирина Сергевна, подсобрав кардиган, перед тем как сесть.

А Наташка протянула ей железную банку с «Трофи»:

– Будете?

Немножечко выпили.

Когда пожарные заливали все это водой, постоянно мигала «И» или это отблески были, Наташка так и не поняла. Продуктовый быстро не сдался, выгорела половина.

Зато «Наташенька» вспыхнула как спичка. Вспыхнула и погасла. Остался железный остов, след от черного языка, «пых» и «нька» – черной аэрозолью.

ночь. Анна Шипилова. Йоль, Илья и Ариэль

Так поздно в метро Маша еще не была. Отдаленный гул поезда перерастает в вой, людей на станции совсем немного, и скрежет тормозов звучит резче обычного. Насти среди выходящих пассажиров нет. Один поезд, второй, третий. Зачем она согласилась на эту ночную сходку? Кроме Насти, она в реале не знает никого, а та знакома почти со всеми. Маша в третий раз достает новую раскладушку, которую ей подарили на день рождения, – ни одной палки. Убрав телефон, она снова открывает книгу, с минуту читает и понимает, что страница не та. Перелистывает, но сосредоточиться все равно не получается. А если Настя не приедет, как тогда вернуться домой?

Настя появляется со спины, хватает за плечи, клюет в щеку. Она прижимается губами к Машиному уху, пытаясь перекричать поезд:

– Я была в выхи на игре, и мы заблудились в лесу. Топали семь километров от станции. Пошли, там уже все ждут. – Она тянет Машу к эскалаторам. – На игру мы не заявились, чтобы взнос не платить. Надо было добраться до роханского замка, там главная битва была, ну и затесаться к людям, а там уже среди своих не разобрать.

Маша с восхищением рассматривает Настю: зеленое пальто с вышитым орнаментом на рукавах, высокие коричневые сапоги на шнуровке, в длинных распущенных волосах сверкают серьги-перья, позвякивающий рюкзак весь в значках и брелоках.

– А сейчас что будет? Как вообще сходки обычно проходят?

Настя пожимает плечами.

– Да по-разному. Бывает скучно, если спорить начинают о политике, кто виноват, эльфы или гномы, кто круче из людей… Но сегодня Йоль, должно быть весело!

В вестибюле их ждет компания одетых в плащи девушек и молодых парней – у одного из рюкзака торчит меч, другой с луком и стрелами на перевязи, – Настя по очереди обнимается со всеми. На них косятся проходящие через турникеты цивилы – кто с недоумением, кто с насмешкой, тетка в будке смотрит с опаской, два мента – с явным презрением; встретив взгляд одного из них, Маша прячется за спиной у Насти.

– Илья. – Худой парень немного старше Маши кивает ей. – Ты с форума? Какой у тебя ник?

– Ариэль, – тихо отвечает Маша, и девушки хихикают.

– Так, ну вроде все пришли, можно выдвигаться.

– Ток в магаз сначала, – говорит высокий длинноволосый эльф-лучник. – Надо взять чем согреваться.

Девушки снова хихикают.

По дороге Настя продолжает рассказывать – уже всем:

– Ну и тут эти лохи-эльфы, лучники, смотрю, прутся. Захотелось у них отобрать что-нибудь, всяких артефактов и ништяков. С ними пара мечников. Мы за дерево спрятались, а когда они подошли, мы выскочили и раздали им люлей. Они испугались, конечно, почти все убежали, эльфы вообще дивные.

Илья идет позади них и на этих словах хмыкает и говорит вполголоса:

– Эльфы так себя никогда не ведут.

– И тут подошел их главный, король Трандуил, на понтах такой, и наехал: вы кто такие, не по канону, оружие недопустимое, в списках вы есть вообще, взнос сдавали? Хотели ему тоже зарядить, но я вспомнила, что на форуме он админ и вообще мастер игры, будет срач еще потом.

Они останавливаются около «Продукты 24/7» – это последний магазин перед парком, внутри громко играет саундтрек из «Бумера». Настя говорит:

– У меня с собой. – Повернувшись к Маше, она добавляет вполголоса: – Отец все равно не заметит, решит, что выпил уже, он постоянно забывает. Новости все время смотрит – как у него мозги еще не спеклись.

Настя и Маша остаются на улице, а две хихикающие девушки и парни – Илья, эльф-лучник и широкоплечий парень в косухе, джинсах и с мечом – заходят в магазин, обсуждая, сколько взять водки, а сколько вина девушкам.

– Что ты родителям сказала, чтобы отпустили?

– Да я не спрашиваю, – отмахивается Настя, – я сильная и независимая женщина. – Она смеется. – Предки думают, наверное, что я у ба, а ба думает, что я дома.

Две девушки, одна яркая и размалеванная, другая простая и скромная, стоят около автобусной остановки. Последний автобус уехал в десять. Понаблюдав немного и убедившись, что они одни, он подходит и спрашивает:

– Девушки, не замерзли тут стоять? Вас подвезти домой? Где вы живете?

Скромная открывает рот, разбитная ее одергивает.

– Нет, нам не надо.

Заметив краем глаза, что к ним кто-то направляется, он резко разворачивается и уходит к ларькам.

– Стремный какой-то мужик, – Маша поворачивается к подошедшему Илье.

– Ты чего, испугалась? – Настя смеется, приобнимает ее. – Дрожишь, что ли? Да денег просто хочет заработать, у меня предок тоже бомбит иногда по ночам.

На пути в парк одна из хихикающих девушек вкрадчиво спрашивает Машу:

– А что за имя такое – Ариэль? Это из мультика?

– Нет, это я придумала, – отвечает Маша. – Оно такое светлое, воздушное…

– Ага, и чистое! Как порошок! – смеется вторая девушка и тыкает ее локтем. – Тетя Ася приехала!

Маша сбивается с шага и отстает от них. Настя берет ее за руку.

– Пришлось идти в мертвятник, – она громко продолжает свой рассказ, – хотя нас не убили, но там были уже и Торин, и Фарамир, и Витя с физфака, забыла его ник, и там даже было веселее, чем на игре, мы с Нимродель спели пару песен «Мельницы», парни на гитаре играли…

– А там дюраль был разрешен? – спрашивает ее парень с мечом. – Я Элронд, кстати.

– Нет, по их правилам были только текстолитовые мечи и деревянные…

– Я как-то у бати в гараже нашел лист кровельного железа и согнул… – увлеченно начинает Элронд.

Настя смеется, не давая ему договорить, но смотрит с интересом. Она отпускает Машин локоть и едва заметно толкает ее вперед.

Маша вполуха слушает их диалог и оглядывается по сторонам: в парке ночью она тоже впервые. Они сошли с дороги, тропинка, пересекающая подтаявшие лыжни, уводит в лес. Вокруг так тихо, их разговоры, наверное, единственные звуки на несколько километров вокруг. Маша тянется за телефоном, но, если написать родителям сейчас, ее больше никогда никуда не отпустят.

– Где?

– Ну тут, на Мандосе, в Царицыно то есть. – Он с недоумением смотрит на нее. – Ты тут что, реально в первый раз? Мандос – это владыка царства мертвых, ну и тут как бы его чертоги. Сначала был Эгл, ну то есть Эгладор, но сейчас он испортился, там бухают только, не подраться, есть еще Аэр в Филях, Айзенгард на «Бабушкинской», Валинор на Петрашке… Я там раньше тусовался, а потом началась учеба, и теперь у меня по всем предметам завал.

– А где ты учишься? – спрашивает Маша. – Мне поступать в следующем году.

– Я на историческом в МГУ, – отвечает Илья. – Хотел на филфак, но по баллам не прошел, а на истфаке был добор, и родаки сказали туда подавать, чтобы в армию не забрили. – Он пожимает плечами. – В следующем году переведусь. О, вот и замок, пришли.

– Я замки до этого только видела издалека, – шепчет Маша.

Из тьмы проступают развалины башен, высокие готические арки. Внутри еще темнее и тянет сыростью – Илья подсвечивает фонариком снег под ногами, подает Маше руку, она принимает ее и шагает в проем.

Этот парк он знает с детства, здесь отец учил его ходить на лыжах, вон с той горки он катался на санках и врезался в дерево, получив первый сотряс, около дворца играл в волейбол, прогуливая занятия в техникуме, и здесь же познакомился с первой женой. Она была в компании с подругами, выглядела скромнее всех, еле удалось заговорить. Ему всегда нравились такие, скромные, они не дерутся, не орут, не говорят без остановки так, что не заткнуть, не ржут как лошади, не требуют ничего и уж тем более не ставят ультиматумы: «Если мы не начнем жить настоящей супружеской жизнью, я с тобой разведусь».

Он наблюдает за девочками: две держатся вместе, другие две уже размагнитились, одна ушла вперед с парнем, другая отстала. У метро она ему понравилась больше всех, такая же скромная, как его первая жена. Вторая может и кричать, и драться, а эта как кролик.

Водку и вино разливают в пластиковые стаканчики, все чокаются. У Ильи в руках два стаканчика, один из них он выливает на землю. Настя недовольно спрашивает:

– Э-э-э, куда?

– Это духам, в честь праздника.

Элронд и лучник разламывают ногами толстую сухую ветку на несколько частей, ставят их шалашом, кладут внутрь какие-то обертки, обрывки бумаги и картона и поджигают. Настя раздувает огонь. Хихикающие девушки – Маша слышит, как их называют Гвиневра и Арвен, – садятся на груду кирпичей около костра, лучник устраивается рядом, достает мандолину и, неуверенно пощипывая струны, поет: «О Элберет Гилтониэль, что видит все мои пути… в темнице ночи, в черной мгле… надеждой ясною свети…» Элронд достает двуручный дюралевый меч, делает пару выпадов, разогреваясь.

– Ну что, файт? – предлагает он Илье.

Илья достает перемотанный скотчем кусок лыжи с перекладиной.

– Я с тренировочным сегодня.

Элронд первым же ударом выбивает деревяшку из его рук. Настя улыбается в ответ на его шутливый поклон. Илья лезет в сугроб, достает меч, долго отряхивает, не поднимая головы. Маша подходит к Илье, спрашивает:

– А ты сам его сделал?

Он кивает.

– А меня можешь научить? Я хочу поехать на игры весной.

– Девушкам это не нужно, ты можешь быть лекарем, залечивать зельями или готовить для воинов, – отвечает Илья и убирает меч в рюкзак.

Элронд подливает себе водки.

– Надо еще за ветками сходить, – говорит ему Илья, но он усмехается и привлекает к себе Настю.

– А нам и так тепло, да, Лориэн?

– Пойдем вместе? – предлагает Маша.

– Далеко не уходите, а то вас заберет Дикая Охота, – смеется Элронд вслед. – Красавица, он тебя не защитит!

Сегодня у него отсыпной после суток в аварийке – смена выдалась тяжелая, перед Новым годом всегда так, хорошо хоть, что в сам праздник не его дежурство. Под конец он качался, как пьяный, и мечтал только где-нибудь притулиться и заснуть, и чтобы не звонил телефон. Мать на ужин жарит котлеты, запах разносится по всей квартире. Он встает, в коридоре пару раз подтягивается на турнике, тот скрипит – еще дед прибивал, – но выдерживает. Мать шаркает тапочками по линолеуму, ставит ему тарелку жиденького супа: вроде щи, а вроде и рассольник. Он бухает ложку сметаны и начинает есть, как вдруг мать бьет его полотенцем – забыл помолиться. Он опускает голову, складывает ладони. На второе котлеты – такие вкусные умеет делать только мать, ни обе бывшие жены, ни все его случайные бабы на такое не были способны. Он разламывает котлету вилкой, выедает сочную сердцевину, потом корочку, промакивает тарелку кусочком хлеба. Мать сидит рядом на табуретке и теребит край закинутого на плечо полотенца, глядя в телевизор: новости, потом ее любимый аргентинский сериал – «Я не твоя собственность!», «Ты меня предал! Я застала тебя с другой женщиной!». Он отодвигает тарелку.

– Поставь чаю.

Газ под чайником зажигается не сразу. Выковыривая из зубов лук и мясные жилки, он берет конфету из вазочки, вполоборота досматривает серию: «Официально я не разведен, так что дело может дойти до суда», «Представляешь нас на скамье подсудимых?» Когда герои целуются, мать отвлекается от мытья посуды, а он отворачивается, странно смотреть с ней такое.

– Я пойду пройдусь.

Мать кивает. Начинается следующая серия, в заставке герои бегут по песку и целуются в лодке на фоне заката.

Спустившись к машине, он достает из багажника рабочие перчатки и мажет номера грязью. Руки дрожат – у него хорошее предчувствие, что сегодня все получится, а не порожняк, как в последние несколько ночей. Подъехав к метро, он паркуется неподалеку от гаражей за магазином и ждет.

– А ты знаешь, что Толкин писал «Властелина колец» во время Второй мировой войны?

Илья с Машей уходят все дальше от компании в поисках сухих веток. Небо светлое – над лесом висит половинка луны, но звезд не видно.

Не дожидаясь Машиного ответа, Илья продолжает:

– Он участвовал в Первой мировой в битве при Сомме, одной из самых больших битв в той войне, там впервые применили танки. А на другой стороне был Гитлер. То есть Толкин мог бы убить Гитлера еще в 1916 году, представляешь? И не было бы Второй мировой, и его сыновья бы…

Маша останавливается у поваленной ели, снимает перчатку и проводит рукой по чешуйкам коры, на пальцах остается темный след. Илья, увлеченный рассказом, идет дальше.

– И в той же битве участвовали еще Клайв Льюис, и Алан Милн, и дед Питера Джексона…

Взявшись за ветку двумя руками, Маша тянет ее на себя, раскачивает, но та не поддается.

Илья, подобрав тонкий длинный прут, несколько раз широким взмахом рассекает воздух, наслаждаясь звуком.

– А если бы их убили, то не было бы ни «Хроник Нарнии», ни «Винни-Пуха», ни «Властелина колец»…

Он ступает по проталинам, чтобы не хрустеть подтаявшим настом. Выжидает пару секунд в тени огромной старой липы. Дрожь в руках утихает, кончики пальцев наливаются теплом. Уши слегка закладывает, он открывает рот, видит в лунном свете облачко пара перед носом и приседает.

Маша замирает и оглядывается.

– Хотя фильмы я не люблю, там все порезали и извратили… Гэндальф долго искал информацию о кольце, а в фильме – будто пару дней прошло…

Чем ближе голос, тем сильнее у него сводит живот, и тепло опускается вниз, к паху, он чувствует позыв отлить. Ботан подходит к его девочке, несколькими неуклюжими рывками помогает отломить толстую ветку, и они уходят в сторону костра, откуда слышны пение и смех. Он наконец выдыхает, расстегивает штаны, на снег падают две-три капли, сколько он ни напрягается. Сплевывает горьким – слюна оставляет на снегу запятую. Он подбирает черную шерстяную перчатку, которую его девочка выронила, когда возилась с веткой, и принюхивается: духи, цветочные и сладкие, только что распечатанное мыло, материн крем для рук. Очень чистый запах, очень хороший. Именно так и должна пахнуть его девочка.

– Выпьем за наших прекрасных дам! – Элронд стоит покачиваясь, пьет уже из горла. – Чтобы всегда было «дам»!

Илья, недовольно поглядывая на него, подкладывает ветки в затухающий костер. Присев на корточки, Маша протягивает замерзшие руки к самому пламени. Гвиневра, с длинными черными волосами и густо подведенными глазами, целует эльфа-лучника, Арвен допивает вино из стаканчика и поднимает взгляд на Илью.

– Есть еще?

Илья шарит в пакетах, вынимает пустые бутылки и качает головой.

– Что-то не разгорается, – вздыхает Маша.

Элронд достает из рюкзака наполовину пустую бутылку жидкости для розжига и выливает ее в костер, пламя мгновенно взвивается на пару метров, и все, кроме Элронда, делают шаг назад. Он кидает в огонь пустую бутылку и несильно бьет Илью в плечо кулаком.

– Чё, слабо прыгнуть? – Он кивает на костер.

Настя улыбается из-за его плеча.

– Мне не слабо!

Илья пожимает плечами, щурясь, смотрит в огонь. Элронд отдает водку Насте, отходит на три шага, разбегается и прыгает, высоко задирая ноги. Пламя облизывает кончики его длинных волос. Приземлившись, он скользит «казаками» по кирпичам и земле, тормозит руками. Настя кричит и смеется, Элронд, улыбаясь, забирает у нее бутылку, целует. Настя снимает пальто, отходит подальше, тоже разбегается и прыгает.

Маша всматривается в огонь, искры разлетаются, она следит за одной и переводит взгляд на кирпичную стену. Тени отделяются от людей, изменяются. Пока Элронд, покачиваясь, распевает «И треснул мир напополам, дымит разло-о-о-ом», его подстриженная под ноль тень в каске и бронежилете и с автоматом куда-то бежит, слева от нее взметается земля – взрыв, догадывается Маша, – и тень, упав ничком, замирает. Раздается голос Ильи, и его тень, в костюме, поправляя галстук, встает из-за большого стола и в нацеленные на нее микрофоны что-то зачитывает с листка – ее стирают вспышки фотокамер: костер начинает стрелять, и все снова отшатываются. Маша делает глоток из своего стаканчика, голова у нее кружится, и она закрывает глаза.

– Когда Толкина спросили, имел ли он в виду под Мордором СССР, он ответил, что имел в виду Кембридж. Он же преподавал в Оксфорде, и между ними было соперничество…

– О, какой ты теплый, можно я об тебя погреюсь, а то я так замерзла?

Открыв глаза, Маша видит, что Арвен положила ладонь на руку Ильи, а Настя садится к Элронду на колени, он теряет равновесие и падает вместе с ней, сшибая пакеты с бутылками.

Звон стекла и женский визг. Парни пытаются поднять рокера в косухе – бесполезно, он-то знает, отец тоже вмиг отключался посреди застолья, а наутро ничего не помнил. Поняв, что ничего не получится, они оттаскивают тело от костра, и одна из девок подкладывает ему под голову рюкзак.

Тень Арвен превращается в змею и обвивается вокруг Ильи. Его тень поднимает правую руку – но кисти нет. Свою тень Маша разглядеть не может, она все время ускользает, прячется в рельефе стен.

– Некоторые мужики совсем не умеют пить. – Настя садится рядом с Машей. – А ты чего тут одна сидишь? Понравился Илюха? А эта лохушка его отбивает, смотри. – Она показывает на Арвен. – Ты давай не сиди, а то девственницей на всю жизнь останешься.

Маша пожимает плечами.

– Я пойду отойду, подержи пока мой бокал. – Настя отдает Маше стаканчик. – Только не пей, – усмехается она.

Маша смотрит на стаканчики, не понимая, какой из них Настин. Куда бы их поставить? Она озирается и встречает насмешливый взгляд Арвен. Элронд, лежавший без движения все это время, вдруг резко поднимается на ноги и, толкнув Арвен, идет на Илью:

– Э-э-э-э! Ты чё с моей девушкой, совсем берега попутал…

Одной рукой он хватает Илью за шею, кулаком другой бьет его по лицу. Илья, согнувшись, делает подсечку, и они оба падают. Арвен вскрикивает, Маша, попятившись, спотыкается о меч Элронда, поднимает его и выбегает из развалин.

Пройдя метров пятьдесят, она уже не видит дерущихся, только слышит хрипы и рев. Почему Элронд набросился на Илью? Маша прислушивается: Арвен и Гвиневра кричат, эльф-лучник, похоже, пытается разнять Элронда и Илью. Меч оттягивает ее запястье, Маша смотрит на него и вспоминает свой первый диалог на форуме. На вопрос Nasteen: «Почему Фродо не убил Горлума, когда мог?» – она тогда ответила: «Если бы он его убил, то кольцо бы не упало в Мордор и зло победило».

Он идет за размалеванной – девка отходит подальше, присаживается, – он совсем близко, чувствует запах мочи, натягивает шапку до подбородка. Он ее не выбирал, он даже ее не хочет, но она сама вышла прямо к нему. Слюна собирается во рту, уши закладывает. Девка вдруг встает, поворачивается, но он зажимает ей рот рукой, а другой бьет в живот. Намотав ее волосы на кулак, он тащит ее к припаркованной машине.

От лунного блеска наст выглядит более скользким, Маша ступает осторожно, всматриваясь в лес в той стороне, куда, она чувствует, пошла Настя, и наконец различает удаляющуюся фигуру. Человек в черном волочит за собой кого-то – она узнает Настины сапоги – к виднеющимся сквозь деревья домам. Маша набирает в легкие воздуха и кричит:

– Сто-о-ойте! Отпусти-и-и-ите! На помо-о-ощь!

Но человек только ускоряет шаг, не оглядываясь. Маша бросается за ним, чуть не падает, перехватывает меч как палку, он тяжелый и мешает ей. У каждого игрока, вспоминает она, полтора хита: первый удар, попавший в цель, лишает одного хита, второй – убивает. Кроны деревьев смыкаются над ней, но луна светит так ярко, что Маша видит, как срезать, и за несколько секунд настигает человека в черном, толкает его, и он, поскользнувшись и выпустив воротник Настиного пальто, падает в снег. Неловко замахнувшись правой рукой, она хватает рукоять меча и левой со всей силы опускает его на голову в черной шапке. Потеряв равновесие, падает сама.

В следующую секунду она чувствует, как кто-то поднимает ее на ноги. Она стирает снег с глаз и видит перекошенное лицо Ильи. Он уже тянет за руку порывисто всхлипывающую Настю, и вдвоем они помогают ей встать. У нее почему-то спущены джинсы, а руки так сильно дрожат, что не получается застегнуть молнию и пуговицу, и Маша делает это за нее.

– Дай-ка, – Илья кивает на меч.

Маша качает головой, не отводя глаз от неподвижного тела.

– Ладно, тогда держи его наготове.

Кряхтя, Илья переворачивает человека, но тот не шевелится. Лицо скрыто шапкой с прорезями для глаз, и никто не решается ее трогать.

– Я услышал твой крик, – говорит Илья Маше, потом с возмущением поворачивается к Насте. – Этот урод тебя утащить хотел, почему ты не кричала?

Настя не отвечает, только мотает головой и закрывает лицо руками.

– Давайте вернемся к костру, – говорит Маша. – Там безопаснее.

Путь назад оказывается еще страшнее, и Маша до боли сжимает рукоять меча. Они поддерживают Настю под руки, но быстро идти она не может – поминутно останавливается, подвывая и трясясь. Илья впервые за всю ночь молчит.

У замка они слышат чужие голоса – громкие, мужские. Люди в форме заламывают Элронду руки, он кричит:

– Суки, я вас всех… – заваливается назад и падает.

Гвиневра, эльф-лучник и Арвен убегают в темноту за развалинами.

– Там мой рюкзак… – шепчет Маша.

– Валим, – коротко говорит Илья.

Они наугад бегут через лес, Илья все время ждет, что его схватят за капюшон, Настя спотыкается и то и дело проваливается, Маша начинает задыхаться, но через несколько минут среди деревьев проглядывает светящаяся красная «М». Они протискиваются мимо милиционера, закрывающего последнюю дверь, Илья перемахивает через турникет, помогает Насте и Маше, вслед им что-то кричит женщина из будки.

Они слетают вниз по ступеням и заскакивают в крайний вагон пустого поезда. Маша успевает посмотреть на часы: ноль пятьдесят девять. Двери за ними закрываются, и, уезжая, они видят вбегающего на станцию милиционера. Поезд набирает ход, и они валятся на жесткую дерматиновую лавку. На них смотрят их грязные и мокрые отражения. У Ильи наливается синяк под глазом и из носа течет кровь. Настя все еще рыдает. Машу начинает трясти.

– Как я в таком виде вернусь домой? – говорит она. – Мама

Илья поворачивается к ней и спрашивает:

– Можно тебя поцеловать?

Даже когда он касается ее губ своими, она не выпускает меч.

день. Евгения Некрасова. Медведица и Последний день зверёв

Рабочий день Насти высекся хорошо. Прошел без больших и крохотных бед. Никто из соцеховиков не заснул за смену, не загубил полена, не сломал ни одного изделия. Никого не выпороли. Сама Настя затопóрила восемнадцать надежных плошек, двадцать семь уверенных ложек, украсила их ясными орнаментами и узорами. Древесине не за что было на Настю и других жаловаться.

Медведица – мастерица,

Этим днем заводская царица.

Она попрощалась с Милой на площади, та побежала на сватовство средней из трех средних сестер, запрыгала на четырех по проспекту, ее уши торчали прямо в небо через прорези в шапке. Настя удивлялась тому, что уши у Милы и других зайчих и зайцев были длиннющи и нежны, но держались как деревянные, всегда готовые услышать опасность. Правда, Мила ее пропускала. Вот сейчас на нее рыкнула лисица в цветастом пуховике, Мила неспециально напрыгнула на нее левой частью своего тела в исплатанной фуфайке. Та была набита соломой давно, в плечах и на спине под серой холщовой тканью собрались комки сухой травы. Пуховик этой лисицы, как и других богатых лисиц, наполняли перьями. Бедствующие гуси выщипывали себя или собирали пух своих меняющих оперение детей. Медведица остановилась, подождала, чем разовьется лисья-Милина ситуация, но зайчиха тут, вдохнув угрозу, унеслась вперед, подпрыгивая высоко к скрывающемуся от зверёв солнцу. Хороший день, подумала Настя. Шептали, что лисицы до сих пор могли есть зайцев, и медведи тоже могли. И все до сих пор могли есть друг друга. Медведица интересовалась многим, о чем не говорили открыто, но мечтала вот такое считать ересью, как от всех и хотели.

Зима обтаяла, обвалилась, жила неприличной недовесной. Это погода Тридесятого царства, объяснила трехлапая Марина-соработница, тоже медведица. Снег полностью впитался в землю. Обнажилась старая зеленоватая трава. Но Насте нравилось. Может, получится обмануть свою тушу: раз зимы нет, то и спать расхочется.

От Недосыпы и скромного едания Настя чувствовала себя как обглоданная, но тяжелая туша в шерстяном мешке. На животе, шее и в подмышках шкура висела. А сверху болтались рубашка, сарафан, фуфайка, и даже сапоги гуляли на тощающих лапах. Насте бывало самой от себя мерзко, но она так уставала, что думала про это все редко. Она нормально зарабатывала на заводе, но собирала фарфоровые фигурки людёв и всякие другие дорогие про людёв артефакты. Читать не любила, но для человечьих книг выучилась складывать буквы. Вера в существование людёв тоже считалась ересью, но остатки их жизни открыто продавались в пыльных лавках, а всезвериное обсуждение человедиц и человедов, ученья про них, записывание про них мыслей считались нежелательными.

Настя тратила почти все, что зарабатывала, на людёв. Даже она иногда готова была признать, что они ненастоящие, придуманные, сказочные. Получалось, она отдавала все поступающие за ейную работу деньги за сказку. Но от такой мысли Насте нравилось собирать предметы и истории про людёв еще больше. Мать Насти говорила: вот же проклятые, никогда не жили, а дочь забрали.

Человедицы и человедцы,

Людёвы!

Даже если вы придумка,

А я придурка,

Обнимаю вас всех.

День длился. Вроде как ему оставалось еще час-полтора до сегодняшней смерти, но волчья шкура уже начала заползать на небо. Настя решила скосолапить через лесок, за которым начинался ее берложий район. Тут сегодня никто не гулял, хотя малолесок любили разные звери для прогулок со зверятами, старозвери, спортивные стаи и отдельные спортивные звери. Настя перебирала зимними сапогами зеленоватую траву. Расстегнула фуфайку, потому что жарковило. Лес впереди разрывался глубоким и крупным, как гигантская незаселенная могила, оврагом. Настя решила не доходить до деревянного моста, а отправилась прямо на овраг, села на его окаемку, выбрав склон без кустов, свернулась в шерстяной мякиш и покатилась вниз, как игрушечная. На дне Настя распрямилась и разбросила лапы. Небо отсюда, снизу, выглядело еще приглушенней и дальше. Медведица села и увидела, что овраг наполнился темнотой и туманом. День отсюда уже вылез. Настя поболтала нижними лапами, решила, что вот бы так сидеть на дне оврага, и все. И она словно какая-то другая, отдельная медведица, которую все оставили в покое. Даже человедицы и человеды. Она вспомнила, что обещала завтра после работы прийти в материну берлогу печь грибные пироги. Старшая медведица будет грызть дочь за бессемейную жизнь, за страхозверину худобу, старый сарафан, околдованность людями, нежелание становиться первой мастерицей на заводе, а потом начальницей и тому прочее. Зато Мать даст с собой пирогов и на неделю-полторы еда будет. Может, даже шкура прекратит так висеть.

Настя встала на четвереньки. Мила права все же, что вот такая поза отчего-то самая удобная. Лбом медведица почуяла впереди движение и подняла бошку. Впереди, в темноте и тумане, к ней кто-то близился. Очертилось мохнатое тело – тоже на четвереньках. Настя быстро встала на две задние. Из тумана вышла медведица на четырех лапах. Пахло от нее сильной медведицей, похоже на Настин запах. Звередица была крупнее Насти, светлее окрасом и голая, без одежды. Она приблизилась к Насте поближе и сказала:

– Грядет последний день зверёв, и ты, медведица, должна их спасти.

Светло-бурая сказала это так спокойненько, что Настя застрашилась. Но подумала, что вот ее удача встретить безумную и голую медведицу в лесном овраге. Но спросила:

– А чего будет-то?

– Там увидишь.

– И когда?

– Скоро.

Настя подумала, что столь многие звери тронулись умом, когда началась война с морскими и ввели спячковые и бесспячковые сословия. Они всё еще длились, будто сидели тут всю жизнь. Настя вспомнила, что последний раз спала всю зиму в младших классах училища.

– А как погибнем-то?

– Как люди.

Настя захотела есть. И вдруг молвила:

– Да не было никаких людёв.

Светло-бурая тут поднялась с четверенек на задние лапы. Настя позавидовала сложению безумной медведицы. Тело той не вываливалось в боках и в животе, но и шерсть не висела на костях. Встречная вдруг потянула передними лапами на груди шкуру в разные стороны, та принялась расходиться занавесками. Из-под шерсти показывалось что-то гладкое и цвета костей. Настя вдруг осознала. Это она заснула, медвежья дура, в овраге. Так можно замерзнуть и умереть. Кажется, это ейный последний день. Надо просыпаться.

Что-то гладкое и отдельное принялось вылезать из светло-бурой шкуры, будто снимали пальто. Это были лысые лапы – одна, вторая, третья, четвертая, длиннее и тоньше, чем у зайцев. Потом появилась башка, спереди лысая, повыше и сзади со светло-бурыми волосами. Шкура медведицы сложилась на землю. Волосы у вылезшей были еще только под животом и под передними лапами. Над животом висели два безволосых мешка, каждый с пятнами-сосками. Перед медведицей стояла человедица.

Людёвы тоже вроде носили одежду, но иногда раздевались. Настя видела таких голых внутри книг, которые она не могла себе позволить купить. У Насти ругалось и дрыгалось сердце. Она вдохнула новый, неизвестный ей прежде – бруснично-волче-рыбный людёвый запах. Ощутила, что никакой это не сон. Почти-лысая просила:

– Спасешь?

– Да как? Я чего – медведица бесспячная, сонная, с завода. Недосыпа за мною ходит. И зверёв слишком много. Как их всех спасти?

– Спасай тем, что умеешь, и кого можешь.

Человедица вошла обратно, как в мешок, в шкуру, надела ее и ушла на четырех лапах в темность.

Настя тоже на четвереньках вышла из оврага. Этот день уже умер. В темноте добежала до своего квартала. В берлоге затопила печь – берлога остужалась даже без мороза, – переоделась в рубаху, теплые носки, влезла на белокаменную теплоту, накрылась одеялом.

Человедица из медведицы

Тоже мне, матрешка,

Напугала Настю очень,

Озадачила Настю сильно,

Ну ничего,

Настя тоже медведица,

Хоть под шкурой без человедицы,

Как-нибудь разберемся.

Сплю.

И захрапела.

Следующий день начался с весны, хотя шел январь.

Медведица по привычке аккуратно стругала ложки и плошки, украшала их узорами из засечек, но боялась думать про Человедицу из Медведицы, ее просьбу или чего-это-было-указ, боялась отвлекаться, нарубить не того. Звенели Настины монисты. В сон клонило особенно яро. По цеху ходила злая растрепанная Недосыпа и пела колыбельную. Некоторые звери слышали Недосыпу краем уха, видели краем глаза. Недосыпа пела:

Два десятка лап

Из полов растут

Обычные, лохматые,

Зверёв, а никаких-то там людёв.

Два десятка лап

К медведице тянутся,

К медведю тянутся.

Два десятка лап,

Как рыбы длинные,

За медведицу хватаются,

За медведя хватаются,

Тянут вниз,

Тянут вниз.

Баю-бай, баю-бай,

Медвежонок засыпай,

Не борись с природой,

Ложись ко мне в берлогу…

На обеде Мила спросила, чего с Настей такого. Та ела из своей же плошки своей же ложкой жучий суп и ответила, что совсем запутанная, выглядится и даже чувствуется все как весна, а спать охота до дурноты. Мила заказала кофию, подруге двойную порцию. Вся столовая была притоплена тоской неспячковых медведей и медведиц завода из-за ложной весны. Все пили кофий. Недосыпа бродила и по столовой. Ее чувствовали даже звери, не нуждающиеся в спячке. Они вели себя тихонько и кофе не заказывали, оставляли созаводским. Одна зайчиха-счетоводка попыталась, на нее тихонько зашипели. Даже Начальник-медведь Настиного цеха был рассеянно тревожен и не отправил высечь зайца-стажера, когда тот зазря пополам разломал полено. Медведица после смены спросила у Милы, сколько у той родственников. Зайчиха посчитала: мама, папа, трое старших, трое средних, четверо младших, дядя Игнат, тетя Серафима, дядя Леонид… Оказалось двадцать два из ближних, Настя обрадовалась, думала, что больше.

Дома с такой же тоскующей по сну Матерью Настя лепила большие грибные пироги. Сушеные с лета грибы размачивались, тушились с луком. Мать была обычной, говорила: слишком толсто раскатала, слишком тонко раскладала, слишком крупно постругала, муки пересыпала, куда ты вообще смотришь? Настя привыкла, она у матери давно не удалась. Она и правда отвлекалась от пирогов – думала-думала-думала-думала-думала и не придумала, как всех спасти. Тогда Настя решила посчитать, кого может спасти. Закрывая грибно-луковую начинку крышей из теста, медведица делала когтями засечки.

Мама, брат, его жена Ульяна,

Их сынок годоваленький,

Ульянкины родители богачи-снобы,

Но возьму их тоже,

Тетя Маша, дядя Андрей, две кузины,

Один двоюродный брат,

Тысячу лет как не общаемся,

Но и его надо брать.

Дядя Свят, тетя Ангелина,

Не родня, но хорошие друзья,

Их одинаковые дочки – Аля и Нина,

Лис дядя Савва в дырявых валенках,

Лисиха тетя Оля,

Их вредная кровинушка Арина,

Мила, ее двадцать два родных зайца:

Раз-два-три-четыре…

Это еще не все. Каждый со своими звериным нравом и каждодневностью. Как их спасти? Даже вместе не собрать. Она увидела, как засечка на пироге пульсирует, расходится надвое, оттуда вылезает заяц-с-медвежонкин-палец из теста, потом еще один из другой засечки, еще один из третьей. Зайцы повалили из всех засечек, второй выводок, третий. Мучные косые лазали по столу, дрыгали ушами и хвостами. Настя очнулась от легкого удара по носу. Подняла бошку. Хорошо, что припирожилась в самый центр каравая и вмятину легко загладить. И большая удача, что заснула не на работе. Мать ходила в погреб и, хорошо, не заметила. Настя засыпала на ходу до этого пару раз за свое существование. Такой проигрыш телу считался плохим знаком для неспячковых медведей. Означало, что они не способны на работу и вовсе на жизнь. Настя разозлилась, себя даже не может сберечь от Недосыпы. В овраге ейные, значит, были проделки.

Мама сказала, что Настя весь пирог исполосовала, сделала некрасивым. Зато он вместе с двумя кривоватыми, неудавшимися пирожатами отправился к медведице домой, а не на подарки родственникам или в подвал до праздников.

Медведица решила зажить как прежде. Она ходила на завод. Топорила ложки и плошки. Поглядывала на медведя Гену. Дома любовалась своими фарфоровыми человедицами и человедцами. Навещала маму в ее берлоге. Настя с Милой гуляли на каруселях, смотрели театр на площади, ходили в кинематограф. Медведица отгоняла от себя Недосыпу монистами и кофием. Три раза даже прокосолапила через овраг и никого не встретила. Все высекалось как обычно. Прошло две недели. И вдруг потрескалось.

Сначала медведица Фекла на производстве угодила себе щепой в глаз. Лекарь бобер Аркадий дерево достал, прописал капли, пообещал, что глаз снова станет зрячим летом. С кем не бывает, Настя решила. Через два дня из-за наглеющей зимней весны проснулся Сашенька, медвежонок Настиного Братца. Ползал, плакал, но не разбудил родителей. Настин Братец счастливо женился на медведице Ульяне из спячкового сословия и сам стал спать зимой. Семья Ульяны наняла не нуждающихся в спячке бобрих и зайчих. Они и услыхали, что Сашенька вернулся в явь. Приехала Настина мать, неспячковая, в отличие от свекров. Зверихи забрали Сашеньку на слуговую часть дома, кормили его кашей, поили отварами, укачивали обратно в сон. На третий день убаюкали, закутали, положили рядом с родителями. Мать Насти поглядела на храпящего сквозь зиму сына, чтобы погордиться, но вместо этого почуяла кислую-прекислую зависть, смешанную с сонливостью. Это все Недосыпа, подумала старшая медведица и укосолапила из богатого чужого дома. Настя не волновалась, она знала, что по городу проснулось несколько медвежат, двое слишком взрослых, их не удалось убаюкать обратно.

Дальше вот что высеклось. В окончании этой же недели Настя на заводе рубила. Тут Мила вдруг вцепилась ей в лапу неожиданно жесткими пальцами и глазами покатала вокруг. Медведица поглядела и решила, что во сне, потому то, что она увидела, было чудны́м, проклятым и неправильным. За своими столами спали и захрапывали посредине рабоче-топорного дня трехлапая Марина, Слава, Фекла с повязанным через правый глаз платком, красивый Гена, еще несколько медведей, даже обливальщик-лис Паша. А еще Начальник храпел, свалился на свою конторку. Мила и незаснувшие вскочили и принялись тихо будить зверёв. Настя тоже поднялась, как во сне, подошла к краснорубашному Гене, уснувшему на полу головой в корыте и с топором в обнимку. Медведица ласково погладила его плечо лапой, потом тихонько потрясла. Гена открыл залитые страхом глаза. Начальник пробудился сам минуты через четыре, когда все работали и делали вид, что не замечали.

На обеде трехлапая Марина плакала, твердила про Недосыпу, а Настя знала, что это скачет Последний день зверёв. После смены она прикосолапила домой так быстро, что день еще жил и лез через маленькое окно. Срезала через овраг, но даже не подумала про Человедицу из Медведицы. В берлоге не сняла городские сапоги, не стащила фуфайку, подошла к столу с фарфоровыми людями под стеклянным колпаком, подвинула осторожно стул к ней, села. Настю всегда успокаивало, отвлекало смотрение на них.

Человедица стоит на плечах,

вытянула ноги вверх, сама в майке

и обтягивающих штанах.

Берёзит.

Человедица на велосипеде.

Велосипедица.

Катится по траве.

Колеса сделаны тонко,

но все же не фарфоровыми кругами,

а полуовалом.

Человедец в желтом комбинезоне,

куртке, в капюшоне,

в сапогах, с коробом-кубом

за плечами…

Лосиха Вера с проходной,

трехлапая Марина,

Один ее сын,

Второй сожран войной,

Лис Паша

Пусть и поливает

Медведей холодной водой.

Пьющий молчун-шатун Слава,

Лисенок Сева на новенького,

Фекла медведица теперь-одноглазая,

Красивый Гена,

Сережа медведь, как я, обвислый…

Аист Евгений,

Совица Таисия,

Бобер Аркадий,

Еще раз-два-три-

Четыре-пять-шесть-

Семь-восемь-девять

Цеховых зверёв,

Среди них Начальник.

Василий, тетерев-антикварщик,

Архип, дрыщ и книголавщик,

Варвара, бобриха-мороженщина…

Архип, дрыщ и книголавщик!

На следующий день после смены Настя прикосолапила в скрюченный между шерстяно-дерматологической больницей и бывшей счетоводной гимназией переулок. Совсем рядом с центральной площадью, но будто в другом городе. Учебу из гимназии

Архип вроде как приходился зверёвскому миру медведем, но не походил не него. Выглядел как пес: медвеже-высокий, но сильно худой, но без вислой шкуры, то есть будто с рождения такой, некрасиво-прямолапый, полностью и в любое время года рыжий. Ни нагрудника, ни подшерстка, ни пятнышка. А еще он носил очки. За глаза его звали Собакой. Иногда скандальные покупатели ругались так на Архипа. Ему было начхать.

Настя думала, что Архип ей дает почитать без покупки редкие, дорогие, сложные, мелкобуквые книги про людёв из-за уважения к ейной невероятной страсти к людёвской культуре, что его восхищает то, как легко она перелезла через мощное бревно между училищными и гимназитскими зверями, бедными и богатыми, бесспячковыми и спячковыми. Чуялось, что это правда, но была добавка. Однажды Медведица копалась на людёвской полке в новом завозе, а Архип подошел и пригласил ее на кофий. Он всегда с ней говорил мало и только про книги, а тут целый кофий. Настя опустила уши. Ей не нравился Собака. Псов, хоть те тоже звери, остальные чего-то не любили. Собаки обитали отдельно в других, собачьих городах. Может, из-за родственности к волкам, те тоже жили своими стаями. Поговаривали, что Архип полусобака-полумедведь, такие пересплетения строго запрещены. Ну или он медведь совсем иноземной породы. Или больной. Настя считала, что просто некрасивый. Еще и в костюмчике буром с белой рубашкой. Она не знала, чего ответить на кофий, гулять с Архипом не желала. Боялась, что он не разрешит ей больше читать. Но пробубукала, что не ходит на встречи. Архип вроде понял и отошел.

Тут Насте было от себя неприятно. Она выставляла из себя оригинальную, но ей иногда снился, как и всем заводским зверихам, Гена – большой, толсто-красивый. Всегда в алой или зеленой рубахе, на широкой шее с ожерельем из колокольчиков за работой. Они не помогли ему давеча, но прежде он всегда ходил бодрый. Гена топорил грубо, делал угрюмые корыта и ванны, но зычно пел и забавил цех на обедах и даже на смене. Гена был страшно смелый, его пороли два раза за распространяемое веселье, а он не переставал. Гена много и часто мигал и медведицам, и зайчихам, и лисицам, и лосихам, и бобрихам, и совихам. Мигал и улыбался, а зверихи хихикали. Гена приглашал некоторых заводских медведиц гулять, Настю никогда. Она не умела хихикать. И плакала у себя на печи.

Медведицы сердце,

Как рана в перце,

Милый зверь не

Зовет гуляться,

Шерстяно обниматься.

Давеча она погладила Генину лапу своей и ничего не почуяла – может, позабыла от большого страха перед Последним днем зверёв, что она по этому медведю сохнет. А может, и не сохнет вовсе.

В лавку к Архипу после истории с кофием Настя долго не спускалась. Потом все же не выдержала, соскучилась по людёвскому чтенью. Прикосолапила, Собака ухом не повел. Только поздоровался. Как прежде, вежливо, сухо, без сердца. Медведица обрадовалась. Она часто просила Архипа найти ей специальные книги. Как людёвы одевались, в каких домах размещались. Сейчас, когда день еще жил, пришла в подвал и попросила что-то людёвское про спасенье. Раз ей явилась Человедица из Медведицы, то у людёв надо спрашивать. Архип поискал на полках, поискал в кладовых, посидел за столом, позакладывал бумажек и притащил ей тонкие и толстые книжечки.

В тонких пестрили редкий текст и большие картинки. Постепенные. Один человедец лежит на фоне речки, вода течет с него, второй к нему подходит. Садится рядом и жмет ему на грудь лапами, и стрелочки вверх-вниз. Дальше первый же человедец сидит и за ногу держится. Второй опять к нему подходит с палкой. Прикладывает к выпрямленной больной ноге палку. Обматывает их тряпкой белой. И круговые стрелочки. Снова начальный человедец идет по лесу… У них, что ли, человедиц не было? Человедца кусает небольшая змея (у зверёв гадов уважали, но они жили в своей части города, в этой показывались редко, так как передвигались ползаньем и другие звери, особенно медведи могли наступить на них), второй человедец снова подходит…

Следующая книга толстовала. Настя открыла на закладке, подготовленной Архипом, там рассказывали про человедца, который решил спасти всех зверёв (но только по две штуки от каждого народа) и немного людёв. И построил огромный деревянный корабль с крышкой. Потом пошел бесконечный дождь, все на земле потонули, кроме тех, кто забрался в ковчег. Картинки напечатали тоже. Настя посчитала в голове, сколько надо на такой ковчег дерева и времени. Выходило дорого и долго.

Настя листала книги и отдельные листы дальше. Пыталась высечь смысл. Отдельные твердые листы, снова с постепенными картинками, где второй человедец снова спасал первого. Первый все время калечился. Какой-то дурак. Много увидела книг для людёвских лекарей: наверное, человедцы и человедицы постоянно болели и поэтому в итоге умерли. Настя не лекарка, не знахарка. Так ей не спасти. Звери-покупатели и звери-зеваки уже поднялись из подвала. И день, видимо, давно умер. Медведица зевала. Не заснуть бы тут. Она глядела на красивые дуги кирпичного подвала. Архип тут и живет. За второй дугой комнатка за дверью. Букинист будто не замечал Медведицы, сидел за своим столом, занудновато и беззвучно листал бумажки. Настя подумала, что если бы захотела, то могла бы тут жить, в кирпичной берлоге, не в полуземляной-полудеревянной. Читала бы книги каждый день, может, даже на завод бы не ходила. Подумаешь, Собака. Сидели бы вот так тихонько.

Нет уж.

Самая красивая крупная книжка была с цветными листами. На них пропечатаны фотографии с деревянными фигурками разной методы. Потоньше работа, потолще. Два деревянных медведя, один из них похож на Гену, сидят напротив друг друга и рубят. Топорная тоже была. Часто раскрашенная. Человедцы, человедицы. Этот с самоваром, эта с птицей. Эту книжку Настя знала хорошо, листала не раз, в первый раз, когда увидала, чуть не задохнулась, получалось, людёвы зверям были родня из-за одинакого труда. Настя тогда плакала от счастья, сейчас глядела спокойно. Все равно необычайно – думала она. Архип заложил тонкими бумажками три страницы, на которых фотографии с разных сторон двух деревянных людёв, крупных как памятники. Не ясно, человедцы они или человедицы. На бошках длинная вьющаяся шерсть. За плечами крылья. Из этих картинок Настя еще давно узнала, что некоторые людёвы, которых называли анхелами, летали. В вытянутых руках у крылатых – инструменты, прям как у них в цеху.

Медведица впервые разглядела меленький текст и нагнулась к нему. Худая рыжая лапа протянула ей выпуклое стекло на ножке. Архип, значится, за Медведицей наблюдает. Настя поблагодарила. Внутри абзаца жила история. Медведица прочла ее и поняла, что наконец-то найдено. Она вскочила и побежала из подвала, забыв поблагодарить Собаку.

Жил-был человедец,

На всю деревню умелец,

Однажды через сон

Узнал он

Про последний день людёв.

Решил каждой человедице

И каждому человедцу

В деревне

Стопорить по

Оберегу

Из деревьев.

Чтобы всех спасти.

Обереги получилися

Чудесными

Крылатыми людёвами

В полный рост,

Спокойно сидящие,

Перед собой

Смотрящие,

Краской малеванные.

Всего триста двадцать четыре,

По количеству человедиц,

Человедцев и человежонков.

И натопорил.

Чем Медведица Настя слабее?

Только двое анхелов спаслось,

Попало в книгу.

Наверное, и поэтому людёвы

Не выжили.

Настя неслась через начало дня до завода. Она полночи на печи думала, как все стопорить.

До смены Настя не успела, на проходной скопилась очередина, лосиха Вера слишком ласково-медленно здоровалась, рассматривала морды зверёв, узнавала и пропускала. Медведица рубила, как всегда, ладно, но ее монисто звенело по-новому, нетерпеливо, отчаянно. На ейное поведение оглядывались цеховые звери. Начальник ходил мимо и вовсе смотрел на Настю свирепо. Мила спросила движением морды – чего такое? Настя мотнула башкой – мол, ничего. Медведица нагнала Славу только в столовой, прокосолапила впервые мимо Гены без боли – ни одна занозинка в сердце не дрыгнулась. Зато Гена охотно на Настю поглядел.

Слава пугал многих, он ел один. Медведица приставила короткую лавку, уселась рядом и начала рассказывать. Слава жевал капусту со слизнями и, может быть, слушал. Настя рассказывала, что ей надоели завод, Недосыпа, монотонная работа. Обрубание фантазии. Мастеров и мастериц не ценют. Хоть какие они умельцы. А у парсунщиков этих вон золото, и в спячковых их сразу переводят, что они частники, что они при гимназиях, заводах, учреждениях. Вот и Настя решила обратиться художницей по дереву, пока еще немного молодая. Для этого ей нужны деревья из его окраинного леса. И место под топор. И срочно успеть, там конкурс при дате. Медведица показала ему бумажку с расчетами на количество бревен. Слава вытер морду столовым полотенцем, встал и назвал цену. Лес в цене вырос к небу. Настя схватилась за морду. И у Братца не попросишь, он спит. Но она бы не стала. Лис Паша зазвенел колоколом. Мила потянула подругу за платок, надо идти на вторую половину смены.

Тут в столовую вонзились три медведя в форме. Они оглядели зверёв и обступили Гену, который смешил собравшихся вокруг него зверих и зверёв. Форменные будто присоединились к компании, но не смеялись. Они вывели Гену из общества. Трехлапая Марина сразу поняла и заголосила. Остальные зверихи заплакали-запричитали вслед. Гена бормотал и сувал им бамагу. Начальник достал папку из-за пазухи, рычал и сувал им три бамажки, словно по одной на каждого форменного. Кричал, что по закону права не имеют, и спрашивал их, кто тогда будет работать. Звери обступили форменных и тоже выли им, рычали. Настя застряла на лавке, как прибитая. Она поняла, что Последний день зверёв уже начался и тянется, что это не один какой-то особенный день, а много разных дней и происшествий. Слава стоял рядом и молчал. Гену утащили. Настя подняла себя на руках от стола. Стащила с себя серебряное монисто, отдала Славе, сказала, что задаток.

Смена продолжилась, цеховые плакали и рубили, щепки летели. Трехлапая Марина выла. Начальник матерился, чтоб все заглохли и работали. Настя рубила, возвела топор, но опустила его вместо полена на лапу. На дерево хлестала кровь. Мила визжала. Все прекратили плакать. Собрались вокруг Насти, трехлапая Марина затянула свой платок вокруг раны, кровь полилась слабее. Начальник разогнал зверёв на мастеровые квадраты и отвел Настю к лекарю. Старый желтозубый Аркадий в белой одежде промыл медведице рану, зашил, сказал, что жилы не задеты, но шкуры довольно срезано. Начальник все это время тяжело сопел в кабинете у двери. Лекарь отправляет ее на четырехдневный… Настя сидела спиной к Начальнику и замигала отчаянно. Бобер погрыз карандаш, снова оглядел рану и сказал, что неделю надо покоя, чтоб зажило. Начальник зарычал, что больничный лист неоплачиваемый. Не заслужила. Настя про себя согласилась: не заслужила.

Медведица прикосолапила в свою берлогу. Снова не сняла сапог, разодрала когтями одеяло, вынула оттуда солому, вытащила из кладовой корзину, напихала в нее сухие стебли. Сняла стеклянную крышу со стола и принялась складывать человедицу на велосипеде, человедицу-в-березке, человедца-в-желтом-комбинезоне и коробом за плечами, человедицу-с-белым-пластиковым пакетом с красным клеймом и остальных людёв в корзину. И завыла, зароняла на фарфоровых слезы.

Небо растрескалось, из него выползли чернила или смородиновое варенье, и высоту залило темным. Настя хоть и всюду бежала, но докосолапила до книжного подвала, когда уже день совсем пропал. Архип увидал ее промокшую шерсть на морде, почуял запах свежей крови и спросил, что такое стряслось. Она сунула в лапы ему любимых людёв и попросила хорошо продать как можно срочнее. Предложила ему процент. Написала адрес Славы, куда привезти деньги. Архип знал, как долго, сложно и дорого собирала Медведица свои фарфоровые сокровища – целый людёвский мир. Начал было с Настей разговаривать, но она убежала.

Следующим темным ранним утром, когда день еще не вылез, Настя наняла себе даже автомобиль, делала такое прежде раз в жизни, и приехала с котомкой на окраину города, к окраинному лесу, где хранились Славины семейный дом, рабочий ангар, сараи, баня, рубленая хозяином площадка для игр: горка, лестница и карусель с сиденьями. Слава встретил Настю, медвежата тоже повыбежали, трое из пяти, обнюхали Настю. Она расспросила их имена и погладила по головам. Хозяйка Татьяна посмотрела с крыльца недобро и позвала детей назад. Настя поприветствовала. Слава показал Насте ангар, отложенные ей бревна и мастерские четыре квадрата, инструменты, нужник с раковиной, печь, закуток с периной и одеялом и уехал на бурчащей мотоциклетке на завод.

Обычно Слава ходил в цеху растрепанный и равнодушный, а его ангар оказался разумно, сердечно и нарядно устроенным рабочим царством, пах деревом, потом темно-бурого медведя и вольным укладом. В его мастерских квадратах стояли, как на выставках в музеях, красивые доструганные и недоструганные, расписанные и недорасписанные мебеля. Помещение освещалось щедро електричеством. Настя, как в книгах про людей, прочла тут про Славу – как он ждет, что медвежата дорастут до училища или, может, самой гимназии, он уйдет из-под розог Начальника, и они будут в своем государстве трудиться с женой свободно.

Настя застелила свои простыни на перину, переоделась из обычного наряда в трудовые рубаху, сарафан, шушун, сапоги, надела монисты от Недосыпы, другие, простоватые, не серебряные, и вышла работать. Прибила гвоздем на балку имена спасаемых. Бревна в ангаре были заготовки, порубленные в три-четыре раза высоты дерева. Слава позаботился, вытащил их для Насти из колоды, поставил на вытянутой лапе друг от друга. Так они походили на безветвенный и безлиственный лес. Медведица выкатила из него самое толстое и высокое бревно. Выбрала себе топор и пару топориков.

Человедец из книги делал этих, анхелов, которые спасали людёв уже после их смерти. Насте надо при жизни. Анхелов у зверёв не было, у зверёв были только звери. Времени у Медведицы мало, она придумала просто. Стала топорить, двинулся первый ейный рабочий день вне завода. С непривычки сложно высекалось – не ложка и не плошка, треть дерева – не полено. Левая лапа болела от раны, Медведица радовалась, что правша. Она начала с того, кто скорее всего нуждался. Настя чуяла пузом, что главное – изобразить характерную позу, наклон бошки и одежу. Решила без подробностей, тело вырастало из бревна, нижние лапы только намечались, Медведица обтесала там кору, верхние лапы не выпирали, держались у туловища.

Настя привезла в мешочках кофия и хрустящих сушеных червяков. Она была готова есть только так, но в полдень Татьяна принесла на обед щи и гречку с грибами. Условились с мужем, что надо кормить наемщицу мастерских квадратов и леса. Настино монисто дорогое, оплачивало. Татьяна спрятала его в свой ларец. С ней прикосолапили медвежата, четверо, спросили Настю, кто она и что делает. Та ответила, что она Медведица и делает скульптуру. Татьяна взволновалась, когда Слава рассказал, что в их ангаре будет работать и жить молодая мастерица. Но, увидев Настю близко, сразу угомонилась, потому что приметила в ейных

Топорить фигуру Настя закончила, только когда Слава вернулся со смены. Она досадовала и стыдилась своей медлительности. Слава поглядел и спросил: Гена?! Настя кивнула. Слава тоже кивнул и как-то замирился, успокоился. Насте стало от этого узнавания-признания полегче. Она смахнула с Гены стружку и деревянинки. Развела краску и сделала рубаху красным, прищурные глаза и брови бурым, кепку синим, пинджак и штаны приятно-серым. Клыки белым. Гена мигал и смеялся одновременно. Явилось семейство, принесли нанимательнице-внимательнице картошку с овощами на ужин и кашу на завтрак. И сами принялись работать: Слава топорить комод, Татьяна с детьми красить стол. Медведица-хозяйка подходила к Насте и показывала, как малевать правильно: как держать кисти, как густо их брать и накладывать на дерево.

Медведица сделала наметку Матери, вырубила сразу ейные нос и рот, поджатые от разочарованности не только Настей, но и всем миром. Умылась, переоделась и упала храпеть на свою перину. Следующим днем доделала Мать к обеду, который принесла Татьяна. Хозяйка-Медведица снова перевязала и намазила Настину лапу. Про фигуру спросила: это кто? Настя ответила, что мама. Татьяна сказала, что хорошая медведица, и ушла к детям. К приезду хозяина Настя дотопорила и выкрасила Мать, Милу, выстругала половину Братца. Настя чувствовала, что не успевает за неделю, но решила, что не выйдет больше на завод. После ужина семья снова пришла работать, и Татьяна предложила помочь Миле докрасить Братца, Медведица согласилась, рассказала про цвета. К ночи достругала Ульянку с сыночком. После завтрака на следующий день Татьяна с медвежатами их докрасили. А потом принялись за тетю Машу и дядю Андрея, которых Настя вытопорила из одного широченного бревна. Медведице было неловко, что хозяйка и хозяевата делают ее работу, но Татьяна сказала, что детёв все равно надо учить труду, а у отца новой мебели пока нет. Настя вытопорила двух кузин и кузена, этот совсем вышел наметкой, Медведица его плохо помнила.

Слава приехал с завода напуганный и словно проснувшийся, Татьяна встречала его ужином, есть он не стал, отправился в ангар. Скульптуры стояли свободным лесом и будто ждали свой выход. Настя взялась за заячью семью, высекала шерстяную шаль вокруг тощего тельца Милиной мамы. Делала засечки ромбами, изображающие вязанье. Слава сел на лавку и сказал, что Гену вернули. Потеряли егойную главную защитную бумагу в военном доме, завалилась вместе с парой других за шкап, уборщица полезла. Раз в месяц лезет, когда ей выдают пылесос. И пылесос вдохнул Гену и еще пару зверёв. Завтра тот выйдет на смену. Настя обрадовалась мощно, но решила не светиться от радости, отвернулась обратно к работе, заплакала, высекая уши младшему Милиному братцу. Вдруг Слава спросил, кого ему стопорить. Настя задумалась, что чегой-то это Слава будет ейную работу делать. А может, это ейная работа и есть – находить себе помощь. Она поглядела в список и ответила, что трехлапую Марину, ейного оставшегося сына и теперь-одноглазую-Феклу. И дальше остальных цеховых зверёв, которых Слава знает. Он кивнул, выбрал среднее бревно и сразу вырубил медвежье плечо без лапы. Татьяна и медвежата красили заячьих детёв и взрослых.

Следующим ранним днем со стороны леса к Славиной усадьбе вышла Мила. Ее сегодня утром зять довез до карьера, где работал, оттуда она сама проскакала десять верст. Вечером дня Настиного увечья Мила смотрела за младшими зайцами, после смены на следующий день прибежала с козинаками навестить подругу, той в берлоге не оказывалось. И на следующий день тоже. Мила волновалась, била нижними лапами, но решила не тревожить Настину мать, спрашивала на работе. Никто ничего не знал, уши опускались. Наконец Слава тихонько рассказал, что Медведица у него, работает над важным. Мила сегодня не пошла на завод, а добралась до окраинного леса. В ангаре Слава топорил фигуру лосихи Веры. Он тоже не помоциклетил сегодня на работу. А вписал еще пару медведей, друзей его медвежончества. Татьяна добавила своих родителей и подругу-лисицу. Она с детями докрашивала одноглазую Феклу. Трехлапая Марина и ее оставшийся сын (его Слава пару раз встречал) были уже готовы.

Когда Настя появилась из нужника, она увидела Милу, разглядывающую огромными косыми глазами себя и свою семью. Медведица и Зайчиха обнялись, прижались шерстяными телами. Настя из-за регулярного питания поплотнела, посильнела, шкура уже не висла. Мила вписала еще пять косых родственников, которых не вспомнила раньше, и пару зайчих-подруг. И принялась топорить лиса Пашу.

Настя закончила со своей родней и давными семейными друзьями, работала теперь над Славой, дальше в очереди были его жена и медвежата. Татьяне и детям очень понравилось себя красить. Вечером хозяева принесли ужин на всех в ангар. Зверих Татьяна пригласила в дом, поспать на медвежачьих кроватях, а те бы пошли к родителям. Медведица и Зайчиха сказали, что им важно спать в одном помещении с работой. Хозяйка выдала Миле перину и одеяло.

День перешагнул через другой, и к Славиной усадьбе приехали трехлапая Марина, одноглазая Фекла, молодые лисы Паша и Сева, медведь-худяк Сережа, аист Евгений, совица Таисия и даже лекарь бобер Аркадий. Все в цеху и многие на заводе шептались, что Настя топорит что-то очень важное. Гена не смог, боялся, что снова заберут, если уйдет с завода.

Лес фигур полнился. Слава отодвинул свои мебеля и уплотнил колоды, чтобы вместить всех топорящих и получающихся. Медведицы, Паша и лис Сева рубили, аист Евгений и совица Таисия выдалбливали клювами глаза, ноздри, головные уборы, бобер Аркадий выгрызал рельеф бошки, шеи, пальцев, пуговиц и шерсти. Татьяна, медвежата и лис Паша красили. Мила сказала, что, кажется, тут пока нет Недосыпы. Вечером в ангаре появился Начальник. Он, увидя, как все работают вне его власти, разозлился матом – и тут увидал толпу деревянных зверей. Среди них – свою фигуру. Подошел и со всей силы толкнул себя на пол. Деревянный Начальник раскололся надвое. Мясно-шерстяной Начальник ушел. Татьяна сказала, что у них есть хороший клей для дерева собственной варки.

Шестым днем с Настиного прибытия в ангар к окраинному лесу приехал Архип на велосипеде. Он подумал то, что всегда появлялось в его рыжей башке, когда он видел (или вспоминал) Настю, – что она очень красивая Медведица. Книголавщик продал фарфоровых людёв дорого, привез деньги. Настя отдала их Татьяне, та не знала, чего с такими делать, отнесла в свой ларец, заперла. Архип долго гулял по звериному лесу и рассматривал фигуры. Заметил свою и засмеялся. Настя впервые услыхала, как он может хохотать. Вполне по-медвежьи, не по-собачьи.

– Чего? – это спросила Медведица.

– Я правда похож! – это ответил рыжий.

Медведица не докумекала.

– На собаку! – книголавщик снял очки от смеха.

Настя тоже засмеялась, даже чуть-чуть захихикала. Ейные монисто зазвенели. За деревянными стенами понизу, в старой траве на поле, в окраинном лесу, в канавах, в ручьях, у корней деревьев рассаживалась темнота. День умирал, но завтра вроде собирался следующий.

Notes

Хядик (hədik) – национальное азербайджанское блюдо, которое готовят, когда у малыша прорезается первый зубик.

Дэвы – сверхъестественные существа, встречающиеся в тюркской мифологии, в зороастризме, злые духи. Как правило, обладают особой силой.

Дюшбара – суп на бараньем бульоне с добавлением небольших пельменей.

Невеста (азерб.).

В мусульманстве: милостыня.

Большие фрикадельки преимущественно из баранины.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге