Хван Согён

Три поколения железнодорожников

Хван Согён

철도원 삼대 by 황석영

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Ли Чино обустроил туалет подальше от своего спального места, на противоположной стороне кольцевой площадки. Сначала он пытался держаться за перила, но его туловище клонилось вперед. Ли Чино мог сидеть на корточках, только опираясь на большие пальцы ног. Так он не клонился вперед и не заваливался назад. Пальцы внутри кроссовок скрючены, небось, как когти орла. Надо хорошенько прицелиться.

Он наклонил голову – убедиться, что испражнения попадают точно в пластиковый контейнер из-под каши. Он не сразу придумал, чем заменить ночной горшок. Однажды, когда у Ли Чино случилось несварение, товарищи, оставшиеся на земле, купили ему утром рисовой каши. Трижды поев каши, он поправился. И обнаружил, что размер и высота контейнера из-под каши вполне позволяют использовать его в качестве горшка. Вонь моментально заполняла ограниченное пространство, но стоило закрыть контейнер крышкой, да еще засунуть в полиэтиленовый пакет – становилось терпимо. По просьбе Ли Чино товарищи раздобыли около десятка контейнеров для доставки каши и передавали их ему наверх по несколько штук за раз. Он ежедневно передавал использованные контейнеры вниз, а товарищи мыли их начисто, сушили и возвращали ему.

Ли Чино герметично закупорил контейнер и немного постоял, опершись на перила, посмотрел на неменявшийся городской пейзаж. Было время рассвета – на востоке солнце осторожно показало свой лик, и утренняя заря растеклась по облакам. Многоквартирные дома и разновысотные здания в центре города напоминали джунгли. Виднелись деревья, рядами вытянувшиеся вдоль дорог, и справа – роща на острове Ёидо. Нежно зеленела майская листва. Мост Омоннэ, где он играл еще ребенком, стал бетонным, но ручей под ним все так же впадал в Ханган.

Площадка, на которую месяц назад посреди ночи взобрался Ли Чино, огибала трубу, торчавшую сбоку от здания теплоэлектроцентрали. Труба имела высоту сорок пять метров, примерно как шестнадцатиэтажный дом. Может быть, потому, что он привык к современным двадцати-тридцатиэтажным домам, высота трубы не казалась ему чересчур большой и тем более головокружительной. И все-таки площадка была настолько узкой и настолько открытой со всех сторон, что поначалу ему хотелось пролезть сквозь перила и шагнуть во внешнее пространство. Диаметр трубы составлял шесть метров, а ширина огибавшей ее площадки не превышала метр, и, чтобы обойти ее кругом, нужно было сделать двадцать шагов. Или всего шестнадцать, если исключить его спальное место. Существовали люди, которые уже залезали в других городах на башенные краны и могли научить выживать в подобных условиях. Сварщица Ёнсук, хорошая знакомая Ли Чино, во время протеста жила в кабине крана и даже выращивала между опор помидоры и цветы. Она рассказывала, что каждый день видела во сне, как огромный железный кран судоверфи превращается в дерево. Может быть, она физически воспринимала свое маленькое и слабое живое тело, разместившееся посреди огромной груды железа, как железную запчасть. Бывало, она представляла, будто краны напротив тоже превращаются в лиственные деревья и другие гигантские деревья вздымаются из моря тут и там. Чино, в отличие от нее, не делал из трубы какое-то произведение искусства.

За временем невозможно было уследить, оно напоминало резинку, которая легко растягивается, но, стоит ее отпустить, сокращается под действием силы упругости. В древности люди различали день и ночь, видя, темно или светло, примерно определяли время по азимуту и высоте солнца, а у Чино был сотовый телефон, и он всегда мог узнать время с точностью до минуты и даже секунды. Но постепенно это теряло смысл. Потому что жизнь его состояла из бесконечно повторявшихся дней, в которые ничего не происходило. Только завтрак, обед и ужин в назначенное администрацией время узелками скрепляли равномерную плетенку дня. Завтрак давали в восемь утра, обед – в час дня, ужин – в шесть вечера, и меньше чем за пять минут его товарищ доносил в рюкзаке еду от главных ворот до основания трубы.

Ли Чино перевалило за пятьдесят, и его стаж составлял двадцать пять лет. Около десяти лет он проработал здесь, в округе Ёндынпхо, где прошло его детство, а потом еще пятнадцать лет в провинциальном городе на юге страны. Сначала он был простым заводским рабочим, потом бригадиром, в молодости вступил в профсоюз и, едва успев стать руководителем территориального комитета, оказался уволен. И не просто уволен: завод закрылся и был продан другой компании, работа враз исчезла, жизнь угасла. Уволенные сотрудники поехали в Сеул, где располагался главный офис компании, и начали борьбу за восстановление рабочих мест. Из двадцати человек, требовавших возвращения на завод или перевода на другие места на прежних условиях, осталось одиннадцать, а ядро протеста составляли пять человек – члены исполнительного комитета и те, кто имели возможность жить в Сеуле. Ли Чино и его ровесник Ким Чхансу, Чон и Пак, которым было за сорок, и самый младший из всех – Чха, которому было за двадцать. Подрабатывая на стройках и выполняя поденную работу, соответствующую их навыкам, товарищи по очереди помогают Чино. Полицейские, несущие службу в участке неподалеку от трубы, на которой обосновался Ли Чино, дежурят посменно отрядами по пять человек, а на проходной у главных ворот постоянно присутствует или старший патрульный, или помощник инспектора. Если члены общественных организаций или профсоюза металлургов устраивают возле ТЭЦ митинг, к трубе подъезжает автобус с целым взводом полицейских. В обычный день один из товарищей Ли Чино может пройти через главные ворота к трубе и передать ему что-нибудь, подвергшись досмотру на предмет наличия среди передаваемого запрещенки. Утром досмотр проводится довольно тщательно, а вечером, когда начальство уходит с работы, гораздо более небрежно. Если запрещенка обнаруживается, она просто изымается, нарушителя не арестовывают и не избивают, как в прежние времена, так что опасаться особо нечего. Однако на месте составляется протокол, где указывается, какие предметы и с какой целью проносились, после этого дней на десять осмотры ужесточаются. Поэтому они между собой договорились по возможности передавать самые необходимые предметы по вечерам, а те, которые могут быть изъяты, – по вечерам в выходные. Но в полиции тоже люди работают, некоторые полицейские-срочники сочувствовали им, так что время от времени наверх передавалась и запрещенка.

Они заблаговременно провели разведку и за несколько дней до того, как Ли

За день до начала протестной акции Чон и молодой товарищ Чха поднялись вместе с ним на трубу, помогли натянуть пленку и тент. Под конец с внешней стороны перил, на которые уже была натянута пленка, они надежно привесили плакат. На нем крупно, словно заголовок, написан протестный лозунг:

– и ниже, помельче, словно подзаголовок:

Ли Чино видит просвечивающие сквозь плакат буквы зеркально тому, как они выглядят для людей из мира по ту сторону перил.

Сегодня ему нужно разобраться с одним делом. Позавчера, в воскресенье, товарищи вместе с ужином положили в корзину разводной ключ. Ключ был завернут в алюминиевую фольгу, из которой торчали два подгоревших рыбьих хвоста, и сначала Ли Чино подумал, что это всего лишь жареная рыба. Но, взяв в руки увесистый сверток, он сразу догадался, что в нем. Ключ был завернут в фольгу вместе с сайрой и спрятан среди продуктов, поэтому от него еще долгое время пахло рыбой.

Он начинает день с утренней зарядки. Раньше он делал зарядку после завтрака для улучшения пищеварения, но потом поменял порядок действий и стал сначала разминать задеревеневшее за ночь тело. После еды он час ходит туда-сюда по площадке – весь путь в две стороны составляет около тридцати шагов. После обеда снова ходит, а потом выполняет упражнение из трех элементов. После ужина, перед сном он точно так же разминает тело. Тренер из расположенного неподалеку фитнес-клуба несколько раз по телефону объяснил ему, что в каком порядке делать и как выполнять упражнение. Товарищи пошли в фитнес-клуб, обрисовали тренеру ситуацию и связали того с Ли Чино. Тренер сказал, что эффективнее заниматься спортом каждый час, недолго и интенсивно. В качестве упражнений для разминки подходят наклоны и повороты головы, махи руками, приседания, разработка суставов, качание пресса сидя, скручивания тела и под конец расслабление на полу в «позе трупа». Развить мышечную силу можно с помощью таких трех упражнений, как отжимания, полуприседания с прямой спиной, подтягивания, но у него нет турника и другого спортивного снаряжения, так что он выполняет одно комплексное упражнение из трех элементов. Отжавшись, подбирает под себя ноги, из этого скрюченного положения выпрыгивает с поднятыми руками, а потом приседает и, вытягивая ноги назад, встает в планку, чтобы снова отжаться. Это нехитрое упражнение [1] ему было велено делать по двадцать раз для поддержания себя в нормальной форме. Сначала он выдыхался после семи раз. Теперь с трудом делает по десять раз, и неизвестно, сколько ему еще нужно тренироваться, чтобы осиливать все двадцать. Зазвонил телефон. Это был их самый младший товарищ Чха.

– С сегодняшнего дня я отвечаю за еду.

– Правда? Ким вышел на работу?

– Да, на стройку. Вечером вернется.

– У всех все нормально?

– Да, сейчас приду.

Чха подошел с завтраком к главным воротам. Ли Чино смотрит вниз, опершись на перила. Чха появился на углу бетонного ограждения. Ему навстречу из установленной под трубой караульной будки вышел полицейский-срочник. Чха раскрыл рюкзак, выставил контейнеры с едой, полицейский небрежно осмотрел их и отошел назад. Чино спустил перекинутую через блоки веревку. К концу веревки была привязана корзина. Получив снизу сигнал, что все готово, он разок передернул веревку и медленно подтянул ее наверх.

– Спасибо!

Подняв корзину, Ли Чино помахал рукой, Чха помахал ему в ответ и ушел. В корзине лежали кимчи, каша, яичница, поджаренные сушеные анчоусы. Кроме того, он получил на сегодня шесть бутылок питьевой воды. Если станет еще жарче, придется, наверное, поднимать воду два раза в день. Сперва он проглотил яичницу. Каша подостыла, но оставалась достаточно теплой. Это была густая каша с кусочками овощей. На то, чтобы съесть завтрак, у него не ушло и десяти минут. Он сложил посуду обратно в корзину, почистил зубы, налил в пластиковый тазик воды и умылся. Умылся, словно кот, понемногу зачерпывая воду. Ли Чино подумал, не походить ли туда-сюда по площадке, но в итоге решил, что немалая физическая работа, которую ему предстояло сделать в тот день, послужит достойной заменой спорту. Снизу сообщили, что на этой неделе или в начале следующей могут состояться переговоры с представителями компании: хорошо бы удалось договориться, но он решил готовиться к провалу. С чего бы конфликт, затянувшийся на два года, вдруг разрешился одним прекрасным утром? На трубу он забрался, настроившись на долгую борьбу. После провала переговоров компания, возможно, потребует от полиции насильно прервать его протест, возможно, задействовав вооруженных бойцов. На трубу они будут залезать по лестнице по одному, так что, перегородив вход, Ли Чино сможет продержаться до прибытия товарищей из профсоюза и общественных организаций. Для своей цели он собирал пластиковые бутылки с мочой. Но не мог на этом успокоиться и задумал привести в негодность последний,

Ли Чино обвязал себя веревкой и закрепил ее конец на одном из металлических прутьев перил, спустился по вертикальному пролету. Разводной ключ повесил на веревке потоньше себе на шею, чтобы не уронить. Ослабил нижние болты, а те, что были на высоте его роста, вывернул совсем и, решив сохранить, положил в карман спецовки. Болты изначально еле поддавались, а дальше легко откручивались голыми руками. Когда он ключом крутил против часовой стрелки очередной болт, снизу раздался крик:

– Вы что это там делаете?

Ли Чино просто молчит. Нет необходимости отвечать. Пока он продолжал, поднимаясь по одной ступеньке, выкручивать болты, полицейский-срочник сходил на проходную за старшим патрульным.

– Прекратите опасные действия!

Ли Чино посмотрел вниз и молча усмехнулся. Полицейские стали подниматься по винтовой лестнице и через некоторое время, задыхаясь, добрались до места, где прежде стоял Чино. Но он уже успел подняться на три метра выше, и полицейским оставалось только обескураженно смотреть на него снизу вверх.

– Вы портите имущество! – с ответственным видом крикнул старший патрульный, а срочник добавил:

– Вы зачем выкручиваете болты? Это же опасно!

И тогда Ли Чино прервался и ответил:

– Зачем? Чтобы вы не смогли подняться!

– Мы просто наблюдаем за тобой не потому, что не можем пресечь твой протест!

Он выкрутил очередной болт, положил его в карман и сказал:

– Слушайте-ка! Разве лучше будет, если я прыгну отсюда?

– Вот же ж… Как это бесит! Думаешь, проблема одним прекрасным утром разрешится?

Старший патрульный развернулся и начал осторожно спускаться, бормоча:

– Да сиди там вечно! Начальству вообще наплевать…

У Ли Чино ушло полтора часа на то, чтобы вывернуть все болты с двух сторон десятиметрового пролета. Последние три пары болтов он неспешно открутил, удобно расположившись на площадке. Ли Чино оттолкнул пролет, и тот уперся в полукруглое акриловое ограждение. Теперь никто не мог пробраться наверх. Однако и ему путь вниз был отрезан. Неизвестно, скоро ли Ли Чино доведется спуститься, но он с нетерпением будет ждать того дня, когда сможет передать болты своим товарищам, чтобы те, вкручивая их, поднялись к нему.

Как в любой другой день, он пообедал, поделал свое комплексное упражнение, походил туда-сюда, почитал книгу, поужинал, опять поделал упражнение, а под конец размял тело. В это время все люди, закончив работу, выпивали с коллегами или шли домой и там ужинали да смотрели телевизор. Ли Чино поговорил по телефону с женой и обменялся несколькими эсэмэсками с товарищами из профсоюза. Это был спокойный день, не особо отличавшийся от других. На город опустилась тьма, наступила ночь. Шум постепенно стих, иногда только доносились издалека гудки машин. Ли Чино забрался в палатке в спальник и погрузился в сон. Он тут много спал. В темноте нечего было делать, так что в девять часов вечера он уже забирался в спальник и незаметно засыпал.

Ли Чино проснулся от тяжести в мочевом пузыре. Он приоткрыл глаза и принялся ворочаться, не желая вылезать из спальника. Потом расстегнул молнию спальника и выбрался наружу, словно гусеница шелкопряда из кокона. Вокруг густо стелился сизый туман. Он отошел на несколько шагов от палатки и встал около перил. Помочился за перила – туда, где ничего не было видно. Он вздрогнул, оглянулся и посмотрел на клубившийся вокруг туман, потом высунул правую ногу за перила и пошевелил ею. Как ни странно, нога не провалилась в пустоту. Иногда, ходя туда-сюда вдоль перил, он вдруг чувствовал порыв шагнуть во внешнее пространство. Ли Чино пролез сквозь прутья перил и снова выставил одну ногу вперед. Почувствовал, будто ступил на одеяло или мягкий матрас. Держась обеими руками за перила, он выставил обе ноги за пределы площадки. «Ничего себе! Да тут можно ходить!» Пробормотал он в изумлении и шагнул на подкосившихся ногах в туман. Он как будто шел по заснеженному полю. Сначала Ли Чино утопал в тумане по колено, но постепенно шаги его стали легче, и он словно заскользил. Туман по-прежнему клубится вокруг него облаками. Но он теперь ступает по твердой сухой земле.

Появилась железная дорога. Как только он миновал магазин и питейное заведение с их низкими крышами и окнами, сквозь деревянные переплеты которых лился тусклый желтый электрический свет, по обеим сторонам железной дороги начались узкие переулки. Он шел вдоль железнодорожных путей. Показался Дворец ветеранов, в котором свет уже не горел.

Он вспомнил, что в детстве несколько раз ходил в этот Дворец с отцом смотреть вестерны, а классе в третьем узнал, как туда можно пробираться тайком. Путь в художественную мастерскую, где рисовали афиши, а оттуда через окно в кинозал первым разведал мальчишка из парикмахерской. Изначально это помещение использовалось как армейский склад, а после войны его, заботясь о народе, перестроили под кинотеатр для раненых солдат. Склад был построен из оцинкованной стали и дерева, и художественная мастерская, приткнутая к временному сооружению, всегда была открыта. Дверь мастерской на ночь прикрывалась, но, чтобы зайти внутрь, достаточно было ее просто толкнуть. Над кучами брусьев и коробок было защищенное решетчатым ставнем окно склада-кинотеатра. С другой стороны висела закрывавшая окно черная светонепроницаемая штора, и тут же начинались ряды сидений. Однажды кто-то был застукан служителем кинотеатра и получил суровую взбучку, с тех пор на дверь мастерской стали по ночам вешать замок, а окно, как в курятнике, закрыли железной сеткой. Во Дворце работали три мужика-служителя, и все они были инвалидами войны. Хромоногий мужик, передвигавшийся на костылях, работал на кассе, Чертов мужик с ожогом проверял у входа билеты, Однорукий мужик обходил весь кинотеатр. Они по очереди охраняли вход, убирались, совершали обходы, и Однорукий мужик был из них самым страшным. Он с форсом курил, ухватив сигарету парными крюками протеза, а здоровой рукой брал билеты для проверки. В злости он выставлял вперед эти огромные крюки, напоминавшие рыболовные, и рычал: «Только посмей!»

Как-то мальчишка из парикмахерской со смехом сообщил Ли Чино, что проторил новый путь. Вслед за ним Чино рано утром пришел в переулок за Дворцом. У дощатой стены Дворца они отогнули вверх какой-то стальной лист, и в нос им ударил запах испражнений. Чино пожалел о содеянном. Ради вот этого вот он пожертвовал набором ттакчи [2]. Мальчишка из парикмахерской запросил в качестве платы набор фишек, и Чино

И вот он ступил на главную улицу поселка Сэнмаль. Вдоль улицы стояли магазины, а в стороны уходили переулки, разделявшие кварталы. От развилки трех дорог, где рос раскидистый чинар, было уже недалеко до дома Чино. Учителя называли это дерево платаном, а дети – чинаром; травник заявил, что его надо называть американским сикомором и что несколько десятков таких деревьев посадили япошки, когда строили железную дорогу, то есть еще до большого наводнения. Чино спросил отца, и отец ответил, что его товарищи с детства именовали дерево чинаром, поэтому Чино с товарищами могли бы использовать то же название. Дальше стоял угловой дом, который раньше являл собой просто склад похоронных носилок, а теперь – похоронное бюро; еще дальше, за парикмахерской Стригалей, на другой стороне достаточно широкого для проезда машин перекрестка, были лавка тубу [4], а рядом с ней мясная лавка и магазин «Тысяча мелочей». Миновав место, где раньше располагалась шелушилка, а теперь – лесопилка, можно было попасть в переулок с зерновой лавкой, застроенный небольшими традиционными корейскими домами, среди которых виднелся и дом, где родился Чино. Чино без колебаний толкнул ворота. И сегодня они беззвучно отворились – обычно расшатанные петли издавали сердитый скрип. Сбоку располагался туалет, а за воротами начинался продолговатый двор. Изначально двор был квадратным, но Старший дедушка построил там мастерскую площадью в четыре пхёна [5], как он делал при каждом переезде. Старшим дедушкой, или Большим дедушкой, в семье называли прадедушку Чино – Ли Пэнмана, чтобы отличать его от дедушки Чино – Ли Ильчхоля. Бабушка Син Кыми никому не уступала главную спальню. В колониальный период дом принадлежал двоюродной бабушке, он был небольшим, однако его балки и стропила еще сохраняли прочность. Старший дедушка Ли Пэнман благодаря своему сыну Ли Ильчхолю поселился было в одном из служебных домиков, предоставлявшихся железнодорожникам, но, не прожив там и нескольких лет, затосковал и переехал в этот дом в Сэнмале. После того как двое мужчин из их семьи уехали на Север, оставшиеся члены семьи смогли спокойно жить благодаря тому, что объединяли усилия и держались на расстоянии от обитателей служебных домиков. Когда Чино, открыв ворота, ступил во двор, бабушка Син Кыми, которая во дворе перед кухней мыла под краном зелень, подняла голову и радостно сказала:

– Ой, наш мальчик! Сегодня так жарко, тяжело тебе, наверное, было идти из школы?

Чино оглядел себя сверху донизу и не очень удивился, поняв, что вернулся в тело младшеклассника. Бабушка взяла у него портфель, помогла снять рубашку и майку, велела ополоснуться. Полуголый Чино наклонился над

– Оголодал? Ешь рис с водой, это освежает.

На бабушке летняя кофточка-чогори из рами [6], без завязок, и японские штаны-момпэ [7], ее волосы, в которых нет ни одной седой пряди, не собраны в пучок, а просто коротко стрижены. Поэтому в деревне говорят, что бабушка напоминает учительницу вечерней школы или так называемую «новую женщину». Она родилась в Кимпхо и окончила младшую школу, что было редкостью для девочки из сельской местности, а потом посещала занятия в средней школе при текстильной фабрике. Со своим мужем Ли Ильчхолем она познакомилась благодаря его младшему брату Ичхолю. Старший дедушка Ли Пэнман, думавший только о поездах, назвал первого сына Хансве – «Первая железка», а второго, соответственно, Тусве – «Вторая железка», а позже, внося имена сыновей в семейный реестр, записал их иероглифами – получилось «Ильчхоль» и «Ичхоль». Син Кыми, когда работала на текстильной фабрике, с подачи миссионера заинтересовалась Библией, много раз прочла Ветхий Завет, который воспринимала как собрание древних сказок и таким образом освоила навык чтения. Бабушка Син Кыми с юных лет видела подле некоторых людей призраков и иногда начинала с криками этих призраков отгонять. Однажды, когда ее деверь Ичхоль, будучи еще холостяком, пришел в гости, она стала бормотать, что за ним следуют две женщины, и получила от мужа нагоняй. Как она впоследствии сказала своему сыну Ли Чисану, женщины, которым суждено было войти в жизнь ее деверя, выглядели подобно тем призракам. А призраки выглядели так, будто должны были принести несчастье, и, когда она пробормотала: «Нечего мелькать возле нашего молодого господина!» – Ичхоль, почувствовав неловкость, отодвинул от себя столик с едой и ушел. Потом оказалось, что как раз наоборот – Ичхоль принес этим женщинам несчастье. Син Кыми постепенно перестала ходить в церковь, зато могла, словно гадалка, мельком взглянув на прежде незнакомого человека, сказать, что у того было в прошлом, что будет в будущем, чем поражала окружающих. Поэтому ей дали прозвище Кудесница Син Кыми. Старший дедушка не говорил о невестке ни хорошо, ни плохо, только под Новый год осторожно интересовался у нее, можно ли ожидать, что грядущий год будет для семьи спокойным.

Когда Чино принялся за еду, бабушка своими палочками положила ему на ложку разбухшего в воде риса лист редьки, а потом еще кусочек вяленого горбыля. Умяв, таким образом, плошку риса, он улегся на террасе между спальнями и погрузился в дневной сон.

Какой же тогда был год? Бабушка столько раз рассказывала эту историю, что он выучил ее наизусть.

– Я подпростыла и чувствовала себя в тот день неважно. Не пошла на рынок торговать одеждой, с трудом приготовила твоему Старшему дедушке завтрак и лежала в своей комнате, завернувшись в одеяло. Я провалилась в сон и оказалась в нашем прежнем служебном домике. Твой дедушка, отправившийся в Маньчжурию, должен был вернуться со смены только на рассвете, но появился дома среди бела дня. Даже во сне я распереживалась: может быть, что-то случилось или его уволили? Светло улыбаясь, он сказал, что собирается привести нашего сына Чисана. Я очень обрадовалась, стала спрашивать: «Где он? Где же наш сынок Чисан?» А Ильчхоль ответил: «Мне трудно сейчас показать тебе сына, ведь его тело не в порядке. Когда увидишь, не удивляйся, хорошо хоть живым вернулся», – и тут же исчез. Я встала, шатаясь, и вышла на террасу. Перед воротами в тени показался черный силуэт, и тут же раздался голос. «Мама, я вернулся». В шестнадцать лет [8] он ушел, заявив, что собирается найти отца, и с тех пор от него не было вестей, эта война была такой страшной! Казалось, прошел целый век. И вот он появился – почерневший, исхудавший и – о ужас! – без одной ноги. В тот жаркий день он стоял на костылях, одетый в потрепанную военную форму, одна штанина которой была наполовину подвернута. Вместо школьника ко мне вернулся постаревший мужчина, да еще и без ноги, – как я могла это воспринять? Но я не плакала. Сказала тихо: «Хорошо, что ты дома, я знала, что ты вернешься. Твой отец обещал, привести тебя».

Ли Чисану тогда был двадцать один год. Значит, это все произошло за шесть лет до рождения Ли Чино, ведь, когда он родился, его отцу уже исполнилось двадцать семь. Ли Чисан, получив справку об освобождении из лагеря для военнопленных, сел в Пусане на поезд. Ему полагалось, доехав до места назначения, отметиться, зайти в канцелярию и обзавестись в окружной администрации удостоверением личности. Выйдя в Ёндынпхо, он увидел развалины разбомбленного и сгоревшего вокзала, от которого остались одни колонны, сквозь трещины в бетоне платформы проросла трава. За проходящими через турникеты следили, стоя рядом, один военный полицейский и один гражданский патрульный. Ли Чисан подошел к военному полицейскому и предъявил справку об освобождении:

– Э-э-э… Я освобожденный военнопленный и возвращаюсь домой.

Военный полицейский взглянул на протянутый ему клочок бумаги, затем на патрульного и, помахав в воздухе справкой, двинулся вперед:

– Следуйте за мной!

Они зашли в армейскую палатку, установленную в углу привокзальной площади. Там уже опрашивали ранее пришедших мужчин и женщин, оба полицейских заняли свои места. Военный полицейский указал подбородком на стоявший перед столом стул:

– Садитесь сюда!

И тут же спросил:

– Ополченец?

– Нет. Я был военным машинистом.

– Водили поезда?

Ли Чисан ответил так же, как и всегда:

– Я был мобилизован.

– Место пленения?

– Окрестности Хвангана.

– Хванган? Это еще где?

– Перед перевалом Чхупхуннён.

Военный полицейский кивнул – мол, понятно.

– Значит, вы доставляли грузы к линии фронта, к реке Нактонган?

Он нашел имя Ли Чисана в списке военнопленных, передал справку об освобождении патрульному, а самого Ли Чисана – сыщику в штатском. Закончив опрашивать других людей, сыщик окинул

– Ты ведь сын Ли Ильчхоля. А тут написано, что этот поганец участвовал в деятельности Всекорейского совещания профсоюзов, пока не сбежал на Север. И где ты, Ли Чисан, болтался до войны, тоже неизвестно. Ты небось красный!

Покачал головой и тихо выплюнул:

– Если ко всем таким относиться снисходительно, до чего докатится наша страна?! В былые времена тебя бы арестовали и расстреляли на месте.

Военный полицейский напомнил:

– Есть особый приказ президента.

– Что случилось с твоей ногой? – Сыщик взглянул на подвернутую штанину Ли Чисана и слегка приподнял ее.

– Попал под бомбежку. Меня подлатали и отправили в концлагерь.

– Тебя ведь в итоге освободили как антикоммуниста. Как бы то ни было, отправляйся домой и в течение трех дней отметься в следственном отделе полицейского участка.

Ли Чисан развернулся и уже собирался выйти из палатки, когда до него сзади долетели слова сыщика в штатском:

– И давай отметься там! Не допрыгайся до ареста!

Чисан шагал по главной улице, проходившей мимо вокзала. Зеленели айланты, и, хотя брусчатка кое-где имела выбоины, а кое-где провалилась, магазины и прохожие выглядели довольно живо, как повелось на главных улицах с колониальных времен. Круглое окно кондитерской, в которое он, бывало, заглядывал по дороге из школы, сохранилось, однако традиционные японские десерты вагаси, прежде стоявшие за окном, исчезли, и их место заняли горки рисовых крекеров сэмбэй. На перекрестке перед рынком он замедлил шаг и посмотрел на старые вывески фотоателье и зубоврачебного кабинета. В окрестностях методистской церкви появилось множество маленьких магазинчиков, и теперь чуть не половину дороги занимали лотки с товарами. Когда-то спадавшие на лестницу церкви ветви ив были подстрижены. Дойдя до железнодорожных путей, он повернул направо, а потом налево, в направлении поселка Сэнмаль, и наконец увидел невдалеке родные места. Прошел мимо чинара до шелушилки и обнаружил, что от нее остались лишь руины, а вокруг на кольях и палках висела крашеная военная форма и всякие старые вещи. Ли Чисан свернул в переулок с зерновой лавкой и увидел шедшую ему навстречу молодую женщину, которая несла на голове бамбуковую корзину, наполненную мокрыми вещами. Женщина с обмотанной полотенцем головой была одета в хлопковую чогори да потрепанную юбку, и у нее выпирал живот. Когда между женщиной и Чисаном оставалось около десяти шагов, они пригляделись друг к другу. Чисан уперся костылями в землю и стал ждать, когда она пройдет. Женщина приблизилась, и тут он понял, кто это. Женщина тоже украдкой взглянула на него. Сделав три-четыре шага, она остановилась, и почти в то же время Чисан оглянулся на нее. Дрожащим голосом он произнес:

– Понне, неужели это ты?

– Не может быть!

Женщина качнулась, корзина, стоявшая у нее на голове, накренилась, и оттуда вывалились вещи, Ли Чисан на костылях устремился к ней, чтобы поддержать. Она быстро взяла себя в руки и стала складывать лежавшие на земле вещи обратно в корзину. Оба не могли вымолвить ни слова. Чисан, опираясь на костыли, какое-то время смотрел на нее сверху вниз, а потом ушел.

Это был момент воссоединения отца и матери Чино. Они вместе ходили в младшую школу. Муж Понне, младший брат старшего суперинтенданта Пака – полицейского родом из провинции Хванхэ, который отличился при ликвидации красных партизан, – прибыл в Ёндынпхо вместе с другими беженцами с Севера и заработал большие деньги, продавая на рынке перекрашенную и перелицованную военную форму, а также всякие подержанные вещи, которые поступали от американских войск и христианских благотворительных организаций. В те времена, когда из тканей была доступна только бязь, военная форма и вещи гуманитарной помощи представляли большую ценность. Вернувшись в родную деревню, Ли Чисан благополучно отметился в полицейском участке и через несколько дней спокойно сообщил матери:

– В день возвращения я встретил Понне.

Син Кыми, которая гладила чогори Старшего дедушки наполненным углями утюгом, равнодушно сказала:

– Понне вот-вот должна разродиться. – И, глянув на сына, как ни в чем не бывало добавила: – Она удачно вышла замуж. У них с мужем изрядная разница в возрасте, но в нынешней неразберихе иметь пищу и кров – уже счастье.

Син Кыми сказала, что раньше и сама брала у Пака вещи на реализацию и имела немалый доход, а потом стала нахваливать характер и жизнестойкость Понне. Подчеркнула, что та очень добра и деловита для своих юных лет, и напоследок бросила:

– Что за времена! Вы ведь дружили?..

Больше матери и сыну нечего было сказать.

Ли Чино лежал на террасе и слушал, как бабушка возится. Казалось, она заодно тихонько рассказывала ему старую семейную историю. Девочка, которую тогда вынашивала мать Чино, родилась на шесть лет раньше него – это была его старшая сестра Чонджа. В семейном реестре они значились как Ли Чино и Пак Чонджа. Хозяин красильной мастерской господин Пак был старше матери на пятнадцать лет, страдал от хронического заболевания и через три года после того, как родилась Чонджа, скончался в туберкулезном диспансере. Мастерская перешла по наследству его младшему брату, а Юн Понне стала на рынке возле лавки Син Кыми торговать с лотка одеждой и, как ей было предназначено судьбой, стала-таки женой Ли Чисана.

На сухих ветках распустились почки, появившаяся из них нежная листва постепенно разрослась, стала глянцевой, ярко-зеленой и теперь блестела на солнце. Ли Чино по-прежнему обитал на трубе. Вроде бы ожидались переговоры, но уже наступило лето, а от компании все не было вестей. Члены профсоюза металлургов по выходным собирались перед ее главным офисом на митинг, кричали в громкоговоритель, разворачивали плакаты – и только два десятка полицейских-срочников наблюдали за ними, а от компании не поступало никакой реакции. Так же без эксцессов прошел митинг в ознаменование сотого дня протестной акции Ли Чино. В офисе неизменно заявляли, что с новым владельцем не все ясно, и только когда тот, к кому перейдет компания, сформирует управленческую команду, можно будет заняться проблемами уволенных и профсоюза. Тогда многие проворачивали подобный трюк: увольняли рабочих, продавали компанию и как будто бы основывали новую, а все для того, чтобы перенести производство за границу и там нанять местных жителей. Однако Ли Чино и его товарищи решили не менять своих требований, независимо от того, кто окажется новым владельцем компании. Протестная акция, считай, только начиналась.

Ли Чино позавтракал, размялся, потренировал мышцы комплексным

Подошло время обеда, и тут небо на западе потемнело, набежали черные тучи. Ветер усилился и, когда Чино спустил обратно корзину, закапал дождь. Чино проверил, надежно ли закреплен брезент с внешней стороны перил, поправил натянутую с внутренней стороны тепличную пленку. Подтянул по одной стропы палатки, привязанные к перилам и болтам площадки. Затащил под пленку горшки, покрепче обвязал веревкой то, что было обвязано, в том числе пластиковый ящик, в котором лежал блок и другие полезные вещи. Когда дождь усилился, он надел плащ с капюшоном. Не мог же он из-за дождя сидеть в палатке! Бывают дни ясные, пасмурные, дождливые, дни, когда бушует ураган. Погода становится то теплее, то холоднее – это не имеет значения. Так в человеческой душе скука, злость, легкость, грусть и радость сменяют друг друга в череде дней и ночей.

Ли Чино залез по пояс в палатку и съел свой ужин. Капли воды падали с капюшона в рис и ччигэ [9]. Чино спустил корзину и принялся ходить туда-сюда вдоль перил. Дождь все лил, и, похоже, не собирался заканчиваться. Чино ходил медленнее, чем обычно, и считал в уме шаги. Он представлял себя инопланетянином. А разве он им не был? Это место находилось между небом и землей. И не предназначалось для обитания человека. Круговая площадка была подобна кабине космического корабля, оторвавшегося от земной жизни и земного времени. Он не умер, он жил здесь, но мир не замечал его существования. Для других он как будто отправился в поездку, из которой когда-нибудь должен был вернуться. Даже жена, связываясь с ним по телефону, рассказывала новости об их близких так, словно он находился в загранкомандировке. Ли Чино постепенно отрывался от земного времени, и его жизнь на трубе становилась какой-то нереальной.

По вечерам поселок Сэнмаль всегда оживлялся. Дороги заполоняли рабочие, стекавшиеся с десятков окрестных предприятий, и велосипеды, на которых возвращались домой сотрудники железнодорожного депо, кожевенной и бумажной фабрик. Работницы текстильной фабрики, сменив форму на яркие наряды, шли домой или, если жили в общежитии, погулять. Замужние женщины выставляли перед домами угольные жаровни и, раздувая мехи, жарили рыбу. Главы семейств, привязав к рулям велосипедов пустые контейнеры для еды, не спеша катили по основной дороге. Внутри контейнеров грохотали палочки. Велосипеды приближались к поселку не по одному-два, в определенный момент издалека доносился дружный грохот, и дети, ожидавшие возвращения отцов и старших братьев, сбегались к дороге. После войны почти все предприятия развалились и опустели, но со временем крупнейшие из них были восстановлены, да к тому же на свободных местах стали появляться новые предприятия. На полуразрушенных фабриках – мукомольной, кирпичной и других – занимались разделенные по классам ученики начальной школы. Это продолжалось, пока не были отстроены школы.

Ли Чино стоял у дороги и глазел на возвращавшихся с работы мужчин. Его мать Юн Понне еще оставалась на рынке, но бабушка Син Кыми вот-вот должна была появиться. Мать утром готовила завтрак и отправлялась на рынок Ёндынпхо, открывала там одежную лавку, выставляла лотки с товаром, а после прихода бабушки бежала домой, кормила своего мужа Ли Чисана и Старшего дедушку, готовила обед и снова отправлялась в лавку. И тогда бабушка, как правило, возвращалась домой, но в дни, когда приходил товар или было много покупателей, она оставалась в лавке с невесткой и шла домой только вечером, прихватив кое-чего на рынке. В ее корзине всегда оказывались не только необходимые продукты, но и лакомства для Чино. Бабушка никогда не забывала купить Чино что-нибудь вкусненькое – булочки с фасолевой начинкой, круглые леденцы, чольпхён [10].

Старший дедушка Ли Пэнман впервые обзавелся мастерской, когда жил в доме у ивы, в служебном домике в городке железнодорожников никакой мастерской у него не было, и, переехав в поселок Сэнмаль, он, как будто это и было целью переезда, сразу возвел во дворе небольшую постройку. Постройка стала его ремесленной мастерской. В юном возрасте он, помогая мастеру, освоил обработку металла, но забросил эту профессию, когда устроился на железную дорогу и выучился на токаря, однако продолжал изготавливать небольшие вещички ради собственного удовольствия. Он частенько хвалился своими способностями, говорил, что для этой кропотливой работы нужна сноровка, которой мало кто обладает. Жене и невестке он сделал серебряные кольца с изящной гравировкой в виде лоз, сделал шпильки. Пока бытовые обычаи не изменились, девушки, выходя замуж, брали с собой комоды и сундуки, которые, конечно, всячески украшались. Шкафы, инкрустированные перламутром, имелись только у девушек из богатых семей, обычно же скромные простенькие деревянные шкафы и лари украшались металлическими декорами. В мастерской Старшего дедушки ярко пылал угольный горн, в нос бил запах плавящегося свинца и подгоравшего клея. Старший дедушка умел обращаться с белым оцинкованным железом, черным железом, оловом, латунью, медью, свинцом, золотом, серебром, золотой и серебряной фольгой, и не только. Можно сказать, он умел обращаться с любыми имеющимися на Земле металлами, а еще делал на заказ изделия с окрашенными пластинами из бычьих рогов, гребни и даже ножики с ножнами. Деревообрабатывающая фабрика только у него закупала декоры, чтобы украшать поставляемую на рынок мебель. Когда потерявший ногу отец вернулся домой, Старший дедушка начал понемногу обучать его, и через несколько лет отец уже делал декоры довольно ловко. Каких только декоров они не отливали: инь-ян, олени, журавли, фениксы, павлины, черепахи, пионы, бабочки, иероглифы «счастье», «жизнь», «спокойствие», «благополучие»… Они работали не покладая рук и вели долгие разговоры.

Ли Чино сидит, поджав ноги к груди, на полу в углу мастерской и слушает их разговоры. Наверное, раньше дедушка Хансве (даже когда Ли Ильчхоль уже повзрослел, дома его продолжали называть детским именем Хансве), вернувшись с работы,

– Дедушка, расскажи о месте, где ты родился. Как ты устроился работать на железную дорогу?

– Ну, слушай, я родился на острове Канхвадо, в волости Сонвон-мён, в маленькой деревне Чисан-ри. Наша деревня была рядом с храмом Сонвонса. Мы возделывали храмовые поля.

– Отец сказал, что поэтому меня и назвали Чисан.

– Жители нашей деревни занимались сельским хозяйством или ловили горбыля. Нрав у жителей Канхвадо тот еще. И они умеют выживать. Некоторые из них ездят в Инчхон или в Мапхо и весьма успешно там торгуют.

Старший дедушка Ли Пэнман в тринадцать лет уехал из дома в Инчхон искать работу. В Инчхоне было много японских магазинов и гостиниц, питейных заведений, китайских магазинов и ресторанчиков, много западных судов, ходивших в Китай. Он устроился работать посыльным на шелушилку, которой управлял японец, всего через два месяца после прибытия в Инчхон, что можно было считать удачей. Ему помогло то, что в десять лет он с отцом уплыл на рыбацкой лодке в Мапхо и там год проработал продавцом в японском галантерейном магазине. Та работа подвернулась случайно: пока его отец и другие рыбаки на причале Мапхо таскали хозяйские бочки с песчанкой, Пэнман отправился на прибрежный рынок поглазеть. Он подошел к японскому магазину, перед которым лежала груда товара, вероятно доставленного на судне из Инчхона, – грузчики заносили ящики внутрь. Хозяин в юката [11] и гэта то торопливо заходил в магазин, то выходил наружу и вдруг что-то сказал мальчику на японском. Хозяин попеременно указывал на груду товара и на магазин, а потом как будто тыкал двумя пальцами себе в глаза, и смышленый мальчик понял, что от него требуется следить за товаром. Когда все ящики были занесены внутрь, хозяин магазина, улыбаясь, жестом подозвал мальчика и достал ему из стеклянной банки большой круглый леденец. Пэнман пробовал раньше корейский ёт [12], но этот черный леденец был слаще и тверже. Мальчик с сияющими глазами указал на солому и опилки, рассыпанные перед магазином, а потом изобразил, будто подметает их, и хозяин, кивнув, дал ему веник и совок. Только Пэнман успел начисто убраться перед магазином, как пришел его отец. Хозяин позвал на помощь молодого корейского продавца и обратился к отцу Пэн-мана:

– Это ваш сын? Я мог бы оставить его здесь выполнять разные поручения. Что скажете? Денег много не дам, пять лянов сейчас и пять, когда отправлю его домой. Но я буду одевать его и кормить трижды в день. Ну так что скажете?

Отец подумал, что у него четверо детей, а этот десятилетний весьма смышлен, и будет неплохо, если в доме станет на одного едока меньше. У него было три сына: Чхонман – «Десять миллионов», Пэнман – «Миллион», Симман – «Сто тысяч» и младшая дочь по имени Магым – «Хватит», то есть Пэнман родился вторым. Десять монет – немалые деньги, а отец определенно верил, что имена, которые он дал своим сыновьям, принесут им богатство. Отец также подумал, что старшему сыну Чхонману уже исполнилось четырнадцать, и тот вскоре мог бы взять на себя взрослые обязанности, Симману исполнилось шесть, и его нужно было кормить, а вот второму сыну – десятилетнему Пэнману – не помешало бы побольше узнать о мире. Да только что это был за мир! Чосон [13] пал и оказался под властью Японии. Отец погладил Пэнмана по голове, посетовал, что сын родился в непростые времена и должен будет потрудиться, чтобы заработать себе на пропитание, взял пять лянов и покинул Мапхо. С того дня Ли Пэнман с повязкой на голове и в жилете с названием магазина исполнял разные поручения. Занимался доставкой, таскал товар, убирался, открывал по утрам магазин, а освоившись, стал помогать обслуживать клиентов. Научился немного говорить по-японски и даже читать. Через год Пэнман заскучал по дому и близким, стал часто грустить. Отец приезжал раз в несколько месяцев в Мапхо, и весной следующего года Пэнман, набравшись смелости, признался, что хочет домой, а отец просто ответил:

– Хорошо, давай вместе рыбачить.

В деревне Чисан-ри Пэнмана поджидала прежняя тяжелая жизнь, а еще скука, которая стала казаться невыносимой после того, как он пожил в Мапхо. Через год он начал, словно ветреная девица, тосковать по городской суете. Каждый раз, когда очередная рыбацкая лодка проходила вдалеке мимо порта Инчхона, он, глядя на ее горящие в темноте огни, испытывал желание прыгнуть в море и поплыть туда же.

– Я осознал, как много в цивилизованном мире интересных вещей, увидев поезд.

– А когда ты впервые увидел поезд?

– Когда жил в Мапхо.

Это случилось, когда Ли Пэнман поехал с хозяином в Ёнсан. Над рекой он заметил железную конструкцию в форме радуги. Хозяин сказал застывшему с раскрытым ртом Пэнману:

– Это железнодорожный мост через реку Ханган. Впечатляет?

Хозяин с гордостью заявил, что Япония стала развитой страной, не хуже западных, и добавил, что мост построили семь лет назад, а в позапрошлом году открыли железнодорожную линию Кёнсон [14] – Пусан. Они решили вернуться на паромной лодке, отходившей от причала Самгэ, и, когда сели в лодку, по мосту как раз, громко гудя, пронесся черной грудой железа локомотив. Стук колес о рельсы и скрежетание моста оглушали даже издалека.

– Да уж! Этакая груда железа, а летит быстрее ветра! За ней не угнаться ни лошади, ни велосипеду, ни рикше. Какая скорость – отвел на мгновение взгляд, а на мосту уже пусто!

В Инчхоне была конечная станция поезда, прибывавшего из Кёнсона. Если бы не море, поезд мог бы мчаться дальше. Приехав в Инчхон, Пэнман месяца два проработал за еду и кров в японской гостинице, и, сочтя это не особо выгодным, однажды отправился в порт. В порту стояла рыбацкая лодка, и среди гвалта японец что-то кричал рыбакам. Рыбаки ругались по-корейски, спрашивая друг друга, мол, чего хочет этот болван, и проходивший мимо Ли Пэнман объяснил им:

– Он спрашивает, продаете ли вы рыбу.

– Продаем, но только ящиками, за одной-двумя рыбинами пусть идет в рыбную лавку.

Ли Пэнман передал эти слова японцу, тот обрадовался и сказал, что купит два ящика. Заглянув в один ящик, Пэнман увидел в нем рыбу фугу, которая именно в такое время заходила в реку Имджинган. Жители родной деревни Пэнмана, когда наступал сезон, отправлялись ловить фугу к Тальгоджи или Юдо. Сезон ловли фугу был короток, поэтому стоила она очень дорого, и

– Ступай за мной, я тебе заплачу!

Следуя за японцем, Пэнман дошел до шелушилки, что располагалась в переулке неподалеку от порта. Японские служащие и рабочие высыпали им навстречу и, заглянув в ящики, зашумели:

– Пропустим сегодня по стаканчику!

– Эту ценную рыбу называют «морской свининой».

Хозяин жестом подозвал освободившегося от ящика Пэнмана и дал ему несколько монет. Этих монет хватило бы штук на пять хоттоков [15], но мальчик покачал головой в знак отказа. Японец нахмурил брови и пробормотал:

– Что? Неужели ты хочешь больше?

Ли Пэнман ответил:

– Нет, я хочу здесь работать.

Хозяин оглядел мальчика с ног до головы:

– И почему же ты хочешь здесь работать?

Ли Пэнман на секунду задумался и сказал:

– Собираюсь освоить техническую специальность.

Хозяин усмехнулся:

– Тогда тебе придется несколько лет ходить в подмастерьях, и, пока не научишься работать, оплаты не жди.

– Хорошо. Научите меня, пожалуйста.

– Как тебя зовут?

Мальчик радостно ответил:

– Меня зовут Ли Пэнман.

А когда он произнес свое имя так, чтобы его значение стало понятно японцам, – «Ни Хякуман», – все вокруг расхохотались.

Ли Пэнман рассказал, что приехал с острова Канхвадо и раньше работал помощником продавца в японском галантерейном магазине в Мапхо. Так он без чьего-либо содействия устроился на шелушилку Ёсида. Сначала в качестве помощника техника выполнял разную черную работу: приводил в порядок инструменты, что-то смазывал, подтягивал, чистил, – а еще помогал, когда в процессе обработки риса срочно требовались дополнительные рабочие руки. Он ел и спал на шелушилке, так что не прошло и нескольких месяцев, как все повадились обращаться к нему за помощью. Люди жаловались, если Пэнмана не было на месте, с возмущением спрашивали, кто мог отослать его с поручением, когда работы невпроворот. На шелушилке имелась отдельная бригада, занимавшаяся обслуживанием и ремонтом оборудования: эта бригада изготовляла запчасти для замены изношенных, постоянно проверяла и чинила моторы всех видов и приводные ремни. Это было современное предприятие, где каждый процесс обеспечивался специальным оборудованием – по объему производства шелушилка Ёсида, конечно, уступала мукомольному заводу, но изрядно превосходила обычную мельницу. Рис, поступавший в Инчхон, обрабатывался на десятке шелушилок. И шелушилка Ёсида была одной из трех крупнейших. В течение трех лет Ли Пэнман учился там токарному делу. Он был на редкость сноровист, мастерски вытачивал сложные детали. Однажды наставник Пэнмана Накамура-сан, уходя с работы, пригласил его в китайский ресторанчик поесть удон [16]. Накамура-сан сказал сидевшему напротив Пэнману:

– Я перехожу работать токарем на железнодорожную линию Кёнсон – Инчхон, такие способности, как у тебя, редко обнаружишь даже у японских мальчишек. Может, пойдешь со мной?

Ли Пэнман, который давно еще влюбился в железную дорогу с первого взгляда, сразу направился к директору шелушилки и признался, что хочет уйти, а директор ответил, что весьма сожалеет, хотя сам собирался отправить Пэнмана на стажировку в метрополию, и даже дал на прощанье денег. На железную дорогу Пэнмана приняли не постоянным, а временным резервным работником, но он был доволен, словно средневековый ученый, сдавший экзамен на чин. Первым делом он вник в устройство локомотива и принцип действия двигателя. После окончания смены Пэнман торопился не домой, а к пригнанным в депо на обслуживание и ремонт локомотивам, осматривал их и ощупывал. Накамура-сан сообщил, что локомотивы в большинстве своем производятся в Америке. И что обслуживание и ремонт локомотивов поручают наиболее опытным, специально обученным инженерам, а им с Пэнманом следует направлять усилия на разработку и производство вагонов.

В тот год, когда Пэнману исполнилось восемнадцать, он женился на дочери одного бедолаги, трудившегося на соляных приисках в Чуане. От нее исходил запах литорали. Эта крупная женщина с мощным голосом родила Хансве, а через два года Тусве и благополучно растила их. Ли Пэнмана официально приняли на железную дорогу постоянным работником через пять лет после того, как он поступил в резерв, – дали место в депо Ёндынпхо. Его жена Чуан-тэк [17] сразу после рождения первого ребенка начала набирать вес. Когда Ли Пэнман получил постоянное место, жена стала после его ухода на работу съедать по два обеда, потому что никак не могла насытиться. Однажды вечером, когда муж работал в позднюю смену, она сварила целый мешок бататов и сразу съела несколько из них горячими, а проснувшись глубокой ночью, съела еще два десятка остывшими – почувствовала, что задыхается, стала стучать себя в грудь, хлебнула холодной воды и завалилась назад. Когда Ли Пэнман вернулся домой, жена его лежала на пороге с открытым ртом, широко раскинув руки и ноги. Так дети внезапно лишились матери. Неясно было, откуда взялась у нее эта болезненная прожорливость, но впоследствии единственная сестра Пэнмана, Магым, заявила, что виной всему могла быть тоска, вызванная недостатком мужниной любви. Пэнман не понял, что сестра имела в виду. Ли Магым приехала в Ёндынпхо, в дом второго брата, с намерением устроиться на текстильную фабрику, а в итоге, не выйдя вовремя замуж, взяла на себя заботу о Хансве и Тусве. Все думали, Магым не выйдет замуж никогда, а она в зрелом возрасте вдруг вступила в брак с плотником. Возможно, Пэнман увлекся изготовлением металлических безделушек из-за того, что рано потерял жену и с тех пор жил холостяком.

– Железная дорога пропитана потом и кровью простого корейского народа, – говорил Ли Пэнман внуку Ли Чисану.

То, что Ли Пэнман в шестнадцать лет устроился стажером на линию Кёнсон – Инчхон, придя туда вслед за техником-японцем, с одной стороны, было почти чудом, а с другой – результатом его превосходного умения обращаться с техникой. Летом того года был подписан договор об аннексии, и Корея оказалась поглощена Японией. К тому времени давно уже ходили поезда по линиям Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Инчхон, и в тот год, когда Пэнман устроился на работу, началось строительство линии Тэджон – Мокпхо, а еще через год был возведен железнодорожный мост через реку Амноккан, соединивший Корею с Маньчжурией. Он помнил, что линии Тэджон – Мокпхо и Кёнсон – Вонсан открылись за год до того, как родился его старший сын Хансве.

В бытность стажером Ли Пэнман питался в столовой-хамбе [18] возле станции Ёндынпхо. Эту хамбу много лет держала

Первые несколько лет Ли Пэнман жил на предприятии и три раза в день ходил есть в столовую на рынок. Хозяйкой столовой была женщина за сорок, Анян-тэк, а хозяином – мужчина из Сихына, которого все звали «бригадир Мин». В столовой питалось около двадцати завсегдатаев, а еще заходили люди, проживавшие возле рынка, поэтому вечно не хватало мест. Клиенты размещались где только можно было: на кухне, в главной спальне, на террасе, в дальней спальне; случалось, в тесном дворе этого небогатого традиционного корейского дома ставили впритык друг к другу два топчана. Все члены семьи – хозяин, хозяйка, их дети – засучив рукава обслуживали клиентов. Бригадир Мин никогда не фамильярничал с Ли Пэнманом, обращался к нему уважительно, ведь тот имел достойную работу, хотя и был зеленым юнцом. После обеда наплыв спадал, и с двух до четырех столовая почти пустовала, потом наступало время ужина, и только около девяти, когда расходились последние клиенты, хозяева заканчивали работать. Через полгода после того, как Ли Пэнман начал там столоваться, он превратился чуть ли не в члена семьи и, если у него заканчивались закуски, спокойно сам ходил за ними на кухню. Однажды Ли Пэнман из-за сверхурочной работы пропустил обед, пришел попозже, уселся на топчан и стал ждать еду, как вдруг у него под ногами промелькнуло что-то черное.

– Это еще что?!

Пэнман, быстро подняв ноги, оглянулся по сторонам, и тут на пороге кухни появилась Анян-тэк.

– Вот пройдоха! Опять она тут!

Это оказалась черная кошка. Корейцы любили собак, а кошек считали злопамятными, старались держаться от них подальше, в Корее ходило много легенд и сказок о кошках, которые, затаив обиду, впоследствии причиняли людям вред. Почему-то кошки не по одной-две, а по нескольку каждую ночь собирались у столовой, вопили истошными дурными голосами и не давали людям спать. Бригадир Мин выглянул из главной спальни и сказал:

– Она приходит из японской деревни через дорогу.

И, усмехнувшись, добавил, что японцы с ума сходят по кошкам:

– Небось потому, что они друг другу подходят повадками.

Анян-тэк со знанием дела сообщила, что в цивилизованных городах женщины и дети из богатых домов держат кошек в свое удовольствие. А кошка, как будто ей не понравилась необычная атмосфера, с опаской пересекла двор и скрылась за домом. Анян-тэк, вынося столик с едой, сказала мужу:

– Сайра была жирнющая, от печки искры летели.

– Не иначе, кошка почуяла запах жареной рыбы.

– Когда вялился горбыль, то и дело пропадали рыбины, а я понять не могла, кто безобразит. Экая напасть, вот бы переловить их всех.

Дня через два Ли Пэнман после поздней смены, часов в девять, снова зашел в столовую, и Анян-тэк вынесла ему еду на покрытом хлопковой скатеркой столике.

– Рис стоял возле печки и не остыл, а суп я сейчас скоренько подогрею. – Она бросила хлопотавшему на кухне у печки мужу: – Хватит уже! Неча больше кипятить.

– Нужно хорошенько проварить, чтобы был прок.

Как только Пэнман принялся за еду, Мин тоже забрался со столиком на топчан. И стал дуть на стоявшую на столике пиалу. Рядом с пиалой, до краев наполненной супом, располагались плошечки с твенджаном [19] и с чесноком. Ожидая, пока суп остынет, Мин пробормотал:

– Это настоящее лекарство. Говорят же, если побили, нужно поесть пунтхан [20], а если болят кости, помогут кости тигра.

– Кости тигра?

В ответ на вопрос Пэнмана Мин рассмеялся:

– Вот кошка разве не маленький тигр?

Ли Пэнман, заподозрив неладное, нахмурился:

– Кошек ведь не едят!

– Ну вы даете, с лечебными целями едят и змей, и сороконожек, и даже личинок цикад.

Услышав эти слова, Пэнман вспомнил, что в детстве видел в родной деревне, как один мужчина, страдавший от болезни легких, ловил и ел саламандр. Этот мужчина на берегу ручья нащупывал среди камней саламандру, хватал извивающееся создание двумя пальцами и открывал рот. Разжимал пальцы, и создание тут же исчезало в его горле. Он сглатывал и оглядывался с невинной улыбочкой на детей. Пэнман понял, что на кухне Мин, сидя на корточках у печки, варил давешнюю черную пройдоху.

– Она была такая шустрая, но вы ее все-таки поймали? – спросил Пэнман, и Мин со смешком ответил:

– Смастерил силок, я такие ставил в деревне на зайцев.

Он наконец взял пиалу и сделал из нее несколько глотков, тут же сунул в рот, обмакнув в твенджан, дольку чеснока и облизнулся. Переведя дух, Мин залпом опустошил пиалу и съел еще одну дольку чеснока.

– Пахнет отвратительно. Наверное, потому, что это кот, а не кошка.

Мин с неловкостью отогнул полу чогори. От плеча вниз тянулся глубокий шрам.

– Смотрите. Я получил удар мечом. И выжил только благодаря жене.

– Как это случилось?

– Ну как-то случилось. Из-за моей вспыльчивости. Мне не следовало бы это говорить тому, кто живет за счет работы на железной дороге, а ведь японцы, пока строили эту дорогу, каких только злодеяний ни творили.

Мин принялся объяснять, почему к нему приклеилось прозвище «Бригадир».

– Я, как и большинство корейцев, родился в крестьянской семье. Семья тогда вполне могла кормиться, усердно возделывая два маджиги [21] огородов и шесть маджиги рисовых полей. Наш отец был свободным крестьянином, но, к сожалению, единственным сыном уже в третьем поколении, он рано потерял родителей и, поскитавшись по стране, взял здесь землю в аренду. Полагаясь всю жизнь только на себя, он умудрился приобрести собственный клочок земли. Я поздновато, в двадцать лет, женился, обзавелся сыном и дочерью; казалось, с возрастом жить стало полегче, как вдруг сообщили, что к нам протянут железную дорогу. Мы с односельчанином проехали десятки ли [22] до станции Ёндынпхо, чтобы увидеть поезд Инчхон – Норянджин. Я знал, чего хотел, и,

Внезапно все в стране перевернулось. Земли деревень, широкие поля и леса, тянувшиеся вдоль железнодорожных путей, оказались реквизированы. Правительства Кореи и Японии подписали какой-то договор, но Корея уже теряла свой суверенитет, и корейские правительственные чиновники, очевидно, просто шли на поводу у японцев. Японская железнодорожная компания объявила относящимися к железной дороге не только земли вдоль путей, но и обширные территории вокруг вокзалов. Сначала за земли платили хотя бы символическую компенсацию в одну десятую реальной стоимости, а с началом Русско-японской войны армия стала их реквизировать самым наглым образом. Инженеры Акционерной компании железной дороги Кёнсон – Пусан, японские подрядчики, железнодорожные рабочие под прикрытием японской армии насильно отнимали участки под строительство путей. Особенно плохо дела обстояли на линии Кёнсон – Синыйджу, где количество согнанных с земель крестьян исчислялось десятками тысяч. Причем изъятие участков оборачивалось натуральной конфискацией. Сначала для отвода глаз крестьянам еще выплачивали какую-то мизерную компенсацию, а потом и та стала расходиться по карманам чиновников и клерков местных администраций. Крестьяне ни за что ни про что лишались земель, домов, лесов и даже могил предков. Строительство железнодорожной линии Кёнсон – Пусан помогало за счет отъема земель преумножать капитал, столь необходимый Японии, которая встала на путь цивилизации не так уж задолго до описываемых событий.

– Однажды мы с односельчанами пришли на наши рисовые поля и увидели, что их заполонили солдаты и чернорабочие. Рис уже колосился, и мы, не понимая, что происходит, в отчаянии топали ногами. Эти мерзавцы ходили по полям и косили посевы. Несколько человек попробовали остановить их, но были до крови избиты прикладами винтовок и повалены на насыпь. Переводчик произнес перед нами речь. Мол, эти участки отошли к железной дороге, и кто этим недоволен, может идти разбираться в местную администрацию.

Мин и его односельчане во главе со старостой отправились к уездной администрации, но там, сомкнув ряды, стояла на страже военная полиция и не давала пройти. Ходили слухи, что рис, скошенный недозрелым, шел на корм армейским лошадям. Крестьяне, конечно, попытались протестовать, но японцы во все регионы направили отряды военной полиции. По всей стране скитались люди, дома которых вынуждены были уступить место железнодорожным путям или военно-полевым лагерям, но им, как и горемыкам, потерявшим свои поля, оставалось лишь рыдать перед совершенно бессильными местными корейскими администрациями. Чиновники разгоняли людей, а тех, кто не слушался по-хорошему, били палками.

Сначала рабочую силу поставляли корейские строительные компании, заключавшие договоры на подряды с Акционерной компанией железной дороги Кёнсон – Пусан. На волне железнодорожного строительства появились десятки подрядных компаний. Большинством их руководили высокопоставленные правительственные чиновники Корейской империи [23]. Подрядчики поставляли не только необходимую рабочую силу, но и древесину, камень, уголь, а также буквально все, что могло потребоваться строителям, – от инструментов до товаров повседневного спроса, таких как табак, рис, закуски. Каждая подрядная компания в главный офис нанимала начальника и менеджеров, на объекты – начальников строительных участков, прорабов, бригадиров, рабочих, в филиалы – менеджеров, офисных служащих и тех, кто должен был налаживать процессы на объектах. Поначалу японские компании сотрудничали с корейскими, но с началом Русско-японской войны строительство линий Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу было ускорено, и корейские компании, которые не имели необходимых технологий и опыта, оказались вытеснены японскими, взявшими на себя руководство работами почти во всех регионах. Корейские подрядные компании разорялись, а их сотрудники, налаживавшие процессы, перетекали в японские компании, где отвечали уже только за набор рабочих и надзор за ними. На начальном этапе строительства железной дороги люди в большинстве своем нанимались по собственной воле ради заработков, так что стычки возникали только из-за того, что заработки эти оказывались невысоки. На среднем этапе ситуация изменилась, началась принудительная мобилизация рабочей силы.

– Я был знаком с одним клерком и обратился к нему за помощью. Получил за реквизированное рисовое поле компенсацию в треть реальной цены. Половину, конечно, отдал этому клерку за хлопоты. А что было делать?.. Жизнь повернулась так, что стало невозможно прокормиться крестьянским трудом, поэтому я продал и свой огородик. К счастью, он располагался на косогоре, вдалеке от железнодорожных путей, и я смог получить за него хорошую плату. Многие люди по всей стране лишались своего семейного имущества и оказывались на улице, так что нам еще повезло. Я отправился в местный филиал строительной компании, сунул прорабу четырех куриц и отхватил должность бригадира. А еще, пообещав делиться прибылью, получил разрешение торговать с телеги едой. Поначалу почти все чернорабочие были корейцами и довольствовались рисом, супом да кимчи – эти блюда с радостью готовила моя жена. Еду и разные товары поставляли люди, которых выбирали корейские субподрядчики, и я при поддержке прораба выступал, можно сказать, одним из них. Кроме того, я был единственным бригадиром, способным понимать написанное. Я, конечно, не владел японским языком, но знал иероглифы, поэтому мог читать документы. Мне не удалось стать прорабом, но среди бригадиров я был за главного. Я продал рисовое поле за бесценок, но получил эту работу – в общем, мне было не очень обидно. Из филиала по одному-двое исчезали наши соотечественники, и их места занимали японцы. Японцами оказались заняты все должности от прораба и выше. И вскоре они – черт их побери! – уволили меня, заявив, что я слишком старый. За один-два месяца понаехало множество японских рабочих. Они там у себя почти закончили строительство железной дороги и всем скопом перебрались сюда. Однажды утром обнаружилось, что хорошие времена прошли.

Бригадир Мин, отказавшись от крестьянской жизни, не оставил себе и клочка собственной земли, так что обратного пути для него не было. Взяв детей, супруги перебрались в Сихын на рынок, где соорудили дощатый домик с навесом да стали продавать кукпап [24]. Живя фактически на улице, они слышали, что происходило в стране. Японцы во всех районах, где велось строительство железной дороги, заявлялись в местные администрации и, запугивая чиновников почти уже павшей Корейской империи, требовали предоставить шпалы и камень. Повсеместно настаивали на мобилизации корейской рабочей силы. Реквизировали для транспортных нужд лошадей и быков, отбирали, обходя двор за двором, кур, свиней и зерно. Не только в районах,

Строительство железной дороги происходило по большей части во время войны, и японское правительство стремилось завершить его как можно скорее, поэтому надсмотрщики подгоняли и ругали рабочих. Становясь все агрессивнее, они обращались с корейцами как с собаками или быками. Если рабочие замедляли движения, надзиратели били их дубинками почем зря, а тех, кто падал, пинали ногами. На каждом строительном участке мобилизованные корейские крестьяне под контролем взвода японских солдат вкалывали днем и ночью. Кое-где стали возникать стычки, в ходе которых не только солдаты, но и японские заводские и уличные рабочие увечили корейцев. Забивали их до смерти мечами, прикладами винтовок или инструментами. Кореец, работавший бок о бок с японцами, мог быть застрелен посреди смены за то, что якобы слишком часто курил и отлынивал от работы.

Там, где строилась железная дорога, стали появляться привидения. Мин и сам наткнулся на одно из них. Это случилось во время прокладки туннеля под невысокими холмами, пересекавшими равнину. Вечерняя бригада, заложив в туннеле динамит, выбралась наружу. Оставалось только поджечь фитиль да дождаться, когда громом грянет взрыв и из входа в туннель вылетят камни и пыль. Как вдруг один из выбежавших в самом конце закричал:

– Подождите, подождите, кто-то остался внутри!

Инженер с усталым выражением лица переспросил по-японски, и переводчик сообщил ему, что внутри остался человек.

– Какой болван препятствует проведению работ?! – вскинулся инженер и направился к рабочим, переводчик поспешил за ним.

– Человек внутри кричал: «Спасите!» – сказал один рабочий и спросил стоявшего рядом товарища: – Ты ведь тоже слышал?

– Кажется, он сказал: «Мамочки!»

Инженер, которому переводчик передал эти слова, взбесился:

– Какие еще «мамочки», кто-то просто не хочет работать!

Он приказал вытащить мерзавца. Мин, взяв с собой еще двоих бригадиров, отправился в туннель. Держа в руках факелы со смоченными в керосине комками ваты на концах, они осторожно шли вдоль земляных стен, из которых тут и там торчали камни. Они добрались до места, где остановилась прокладка туннеля, но следов присутствия человека не обнаружили.

– Что за дела? Никого нет.

– Это им с голодухи померещилось.

Все расслабились и уже развернулись было уходить, но тут бригадир Мин услышал голос. Сзади глухо, но отчетливо прозвучало: «Спаси-и-ите! Спаси-и-ите!» Мин замер, остальные, видимо, тоже услышали этот голос. Оглянувшись, Мин крикнул:

– Кто здесь?!

Он посветил в разные стороны факелом, но перед ними была только преграждавшая путь земляная стена. И оттуда звучал ноющий мужской голос. Неизвестно, кто первым рванулся с места, но вскоре уже все трое, спотыкаясь и падая, бежали прочь из туннеля. Понятно, что с работами на тот вечер было покончено.

А с женой Мина Анян-тэк произошел вот какой случай. В любые дни – жаркие и холодные, ясные и дождливые – она на своей телеге возила еду на строительные участки. Если под строительство выделялся какой-нибудь участок, Анян-тэк закупала в окрестных деревнях сезонные овощи, квасила кимчи, готовила еду и по проселочным дорогам ездила туда вместе со стариком-напарником, который управлял телегой. Однажды глубокой осенью они запаздывали с вечерним перекусом – солнце село, и стало темно, да еще пошел мокрый снег. В такие дни холод как будто просачивается сквозь одежду. Старик сидел на телеге впереди и, цокая языком, подгонял быка, а Анян-тэк сидела, свесив ноги, сзади, рядом с рисом и закусками. Вдруг вдалеке показалась какая-то женщина в юбке и чогори, с полотенцем на голове и стала догонять телегу. Как эта женщина могла двигаться настолько быстро?! Не успела Анян-тэк так подумать, а женщина уже пронеслась мимо телеги. И вроде бы украдкой бросила взгляд на Анян-тэк.

– Ай, что это такое?!

В изумлении Анян-тэк наклонилась и вывернула шею, чтобы посмотреть вперед, но женщины и след простыл. Анян-тэк выпрямилась и увидела, что женщина снова приближается к телеге сзади. Перепугалась, велела старику остановить телегу и, даже не пытаясь объяснить, что случилось, попросила разрешения сесть рядом с ним. Но история на этом не закончилась. Когда телега прибыла на место, вокруг нее собрались рабочие, и Анян-тэк принялась накладывать им кукпап и закуски. Таких телег уже стояло около десяти, и за час все рабочие были накормлены. Анян-тэк разбиралась с остатками супа, риса, закусок, как вдруг кто-то появился из темноты:

– Покорми-и-и меня!

Анян-тэк подняла голову – в пяти шагах от нее стояла все та же женщина. В замызганных хлопковых юбке и чогори, с полотенцем на голове. Анян-тэк, не сумев даже закричать, осела на землю. Через некоторое время она пришла в себя и поднялась, но приведение уже исчезло.

Одна большая – на семьсот дворов – деревня совсем опустела: жители разбежались, когда туда с целью принудительной мобилизации заявились японские солдаты, стали насиловать и убивать. И вдруг пошли слухи, что эту деревню заняли умершие на строительных участках. Вроде бы люди, проходившие по ночам мимо, слышали шушуканье и смех, видели горевший во всех домах свет и наблюдали, как над соломенными крышами парило что-то белое – то ли туман, то ли дым. Даже после того, как заработала железная дорога, в этой деревне долго никто не селился, ведь окрестные земли были реквизированы и не могли использоваться. Через несколько лет там построили полустанок и угольный склад.

Простые корейцы, которые из-за железной дороги теряли своих родных и близких, лишались земель, страдали на принудительных работах, принялись по всей стране настойчиво препятствовать движению поездов и строительству железной дороги. Именно тогда Корея утратила суверенитет и появились партизанские отряды, выбравшие железную дорогу основной целью своих атак.

– Возле станции Ёндынпхо люди, похожие на разносчиков, вывалили на пути раскаленную черепицу, что привело к столкновению поездов. Мы сбежались посмотреть. Сказали, если поймают за чем-то подобным – расстреляют на месте. Еще на железнодорожных путях рассыпали щебень, закладывали взрывчатку. Бывало, ночью перегораживали пути строительным камнем, и вагоны отцеплялись от локомотивов, сходили с рельсов и переворачивались, а десятки ехавших в них японских солдат оказывались убиты или ранены.

То и дело крушили электростолбы, перерезали силовые кабели, поэтому японцы опубликовали кодекс, касавшийся охраны железной дороги и линий электропередач. Тому, кто совершит диверсию на железной дороге, смерть; тому, кто, зная о диверсии, не

Мин стал рассказывать о том дне, когда был ранен мечом:

– Строительство железной дороги Кёнсон – Пусан подходило к концу, значит, это уже была примерно середина сентября. После того как началось строительство, в уезде Сихын с каждым годом на принудительные работы мобилизовывали все больше и больше людей. Мы оказались в числе мобилизованных, и расходы на наше содержание должны были вскладчину нести жители деревни. За раз приходилось собирать от сотен до трех тысяч лянов, это были не налоги, а поборы! Поползли слухи, что глава уезда, с тех пор как начался набор крестьян на работы, нахапал десятки тысяч лянов, что клерки уездной администрации прикарманивают деньги, выделяемые нам на питание. По всему уезду восстало больше десятка тысяч людей, а когда один сообразительный староста распространил воззвание, восстали все. После обеда мы отправились к уездной администрации, но ее глава успел запросить помощь, и нас уже поджидали японцы, вооруженные мечами и железными дубинками. Когда корейцы стали громко протестовать, японцы внезапно набросились на них, размахивая мечами и дубинками. Стоявшие впереди были ранены или избиты. Один человек умер на месте, девять пострадали. Кому-то отрубили ухо, кому-то размозжили голову, кому-то мечом рассекли плечо, и он умер на следующий день от потери крови. Под натиском японцев мы отступили от здания администрации, но потом снова ринулись вперед, швыряя камни.

– Как вспомню, так дрожь пробирает от страха и злости. Я тебя умоляла не ввязываться, но ты в тот день слишком много бражки выпил за обедом, – упрекнула Бригадира Мина Анян-тэк, поцокав языком, и тот продолжил более спокойным голосом:

– В общем, если бы не эта женщина, я бы уже был мертв.

Бригадир Мин оказался тогда в задних рядах толпы. Передние ряды хлынули в здание администрации, убили главу и его сына, переломали казенное и личное чиновничье имущество, устроили пожар. Потом разъяренная толпа ринулась вдогонку за убегавшими японцами и двоих из них забила насмерть. Некоторые японцы не смогли сразу сориентироваться и спрятались, а позже попытались убежать в другом направлении, но за ними погнались почувствовавшие свою силу корейцы, среди которых был вооружившийся дубинкой Мин. Когда они все очутились на задней улочке, вдоль которой тянулась ровная каменная ограда, японцы вдруг обернулись – Мин тут же остановился, посмотрел вокруг и обнаружил, что преследователей, включая его самого, осталось четыре-пять человек. Двое японцев с мечами наперевес быстро засеменили к ним, Мин пришел в себя и собрался было пуститься наутек, но тут что-то блеснуло, словно луч. Японцы ранили еще кого-то и, пока остальные корейцы стояли, не в силах двинуться с места, развернулись и убежали. Бригадир Мин лежал лицом вниз на земле, истекая кровью, когда на улочке появилась Анян-тэк, в тревоге искавшая мужа. Она оторвала полосу ткани от своей юбки, забинтовала Мину рану, из которой хлестала кровь, и попросила людей отнести его на рынок к доктору. Доктор зашил косую рану, нанес мазь, и больше месяца Бригадир Мин пролежал в постели, дожидаясь, пока спадет отек и рана заживет. У Бригадира Мина, похоже, была раздроблена ключица, потому как его левая рука так и осталась бессильно болтаться. Он долгие годы страдал от последствий ранения. Но благодаря жене приспособился к работе в столовой.

– Я был в задних рядах и отделался этим ранением, а зачинщики попали под арест. Спешно присланный взвод японских солдат всех их отловил и передал военной полиции. Не иначе, тогда и начались страдания несчастных. В конце концов зачинщики предстали перед судом: они были приговорены не только к каторжным работам, но и к выплате компенсаций, что привело к полному разорению их семей. Получается, железная дорога пропитана потом и кровью корейского народа, разве не так?

Ли Пэнман познакомился с Чуан-тэк, прабабушкой Ли Чино, прелюбопытнейшим образом. Ему было восемнадцать, и он, оставаясь резервным работником, едва обеспечивал себя одного трехразовым питанием. В то время его старший брат женился, устроился на грузовое судно, и вся семья перебралась из родной деревни Чисан-ри в Инчхон. Однажды от старшего брата пришла телеграмма: «Отец в критическом состоянии. Срочно приезжай». Ли Пэнман показал телеграмму начальнику, взял отгул на два дня и отправился в Инчхон. Его старший брат Чхонман, который исполнял роль главы семьи, в свои двадцать два уже работал на прибрежном судне, но всего лишь помощником механика. Младший брат Симман, не менее сообразительный, чем Пэнман, был клерком на зерновой бирже и помогал семье. Впоследствии он разбогател на торговле крупами – можно сказать, первым из братьев нашел свое место в жизни. Когда Пэнман добрался до дома на склоне горы Соннимсан, его отец уже скончался, и, поскольку произошло это вдали от их родной деревни, оплакивать его было почти некому. Рядом сидели члены семьи, да чуть в стороне пили соджу [25] двое моряков – товарищей старшего брата. Магым выглянула из кухни и поприветствовала Пэнмана. Отец был совсем еще не старым и вот скоропостижно скончался. Этот незаурядный человек рано потерял жену, но всегда умудрялся раздобыть себе пропитание. Сколь бы трудно ни было с заработками, он никогда не возвращался домой с пустыми руками. Как выяснилось, с неких пор отец стал наведываться на рыбный рынок. Капитан, с которым он познакомился еще на лодке, ходившей на горбыля, вел на рынке аукционы и обеспечивал его подработкой. После аукционов непременно оставалась непроданная рыба, и капитан задешево отдавал ее ему. Каждый день отец, поставив несколько ящиков разной рыбы на багажник велосипеда, объезжал окрестности и с минимальной наценкой продавал рыбу в питейные заведения и рестораны. Это были совсем небольшие деньги, но они поступали ежедневно и за месяц складывались в сумму, сравнимую с зарплатой рабочего. Отец увлекся этим делом и каждый день выезжал из дома на велосипеде. За два дня до смерти он, как обычно, отправился на

Когда Пэнман еще жил в деревне Чисан-ри на Канхвадо, он видел, как бабушка из соседнего дома зарезала петуха. Наверное, в том доме был какой-то праздник, потому что бабушка появилась во дворе, держа одной рукой за крылья упитанного взрослого петуха, а другой – кухонный нож. Прижав петуха к колоде, на которой рубили дрова, она решительно отсекла ему голову. Из разрубленной шеи брызнула кровь, бабушка невольно вздрогнула и, отпустив петуха, отпрянула назад. И тут лежавший на колоде обезглавленный петух встрепенулся и принялся бегать по кругу. Бабушка закричала, из дома выскочили внуки и попытались поймать петуха. А петух какое-то время побегал по двору и, взмахнув крыльями, взлетел на абрикосовое дерево. Уселся на высокой ветке, словно бы просто отдохнуть. Этого поганца было никак не достать, так он и просидел три дня на дереве без головы. К тому времени, когда один из внуков раздобыл лестницу и петуха стащили вниз, тот уже успел окоченеть. Никто не хотел есть петуха, и, по словам бабушки, она просто похоронила его в солнечном месте.

В общем, отец спокойно сидел и смотрел на рыбину, а та вдруг зашевелила губами. «Черт тебя побери! Черт тебя побери!» – отчетливо выругалась она. Отец испугался, в порыве злости схватил ее за хвост и швырнул оземь. Рыбина, распластавшись, снова протянула: «Черт тебя-я-я побери-и-и!» По словам Магым, было слышно, как отец возился во дворе, потом он, держа в руках иссиня-черное нечто, пнул дверь кухни, ворвался внутрь и бросил это нечто в чугунок, как будто отшвырнул от себя.

– Быстрей разжигай огонь! Быстрей!

Прижимая двумя руками крышку чугунка, он все бубнил, чтобы дочь разжигала огонь. Магым подбрасывала в печь дрова и, пока огонь разгорался, отец, не убирая рук с крышки, сбивчиво рассказывал о странном поведении рыбины. Сидевшая на корточках перед печкой Магым заливалась смехом, удивляясь речам отца. Потом она положила в чугунок нарезанную редьку, измельченный чеснок, покрошенный зеленый лук, красный перец и сварила отличный суп, но отец пожаловался на плохое самочувствие, ушел в свою комнату и лег, да так и не встал, даже когда семья собралась ужинать. Старший сын Чхонман велел не будить отца. Ведь тому, кто хочет спать, никакая еда не покажется слаще сна. На следующий день Магым пошла будить отца, а тот уже не дышал.

Магым не рассказала эту историю никому из родных, кроме Пэнмана, да и то на ухо шепотом.

– Эта рыба-черт была посланницей с того света. Говорят, они могут принимать любой облик.

Повествование перескочило с женитьбы Ли Пэнмана на похороны его отца потому, что старый друг отца, пришедший на похороны, впоследствии стал тестем Пэнмана. Родные поставили гроб подальше от печки, за отсутствием ширмы закрыли его, просто повесив покрывало на штангу вешалки, расселись, и тут явился, сопя носом, какой-то человек. Коротышка ростом в пять чхоков [30] с широкими плечами.

– Фр-р, я, можно сказать… друг вашего отца, фр-р. Все это, ну-у-у… фр-р… как гром среди ясного неба. Я на рыбном рынке узнал от аукциониста, вот и пришел. Фр-р, жизнь тщетна. Никто не знает, когда его настигнет смерть, фр-р.

Вспоминая по прошествии времени события того дня, Симман упорно не желал называть упомянутого мужчину, чьего имени он не знал, тестем брата, поэтому придумал ему прозвище «Дядюшка Ман», считая того низкорослым мандюком. А еще это душевное прозвище намекало на родственную связь, ведь в именах всех братьев имелся слог «ман». Дядюшка Ман был ровесником и приятелем отца, ходил вместе с ним на рыбацкой лодке, а потом устроился в Чуане на соляные прииски. Жил он чуть севернее, в такой же деревне, населенной работавшими по найму бедняками. Дядюшка Ман немного посидел в растерянности, а потом решительно сказал братьям:

– Я это… в общем… фр-р… сегодня отвез соль, заработал. Фр-р, у меня, как бы… нехорошо на душе, не как обычно, фр-р… куплю выпить. Куплю вам мяса и выпить, пошли, что ли… фр-р.

Чхонман взглядом подал знак брату, мол, ты иди с ним. Пэнман все понял и последовал за Дядюшкой Маном. Они спускались по склону, и

– Фр-р, в нашей деревне есть одна мясная лавка, туда привозят цельные туши, фр-р. И сегодня должны… это… привезти со скотобойни говяжью тушу… фр-р. Отсюда недалеко, сходим туда, фр-р.

Ли Пэнману оставалось лишь последовать за Дядюшкой Маном. На краю деревни стояла крошечная мясная лавка, хозяином которой был остриженный наголо стареющий мужчина, а в те времена все мясники были и забойщиками. Над головой у него покачивались висевшие на крюках ноги, ребра, куски мякоти, еще в лавке помещалось два деревянных разделочных стола. Дядюшка Ман довольно фамильярно обратился к хозяину, который был и телосложением покрепче него, и постарше:

– А хвостатая доля печени есть?

– Хвостатая доля печени, говоришь? Я ее отложил для другого покупателя, возьмите что-нибудь еще.

– Фр-р, для какого еще другого покупателя? – спросил Дядюшка Ман, задрав подбородок, и мясник со смешком – мол, было бы перед кем отчитываться – ответил:

– Для бригадира Кана с грузового причала.

Дядюшка Ман хмыкнул:

– Ой, а я-то уж подумал! Давай-ка сюда печень, фр-р!

– Он скоро придет.

Дядюшка Ман раздраженно цыкнул зубами, и хозяин не стал больше спорить, отдал ему всю хвостатую долю целиком. Кусок размером с дыню был глянцевым, упругим.

– Фр-р, это… ценнее всех прочих частей туши вместе взятых. Хвостатая доля такая вкусная, что дух захватывает, фр-р.

Тут же появились нож, разделочная доска, плошечки с маслом и с солью да целый тве дешевой соджу. Дядюшка сам стал резать печень – раздался хруст, не похожий на тот, с которым обычно режется мясо. Ли Пэнман впоследствии говаривал, что пить научился у тестя. Тесть, конечно, был транжирой, но хватом, японцы называли таких людей «ассари» – «легкими». Открылась дощатая дверь, и на пороге лавки возник крепкий мужчина, он привел с собой еще двоих, по виду чернорабочих. Встретившись взглядом с Дядюшкой Маном, он наклонил голову.

– И вы здесь, старшой!

– Фр-р, а ты чего пришел?

Крупный мужчина, занимавший весь дверной проем, поприветствовал Дядюшку Мана вежливо, а тот ответил небрежно.

– Ты… э-э-э… вроде как… фр-р… просил отложить это.

– А? Да ладно…

– Фр-р, я здесь завсегдатай.

– Да, да. Мы пойдем. Ешьте спокойно.

Хозяин лавки, потеряв дар речи, в замешательстве наблюдал за этой сценой. Бригадир был настоящим силачом, помыкавшим портовыми рабочими, но почему-то стушевался перед таким маленьким человечком. Впрочем, в этом мире на каждую силу находится другая сила. Дядюшка Ман обратился к хозяину, по-прежнему стоявшему с недоуменным видом:

– Фр-р, вот этого вот… оковалка, ребер, вырезки дай нам понемногу.

Мясник беззвучно все нарезал и вынес вместе с угольной жаровней, на которой лежала решетка.

– Я, как бы… обычно… выпиваю три тве соджу, но сегодня в честь нашего знакомства… возьмем два тве и поедим мяса. Фр-р.

Пэнман, изрядно выпив, улучил момент и спросил, каким образом такой карлик, как Дядюшка, смог одолеть великана.

– Фр-р, чего тут особенного. У нас, коротышек, есть свои приемы. Допустим, крупный парень, который поднаторел в ссирыме [31], кидается на меня сверху, пытаясь схватить обеими руками и повалить. Я, коротышка, ловко ныряю вниз и хватаю его за яйца. Сжимаю руку, и вот уже противник раскис. «Будешь считать меня за старшого?» Сжимаю крепче и грозно спрашиваю: «Если отпущу, станешь еще на меня кидаться?» Еще раз сжимаю напоследок, он съеживается и вопит: «Ты, ты старшой!» Фр-р, вот так я э-э-э… задал ему взбучку в порту.

В тот день Ли Пэнман под хорошую закуску с удовольствием выпил купленную Дядюшкой соджу и изрядно опьянел. Язык у него заплетался, а конечности вихлялись, словно щупальца осьминога. Дядюшка Ман обхватил его за плечи и отвел в свой двухкомнатный домик. Посреди ночи он проснулся от внезапно прилетевшего ему сильного удара по щеке. Комнату ярко освещала свеча, и тут не успевший протрезветь Пэнман почувствовал на своем горле острый нож.

– Фр-р, поганец! Откуда ты… взялся, фр-р… спишь тут!

– Ой! – раздался сбоку пронзительный женский вскрик.

Он обернулся, полуголая женщина подскочила с постели, закрыла лицо руками – мол, не знаю, как это случилось, – и, пнув дверь, выбежала из комнаты. Дядюшка, хоть и был коротышкой, обладал недюжинной силой – придавливая обе руки Пэнмана, он держал у его горла кухонный нож.

– Ты это… значит, с моей дочкой… фр-р… переспал… отвечай, женишься на ней или нет, фр-р?!

Пэнман ничего не понимал, но очень хотел жить, поэтому закивал: «Да, да, женюсь!» Услышав этот ответ, Дядюшка Ман выскользнул из комнаты. Ли Пэнман проворочался остаток ночи и, как только рассвело, завозился, собираясь уйти, но тут открылась дверь и в комнату вошел Дядюшка Ман, пропустив перед собой дочь, которая несла столик с завтраком.

– В общем, это… фр-р… раз уж так вышло… э-э-э… чего мешкать. Прямо сейчас пойду к твоему старшему брату Чхонману, все расскажу… фр-р.

Потом Дядюшка Ман стал нахваливать свою дочь: мол, бедная девочка выросла без матери, но никогда не расстраивала его, умело вела хозяйство. Сказал, что скопил денег на приданое для дочери, и молодожены смогут, не мыкаясь по углам, сразу снять одно-двухкомнатный домик в Ёндынпхо. Так Ли Пэнман неожиданно для себя взял в жены Чуан-тэк, да так и не смог признаться родным, что, будучи вдребезги пьяным, оказался одурачен тестем. А тесть потом, когда у него появился внук, спьяну признался зятю:

– Фр-р, я, как только тебя увидел, э-э-э… захотел такого зятя, фр-р. В этом сложном мире похвально… фр-р… иметь техническую специальность. Поэтому я напоил тебя и отвел к себе домой, фр-р.

Ли Пэнман снял самый крайний из скромных двухкомнатных домиков, выросших вокруг рыночного перекрестка. Только через несколько лет после рождения Хансве он стал постоянным работником депо Ёндынпхо. То есть у него ушло пять лет на то, чтобы избавиться от ярлыка стажера. Те японцы, которые окончили техническую среднюю школу, сразу устраивались инженерами-стажерами, и даже те, которые окончили только младшую школу, причислялись к техникам, проходив в учениках всего три года; корейцам же никогда не поручали ответственную работу.

Чуан-тэк оказалась весьма жизнестойкой женщиной, как и говорил Дядюшка Ман. Пэнман один-то с трудом жил на свою зарплату, а теперь ему нужно было платить аренду и содержать семью из трех человек, включая ребенка, – они еле сводили концы с концами. И Чуан-тэк стала наведываться в родную деревню. Точнее, в дом отца, но не для того, чтобы клянчить денег, а чтобы выезжать в Инчхон на рыбный рынок. Она закупала рыбу, а в пятую-шестую луну закупала в порту прямо с лодок креветок и дома солила их. Соль она мешками брала у отца. В доме

Впоследствии Син Кыми, жена Хансве, начала торговать на рынке одеждой именно потому, что ее свекор Ли Пэнман частенько рассказывал о коммерческих способностях покойной Чуан-тэк. Из всех членов семьи о Чуан-тэк вспоминали, помимо Ли Пэнмана, только его сестра Магым да тесть, появлявшийся в доме по большим праздникам. Тесть приезжал раз в несколько лет, но вдруг перестал, а потом семья с запозданием узнала о его кончине, с тех пор о Чуан-тэк вспоминали только как о матери Хансве и Тусве. Чаще всего о ней говорила тетя Магым. Именно она поведала Хансве, Тусве и Син Кыми о том, как Чуан-тэк встала посреди ночи, стала есть бататы, задохнулась и умерла.

Хансве окончил железнодорожное училище и перевез семью в служебный домик, но Ли Пэнману там сразу не понравилось, он чувствовал себя неуютно, поскольку по соседству в основном жили японцы, и некоторые из них в прошлом были его начальниками. А кроме того, он очень любил дом у ивы. Это был тот самый съемный дом в конце переулка за рыночным перекрестком. Возле ворот дома росла не срубленная во время его строительства ива, и с каждым годом она становилась все раскидистей. В середине дома была терраса, на которую выходили главная и дальняя спальни, у ворот располагались туалет и маленькая комнатка, которую построили, чтобы занимавшаяся торговлей Чуан-тэк смогла разместить там работника. В этой комнате площадью в два пхёна, где работник лежа едва мог вытянуть ноги, постоянно громоздились мешки с солью, а половину двора занимала яма, в которой стояли чаны для засолки креветок. Заработав денег на торговле рыбой и солеными морепродуктами, Чуан-тэк выкупила дом. Если кто-то шел в гости, в качестве ориентира ему называли иву, и вся семья именовала этот дом «домом у ивы».

Чуан-тэк, в отличие от своего отца, обладала весьма крепким телосложением. А Дядюшка Ман, хотя и был коротышкой, легко справлялся даже с несколькими борцами или драчунами благодаря смелости и отваге. Еще он много болтал. Постоянно учил своего зятя Пэнмана драться.

– Фр-р, когда дерешься, не молчи, фр-р… это не поможет. Успех в драке наполовину зависит от языкастости. Если кто-то нападет на тебя с ножом, невозмутимо скажи: «Эй, засранец! Иди-ка лучше домой, да порежь этой штукой дыньку своим детям!» – и помни, у того, кто размахивает оружием, свободна только одна рука. Даже если противник ударом свалит тебя на землю, не сдавайся. Лежи, жди момента. Если он попытается тебя пнуть, схвати его за ногу, если попытается поднять за ворот – бодни головой. И не переставай говорить. «Сегодня не твой день. Смотрю, ты аж трясешься».

Чуан-тэк, напротив, была очень молчалива. В десять лет она уже имела рост выше отцовского, широкие плечи, длинные крепкие руки и ноги. Она была энергичней многих мужчин и ежедневно в одиночку таскала засолочные чаны. Пэнман договорился с работниками станции, и Чуан-тэк стала ездить по линии Кёнсон – Инчхон на грузовых поездах. Грузовые поезда ходили в определенное время, и она уезжала на рассвете, а возвращалась после полудня. Иногда она уезжала с пустой кадкой на пассажирском поезде, а возвращалась с полной на грузовом. Она ездила в Инчхон не ежедневно, а раз в два-три дня.

Пэнман узнал от железнодорожного рабочего об одном серьезном происшествии. Небольшой груз, как правило, подвозили на двухколесной тележке, а большой – на телеге, запряженной мулом, прямо на платформу к поезду. Однажды Чуан-тэк ждала, сложив стопкой пустые кадки для рыбы, и тут появилась телега, запряженная мулом с крепкими ногами и жесткой гривой. Возница остановился, где следовало, и подложил под колесо камень, а рабочие приготовились перетаскивать груз в вагон. Один рабочий залез на телегу, чтобы взваливать груз на плечи вставшим вокруг товарищам, как вдруг мул сделал несколько шагов и дернулся. Возница зацокал языком, натягивая вожжи, но тут раздался скрежет, одна колесная ось подломилась, телега завалилась набок, и рабочий упал под нее. Мул, естественно, в испуге подскочил и закусил удила, а обливавшийся потом возница еще сильнее натянул вожжи. Другой рабочий хотел было подложить камень под покосившееся противоположное колесо, но не успел – оно тоже не выдержало, и телега осела вниз. Часть лежавшего на ней груза сползла на землю, но то, что осталось, весило очень даже немало. Придавленный рабочий подергал ногами и затих, будто потерял сознание. В этот момент подбежала Чуан-тэк, наклонилась, сунула плечо под телегу и рывком толкнула ее вверх. И рабочие за ноги вытащили бедолагу. Человек, рассказавший Пэнману эту историю, поцокал языком:

– У твоей жены только лицо немного покраснело. Она была спокойна, как лягушка, проглотившая муху.

Ли Пэнман вполне мог себе это представить. Однажды, вскоре после свадьбы, они ночью занимались любовью в крошечной комнате съемного домика, Пэнман был сверху и уже достиг пика возбуждения. И тут сзади раздался какой-то треск, а ему на спину грохнулась дверь. Потому что подрагивавшая под ним Чуан-тэк выбила ее, в наслаждении выпрямив ноги. Пэнман мало разговаривал с женой, да и она была молчаливой, поэтому дома у них всегда было тихо, как в монастыре. А когда Пэнман принялся свои выходные дни проводить дома за изготовлением и обработкой безделушек, Чуан-тэк совсем замолчала, стала постоянно что-то жевать и начала набирать вес. Иногда вдруг, пошевелив ягодицами, выпускала газы. Тетя Магым поначалу не могла говорить об этом без смеха, мол, от невесткиного пердежа аж бумага на двери дрожала.

Ли Чисан в детстве несколько раз слышал, что его отец Ли Ильчхоль с дедом Ли Пэнманом ходили к Хангану смотреть на воду, потом об этом узнал и его сын Ли Чино. Рассказывали, что поселок Сэнмаль, как и всю прибрежную полосу Хангана, затапливало пять лет. Те, кто слышал эти рассказы, не могли поверить, неужели наводнения повторялись пять лет подряд, но семья Чисана испытала это все на себе.

В Ёндынпхо изначально была песчаная почва, и летом в ней всегда стояла

За год до того, как начались наводнения, по стране прокатилось Первомартовское движение за независимость [35]. В Ёндынпхо сходились железнодорожные ветки Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Инчхон, и через этот район столицы протекали огромные людские и грузовые потоки. Вести со всей страны доходили сюда за день-два, и слухи о том, что в центре Кёнсона и во всей провинции Кёнги одновременно начались волнения, очень быстро разнеслись по местному рынку. Не только энтузиасты, у которых бурлила кровь, но и любители поглазеть направлялись пешком по мосту через реку Ханган в центр Кёнсона, встречались с родственниками и друзьями, а по возвращении подтверждали достоверность слухов, рассказывали, что слышали и видели. За те десять лет, которые Пэнман прожил в Ёндынпхо, Корея пала, но партизаны не прекратили борьбу. Они вступали в перестрелки с японскими солдатами, закладывали бомбы, но в итоге попадались и погибали или кончали с собой, оставляя согражданам глубокие болезненные воспоминания. Сезоны сменяли друг друга, и эти воспоминания утихали, тонули в наплыве обычных, ничем не примечательных дней. То же происходило с природными бедствиями. Ежегодно летом, словно по графику, вода затапливала берега Хангана.

Ранним летом, в пятую-шестую луну, люди вспоминали о существовании сезона дождей и начинали беспокоиться о сохранности своего жилья. Бывало, Ли Пэнман, вернувшись с работы, после ужина брал за запястье своего сына Хансве и вел на берег реки, где уже вечерело. В воде отражался закат, преломившийся вдали от гор Намсан и Пукхансан, и на западе, за островом Сонюдо, небо было окрашено в алый цвет. Сэккан – протока реки Ханган – отделяла Ёндынпхо от острова Ёидо и впадала обратно в основное русло напротив паромного причала Янхва, а ручей Анянчхон ограничивал район с другой стороны и впадал в Ханган перед Ёмчханом. Почти все противоположное побережье от Мапхо до Ёнсана было песчаным. Если небо то хмурилось, то прояснялось и моросило все чаще, значит, начинался сезон дождей. Хансве чувствовал себя комфортно и спокойно, засыпая и просыпаясь под стук капель, падавших со стрехи, этот шум не только не мешал, но даже помогал ему заснуть.

В ту ночь гроза гремела так, словно земля и небо пытались поменяться местами, и до самого утра сверху лились, заполняя пространство, толстые струи дождя. Ли Пэнман, выходя на работу, с тревогой посмотрел на небо, в ветреную погоду ему нечем было прикрыться. Зонтиками из промасленной бумаги пользовались только японские женщины, а дождевых плащей еще не было. В те времена защититься от дождя помогали бамбуковые шляпы и соломенные накидки.

Хансве было восемь лет, а Тусве – шесть. Хансве пошел в начальную школу только в десять, а до того играл с соседскими ребятишками или, если мама уходила торговать, присматривал за братом. Чуан-тэк в детях души не чаяла, и в снежные, дождливые, ветреные дни оставалась с ними дома. Именно поэтому Хансве очень любил ненастные дни – они проводили их вместе с матерью, а та, конечно, подавала завтрак, обед и ужин да в придачу до самого прихода отца баловала их и себя разными вкусностями. Жарила оладьи с гаоляном и картошкой, запекала или пропаривала кукурузу и бататы, пропаривала тыкву, втайне от отца молола клейкий и неклейкий рис и делала из рисовой муки инджольми и чольпхён [36]. А Пэнман, не знавший об этом, недоумевал, почему дети за ужином едва осиливают по несколько ложек еды, беспокоился, не заболели ли они, щупал им животы, трогал лбы. Хансве хранил молчание, соблюдая данное матери обещание, а вот Тусве иногда проговаривался:

– Ну мы же ели тток.

Ли Пэнман кивал, мол, так он и знал, а потом говорил жене:

– Ты совсем небережливая. Разве можно эдак вести хозяйство? Боюсь, соседи станут судачить. В будний день осталась дома, перевела рис на тток для себя и детей.

Чуан-тэк, молча сидя напротив него, запихивала в рот ложку риса с горкой и делала вид, что никак не может ответить. И косилась на Тусве.

Не желавший долее ругаться Пэнман уходил в дальнюю спальню и погружался в работу над своими безделушками.

– Вот возьму и выкину все его железки! – Бормотала Чуан-тэк, не заботясь о том, слышат ли ее дети.

В тот день был какой-то невероятный дождь. Он не прекращался ни на мгновение, лил и лил всю ночь напролет как из ведра. Их дом стоял в переулке, в который почти не светило солнце, и оттуда трудно было разглядеть, что происходило в мире. Чуан-тэк разозлилась, что муж в такой день не остался дома, а как ни в чем не бывало отправился на работу, и проворчала:

– Упрямец! Где он будет искать свою семью, если дом смоет вместе с нами?..

Как она сказала, так и случилось. После обеда дождь продолжил лить, а небо стало еще чернее, и Чуан-тэк, преисполнившись решимости, подтащила к дому пустой чан, взгромоздила на него бревно и залезла на крышу. Она осторожно, стараясь не разбить черепицу, подползла к коньку крыши, привстала, высунулась вперед и увидела ужасную картину. Их район располагался повыше рынка, и до переулка потоп еще не добрался, но вокруг все было залито грязной водой. Изредка пробиравшимся туда-сюда людям вода доходила до колен. Если бы вода продолжила прибывать, Чуан-тэк оказалась бы заперта с детьми в переулке. Она быстро спустилась с крыши и сказал Хансве:

– Я выйду ненадолго, а ты оставайся здесь и следи за братом.

Чуан-тэк добралась от переулка до большой дороги рыночного перекрестка – вокруг виднелась лишь грязная вода. Творился полный хаос: то с одной, то с другой стороны появлялись звавшие своих близких люди с вьюками на головах. Если взрослым вода доходила до колен, то детям – уже до животов. И вполне могла подняться выше детского роста.

Возвращаясь домой, Чуан-тэк додумалась, где можно переждать наводнение. На какой-нибудь возвышенности. Две возвышенности были поблизости, а еще одна – возле работы мужа. Подальше имелись более безопасные, по ее мнению, места, однако был велик риск застрять

Чуан-тэк решила двигаться в сторону деревни Онгималь и велела детям выходить. Она поискала что-нибудь плавучее, но не обнаружила ничего, кроме большой деревянной кадки. К счастью, у кадки были ручки, она привязала к одной из них веревку и потащила кадку по переулку, в который уже начала затекать вода. Кадка пошла гораздо легче, заскользив по воде. Со всех сторон люди шли в выбранных ими направлениях сквозь воду. Чуан-тэк вела за собой двоих детей – кое-где было помельче, а в некоторых местах довольно глубоко, – и вдруг в одном таком месте Тусве вскрикнул и упал в стоявшую ему по грудь воду, но Чуан-тэк успела схватить его за запястье и поставить на ноги. Наглотавшийся грязной жижи Тусве закашлялся и разревелся. Она посадила Тусве себе на спину, а Хансве велела схватиться за кадку. С малых лет Хансве с конца весны до начала осени ходил в компании соседских ребятишек играть на протоку и научился плавать по-собачьи. Держа кадку перед собой, он время от времени отрывал ноги от земли и с удовольствием бултыхал ими в воде.

Когда мать и двое ее сыновей добрались до подножия холма деревни Онгималь, там уже толпились другие люди. Все поднялись к гончарне. На холме повсюду валялись разбитые глиняные чаны, под навесом, державшимся на столбах, стояли две печи с торчавшими вверх трубами – так выглядела гончарня. Навес имел форму буквы «П» и был довольно длинным, так что под ним смогло укрыться немало людей. Дождь не сдавался, продолжал лить весь день, и стемнело раньше, чем обычно. Ли Пэнман, конечно, не дал о себе знать и к семье не присоединился. Но в таком хаосе это не удалось бы даже самому сильнейшему в мире силачу.

Работники гончарни решили помочь пострадавшим и разожгли костры. Давно пора было ужинать, поэтому они на всех приготовили у себя в деревне рисовые колобки. Беженцев – старых и малых, мужчин и женщин – было около тридцати, а вместе с работниками гончарни набралось около сорока человек. Вода понемногу поднималась и подбиралась все ближе к холму. Всю ночь люди просидели, привалившись друг к другу, а когда занялся мутный рассвет, посмотрели вниз и обнаружили, что они отрезаны от мира. Вокруг них было бескрайнее море. Вода залила все, кроме вершины холма. Она неслась по протоке с бешеной скоростью, выплескиваясь из берегов. Чуан-тэк смогла распознать свой район по выступавшим над разливом черным крышам. На севере виднелась Священная горка с росшими на ней деревьями гинкго, да на западе, на месте заводского района торчало несколько труб – трудно было постичь масштаб бедствия. В тот день Чуан-тэк совершила кое-что, что сделало ее легендой.

Из-за дождя, продолжавшегося уже трое суток, все низины вдоль Хангана оказались затоплены. После обеда дождь как будто стал стихать, но мимо холма все так же текла пузырившаяся грязная вода. По воде плыли, качаясь, смытые дома и деревья, сундуки и разный хлам. Беженцы в тревоге смотрели на все это с холма. Вдруг Чуан-тэк, которой в голову пришла одна мысль, отправилась в гончарню и принялась там что-то искать. А потом спросила хозяина гончарни:

– Нет ли тут толстой веревки?

– А вам зачем?

Она вяло усмехнулась и ответила:

– Столько всего ценного проносится мимо, хочу что-нибудь выловить.

– Как бы не случилось несчастья. Вы хоть по-собачьи плавать-то умеете?

Чуан-тэк снова усмехнулась:

– Я же из Чемульпхо, нам море заменяло двор.

Хозяин заинтересовался и ловко сплел из трех тонких веревок толстую, а потом еще одну. Чуан-тэк зашагала вниз по склону, но хозяин догнал ее и протянул ей какой-то моток:

– Возьмите этот невод, мы пользовались им для ловли рыбы.

Чуан-тэк взглянула на сеть и обрадовалась:

– Это как раз то, что нужно!

Хозяин и два работника гончарни пошли вслед за Чуан-тэк, и та один конец веревки обвязала вокруг своей талии, а второй отдала работникам.

– Вытаскивайте, когда скажу!

Чуан-тэк подошла к кромке суши, пригляделась и без колебаний прыгнула в воду – веревка потянулась за ней. Она заприметила кучку арбузов, подплыла к ним, захватила несколько штук неводом и крикнула. Ненадолго выбралась на берег, прыгнула обратно в воду, наловила дынь, огурцов и снова выбралась на берег. Она быстро приспособилась и стала хватать все, что попадалось под руки. Поймала какую-то доску, стропило и даже вязанку дров, унесенную с чьего-то двора. И тут мимо проплыли две свиньи, отчаянно дрыгавшие ногами. Одна была размером почти с Чуан-тэк, а вторая – вполовину меньше. Чуан-тэк подплыла к ним, большой накинула на голову веревочную петлю, а маленькую обхватила за шею рукой. Крикнула. Работники стали звать на помощь, и стоявшие вокруг мужчины и женщины сбежались к ним и тоже ухватились за веревку. Большая свинья, обретя, как ей показалось, путь к спасению, задрыгала ногами и была благополучно вытащена за веревку на берег, Чуан-тэк, которая, держа одной рукой маленькую свинью, гребла второй рукой и ногами, также была вытащена за веревку. В тот вечер люди вдоволь наелись не только арбузов и дынь, но и мяса, приготовленного в гончарной печи. Эта история, превратившаяся в легенду, многие годы передавалась жителями деревни из уст в уста. Мол, одна женщина – по имени Чуан-тэк, – которая очень хорошо плавала и была настоящей силачкой, вытащила из воды несколько десятков свиней.

Рассказывали и другую

Ли Пэнман в первый день наводнения вышел, как обычно, на работу. Почти все руководители-японцы не вышли, явились лишь некоторые инженеры, начальники отделов, постоянные работники, сдельщики да чернорабочие. Инженер токарного цеха Мацуда-сан забеспокоился, как бы не затопило энергоустановки и токарные станки. Но тяжелое оборудование было никак не сдвинуть. Придя в депо, люди сразу принялись сооружать у входа временное заграждение из мешков с песком. Когда вода стала прибывать, они довели это заграждение до высоты человеческого роста. Депо стояло на возвышенности, и, чтобы его залило, весь город должен был уйти под воду. Когда во второй половине дня вода поднялась до двух третей высоты наспех сооруженного заграждения, люди поняли, что надо спасаться. Они собрались отступать к станции Ёндынпхо, поскольку она располагалась на невысоком холме, у начала перевала Кочхумаль. Для станции специально было выбрано место повыше, чтобы ландшафт помогал локомотивам трогаться и тормозить. От депо к станции вели рельсы, и было решено проехать по ним, прицепив к локомотиву три пассажирских вагона. Несколько работников надумали остаться и присмотреть за депо, вместе с ними остался и Ли Пэнман. Когда состав, в который забрались люди, осторожно тронулся, рельсы уже без следа скрылись под водой. Но пассажирские вагоны были высокими, так что вода доходила только до их подножек. В депо осталось около десяти человек. Они условились, что, если вода поднимется, заберутся на крышу, но не покинут депо, и тут заграждение из мешков с песком обрушилось с одной стороны – поток хлынул внутрь. Ли Пэнман и его товарищи поднялись по пожарной лестнице на крышу. Шифер крыши лежал на деревянной обрешетке, и люди, собравшись вместе, рисковали провалиться, поэтому они рассредоточились и расселись вдоль стрехи. Они насквозь промокли под дождем и могли не вынести ночного похолодания, хотя было лето. Один человек, хорошо знавший окрестности, предложил перебраться на холм Вондансан, где находился городок железнодорожников. Холм был недалеко – иногда они обедали там в тени деревьев принесенной в коробочках едой. Но было неизвестно, насколько глубока вода, а идти наобум не следовало, к тому же уже темнело. Люди провели ночь под дождем. Боясь умереть во сне от переохлаждения, пели песни и хлопали друг друга по щекам. Они досидели в обнимку до следующего дня, голодные и уставшие, и, к счастью, дождь утих, однако вода продолжала прибывать. К полудню дождь зарядил снова, как вдруг кое-кто появился из сизого тумана.

Чуан-тэк, вытащив на берег свиней, продолжила активничать: выбрала из всего выловленного доски, стропила и прочее отлетевшее от разрушенных домов и, связав все это веревкой, смастерила плот. Она взяла длинную палку, спустила плот на воду и поплыла в сторону депо искать мужа. Она прыгнула не в стоячую воду, а в бурлящий поток, и кто-то должен был ее остановить. Но с тех пор, как Чуан-тэк стала искать веревку, до тех пор, как она вытащила свиней, все лишь наблюдали за ее безмолвным проворством, никто не заставил бы эту женщину поменять решение. Плот стрелой полетел в направлении деревни Тансан-ри. Чуан-тэк так резко и быстро тыкала в воду палкой, что казалось, будто она танцевала. От депо виднелась только крыша, и Чуан-тэк причалила именно туда, где сидели люди, а потом перевезла их всех на холм Вондансан. В депо оставалось около десяти человек, а плот едва выдерживал двоих-троих, так что она должна была десять раз сплавать туда-сюда. На Вондансане, где имелись немногочисленные дома и молельня, уже нашли убежище другие пострадавшие, там можно было разжечь костер и даже раздобыть еды. Как бы то ни было, в тот день Чуан-тэк спасла несколько жизней. Через день вода почти полностью сошла, и Чуан-тэк с Ли Пэнманом пешком дошли до деревни Онгималь, забрали детей и благополучно вернулись с ними в дом у ивы. Ли Пэнман не комментировал удивительные легенды, связанные с его женой, все больше отмалчивался, но однажды раздобрился и коротко сказал своему внуку Ли Чисану:

– Твоя двоюродная бабушка часто болтает впустую.

Ли Пэнман назвал свою сестру Магым болтушкой, но Ли Чисан всегда отмечал, что его совершенно не устроил ответ дедушки. Если рассказ о том, как Чуан-тэк вытащила свиней, был правдой, почему должен был оказаться ложью рассказ о том, как обладавшая такими способностями женщина смастерила плот, проплыла на нем по все поднимавшейся воде и спасла с десяток человек. Если бы это не было правдой, с чего бы вдруг с началом наводнения 1925 года – года Ыльчхук [37] – заговорили о появлении Чуан-тэк, которая к тому времени давно умерла.

Тетя Магым, которая с детства отличалась разговорчивостью, рассказывала много историй, но те из них, которые касались Чуан-тэк, похоже, имели под собой основания. Наводнение года Ыльчхук было последним из наводнений, обрушивавшихся на Кёнсон пять лет подряд, и самым сильным из них – Чуан-тэк уже покинула этот мир, а тетя Магым, приехавшая устраиваться на текстильную фабрику, взяла на себя заботу о двоих детях оставшегося вдовцом брата. И вроде бы во время бедствия в городе снова появилась Чуан-тэк. Через пять лет после самого первого наводнения.

По воспоминаниям Ли Магым можно было восстановить события пяти лет, предшествовавших наводнению года Ыльчхук. Люди, пережившие первое наводнение, взяли за правило с июня готовиться к началу сезона дождей. Запасались промасленной бумагой, делали для родных и близких соломенные накидки, сооружали разные конструкции, которые могли спасти от дождя и наводнения. Кто-то пристраивал балки на крыши строений, стоявших буквой «Г» или буквой «П», и делал дощатый настил, чтобы сидеть на нем в непогоду, кто-то в широком дворе возводил высокую беседку, наподобие смотровой. Конструкция, которую Ли Пэнман, слывший мастером на все руки, соорудил в своем дворе, оказалась лучшей в окрестностях. Не зря они называли свой дом «домом у ивы», именно к иве Пэнман перекинул толстые балки от крыши маленькой комнатки, построенной у ворот. Над этими балками он поперек закрепил стропила, настелил доски. Получилось что-то вроде небольшого укрытия, в котором могли разместиться двое взрослых и двое детей. И по прошествии многих лет Хансе и Тувсе, вспоминая укрытие, утверждали, что это был лучший на свете штаб. Вода поднималась ежегодно, но на следующий год после первого наводнения дошла только до террасы дома. Рынок, конечно, оказался затоплен. Строительство дамб возле Ёндынпхо и Ёнсана началось в 1921 году – году Синю –

Семья Ли Пэнмана, которая каждый год страдала от наводнений, два-три дня разгула стихии проводила в укрытии, державшемся на иве. В тот год с началом сезона дождей Пэнман, как обычно, затащил в укрытие кувшин с питьевой водой, выстелил крышу соломенными матами, прикрепил их веревками. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в третий класс начальной школы, а одиннадцатилетний Тусве – во второй. Когда зарядили дожди, детей стали отправлять из школы домой сразу после переклички. Наверное, тетя Магым переехала в дом своего брата в Ёндынпхо весной того года. Потому как Чуан-тэк скончалась предыдущей зимой. Ли Пэнман провел ту тяжелую зиму, заботясь о сыновьях. Поначалу он не обращался к сестре за помощью. Ли Магым, когда скончалась ее невестка, приехала в Ёндынпхо вместе с младшим из трех братьев, Симманом, – они сидели у гроба, помогали с похоронами. Старший из братьев, Чхонман, не смог приехать, потому что отплыл на судне в Хэджу. Ли Магым, прослышав, что ее соседка-ровесница устроилась в Ёндынпхо на текстильную фабрику, задумалась, не настал ли и ее час? Она решила отправиться в Ёндынпхо, чтобы помочь овдовевшему брату с домашними делами, а заодно попытаться устроиться на текстильную фабрику. Когда Магым приехала, Ли Пэнман внешне не проявил никаких эмоций. Однако, получив зарплату, купил отрез ткани и заказал для сестры в швейной мастерской новую одежду.

Весной 1925 года, когда приехала тетя Магым, Хансве и Тусве, по словам взрослых, были уже вполне сознательными мальчишками и могли кое-что делать самостоятельно. В тот день, как только полил дождь, мальчишек отпустили из школы, а Ли Пэнман пораньше ушел с работы, так что вся семья преспокойно собралась дома. После обеда в низинных районах стала скапливаться вода, тогда Магым сварила риса втрое больше, чем обычно, и после ужина накатала рисовых колобков. Еще в состав сухпайка вошел заранее подсушенный и завернутый в бумагу рис, что, бывало, пригорал ко дну кастрюли. Когда вода начала затекать в их переулок, семья осталась в комнате, решив, что вполне можно подождать, пока потоп не доберется до террасы. Вода несколько раз при наводнениях затекала в переулок, но поднималась взрослым только до бедер, поэтому Пэнман и его домочадцы с тревогой наблюдали, как она заливала двор, но не торопились забираться в укрытие. После двух-трех ясных дней дождь возобновился, вот тогда уже кое-где обрушились дамбы, и вода разом затопила всё Ёндынпхо. Затопила их террасу и поднялась до пояса. Семья Ли Пэнмана забралась наконец в укрытие и провела там бессонную ночь, а вода тем временем продолжала прибывать. Четыре человека, съежившись, сидели в темноте, не в силах заснуть под грохот грозы. Раз вода покрыла их двор, затопила террасу, главную спальню и дальнюю спальню, значит, в окрестностях находившегося гораздо ниже рыночного перекрестка она стояла выше человеческого роста.

Всю ночь дождь лил не переставая, вода прибывала. Как впоследствии сообщили, дамбы обрушились и вся равнинная территория Ёндынпхо оказалась затоплена, да так, что крыш домов было не видно, и даже в районе вокзала, построенного на возвышенности, уровень воды достигал трех метров. Незатопленным остался только холм Вондансан, где располагался городок железнодорожников. Именно на этот холм, как говорили, несколько лет тому назад Чуан-тэк перевезла на плоту работников депо. Среди ночи, когда вода стояла еще не так высоко, кто-то постучал в ворота дома. По словам тети Магым, пробираться через залившую двор воду и открывать ворота было некому. Ли Пэнман дремал, но тут вдруг встрепенулся Хансве:

– Тетя, это мама пришла!

Тетя Магым, растерявшись, воскликнула:

– Ой! Тогда надо открыть ей ворота.

И только потом вспомнила, что ее невестка покинула этот мир.

– Да нет там никого. Это ветер.

– Я видел маму во сне, она обещала прийти.

Раздался треск, ворота распахнулись, и во двор прошлепала по воде Чуан-тэк в бамбуковой шляпе и в накидке из соломы осоки, посмотрела вверх на укрытие.

– Эй, золовка! Чего там сидишь, слезай быстрее с детьми вниз!

От окрика Магым пришла в себя. Сначала Хансве спустился к матери, потом Тусве, а Ли Пэнман продолжал спать, похрапывая.

– Брат, просыпайся скорее, за нами пришла твоя жена!

Тут уж Пэнман проснулся, помог спуститься сестре, а следом враскорячку слез сам. Вся семья забралась на плот, который ожидал в переулке, и Чуан-тэк, встав сзади, принялась отталкиваться от земли шестом, зигзагами вывела плот из переулка в море, разлившееся, как можно было догадаться, на месте рыночного перекрестка. Вода прибывала, и плот довольно сильно качало. Как бы то ни было, плот, подпрыгивая и скрипя, быстро двигался на юго-запад и через несколько минут достиг холма Вондансан. Вроде бы Чуан-тэк высадила своих близких на холм, запрыгнула обратно на плот и скрылась в темноте. Но Ли Пэнман потом рассказывал эту историю совсем по-другому.

Пэнман утверждал, что тетя Магым с детства имела привычку витать в своих фантазиях и зачастую принимала эти фантазии за факты. Говорил, что в тот день в депо из-за приближения тайфуна всем сотрудникам посоветовали перебраться вместе с семьями в городок железнодорожников. Вернувшись с работы домой, он отвел Магым, Хансве и Тусве в этот городок, там семья провела три дня в Доме собраний, а

– Обещаю каждый день приносить вам тток, пока вы здесь.

Тетя Магым, прищурившись, строго-настрого наказывала при отце ничего подобного не болтать, но Хансве забывал и на радостях проговаривался. Тринадцатилетний Хансве ходил тогда в младшую школу и уже вполне понимал, что к чему, поэтому впоследствии его жена Син Кыми и сын Ли Чисан наполовину поверили ему. Тусве, который был на два года младше брата, занял сторону отца, но его мнением можно было пренебречь, потому что он, даже став взрослым, не особо интересовался, как обстояли дела дома. Он примкнул к коммунистам и, когда не сидел в тюрьме, бегал от японской полиции.

А вот тетя Магым и Хансве в полном согласии сочинили о Чуан-тэк несколько легенд. Магым, даже рассказывая, как судьба свела ее с мужем, не забывала упомянуть о Чуан-тэк. Магым хотела устроиться на текстильную фабрику и, если объявлялся набор работниц, просила Ли Пэнмана похлопотать за нее или покупала на скопленные деньги косметику в подарок жене мастера, но все было напрасно. Она неизменно получала отказ. Разве не следовало ей окончить начальную школу? Не лучше ли было бы в ее самом что ни на есть брачном семнадцати-восемнадцатилетнем возрасте выйти замуж, чем попасть на фабрику? Однажды, выслушав на очередном собеседовании эти унизительные вопросы, она в слезах вернулась домой и увидела во дворе Чуан-тэк, которая толкла в ступке рис.

– Ой, невестка, что это вы тут делаете?

Чуан-тэк продолжила, трясясь всем своим дородным, как и прежде, телом, стучать пестиком.

– А ты не видишь? Готовлю тток для Хансве и Тусве.

– Брат рассердится, если мы приготовим тток в будний день, давайте просто сварим рис.

В ответ на эти слова Чуан-тэк усмехнулась, но не бросила свое занятие.

– Натолку муки, пока не пришел этот упрямец, да пойду, а ты, золовка, сделаешь тток.

Магым пошла в комнату переодеться, а когда вернулась, невестки уже и след простыл. Только в ступке осталась мелкая белоснежная мука. В тот день тетя Магым приготовила тток прежде, чем рис. Дети вернулись из школы и впервые за долгое время налопались фасолевого ттока, который обычно видели только по праздникам. Тетя Магым поспешила, пока брат не пришел с работы, зачистить следы преступления, сварила твенджан-ччигэ [38] и пожарила рыбу, накрыла стол, а дети сделали вид, что поужинали раньше. На следующий день Магым от скуки прилегла днем поспать, а когда проснулась, на краю террасы сидела Чуан-тэк.

– Золовка, нам надо кое-куда пойти.

Магым последовала за Чуан-тэк и оказалась у начала рынка. Двое мужчин – один средних лет, другой молодой – сооружали пристройку. Устанавливали деревянные опоры, укладывали стропила для крыши – получался магазинчик, примыкавший к дому со стороны улицы. Ли Магым огляделась вокруг, но Чуан-тэк, которая привела ее на рынок, исчезла. Магым ходила из стороны в сторону, пока не услышала голос молодого плотника:

– Отойди! Мы тут работаем, а ты мешаешься!

– Хотела узнать насчет ремонта нашего дома… – выпалила Магым, хотя никто ее не заставлял, и плотник постарше ответил:

– Ты, наверное, имеешь в виду дом у ивы в том переулке? Недавно одна женщина говорила с нами про ваш дом.

Потом он сказал молодому:

– Сходи туда, взгляни на состояние дома. Мы сможем приступить к работе завтра утром.

Магым привела плотника к иве и сказала, словно заранее все продумав:

– Наш дом затапливает каждое лето, в нем уже целого места не осталось. Потолки протекают во всех комнатах, некоторые опоры покосились.

Молодой плотник покивал.

– Больше половины домов разрушилось, а вашему повезло. Ну, давайте поглядим.

Он изучил покосившиеся несущие опоры, которые стояли на каменных основаниях, обстучал внутренний каркас, осмотрел протекавшие потолки. Вернувшемуся с работы брату Магым сообщила, что во сне ей явилась Чуан-тэк и велела заняться ремонтом дома, и этот ремонт начнется с завтрашнего утра, но Пэнман не выдал ни отрицательной, ни положительной реакции. На следующий день он просто дождался плотников, обсудил с ними объем, а также стоимость работ и с небольшим опозданием отправился в депо. Ремонт дома продолжался десять дней, и все это время Магым готовила для плотников, которые оказались отцом и сыном, обеды и закуски. Между ними установились добрые отношения, и отец предложил Пэнману отдать Магым замуж за его сына. Получалось, брак организовала оставившая этот мир Чуан-тэк, но об этом нельзя было говорить, и Магым поделилась своей историей только с двумя людьми. Конечно, с изначально стоявшим на ее стороне Хансве, то есть Ли Ильчхолем, а впоследствии и с его женой Син Кыми. Чуан-тэк иногда являлась Магым и Ли Ильчхолю, и они вместе с Син Кыми шепотом обсуждали то, что с ними троими происходило.

В те времена, когда Ли Ильчхоль только начал работать на грузовом поезде кочегаром при помощнике машиниста, в одиннадцатую луну, в невероятно снежную ночь с ним случилась одна история. Машинист смотрел вперед, ухватившись за рукоятку реверса и кран, соединенный с тормозным клапаном, помощник машиниста кидал в топку уголь с учетом ландшафта и скорости, а Ли Ильчхоль сидел на корточках в угольном бункере за машинным отделением и разбивал куски угля. Для повышения теплоотдачи бурого угля к нему примешивали угольную смолу, поэтому на морозе он смерзался, и его приходилось колоть, чтобы легче черпался лопатой. Длинным железным штырем, заостренным на конце, уголь кололи, словно лед. Когда поезд ускорялся или поднимался в гору, помощник машиниста и кочегар по очереди кидали лопатой уголь в топку, а когда поезд шел по равнине, кочегар мог, наколов угля про запас, кидать его пореже. Тем временем машинист с помощником успевали передохнуть. Ли Ильчхоль в дождевом плаще сидел под снегом в бункере без крыши и колол уголь. Он не мерз, наоборот, за изнурительной работой мучился от жары и жажды, поэтому рядом с собой держал бадейку объемом два тве, которую обычно вместо воды наполнял придававшей бодрости макколи [39]. Он делал глоток из бадейки, когда хотел пить, и возвращался к работе. Снегопад все усиливался. Ли Ильчхоль, подняв железный штырь, обрушил его на очередной кусок угля, и тут в темноте пронеслась мимо густая пихтовая роща. Ли Ильчхоль, который

– Ничего себе! Мы чуть назад не покатились!

Помощник машиниста принялся лихорадочно кидать уголь, а Ильчхоль вернулся в бункер. Проснулся машинист, на подъеме увеличил давление пара, и поезд с усилием перевалил через гору.

С некоторых пор Ли Чино перестал завтракать. Развернулось движение солидарности, зашла речь о появлении приюта для обеспечения повседневных нужд рабочих. Стало известно, что на пожертвования от всех слоев населения будет куплен и отремонтирован старый дом в переулке в центре города. То есть возникнет возможность обустроить надежный базовый лагерь для поддержки протестной акции Ли Чино, чтобы его товарищи смогли по очереди жить в Сеуле и оказывать помощь. Ли Чино не выполнял никакой тяжелой работы, а пространство его деятельности измерялось шестнадцатью шагами, и он подумал, что как-то странно при таких обстоятельствах питаться три раза в день. Кроме того, решение Ли Чино экономило время товарищей, которые, поддерживая его, хватались за разные подработки, чтобы пережить период безработицы. Участие профсоюза металлургов ограничивалось совместной деятельностью, направленной против компании, а также информированием общественности, но с бытовыми проблемами участники акции должны были разбираться самостоятельно. Товарищи по очереди помогали Ли Чино в те дни, когда у них не было работы, и все-таки договоренность носить ему только обед и ужин заметно облегчила им жизнь.

У Ли Чино ушло около двух месяцев, чтобы освоиться в этом пространстве, и теперь он как будто даже начал привязываться к нему. Так, прилетевшая откуда-то спора, зацепившись за голый камень, превращается в кустик мха, который растет на своем жизненном месте, впитывая скудную влагу, воздух, солнечный свет. Более того, он преодолел скуку. На заре он вылезал из палатки, в течение часа, разминаясь, ходил туда-сюда по маршруту, составлявшему около тридцати шагов в две стороны, делал упражнение из трех элементов. Отжимался, подтягивал под себя ноги, поднимался, выпрыгивал вверх, опять садился на корточки и возвращался к отжиманиям. Сначала он едва осиливал десять повторений, а теперь уже делал шестнадцать. И планировал довести число повторений до двадцати, как советовал тренер.

Закончился сезон дождей, и пришла жара. Бетонная труба нагревалась более чем до пятидесяти градусов по Цельсию, а в полдень раскалялась чуть не до шестидесяти. Такой температуры хватило бы, чтобы сварить яйцо всмятку. Ради занятий спортом Ли Чино приходилось вставать в пять утра, чтобы успеть закончить до шести, в крайнем случае до семи. Налив в походную кастрюльку воды, он умылся по-кошачьи, почистил зубы, намочил бритую голову и вытерся. В прошлом месяце, когда погода стала жарче, он, попросив передать ему электрическую машинку, избавился от волос и теперь разом брил лицо и голову бритвой. Ночью он спал в трусах, а днем, наоборот, было менее жарко в футболке с длинными рукавами и трениках. Он понял, почему кочевники в пустыне закутываются с ног до головы. Закрытая одежда помогала переносить жару. В ней он чувствовал себя лучше, хотя по его груди и ягодицам тек пот.

Прибыл обед. Ли Чино уже сообразил, как лучше тягать перекинутую через блоки веревку, и поднимал груз в три-четыре приема. Он тягал веревку в рабочих перчатках с прорезиненными ладонями. Глянув вниз, он увидел, что сегодня ответственным за его питание был Ким Чхансу, с которым они долго состояли в одном отделении профсоюза, – мужчины помахали друг другу. Завибрировал телефон, звонил Ким.

– Завтра сотый день, мы подумываем провести в честь этого небольшое мероприятие.

– Да это только начало, неуместно как-то.

В ответ на слова сконфуженного Ли Чино Ким, не меняя тона, серьезно сказал:

– Решение насчет мероприятия должен принимать не ты, а профсоюз. От тебя требуется просто находиться там, где ты есть.

– Ну, тогда я…

Чино замолчал. От компании не поступало никакой реакции. За это время люди несколько раз перед главным офисом требовали переговоров с руководством, а также при поддержке профсоюза устраивали митинги и уличные трансляции, но из здания никто к ним так и не вышел. В общем, без толку шумели, и все.

– Кстати, говорят, открылся приют. Теперь мы будем приносить тебе еду оттуда.

Чино подумал, что наконец-то он станет есть пищу, похожую на домашнюю. Пища, которую для него готовили в штабной палатке, стоявшей за ограждением, была как будто походной и осточертела ему за три дня. Он открыл контейнер и достал ссамджан [40], который сам попросил передать. Салат рос в горшках так хорошо, что оставался кустистым, хотя Чино старательно его подъедал. Если бы жара усилилась, салат бы наверняка завял, поэтому Чино решил умять его подчистую. Снизу тянулись новые нежные листики, и, если бы они успели вырасти, он съел бы их, а если бы завяли, закопал бы в землю. Они тоже парили над землей, стараясь выжить за счет редких капель воды.

Отовсюду приходили вести. В одном городе на юге таксист уже почти год протестовал, забравшись на кран, проводница поезда больше десяти лет боролась за восстановление на работе. Учителя несколько лет выходили на улицы, требуя вернуть свой профсоюз в легальное поле. Где-то уборщики, где-то временные рабочие погибли, получили травмы, были выгнаны. Время для всех них остановилось. Протест Чино и десяти его товарищей продолжался уже больше трех лет, и конца ему не было видно. В ушах Чино отчетливо звучали слова, которые один старик-рабочий выкрикнул в забегаловке:

– Капитализм по-любому плох! А есть ли ему замена? Неизвестно. Даже если никакой сраной замены капитализму нет, он по-любому плох – это точно.

Пообедавший Ли Чино стоял возле начавших раскаляться перил, и тут завибрировал телефон. Звонила жена.

– Это я. Как ты там?

– Ем, сру, сплю – чувствую

– Нормально. Ходят в школу. Ким попросил меня завтра прийти.

– Зачем? Разве тебе не нужно на работу?

– Я завтра в ночную смену.

– Что это за магазин, который все время работает по ночам?! Неужели кто-то по ночам таскается за покупками?

– Все супермаркеты так работают… Кстати, твоя мать предложила прийти вместе, я возьму ее с собой.

Пока Ли Чино боролся, его жена устроилась кассиршей в большой супермаркет и взяла на себя обязанности главы семьи. Его мать Юн Понне незадолго до того продала лавку, которую держала Син Кыми, – как только перед словом «рынок» появилось определение «традиционный», коренные жители исчезли оттуда, и их места заняли приезжие из регионов. Когда семья жила в поселке Сэнмаль, Понне вносила свой вклад в семейный бюджет, торгуя в лавчонке перед входом в поселок, но с появлением современных супермаркетов эту лавчонку пришлось закрыть. Распродав имущество, семья Чино смогла обзавестись квартирой площадью в двадцать четыре пхёна – и то хорошо.

– Не приходите. Незачем.

– Какие-то люди, которые занимаются культурной деятельностью, хотят снять видео и просят нас сказать пару слов.

– Что за суета вокруг этого сотого дня! Всем ведь будет наплевать.

– Ладно, держись!

– Пока!

Разговор с женой был окончен.

Чино, собираясь сделать плакат, достал из корзины ткань и маркеры, которые вместе с обедом положил туда Ким. Палящий послеполуденный зной казался терпимым благодаря ветру. Чино расстелил полосу ткани длиной в две руки, на один край наступил ногой, а на другой поставил пластиковую бутылку с покоричневевшей мочой.

Сотый день протеста.

Чо Тхэджун, восстанови расторгнутый договор!

Работники ждут переговоров!

Шесть слогов, еще четырнадцать слогов с четырьмя пробелами, еще десять слогов с двумя пробелами. Он писал буквы по одной, сильно давя на маркер. Чо Тхэджун тоже обернулся набором букв, а ведь именно он был виновником их увольнения и продажи компании. За пять лет борьбы они сотни раз выкрикивали имя этого человека, но никогда не видели его лица и даже не могли вообразить, как оно выглядит. Его имя было набором букв на документах. В книгах этот человек представал всего лишь абстрактным символом капитала, тихо исполнявшим роль, которой его наделило общество. Он не был ни молодым, ни зрелым, ни старым, ничего такого. Вел не связанную с Ли Чино и его товарищами-рабочими жизнь в совершенно ином времени и вряд ли помнил их. Для него они были не более чем отметиной, вроде привычной царапины на обоях, которая мозолит глаза, но не мешает жить. Ли Чино дописал красным и синим маркерами лозунги и привязал плакат веревкой к округлым перилам. Задумавшись с маркером в руке, он посмотрел на пустые пластиковые бутылки. Чино вдруг захотел написать на бутылках имена своих близких, не менее значимых для него, чем Чо Тхэджун. Усмехнувшись, он вывел маркером на пузатом теле бутылки: «Стригаль». Потом стал по одной брать стоявшие в ряд бутылки и писать на них имена: «Чуан-тэк», «Кыми», – заметил, что его большой и указательный пальцы испачканы красными чернилами. Казалось, будто он порезался. Вывел два слога: «Ёнсук», – и остановился. На другой бутылке написал имя «Чинги». Неужели все вдруг собрались? «Стригаль», «Чинги», «Ёнсук», «Чуан-тэк», «Кыми». Написав эти имена, он осознал, что все они принадлежат умершим людям. Прозвище «Стригаль», имена прабабушки и бабушки относились к его прошлому, а имена «Ёнсук» и «Чинги» он узнал не так давно. Бутылки с именами он поставил отдельно от бутылок с мочой и привязал к перилам.

В тот день после ужина, как только село солнце, Чино поставил у изголовья бутылку с надписью «Стригаль» и завел с ней разговор:

– Эх, Стригаль! Как же давно мы с тобой не виделись! Иногда я скучаю по тебе. Хотел бы я, как прежде, отправиться с тобой на протоку или к Валуну Духов. А еще на гору Янмальсан и остров Памсом.

Двенадцатилетний мальчишка подошел на цыпочках и сел у его изголовья. Чино, изобразив удивление, вылез из палатки и сел напротив.

– Блин, я не люблю высоту. Ты что, живешь здесь? – спросил Стригаль, посмотрев по сторонам.

– Придурок, чего бы я тут жил, просто залез поиграть. Не видишь, что ли? – Чино, вернувшись в детство, подхватил манеру друга, и Стригаль торопливо прошептал:

– Пойдем накопаем арахиса. Он сейчас такой вкусный.

– Вдвоем?

– А кто тут еще есть, кроме тебя?

– Ладно, пошли! – радостно согласился Чино, и Стригаль, как всегда, выдвинул свои требования:

– Только я знаю это поле. Арахис там наверняка уже созрел. Отдашь мне свой пугач?

А, пугач! Пистолет с деревянной рукояткой, со стволом, в который был вставлен ниппель от велосипедной спицы. Отец, улучив время, сделал эту игрушку в мастерской Старшего дедушки. Настоящий пистолет с курком и бойком. Засовываешь в ниппель немного размягченного воска, прилаживаешь пистон, спускаешь курок – раздается хлопок, и в противника летит горячая восковая пулька. Обжигает довольно больно.

– Жалко!

– Ну и фиг с тобой! Я один пойду, а ты оставайся тут.

– Хорошо, хорошо, отдам.

Чино моментально спустился с трубы, перебрался через дамбу и оказался у протоки Сэккан. Он шел вниз вдоль берега протоки, где по пояс росли мискантус, камыш и тростник, и тут дорогу ему преградил обмелевший ручей, через который была проложена переправа из хорошо подобранных камней. Стригаль вел его по покрытой лужами дороге, что начиналась за переправой, и болтал, тыкая пальцем то в одну, то в другую сторону:

– Вон там побеги императы, а там кислец, а в тех зарослях хвоща полно паслена. Только я знаю эти места. В них повсюду съедобное.

Мальчишки дошли до угла арахисового поля и увидели вдалеке гору Янмальсан. Поле было густо покрыто листьями, округлыми, как акациевые, можно было залезть руками под листья, нащупать основание стебля и, разрыв пальцами песчаную почву, вытащить корневище, на котором гроздьями висели плоды, похожие на маленькие орешки. Оборвав плоды, они начинали выкапывать соседние кустики. Вскоре у каждого из них на коленях было по горке арахиса. Мальчишки решают попробовать его на вкус, а потом накопать еще. Они сдувают с арахиса грязь и зубами надкусывают скорлупу. Не успевшие затвердеть ядра давятся под пальцами. Эти ядра, которые приходится есть вместе с нежной и тонкой, словно пленка, кожицей, имеют сладковатый, чуть вяжущий вкус. Они мягкие, как будто вареные. Стригаль и Чино набили арахисом карманы, а потом и снятые с себя майки. Если бы они попались на глаза взрослым, зазря получили бы выволочку, поэтому арахис нужно было слопать до возвращения обратно. Они залезли на дамбу, с которой был виден аэропорт Ёидо,

– Так ты снова поднимешься на ту трубу?

– Конечно.

– Там интересно?

– Не особо интересно, но я дал обещание, которое должен сдержать.

– Встретиться с кем-то?

Стригаля, похоже, одолевало любопытство. Чино с улыбкой указал на него:

– Я же обещал встретиться с тобой!

– Мне что, каждый день лазить на такую высоту?

– Нет, проводи со мной время, когда позову.

Стригаль немного подумал и сказал:

– Только не на халяву. В мастерской твоего Старшего дедушки полно классных вещиц.

– Но я не могу брать их.

– Твой Старший дедушка может смастерить все что угодно. Я потерял мундштук от трубы. Если он мне сделает новый, я сделаю все, что попросишь.

Чино радостно ответил:

– Понял. Я как-нибудь попрошу отца и Старшего дедушку.

И вот уже Чино снова лежит в палатке на животе, подперев голову руками, а рядом спокойно стоит бутылка «Стригаль». Чино поставил эту бутылку к бутылкам с другими именами.

Встало солнце, и наступил сотый день протестной акции. Должно было состояться какое-то мероприятие, но у Чино совсем пропало настроение. Акция только началась, и шумиха вокруг нее смущала Чино. Другим рабочим приходилось протестовать как минимум по году, чтобы люди обратили на них внимание и отметили: «Ого! Неужели прошел целый год?» Сегодня утром приехал автозак, из него друг за другом вылезли полицейские-срочники и окружили трубу. Отдельно подвезли на грузовике и надули спасательный батут. Боялись, наверное, что Чино прыгнет вниз. Он даже почувствовал желание прыгнуть, чтобы испытать батут на упругость.

Кроме того, полицейские выстроились перед главными воротами, преградив путь к ним. В штабной палатке за ограждением ТЭЦ собрались товарищи Чино, члены профсоюза, представители общественных организаций. Раздался гул громкоговорителя, а потом голос Кима, начавшего зачитывать претензию. Чино не знал, сколько пришло репортеров, но ему сказали, что СМИ не выказали особого интереса. В последнее время появилось много новых технических средств для видеосъемок и всего такого, так что нужно было действовать самим. Члены профсоюза могли бы распространить информацию и добиться некоторого эффекта. Пока еще рано было требовать личной встречи с представителями компании, и Чино не думал о восстановлении отогнутого пролета. Похоже, там, внизу, решили в этот день заявить, что протестная акция на самом деле только началась. Зазвонил телефон.

– Чино! Это мама. Почему ты перестал завтракать? – спросила Понне.

– Ну и зачем ты пришла?

– Хотела тебя увидеть, а меня не пускают. Но ты мне так и не ответил. Почему пропускаешь завтраки? Надо как-то выживать.

– Я здесь совсем не двигаюсь, от трехразового питания мне будет только хуже.

– Я во сне видела твою бабушку, она велела покормить тебя фасолевым ттоком. Твой дедушка любил его, ты ведь тоже любишь?

– Да, очень люблю!

– Борьба за права трудящихся в крови у семьи Ли. Ты ведь делаешь это не ради собственного благополучия, а ради того, чтобы все рабочие жили по-человечески.

Мама с таким воодушевлением высказала эту очевидную мысль, что Чино растрогался.

– Ве… верно.

– Даже не думай спускаться через месяц или два. Слишком много людей погибло за все эти долгие годы.

Его прадед Ли Пэнман, дед Ли Ильчхоль, отец Ли Чисан постоянно говорили эти слова. И мать Ли Чино, Юн Понне, с молодости была с этими словами согласна, сама считала именно так.

– Я подумала, что ты захочешь пить, и принесла тебе сикхе [41]. Представь, что ты сегодня отмечаешь свое рождение на трубе, и это праздничное угощение.

Мама Чино замолчала и передала трубку его жене. Жена сказала, что она сама и мама Чино здоровы, что у детей улучшились оценки, что она ничего не рассказала своей собственной матери, и, если та позвонит, пусть Чино притворится, будто находится на работе. И добавила, что на видео сняли только мать Чино, которая искренне гордилась своим сыном.

«Сотый день протеста» благополучно подошел к концу.

С вечера того дня он стал питаться едой, заботливо приготовленной в приюте поварихами. Чино получил сообщения от двух женщин. Первая была его хорошей знакомой, которая давно состояла в профсоюзе текстильщиков и пару лет назад оказалась уволена, она долго ходила на фабрику и, засев дома, быстро заскучала по своим товарищам, занялась волонтерством. Вторая – ее ровесница – так же потеряла место. Она провела много времени в одиночных пикетах перед фабрикой, была восстановлена на работе и вновь уволена, когда ее фабрику, подобно заводу Ли Чино, перенесли за границу и фиктивно обанкротили. Приют содержался на средства профсоюза, а также пожертвования сочувствовавших из всех слоев общества. Какие-то другие члены профсоюза ходили за продуктами и помогали с готовкой еды, которую товарищи Ли Чино доставляли к трубе. В корзине на этот раз помимо контейнера и термоса обнаружились пластиковые коробочки с закусками и записка: «Поздравляем с сотым днем! Новорожденному сто дней, даешь годик!» Как будто на день рождения или другой праздник, Ли Чино передали говяжий миёккук [42] в термосе, теплый рис, оладьи, свинину с овощами и даже зелень. А поздравление призывало его как минимум годик просидеть на трубе. Почти каждому пикетчику-«высотнику» приходилось протестовать примерно по году, чтобы началось какое-то подобие переговоров с компанией и возник общественный резонанс. Некоторые пикетчики не выдерживали и прыгали вниз, а фотографии этих мучеников, смешавшись с множеством других, со временем растворялись в небытии.

Чино смочил водой полотенце, от которого пахло кислятиной, и стер покрывавший все тело пот. Жара не спадала даже ночью. Пот превращался в воду, а влага, которую он стирал с тела полотенцем, обратно превращалась в пот. Чино съел ужин рано вечером и к девяти часам опять оголодал. Он достал из полиэтиленового пакета фасолевый тток, который остался с обеда, и доел его, запивая тепловатым сикхе. Тток был еще мягким и аппетитным. Но к утру он непременно прокис бы и отправился в корзине вниз вместе с мусором и испражнениями. Чино откусил кусочек ттока и заговорил с пластиковой бутылкой, на которой было написано имя его бабушки «Кыми»:

– Бабушка, с какой бы радостью я поел твоего ттока и набак-кимчи [43]!

Ответа не последовало. Бутылка спокойно стояла, привалившись к перилам. Чино был раздосадован, ведь Стригаль давеча пришел, отвел его на протоку и даже накопал с ним арахиса. Он дошел до конца перил и помочился у края тента, а когда вернулся, увидел знакомую женщину. Син Кыми в повседневной одежде поманила его за собой:

– Пойдем домой, поедим набак-кимчи.

Они отправились наперегонки друг с другом во тьму.

Следуя за бабушкой, Чино пришел даже не в

Ли Ильчхоль, отучившись четыре года в начальной школе, поступил в пятилетнюю старшую, что надолго стало для его отца Ли Пэнмана предметом гордости. Ли Пэнман самостоятельно научился читать и писать по-корейски, а потом, в процессе работы посыльным и сдельщиком, освоил японский язык и техническую специальность, а вот его старший сын ходил в школу и должен был вырасти образованным человеком. Он надеялся, что сын станет машинистом. Впервые увидев поезд, Пэнман задохнулся от восторга и сразу размечтался о месте машиниста мощнейшего локомотива. Когда семья жила в доме у ивы, Ли Ильчхоль поступил в генерал-губернаторское Училище работников железной дороги. Это учебное заведение называлось Кёнсонским железнодорожным училищем, пока находилось под управлением Южно-Маньчжурской железной дороги, но с переходом под прямое управление Генерал-губернаторства сменило вывеску. Ли Пэнман всегда досадовал, что вплоть до того времени совсем не было машинистов-корейцев, а на пассажирские поезда Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу корейцев не брали даже помощниками машинистов, кочегарами и угольщиками. Потом на некоторых ответвлениях корейцев стали ставить на грузовые и пассажирские поезда кочегарами и угольщиками, а с появлением Училища работников железной дороги корейцам было разрешено получать техническое железнодорожное образование. В третьем классе старшей школы Ли Ильчхоль, получив при помощи отца рекомендательное письмо от японца, занимавшего высокую должность в депо, сдал экзамены и поступил в Училище на основной курс. Корейцам не запрещалось поступать, и все равно там на десятерых японцев приходилось лишь два-три корейца. Основной курс длился три года, а поступать на него можно было после второго класса старшей школы. Причем приоритет отдавался детям работников железной дороги, так что Ли Ильчхоль более чем соответствовал проходным критериям. Он взял кредит на обучение в двенадцать вон и заселился в общежитие в Ёнсане. Когда Ильчхоль, в форме и плаще, появлялся в переулке за рыночным перекрестком, Пэнман вел его в какое-нибудь заведение на рынке и выпивал с ним, как с другом. Ильчхоль иногда говорил, что они, в отличие от его младшего брата Ичхоля, никогда не буянили спьяну, потому как отец научился пить у своего тестя, а он сам – у отца. А вот Ичхоль буянил, ведь он научился пить у своих приятелей-ровесников с текстильной фабрики. И все-таки Ичхоль совершил одно похвальное дело – разглядел Син Кыми и познакомил ее с братом.

Син Кыми была младшей дочерью крестьянина-середняка из Кимпхо. У Кыми было пять старших братьев, она родилась, когда ее отцу исполнилось пятьдесят – такой возраст считался тогда преклонным. Матери было сорок восемь. В те времена, когда девочки совсем не ценились, ее родители постоянно твердили, что хотели бы иметь прелестную дочку. Разница в возрасте между ней и братьями была так велика, что даже самый младший из братьев годился ей в отцы. В этой ситуации родные ловили каждое ее слово. Три брата уже женились и жили отдельно, а самый старший и самый младший из братьев еще оставались в родительском доме. Если в дом приходил гость, Син Кыми пристально смотрела на него, вдруг бросала что-то вроде «Остерегайтесь собак!» – и тут же, забыв свои слова, возвращалась к игре. Мать ругалась, велела ей не молоть чепухи, но через некоторое время проходил слух, что того гостя покусала собака. Кыми говорила: «Позаботьтесь о бабушке!» – и у гостя вскоре умирала бабушка. Члены семьи одергивали Кыми и пытались присматривать за ней, а та говорила что-нибудь и тут же забывала.

Однажды отец с удивлением увидел, как она медленно, по слогам читала объявление в корейской газете, и решил дать ей современное образование. Девочка пошла в уездную начальную школу, которой еще не было, когда ее братья были детьми. Син Кыми считала, что, после того как она окончит четырехлетнюю начальную школу, ее, разумеется, отправят в женскую старшую школу. В Кёнсоне и в других городах региона имелись частные женские старшие школы, но у отца и мысли не было отправить младшую дочь в чужое место. Сколько ни объясняла ему классная руководительница Кыми, что все школы располагают общежитиями, он и слышать ничего не хотел. Как все отцы в те времена, считал, что пятнадцать лет – это уже предбрачный возраст и дочери лучше было бы поучиться ведению хозяйства да вступить в брак с достойным мужчиной. Мама жалела Кыми, которая не выходила из комнаты и отказывалась от еды и питья.

Младшая невестка поделилась хорошими слухами. Невестка была родом из деревни Ёмчхан-ри, так вот, ее подруга-ровесница из этой же деревни устроилась на текстильную фабрику и не только получила образование, но и освоила техническую специальность – даже стала бригадиром. Она имела большую зарплату, вышла замуж за инженера, работавшего на той же фабрике, и теперь жила припеваючи в Ёндынпхо. Мама положила в узелок ткань, дорогие сушеные морепродукты и другие подарки и попросила невестку сопроводить ее к той подруге в Ёндынпхо. Когда вода поднялась, они сели на парусную лодку на причале Хэнджу и за четверть дня, проплыв мимо Ёмчхана, добрались до причала Янхва напротив острова Сонюдо. Подруга невестки, услышав, что Син Кыми окончила начальную школу, заявила, что ее трудоустройство – вопрос решенный. На фабрике действовали трехгодичные вечерние курсы, и можно было одновременно учиться и зарабатывать деньги. Семья Син Кыми владела рисовым полем в тридцать маджиги и считалась середняцкой, но в семье было много детей, и все они умели заниматься только сельским трудом, так что те дети, которые жили отдельно, еле сводили концы с концами. Родители и сами с трудом кормились сельским трудом. В те времена в мире деньги стали более востребованы, чем рис. Син Кыми, окончив начальную школу, приобрела огромное преимущество. Вместо корейского она изучала «государственный язык», японский, которым не владели взрослые, – могла говорить, читать и писать на нем. Вместе с невесткой она отправилась в Ёндынпхо. И примерно месяц, пока не устроилась на текстильную фабрику, жила в доме ее подруги, расплачиваясь продуктами.

Начав работать на фабрике, Син Кыми получила место в общежитии. В каждой комнате размером в четыре татами [44] проживало по четыре-пять человек, Кыми питалась в столовой рисом в придачу с супом на соевой пасте, маринованными овощами и изредка рыбой, а после работы занималась по два-три часа на курсах. На неделе был только один выходной – воскресенье, когда после обеда разрешалось выйти погулять при условии возвращения к восьми часам в общежитие. Притом многое отличалось от того, что она слышала, рабочий день составлял от десяти до

Когда Ли Ильчхоль учился на втором курсе Училища работников железной дороги, произошел Мукденский инцидент [45]. Учитель, войдя в класс, представил присланного из армии офицера-инструктора, и тот подробно рассказал об инциденте, произошедшем на минувшей неделе возле озера Лютяоху, и его последствиях. И более кратко – о случившемся ранее конфликте корейских крестьян-переселенцев и китайцев из-за оросительных каналов в Ванпаошане под Чанчунем. Офицер сказал, мол, китайцы заявили, что корейские крестьяне не имели права строить каналы, поскольку арендные договора с ними были заключены в нарушение закона, согласно которому на сдачу земли в аренду иностранцам требовалось разрешение администрации. Произошли мелкие стычки между японской и китайской полицией, Япония считала корейских переселенцев авангардом своей экспансии в Маньчжурию и по поводу их притеснения китайцами развернула в корейских газетах активную пропаганду. Корейцы, сочтя сведения достоверными, принялись громить в Кёнсоне и других регионах рестораны, магазины, фермы китайских мигрантов. Корейские общественные организации, знавшие ситуацию, распространяли правду, призывали не верить японской пропаганде, выступали за дружбу между корейским и китайским народом. Ли Ильчхоль, который неотлучно сидел в училище, сосредоточившись на получении технического образования, узнал обо всем этом с большим запозданием. Япония проложила по всей Маньчжурии железнодорожные пути, учредило Компанию Южно-Маньчжурской железной дороги и под предлогом защиты жизней и имущества японцев направила в Маньчжурию подразделения Квантунской армии. Штаб армии, чтобы оправдать вторжение в Маньчжурию, объявил, будто китайцы взорвали железную дорогу, нарушив тем самым концессионные права японской компании. Но на самом деле это была постановка, осуществленная японскими особистами. Офицер-инструктор завершил свой доклад с красным лицом:

– За пять дней доблестная Квантунская армия Великой японской империи заняла большую часть территорий Ляодуна и провинции Цзилинь, освободив их от длительного китайского владычества.

В следующем году, когда у Ли Ильчхоля в училище шли зимние каникулы, было провозглашено создание государства Маньчжоу-го, которое возглавил Пу И, последний император династии Цин. Так Маньчжурия попала в лапы японцев.

Ли Ичхоль, младший брат Ли Ильчхоля, окончил начальную школу, на близлежащем металлообрабатывающем заводе выучился по примеру отца на токаря и устроился в железнодорожное депо чернорабочим. Чтобы стать постоянным работником, он должен был трудиться так же умело и добросовестно, как его отец. Он не мог, подобно старшему брату, похвастаться большими достижениями в учебе, но, будучи сметливым и сообразительным, хорошо выполнял обязанности помощника. Ли Ичхоль оттачивал токарное мастерство под руководством коллеги своего отца, и вот однажды бригадир, нахмурив брови, отправил его в литейный цех проверить, верны ли были изначальные размеры отливочной формы. Ичхоль взял отливку и пошел. Техник литейного цеха, проверив размеры, насел на рабочих, которые делали отливки, и тут один из них поднял руку:

– Мы всего лишь заливаем сплав в формы, которые нам присылают, и достаем застывшие болванки. Наверное, форма изначально была неправильно рассчитана.

– В любом случае бригада, которая допустила ошибку, должна понести ответственность и возместить убытки.

Техник посмотрел на переданную ему бумажку с размерами, что-то пересчитал и кивнул:

– При изготовлении формы была допущена ошибка.

Другой рабочий поднял руку:

– Сколько получилось бракованных отливок?

И Ичхоль ответил:

– Семь.

– Я возмещу.

Техник тупо уставился на мужика.

– Слушайте! Все мы тут корейцы, давайте помогать друг другу. На одну отливку уходит двадцать минут, мы просто переделаем нужное количество, и все. Идет?

Техник, который сам много лет пробыл чернорабочим, помолчав какое-то время, спросил:

– Могу вычесть из твоей сегодняшней оплаты?

Мужик, ухмыльнувшись, ответил:

– Конечно. Только не увольняйте.

На эти слова техник с улыбкой бросил:

– Не уволим, скажешь тоже…

Напряженная обстановка вмиг разрядилась. Рабочий произвел на Ли Ичхоля большое впечатление. Возвращаясь домой, Ли Ичхоль заметил, что тот шагает впереди с привязанным к поясу контейнером для еды и покачивает плечами из стороны в сторону. Ичхоль ускорил шаг и, догнав рабочего, обратился к нему:

– Где вы живете?

– Ого! Вы ведь помощник токаря?!

– Можете говорить со мной по-простому. Вы, очевидно, старше меня, – бодро сказал Ли Ичхоль, но рабочий помахал рукой:

– Думаете, я не знаю? Что вы сын Ли Пэнмана… А я простой поденщик.

Рабочий сказал, что снимает спальное место на постоялом дворе за рынком, и Ичхоль, чей дом был недалеко оттуда, предложил пойти вместе выпить в стоячем кабаке. На рынке, где издавна располагалось множество питейных заведений и забегаловок, после окончания рабочего дня было не протолкнуться, повсюду стоял шум и гам. Семейные люди в будни покупали к столу по одной-две рыбешки и торопились домой, а рабочие, которых ждали лишь спальные места в комнатах с посуточной оплатой, сбрасывались и вместо ужина пили макколи или соджу под разные дешевые закуски. В кабаке рабочий и Ичхоль, заказав печеную селедку, пиндэтток [46] и чайник макколи, стояли у дощатой стойки и разговаривали. Для начала они представились и выяснили, кто откуда родом.

– Меня зовут Пан Учхан. Я приехал из провинции Чхунчхон, из Чхонана.

– Я Ли Ичхоль, мой отец с острова Канхвадо, а я родился здесь, в Ёндынпхо.

Пан, хмыкнув, спросил:

– У тебя еще пушок вместо бороды, сколько же тебе лет?

– Восемнадцать.

– Понятно, значит, ты мужчина в расцвете сил, а мне уже тридцать, я отработанный материал.

Ли Ичхоль задал вопрос, который давно вертелся у него на языке:

– Вы сегодня взяли на себя ответственность за весь брак. Редко кто так делает.

Пан Учхан со своей обычной усмешкой ответил:

– Наше «сегодня» похоже на «вчера», а «завтра» будет похоже на «сегодня». Можно считать, что «сегодня» просто не существовало. – И продолжил: – Очевидно, если бы токарный и литейный цеха стали разбираться, почему форма оказалась рассчитана неправильно, мы бы все озлобились друг на друга, переругались, и кто-то точно потерял бы работу. Так вот и пала наша страна. Хитрые японцы держат нас за дурачков.

– Вы напомнили, что мы корейцы,

Когда Ичхоль, находившийся, похоже, под искренним впечатлением, произнес эти слова, Пан залпом выпил пиалу макколи:

– Мы напрочь забыли об этом, цапаемся между собой. Но это корейская земля, мы тут хозяева.

Пан, опьянев, заговорил с Ичхолем по-простому:

– Что делаешь по выходным?

– Ничего особенного, валяюсь дома.

– Мы с товарищами собираемся пойти на рыбалку.

– Отлично. Мне что-нибудь взять с собой?

– Захвати бутылку спиртного. Остальное мы возьмем сами.

Воскресенье было через три дня. Ичхоль купил на рынке бутыль соджу в один тве и, взяв ее под мышку, направился к дамбе. От рынка до дамбы было рукой подать – Ли Ичхоль, забравшись на одном дыхании наверх, увидел на берегу протоки Пана и двух незнакомых мужчин, которые пришли раньше и уже поджидали его. Пан познакомил Ичхоля со своими товарищами. Их фамилии были Хон и Чи, и Ли Ичхоль узнал в них рабочих двух разных цехов депо. Пан сообщил, что должен прийти еще один человек, и вскоре действительно появился крепкий мужчина со смуглым лицом. На одном плече он нес свернутый невод. Пан представил мужчину Ичхолю, с остальными тот уже был знаком. Он носил фамилию Ан и был рабочим высшего разряда в цеху грузовых вагонов. В депо имелись разные производственные участки: литейный, электросиловой, пассажирских вагонов, грузовых вагонов, финишной отделки, окраски, листового проката. Рабочий высшего разряда наверняка обладал признанным мастерством и стоял на пороге перехода в стажеры. Ан, которому на вид было под тридцать или чуть за тридцать, назвал свое имя – Тэгиль. Пан, представляя его, пошутил:

– Его имя означает «очень удачливый», однако фамилия все портит, звучит как отрицание «ан нет».

Ан добродушно рассмеялся и кивнул:

– Каким бы хорошим ни было имя, вместе с нашей фамилией его значение меняется на противоположное.

– Зато он лучше всех в окрестностях закидывает невод, – сказал Хон, и Пан тут же добавил:

– Не будем звать его по фамилии, только по прозвищу «Неводчик».

По небу плыли кучевые облака, палило солнце. Раздевшись до пояса, они перешли через мелкую, как ручеек, протоку и направились к заводям. Кинули на песок посуду, специи, овощи и, набрав камней, выложили очаг, на который можно было бы поставить кастрюлю. Кто-то сказал:

– С шумом ловить сетью было бы интереснее, а закидывание невода походит на медитацию.

Ан Тэгиль один зашел по колено в воду, огляделся и закинул невод, который красиво развернулся в круг и опустился на воду. Три заброса – и в корзине уже полно большой и маленькой рыбы. Самую мелочовку мужчины отпустили обратно в воду. За час корзина наполнилась сомами, окунями, карасями, лжепескарями. Им повезло поймать даже двух речных угрей, которыми славилось Мапхо. Пока варилась рыбная похлебка, они зажарили целиком и слегка посолили угрей, а потом подняли по первому стаканчику соджу. Выпив спиртного и поев похлебки, мужчины ополоснулись в реке, чтобы охладиться, и уселись в тени местного священного дерева. Было похоже, что эта компания раньше уже проводила время подобным образом, а Ичхоль впервые услышал их удивительные истории.

Ичхоль знал лишь, что Пан Учхан был родом из Чхонана, и вдруг обнаружил, что тот в молодости участвовал в движении за независимость. Конечно, Ичхоль слышал о борьбе за независимость, которая во времена его детства развернулась в Кёнсоне и в провинции Кёнги, и даже в отдаленных уголках страны. Он знал, что некоторые люди были ранены, убиты или арестованы, подверглись издевательствам или отсидели в тюрьмах, и с изумлением обнаружил, что Пан многое из этого испытал на себе. На рынке Чхонана собралось более трех тысяч человек, и десятки из них оказались расстреляны японскими военными. Пан рассказал, что весь апрель провел в лесу на горе, зажигая факел, а потом был схвачен на рынке военной полицией, избит до полусмерти и брошен на полгода в тюрьму.

Ан Тэгиль сказал кое-что еще более удивительное. Мол, то движение вряд ли принесло бы независимость, а у рабочих с голыми руками и безземельных крестьян, равно как у их детей и внуков, нет никаких шансов выбраться из нищеты. Мы словно лягушка, заваленная тяжеленными камнями. Задавлены и Японией, и капиталом.

– Что такое капитал? – прервал Ана Ичхоль, и тот ответил:

– По-простому, деньги.

– А разве деньги нельзя заработать?

– Голыми руками? – спросил Ан и добавил: – Земля и фабрики являются средствами производства – это все деньги. Если бы трудящиеся сообща владели ими, то могли бы жить в равенстве, а сейчас все принадлежит горстке помыкающих нами богачей. В прежние времена все принадлежало королю и приближенным к нему чиновникам, влиятельные люди передавали богатство по наследству, а теперь вся наша страна отошла японцам, которые помыкают нами с помощью этих гадов.

Пан сказал:

– А ведь Ли окончил начальную школу.

– Значит, ты понимаешь и по-корейски, и по-японски?

– Сложное плохо понимаю.

Речи товарищей казались Ли Ичхолю сложноватыми, но в них была логика. Больше десяти лет назад в России простые люди восстали и скинули императора, сформировали народное правительство, в Маньчжурии корейские патриоты с оружием в руках сражаются с японцами, и здесь, в Корее, нужно ради освобождения от японцев и создания нового государства осуществить революцию. В Корею уже проникли социалистические идеи, касающиеся освобождения колонизированных народов и равенства, и за последние десять с лишним лет в деревнях крестьяне тысячи раз требовали улучшения условий земельной аренды, а на заводах, в шахтах, в портах и доках рабочие продолжают бороться за свои права. Но эта борьба невозможна в отсутствие специальной организации, и эта организация, в отличие от прежних, должна быть создана не по указке интеллигентов, начитавшихся книг, – трудящиеся сами должны проторить себе путь к новой жизни, объединиться, чтобы, выбрав представителей и руководителей, создать организацию самого высокого уровня – партию.

Только потом Ичхоль узнал, что все это было частью усилий по основанию партии. Несколько лет назад уже создавалась Корейская коммунистическая партия, но очень скоро членов партии арестовали японцы, и после этого социалисты раз за разом пытались ее возродить. Как в гору могут вести много дорог, так и борьба за независимость при наличии идейно-политических расхождений велась разными путями, но особенно яростно боролись социалисты, за которыми стояли неимущие. Ан Тэгиль ничего такого не говорил, но многое Ичхоль узнал из тетрадки, что украдкой передал ему Пан. В этой тетрадке находились сделанные разными людьми записи, причем весьма конкретного содержания.

Свобода стачек, то есть полный отказ от подавления стачек армией и полицией. Свобода профсоюзов и других рабочих организаций. Полный отказ от вредоносных законов, в частности Закона о поддержании общественного спокойствия, Закона о печати, Указа о противодействии насилию. Немедленное освобождение

Дальше следовали в хронологическом порядке, начиная с 1925 года, вырезки из корейских газет, посвященные различным инцидентам. В апреле была создана Корейская коммунистическая партия, а в ноябре из-за инцидента в Синыйджу [47] многие социалисты угодили в тюрьму. В течение пяти лет, с этого первого до пятого коммунистического инцидента, по всей стране ежегодно происходили сотни рабочих и крестьянских волнений, в которых в общей сложности приняло участие десять – двадцать, если не тридцать тысяч человек. Отряды независимости сражались с японскими войсками в Маньчжурии и вдоль корейско-китайской границы – начав с пятисот вылазок, они в дальнейшем стали совершать по сто вылазок ежегодно. Совсем недавно случился пятый коммунистический инцидент, и в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну. Потом произошел Мукденский инцидент, из-за чего японцы ужесточили Закон о поддержании общественного спокойствия: прекратило свое существование антияпонское общество «Синганхве» [48], за десять месяцев было арестовано более трех тысяч человек, тюрьмы оказались переполнены.

Ли Ичхоль поразился, как много грандиозных событий произошло за без малого десять лет. Он понял, что по ту сторону всегда одинаковой повседневности Ёндынпхо полыхало пламя. Кроме газетных заметок он прочитал несколько полученных от Ан Тэгиля и Пан Учхана брошюр на японском языке. Ичхоль внимательно перечитывал по несколько раз трудные отрывки и, встречаясь по воскресеньям с товарищами, просил пояснить предложения, что заранее подчеркивал. Он прочитал рукопись перевода с японского языка на корейский «Манифеста» Маркса и Энгельса. Тонкая книжица, которая начиналась со слов «Призрак бродит по Европе» и заканчивалась словами «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!», его стараниями превратилась в три. Наверное, и попавшая к нему рукопись была так же сделана кем-то во время чтения. «Капитал» он прочел на японском и даже кое-как понял, а вот с «Материализмом», прокомментированным японским ученым, с самого начала оказалось сложнее. Гораздо легче было читать оставленные на страницах «Капитала» комментарии, и Ичхоль переписал их себе. Кто-то усеял поля карандашными заметками, мелко подписавшись в конце каждой из них – «Ю». Конспект книги Ленина «Государство и революция» Ичхоль понял лучше, чем «Капитал». Особенно впечатлила его часть, посвященная задачам пролетариата. Несколько месяцев Ичхоль впитывал суть новых для него идей, как песчаная почва впитывает влагу. Он был рабочим и гражданином Кореи, оккупированной Японской империей, так что все эти слова казались обращенными непосредственно к нему.

Однажды вечером Ичхоль вернулся домой после встречи с Ан Тэгилем и Пан Учханом. В доме, где они жили вдвоем с отцом, свет в главной спальне уже не горел, и стояла пустынная тишина. Не было слышно даже тихого отцовского похрапывания. Дальнюю спальню раньше делили Ильчхоль и Ичхоль, но старший брат съехал в общежитие училища, и младший остался в комнате один. Стараясь не топать, Ичхоль поднялся на террасу и уже собирался было открыть свою дверь, как вдруг Ли Пэнман, кашлянув, спросил:

– Тусве, пришел?

– Да… вот пришел.

– Погоди!

Ли Пэнман зажег свет и сел на постели. Подождав, пока сын усядется подальше от печки, спросил:

– Куда ты в последнее время ходишь?

– Куда-куда, вот встретился после работы с приятелями и вернулся домой.

– Вы пили?

Ичхоль резко сказал:

– Ну, выпили макколи.

– Что это за люди?

Ичхоль не знал, что ответить на внезапный вопрос отца.

– Я смотрю, на работе то и дело к тебе заглядывают разные приятели, и ты отходишь с ними. Твой старший брат скоро окончит училище и станет достойным постоянным работником железной дороги, и ты бы лучше усердно оттачивал мастерство, чтобы из чернорабочих перейти в помощники.

Ичхоль отвернулся и пробормотал:

– Я найду свой путь в жизни, не беспокойся!

– Планируешь всю жизнь быть поденщиком и перебиваться случайными заработками?

– Есть у меня кое-какие мысли.

Ли Ичхоль собирался встать, но Пэнман вдруг повысил голос:

– Сядь! Я еще не все сказал! – прикрикнув на сына, Пэнман тяжело вздохнул: – Я ведь тоже знаю, какие слухи ходят по миру. По всей Корее волнения, стачки, беспорядки. Думаешь, так можно добиться независимости? Думаешь, японцы, которые заграбастали нашу страну, вот так просто ее отпустят? Полагаешь, я не знаю, что вы играете в социалистов? Разве найдется кореец, который не считает, что наша страна должна быть независимой?! Но сначала надо перетерпеть и пережить эти времена. Мне повезло, я получил работу и дожил до сегодняшнего дня.

– Отец, разве это называется повезло? Япошки стали твоими господами-хозяевами. Но речь вот о чем, я не хочу быть рабом, которому едва хватает на жизнь подачек, кинутых хоть японцами, хоть корейцами, я хочу получать оплату по труду. Если сложится такое общество, наша страна станет свободной.

И Пэнман вдруг согласно покивал:

– Допустим, в твоих словах есть логика. Но, чтобы создать новый мир и добиться независимости, требуются силы. У нашей семьи с самого начала не было ни земли, ни лодки. И в Корее таких семей восемьдесят процентов. Посмотри на старшего брата. Думаешь, он все время учится, потому что не такой умный-благоразумный, как ты? Сначала надо крепко встать на ноги, обеспечить собственное существование.

Когда отец заговорил о старшем брате, Ичхоль взвился:

– Отец, хватит говорить мне о брате! Тетя Магым постоянно это делала, точно как мои дяди в Инчхоне, и ты, отец, каждый день талдычишь о Хансве. Когда мы приносили таблицы успеваемости, вы хвалили только Хансве, а стоило ему получить похвальный лист – зарезали курицу. И я тогда вкусно поел только благодаря ему. Я помогал тебе в мастерской, но, как бы ни старался, не слышал похвалы. Так что не беспокойся, у тебя же есть Хансве. А меня, можешь считать, нету. Я сам позабочусь о своей жизни.

Отец вдруг сменил гнев на милость, его голос стал тише:

– Раз ты так решил – ладно. Наверное, в нашей семье должен был родиться такой человек, как ты. Я тебя не поддержу, но и препятствовать не стану. В своем возрасте ты уже должен сам, как знаешь, зарабатывать на пропитание – делай что хочешь. Но я не желаю знать, что вы там творите в депо. Лучше бы, конечно, мы работали в разных местах.

Больше Ли Пэнман ничего

Син Кыми помнила события тех лет во всех подробностях. Она много раз рассказывала внуку Ли Чино о временах, когда она вышла замуж за его деда Ли Ильчхоля. К счастью, ее сын Ли Чисан последовал за отцом и, еле выжив в сумбуре войны, смог кое о чем сообщить. Казалось, Син Кыми, проведя в разлуке с мужем более полувека и дожив до девяноста с лишним лет, старательно хранила в памяти его молодой облик.

– Твой прадед тогда еще жил на рыночном перекрестке. После того как мы поженились, муж устроился на железную дорогу, и мы все переехали в городок железнодорожников в Тансане. Прожили там, неверное, три-четыре года. Однако твой прадед никак не мог забыть свою мастерскую, и нам пришлось перебраться в поселок Сэнмаль, в дом твоей двоюродной прабабушки Магым. Она к тому времени уже переселилась в Маньчжурию.

– Бабушка, а как вы с дедушкой познакомились? Ну, то есть… У вас был брак по сватовству? Или по любви?

Син Кыми беззвучно засмеялась и ответила:

– Мы же не деревенские, сватать нас было некому. Но и такого, чтобы мы встретились на улице взглядами, влюбились друг в друга и поженились, тоже не было.

– Так как же вы поженились?

Бабушка снова засмеялась, прикрыв рот рукой:

– Можешь считать, наполовину так, наполовину эдак.

Получалось, наполовину по сватовству, наполовину по любви, Чино продолжал приставать с расспросами, и бабушка наконец решила вспомнить про мужниного младшего брата Ли Ичхоля:

– Ты, наверное, слышал, что мой деверь был коммунистом?

Только повзрослев, Чино узнал значение последнего слова. С тех пор он, бывало, с горечью думал о том, что его будущее оказалось заранее определено – он мог стать только рабочим, и никем другим. Его дедушка бежал на север, и отец последовал за ним – был ранен, взят в плен южанами и освобожден как антикоммунист [50]. Еще в колониальный период двоюродный дедушка-коммунист, не дождавшись освобождения страны, сгинул в тюрьме. Возможно, выбор дедушки тоже был предрешен? И так же давным-давно был предрешен отстраненный, невыразительный нейтралитет Ли Пэнмана?

Син Кыми тогда каждое воскресенье ходила в церковь. Эта женщина, которая всегда готова была чему-нибудь учиться, устроилась на текстильную фабрику, прельстившись возможностью ускоренно пройти там курс женской старшей школы. Син Кыми завидовала тем, кто в профессиональных училищах или в японских университетах учился читать и писать по-английски. И, когда подруга пригласила ее в церковь на занятия по чтению англоязычной Библии, начала ходить на них. В церкви помимо корейского пастора служила супружеская чета миссионеров из Америки – жена, которую звали Мэри, вела занятия по чтению Библии. Занятия проводились дважды в неделю: по средам и воскресеньям. По средам в течение часа после вечерней службы, в воскресенье в течение часа после дневной службы. Син Кыми тогда уже прошла на фабрике трехлетний курс старшей школы и имела больше свободного времени, чем прежде. Она была достойной постоянной работницей и бригадиром, могла бы ходить на фабрику из собственного дома при наличии такового. Но она предпочла остаться в двухместной комнате в общежитии: это было не слишком удобно, зато позволяло экономить не только на проживании, но и на питании. Комендантша, получив письменное подтверждение из церкви, разрешила Син Кыми покидать общежитие. Церковь располагалась достаточно далеко от фабрики и представляла собой новое кирпичное задние у холма Онгималь по другую сторону вокзала Ёндынпхо, за рыночным перекрестком. Впоследствии, когда при церкви открыли детский сад, Син Кыми очень жалела, что не могла водить туда Чисана. Как бы то ни было, по воскресеньям она до полудня шла на службу, а после полудня – на занятия по чтению Библии, потом где-нибудь ела, а иногда смотрела на рынке кинокартину, или японскую «новую драму», или спектакль-боевик о самураях. По средам занятия заканчивались после девяти вечера, и Син Кыми приходилось быстренько бежать, чтобы успеть вернуться в общежитие до отбоя. В такие часы ей на пути, за исключением окрестностей привокзальной площади, почти не встречались люди. Летом, конечно, было много прохожих и жителей, вышедших из своих домов в переулки, но в ненастные и холодные дни кругом стояла глухая тишина, которая пугала. Тогда, как и сейчас, следовало больше опасаться людей, чем призраков. Однажды Син Кыми вышла из церкви и зашагала в общежитие, как вдруг издалека в одном с ней направлении двинулась черная тень и принялась постепенно сокращать дистанцию. На рыночном перекрестке, где еще мелькали прохожие, Син Кыми остановилась и стала ждать. Ее преследователем оказался парень в наглухо застегнутой спецовке цвета хаки. У него был непримечательный вид рабочего, возвращавшегося с одного из окрестных предприятий домой. Парень не прошел мимо Син Кыми, а остановился в пяти-шести шагах и, отвернувшись, в замешательстве закурил папиросу. Но Син Кыми была не робкого десятка, она бесстрашно приблизилась к нему и

– Зачем вы меня преследуете?

– Что-что?

Парень вынул изо рта папиросу, отступил на два шага назад и сказал, запинаясь:

– Вы же знаете Со… Сонок?

– Вы имеете в виду Пак Сонок? Пак Сонок – моя помощница, а при чем тут она?

– Э-э-э… С чего бы начать… Я работаю на той же фабрике, что и вы.

Тут Син Кыми увидела, как в темноте появилась и исчезла какая-то серая картина. Перед мрачной фигурой незнакомца вырисовались черные вертикальные полосы. Син Кыми помотала головой, словно желая развеять видение, и черные полосы исчезли.

– Я вас ни разу не видела.

Парень почесал голову и сконфуженно ответил:

– Я проработал на фабрике всего месяц.

– В каком цеху?

– В электросиловом цеху чернорабочим.

Син Кыми невольно улыбнулась. Если он был чернорабочим, значит, получал поденную оплату за бросовую работу и едва ли за месяц разобрался, что на фабрике к чему.

– Вы бы лучше думали о том, как выучиться и заняться чем-нибудь стоящим.

Парень кивнул и сказал:

– Я и думаю. На самом деле, я работал в депо, но был оттуда уволен.

Позже Син Кыми рассказывала, что он сразу показался ей непохожим на поденщика, да и видение запало в душу. Она неоднократно говорила об этом сыну Чисану и внуку Чино. Утверждала, будто сразу увидела, что парню судьбой предназначено неоднократно посидеть в тюрьме. Конечно, Син Кыми знала о стачке, в которой приняли участие сотни рабочих депо. Существовал ли в Ёндынпхо хоть один человек, не знавший об этом событии? Многие были арестованы, но потом отпущены, рабочие волнения перекинулись на электрический завод, каучуковую фабрику, мукомольню, шелушилку и другие предприятия – охватили территорию от Ёндынпхо до Инчхона. Двое невольно зашагали вперед и вместе дошли до фабрики. Парень, как выяснилось, хотел пригласить Син Кыми на собрания читательского кружка, которые несколько человек с фабрики проводили в городе по воскресеньям. Пояснил, что ее по секрету порекомендовала Пак Сонок, помогавшая ей за ткацким станком.

– Теперь я могу сказать об этом, именно в те годы новое поколение коммунистов поднимало рабочее движение. Активисты предыдущего поколения, как правило, в ресторане или кафе основывали партию, тут же попадали под арест и прекращали политическую деятельность, а потом все повторялось сначала. Активисты нового поколения, которые считали необходимым начинать с низов, шли на предприятия и создавали там партийные ячейки. За всем стоял какой-то легендарный деятель по фамилии Ли. Твой дедушка тогда ни разу не видел его в лицо. И еще, я хочу сказать, было несколько линий. Некоторые люди формировали свои партийные группы, выдавая себя за последователей Коминтерна, – но мы твердили одно: «Объедините усилия! Посмотрите, как живут люди в Корее!»

Из-за Мукденского инцидента и спада мировой экономики депо Ёндынпхо временно закрылось, будто бы на переоборудование, и более ста корейских постоянных работников устроили стачку. Компания со своей стороны уволила более двухсот работников, в число которых попали как постоянные, так и временные. Тогда к стачке присоединилось еще более трехсот человек, и депо полностью встало. Семь-восемь человек во главе с Ан Тэгилем, Пан Учханом и Ли Ичхолем сформировали непубличный стачечный комитет, извне стачкой управляла центральная организация, с которой тайно связывался Ан Тэгиль. Было проведено общее собрание трудового коллектива, и публично выбраны пятеро его представителей. Это был мощный ход, ведь прежде ни разу на предприятиях колониальной Кореи во время стачек не созывалось подобных собраний, охватывавших всех работников. Жесткие меры, включавшие увольнение более двухсот человек, наоборот, заставили трудящихся сплотиться.

Ли Ичхоль навсегда запомнил то утро, когда все работники депо остановили свои станки и собрались во дворе. Не только те двести с лишним человек, которые получили уведомление об увольнении, но и бригадиры, и мастера, и техники, и инженеры покинули свои рабочие места и вышли во двор. Среди собравшихся были даже японские мастера и техники, но большую часть толпы, конечно, составляли корейские рабочие. Ичхоль смотрел на токарный станок отца в дальнем углу депо. Отключенные от питания станки постепенно, как спадает вода, затихали, и люди один за другим выходили из-за них, но станок Ли Пэнмана продолжал работать. Наконец и он остановился, однако сам Ли Пэнман еще какое-то время посидел около своего рабочего места. А потом медленно двинулся по проходу между станками. Ли Ичхоль стоял перед раздвинутыми в стороны воротами депо. Его отец вышел последним, и он сдвинул за ним ворота.

– Есть закурить?

Ичхоль достал из кармана спецовки папиросы, протянул одну отцу и, чиркнув спичкой, помог ему прикурить. Во дворе депо стоял шум: собравшиеся работники аплодировали гневным речам представителя стачечного комитета и выкрикивали в ответ лозунги. Ли Пэнман сделал первую затяжку, медленно выпустил дым и сказал сыну:

– Раз уж так вышло, придется тебе постараться. Меня тоже включили в список из трехсот кандидатов на увольнение, но это, скорее всего, пустая угроза. Депо не сможет работать, и что они будут делать? Но вам нужно быть готовыми ко всему – шила в мешке не утаишь.

Так отец и сын вместе приняли участие в стачке. После нескольких дней волнений ситуацию удалось урегулировать, сведя к минимуму число уволенных и арестованных. Но это было только начало.

Японские власти, в знак примирения отменив увольнения, провели тщательное расследование и привлекли к дознанию пятерых представителей трудового коллектива, а с ними и Ли Ичхоля, который, как все видели, вел массовый митинг. Допрошенные наотрез отрицали связи с незаконными организациями и после вынесения предупреждения были отпущены, но тут обнаружилось существование Ан Тэгиля и Пан Учхана, и тогда уже в оборот взяли всех. Ан Тэгиль и Пан Учхан оказались арестованы, а Ли Ичхоль с членами стачкома Хоном и Чи – уволены. После шестимесячного перерыва Ли Ичхоль смог устроиться чернорабочим на текстильную фабрику. Вовне продолжала активно действовать центральная организация. Одной женщине, не успевшей выдать себя, поручили посещать Ан Тэгиля и Пак Учхана в камере предварительного заключения. На деньги, которые по мере возможностей сдавали работники, женщина собирала передачи и, притворяясь невесткой Ана, посещала заключенных, пока тех не перевели в следственный изолятор. Эта женщина пересказала Ли Ичхолю слова Ана, что Пан скоро выйдет, а самому Ану грозит реальный срок. Еще Ан Тэгиль сообщил, что его мать живет в районе Сингиль-чон, держит там забегаловку, и попросил Ли Ичхоля наведаться к ней. Ичхоль как активист еще мало что сделал, но подумал, что Ан обратился к нему с просьбой неспроста.

Мимо вокзала Ёндынпхо, через перевал Кочхумаль можно было пройти к району Сингиль-чон, где от современной дороги в обе стороны отходили новые улицы. Десятки лет назад здесь появился японский торгово-жилой

– Да что я знаю?! Только то, что у сына были грандиозные замыслы…

– Наш товарищ Ан Тэгиль просил встретиться с вами и что-то обсудить, – околично сказал Ли Ичхоль, и мать Ана, пристально посмотрев на мужчин, кивнула:

– Возвращайтесь через три дня. Возможно, мне будет что передать вам.

Заглянув к матери Ана снова, Ичхоль узнал место и время. Перейдя по мосту через Ханган и оказавшись в Ёнсане, он в шесть часов, когда солнце уже садилось, встал на трамвайной остановке. Под наклоном приставил ко лбу сложенную газету, делая вид, что прикрывается ею от солнца. Кто-то, прогуливаясь мимо, похлопал Ичхоля:

– Вы из Ёндынпхо?

Произнесший эти слова человек, не остановившись, пошел дальше. Ичхоль, само собой, двинулся за ним и сказал:

– Мне передали просьбу Ана наведаться к его матери.

– Как вас зовут?

– Ли Ичхоль.

Они шли по усаженной деревьями аллее в сторону вокзала Ёнсан.

– Вас уволили? Нельзя долго сидеть сложа руки. Устройтесь на другую работу.

Человек посоветовал Ли Ичхолю создать с двумя товарищами, которым можно полностью доверять, дискуссионную группу, чтобы каждый из них троих создал похожую группу на своем рабочем месте. Пояснил, что так организация может расширяться при минимуме прямых контактов между ее членами: трижды три девять, трижды четыре двенадцать, трижды пять пятнадцать. Позже такие группы стали называть «тройками», по аналогии с тянущими сани тройками лошадей. К Ли Ичхолю перешла роль связного, которую прежде выполнял Ан Тэгиль, и он стал отвечать за контакты внутри организации во всем Ёндынпхо. Для взаимодействия с вышестоящими руководителями существовало две явки: первой была забегаловка в Сингиль-чоне, а второй оказался предлагавший кукпап ресторанчик «Самгэ» у входа на рынок Ёнсан, где следовало ужинать в последний день каждого месяца в одно и то же время.

На прежнем месте работы Ли Ичхоль перенял у отца профессию токаря и, хотя еще не мог делать слишком сложные детали, в целом неплохо управлялся со станком. Придя устраиваться чернорабочим, Ли Ичхоль на вопрос, где он работал прежде, ответил, что после окончания начальной школы трудился на маленьком частном японском предприятии. Его тут же приняли и распределили в станкоремонтный цех простым помощником. Однако, когда поступал сломанный станок, постоянный работник давал Ичхолю детальные указания и, убедившись, что тот справляется, уходил на перекур или поболтать с товарищами. Не прошло и несколько дней, а Ичхоль уже знал в лицо всех бригадиров да мастеров, и даже ходил с ними выпивать. Читательский кружок он создал примерно через месяц после устройства на фабрику. В отличие от депо, на фабрике в основном работали молодые незамужние женщины, а должности надсмотрщиков, инструкторов, мастеров занимали женщины постарше. В воскресенье Син Кыми вместе со своей помощницей Пак Сонок пошла в читательский кружок. Ниже по дамбе, совсем немного к северу от рыночного перекрестка. От рынка дотуда тянулись магазинчики, всевозможные лавки, ларьки и лотки. Местом встречи оказался небольшой традиционный дом с пристроенным спереди магазинчиком. В магазинчике продавали тток. Дедушка и бабушка Пак Сонок по материнской линии делали этот тток, пользуясь помощью одного приехавшего из деревни паренька. На лотке перед магазинчиком лежали дышавшие паром сирутток, пэксольги, чольпхён, карэтток, парамтток, сонпхён [51]. Внутри было жилое пространство, в дальнем углу которого виднелся вход в комнатенку. Половину комнатенки занимали мешки с крупой и всякая утварь: молотки для отбивания теста, скалки, кадки, подносы, – и все-таки там вдоль стен смогло рассесться некоторое число гостей. Собравшихся насчитывалось шестеро. Все они, за исключением Ичхоля, были женщинами, но, в отличие от Син Кыми, – помощницами или подсобными работницами. Ичхоль принес разные брошюры и ежемесячные журналы, издававшиеся прогрессивными личностями, и предложил читать их, передавая друг другу. Читали также рассказы, стихи и социологические тексты. Когда подошла очередь Пак Сонок, она, запинаясь, произнесла:

– Про… про-пел-лер…

– Пропеллер – это вертушка! Пролетариат!

Когда Ичхоль, смеясь, исправил Пак Сонок, она спросила:

– Это слово встречается много раз, а что оно значит?

Ли Ичхоль ответил, что пролетариями называют тех, у кого ничего нет – неимущих, таких рабочих, как они. И объяснил так, как ему прежде объяснил Ан Тэгиль: на Западе во времена Римской империи этим словом именовали тех, кто мог предложить обществу лишь воспроизводство себе подобных рабов.

Сохранять сосредоточенность более одного-двух часов было невозможно, поэтому час они читали, обсуждали содержание прочитанного, делились впечатлениями, а в оставшееся время просто общались. Они договорились искать среди товарищей по работе серьезных и порядочных людей, которые могли бы присоединиться к кружку. Син Кыми привела двух женщин, с которыми она вместе ходила на вечерние занятия, а Ли Ичхоль нашел одного мужчину-бригадира. Постоянный работник Чо Ёнчхун был на пять лет старше Ли Ичхоля, он окончил начальную школу и два года проучился в старшей технической школе, но бросил. Он все еще мечтал об образовании, говорил, что хотел бы подкопить денег и поехать в Японию, чтобы получить квалификацию инженера. Но, как и Ичхоль, позанимавшись несколько месяцев по тетрадкам, осознал свое положение колониального рабочего. Ли Ичхоль, Чо Ёнчхун и Пак Сонок стали на текстильной фабрике основными «оргами» – организаторами. Контактируя с центром, они узнали, что необходимо проявлять солидарность на уровне отраслевых профсоюзов, и поняли, что та уже имеет место в металлургии, в текстильной, химической, печатной промышленности. Ли Ичхоль выяснил, что на каждой шелкомотальной, прядильной, шелкоткацкой фабрике существовал комитет по подготовке к созданию красного профсоюза из семи-восьми или даже более чем десяти человек, и все комитеты были связаны друг с другом. Каучуковые заводы, относившиеся к химической отрасли, были в каждом городе страны; текстильных фабрик в одном только Кёнсоне имелось несколько десятков, и еще по три-четыре в других крупных корейских городах. И на всех них работали по большей части замужние и незамужние женщины. В отличие от своих многочисленных

Ли Ичхоль покинул депо осенью и в следующем году весной основал читательский кружок, а к следующей осени численность кружка увеличилась вдвое, и на одной только текстильной фабрике стало две группы, к тому же на соседней шелкомотальной фабрике возникла смежная третья. Ли Ичхоль, взявший на себя внешние контакты, был очень занят, так что собрания кружка вели Чо Ёнчхун и Пак Сонок. Иногда Син Кыми ходила на пикники или на «новые драмы» с Пак Сонок, Сон Ёнсун и другими подругами. После того как Син Кыми привела в кружок Сон Ёнсун, с которой она не расставалась со времен вечерних занятий, та активнее, чем кто-либо, принялась зазывать на собрания кружка других работниц. Сон Ёнсун, самой старшей из трех женщин, уже исполнился двадцать один год, и, сблизившись с Син Кыми, она призналась, что оставила сына в родительском доме в провинции Чхунчхон. Она посещала начальную школу и в семнадцать лет оказалась выдана замуж, ее мужем стал мальчик на три года младше ее. Летом, когда она была беременна, ее муж на реке Кымган рыбачил с друзьями с лодки и утонул. Она вернулась в дом к родителям, родила ребенка и через некоторое время узнала от родственницы, что есть такой вариант – устроиться на текстильную фабрику. Син Кыми три года прожила с ней в одной комнате в общежитии, Сон Ёнсун частенько во время еды или лежа в постели уносилась мыслями куда-то далеко. Глядя в ее наполненные слезами глаза, Син Кыми представляла малыша с реденькими волосиками и большими глазенками. «Ты думаешь о ребенке?» – спрашивала Син Кыми, и Сон Ёнсун рыдала, закрыв лицо руками.

Однажды Пак Сонок и Чо Ёнчхун отправились на собрание одного кружка, а Син Кыми и Сон Ёнсун вместе с Ли Ичхолем – другого. В кружок стало ходить так много людей, что им пришлось разделиться на две группы и собираться не только в принадлежавшем семье Пак Сонок магазинчике ттока, но и в доме у ивы семьи Ли Ичхоля. Все по очереди читали книгу, высказывали свои мысли, как вдруг дверь в комнату распахнулась – на наружной террасе стоял какой-то человек. Ичхоль как ни в чем не бывало сказал ему:

– Закрой дверь.

На человеке была фуражка с металлической кокардой и студенческая форма, наглухо застегнутая на металлические пуговицы. Из-под козырька низко надвинутой фуражки виднелась только половина лица. После прямых слов Ичхоля он молча закрыл дверь. Сон Ёнсун приглушенным голосом спросила у Ичхоля:

– Кто это?

– Старший брат.

Син Кыми рассказывала, что тогда сидела сбоку от двери и не могла видеть брата Ичхоля полностью, но, повернув голову, заметила, что одна рука у него забинтована. Впоследствии Ильчхоль объяснил, что просто поранился во время практики, но Кыми несколько раз заявляла, что бинт произвел на нее большое впечатление. Мол, Ильчхоль был похож на храброго бойца, вернувшегося с поля брани. Или на мужчину, молчавшего о каких-то бурных, угрожавших его жизни событиях. Вероятно, именно поэтому среди старшеклассников, занимавшихся в спортивных секциях футболом, дзюдо, кэндо [52], долго существовала мода бинтовать просто так шеи, запястья, кисти рук. А девочки-старшеклассницы бинтовали шеи и клеили на прыщи звездочки из пластыря, чтобы казаться хулиганками. Собрание кружка закончилось, все встали и пошли к выходу, и тогда Ичхоль сказал Кыми:

– Сегодня же воскресенье. Пойдемте посмотрим кинокартину.

– А что, идет что-то хорошее?

– Идет один корейский фильм, о нем много говорят.

Кыми вопросительно посмотрела на Ёнсун, и та кивнула. Все трое спустились во двор, туда же с противоположной стороны из мастерской Ли Пэнмана вышел Ильчхоль и спросил:

– Вы что, в кино идете?

– Если хочешь, присоединяйся.

Ли Ильчхоль быстро обулся на наружной террасе, как будто куда-то опаздывая.

– На самом деле я и сам собирался посмотреть этот фильм.

Они вчетвером вышли из дома и направились к рыночному перекрестку. Ичхоль познакомил брата с девушками. Сначала он представил Кыми, и впоследствии родственники много раз спрашивали: в тот момент, когда она взглянула на лицо Ильчхоля, не возникло ли у нее какого-нибудь видения? Однако, к их удивлению, Син Кыми отвечала, что никакого видения не было. Син Кыми, которая обладала поразительной способностью, едва взглянув на близкого или даже совершенно незнакомого человека, предсказать его жизненный путь, при встрече с Ильчхолем не смогла ничего увидеть – не было ли это неким знаком? Только когда Ильчхоль и Кыми поженились и начали жить вместе, ей стали рисоваться какие-то сцены, картины. Среди родственников особой популярностью пользовалась байка о том, как в первую брачную ночь, которую пара провела в железнодорожной гостинице в Оняне, она увидела образ Чисана. Когда Ильчхоль и Кыми среди бела дня зашли с сумками в номер, там на постели, развернутой поверх татами, лежал голенький Чисан и, смеясь, шевелил ручками и ножками. Рядом с пупком у него имелся темный волдырь, такой же, как у Ли Пэнмана. Только у Ли Пэнмана волдырь располагался на плече. Разве не было странно, что женщина, которая обладала проницательностью, позволившей ей представить образ собственного сына до его рождения, ничего не увидела, впервые встретив человека, ставшего впоследствии ее мужем? Когда сын Чисан, невестка Юн Понне и внук Чино спрашивали ее об этом, Син Кыми всегда давала один и тот же заготовленный ответ:

– Поскольку он явно предназначался мне в мужья, не было необходимости в каких-то еще видениях.

При взгляде на Ильчхоля Кыми не увидела никаких картин, и сердце ее забилось быстрее. Ильчхоль потом, запинаясь, говорил, что был очарован ее лбом и сияющими умными глазами.

– На какой фильм пойдем? – спросила Сон Ёнсун, а Ильчхоль и Ичхоль одновременно ответили:

– «Ничейная паромная лодка».

– Кто-нибудь уже видел «Ариран»?

Кыми и Ёнсун помотали головами, и старший брат сказал младшему:

– Ты что, каждый день вместо работы в кино ходишь?

– А сам-то как про фильм узнал?

– Все газеты о нем пишут.

Ильчхоль сказал, что заплатит за все четыре билета, но Кыми возразила. Мол, откуда у студента деньги, а мы работаем и вполне способны купить билеты. Ичхоль проворчал, что брат, живя в общежитии и получая десятки вон от Японского генерал-губернаторства, мог бы и заплатить. В итоге договорились, что каждый сам возьмет себе билет, а Ильчхоль потом угостит всех ужином. Под конец фильма старый паромщик зарубает топором надсмотрщика со стройки железнодорожного моста,

– Надо перевернуть этот мир, в котором бесчинствуют японцы! Перебить всех этих парнокопытных [53]!

Ильчхоль ничего не ответил и заговорил, только когда они уже ждали свой удон в китайском ресторанчике.

– Паромная лодка не победит железнодорожный мост. Как телега не победит самолет.

– И что теперь? Просто сидеть сложа руки?

Ильчхоль добавил:

– Я собираюсь освоить техническую специальность. Надеюсь, это принесет какую-нибудь пользу корейскому народу.

Расставшись с девушками, братья вернулись домой и, лежа рядышком в дальней спальне, разговорились.

– Я слышал, ты ушел из депо и устроился на текстильную фабрику?

– Меня уволили, надо же было куда-то устроиться.

– Отец сказал, ты занялся коммунистической деятельностью.

Ичхоль промолчал, и Ильчхоль не стал дальше допытываться.

– Окончив училище, я стану сотрудником железной дороги. Я учусь на водительском отделении и в будущем планирую работать машинистом. Заботу о семье возьму на себя, так что не беспокойся. Но ты взамен со всеми своими внешними делами лучше разбирайся вне дома.

Братья, обозначив свои позиции, договорились относиться друг к другу с пониманием. И оба до самого конца старались соблюдать эту договоренность. Впервые она была нарушена только после Освобождения [54], к тому времени младший брат Ичхоль уже оставил этот мир.

Ичхоль не ожидал, что забастовка развернется в такие короткие сроки. Не было ничего важнее самосознания работников фабрики, а десять с лишним кружковцев, которые тайно собирались всего несколько месяцев, не вполне понимали, что они должны делать. Также еще не было достигнуто взаимопонимания с другими текстильными фабриками, ведь контакты с ними только начинали налаживаться. Ли Ичхоль заглянул в забегаловку в Сингиль-чоне и узнал, что Пан Учхан освободился после трехмесячного заключения. Он работал на улице и жил в общежитской комнате с посуточной оплатой. Ичхоль не сказал ему, что стал связным от Ёндынпхо.

– Как ваше здоровье? – спросил Ичхоль Пана, который годился ему в дядья, и тот, погладив свои впалые щеки и подбородок, ответил:

– Предъявление обвинения все откладывали и через три месяца выпустили, так что жаловаться не на что.

– А что с Аном?

– Его много пытали. Вроде бы он схлопотал полтора года. Если потом умудрится поправить здоровье, можно будет считать это закалкой.

Пан, когда был арестован, прикинулся неграмотным. Он делал вид, будто не умеет читать, умолял, валил все на Ан Тэгиля. Чтобы вытянуть из Пана хоть что-то, его поили перечной водой, подвешивали голым, били до потери сознания, но он лишь плакал и умолял о пощаде. Пан с жизнерадостной улыбкой сказал, что такое может прокатить только один раз, и, если он снова окажется в чем-то замешан, получит вдвое более суровое наказание. Пан тоже сказал Ичхолю не все. В следственном изоляторе он встретил одного человека, приехавшего из Шанхая. Пан сообщил, что сосредоточится на уличной работе и передохнет от деятельности на благо организации.

Ичхоль в конце месяца в шесть часов вечера явился в ресторанчик «Самгэ» у входа на рынок Ёнсан, сел и стал ждать связного от центра. Он заказал порцию кукпапа и попытался вспомнить, как выглядел мужчина, приходивший в прошлый раз, но понял, что напрочь забыл его лицо. Если бы тот пришел в другой одежде, Ичхоль вряд ли узнал бы его. Чуть позже шести появился мужчина в спецовке и старой войлочной шляпе, направился к сидевшему у входа Ичхолю и плюхнулся за столик. Тоже заказал себе кукпап и с улыбкой сказал:

– Быстро перекусим и пойдем отсюда.

Ичхоль подумал, что в прошлый раз приходил этот же человек. Сразу показался знакомым голос мужчины, вспомнилось и его лицо, на котором вокруг глаз появлялись морщинки, когда он смеялся.

– Слышал, вы хорошо работаете.

– Да?.. От кого?..

Продолжать Ичхоль не стал. Потому что не принято было спрашивать друг друга о контактах. Оба замолчали, быстро доели кукпап и вышли на сумеречную улицу. Ичхоль на ходу рассказывал о читательском кружке, который он вел, а мужчина иногда задавал вопросы. Они поднялись на лесистый холм возле Чхонёп-чона. Мужчина в шляпе сказал:

– Поспешишь – людей насмешишь. Нужно вести кружок, а стачки и протесты затевать, только когда достаточное количество работников созреет в них участвовать. Ни в коем случае не следует одолевать рабочие массы разговорами о революции. Нужно поднимать вопросы, непосредственно относящиеся к их жизни.

Поднявшись на холм, они заметили, что в некоторых окрестных домах светятся окна. Они ходили по кругу: по тропинке, потом вниз до подножия холма и обратно. В лесу, где, кроме них, не было ни души, стояла тишина, только шуршали под ногами недавно опавшие листья. Кто-то появился из темноты и пошел за ними. Мужчина в шляпе похлопал Ичхоля и сказал:

– Давайте присядем.

Оба присели, и тут шедший позади человек решительно приблизился и сел рядом. Похоже, мужчина в шляпе договорился встретиться с ним на этом месте. Человек, который тенью появился из темноты, был одет, как рикша, в юката. Он обратился к Ичхолю:

– Я много слышал о вас от товарища Ан Тэгиля. Зовите меня Ю.

Ли Ичхоль видел в тетрадке эту фамилию, написанную карандашом. Ю бодро сказал:

– Вы у себя в Ёндынпхо неплохо стараетесь.

Ли Ичхоль сглотнул.

– Ну, я делаю лишь первые шаги.

– Все мы, как и вы, товарищ Ли, делаем первые шаги. У нас мало времени, давайте обсудим самые неотложные вопросы. Не надо отделять активистов от масс, не может кто-то всегда вести, а кто-то всегда быть ведомым. Отдельные личности и массы становятся сознательнее и учатся друг у друга. Партия без масс – это всего лишь умозрительная идея. По мере ужесточения репрессий со стороны Японской империи, разумеется, усиливаются левые настроения, но мы должны сохранять выдержку. Должны, следуя своим принципам, проявлять великодушие, соблюдать конспирацию. Должны избегать слов и поступков, которые далеки от жизни народа.

Ли Ичхоль задал волновавший его вопрос:

– Движение за независимость и классовое движение не одно и то же?

– Меня тоже всегда волновал этот вопрос. Мы скованы двумя цепями: японским колониальным давлением и буржуазным общественным устройством. Думаю, мы сможем решить обе проблемы, подняв рабочие массы на борьбу с Японской империей.

Они обсудили членов читательского кружка, поговорили о связях с другими предприятиями.

– Надо ограничивать количество и разброс контактов, доверять людям на местах. Для постепенного расширения

В тот день в мозгу Ичхоля отпечаталось, что не следует спешить, что нужно следить за быстро меняющейся ситуацией, а также верить в самостоятельность и ведущую роль рабочих масс. Активист – это человек, который, помогая массам, позволяет им руководить собой. Больше Ичхоль ни разу не видел товарища Ю, с которым встретился на холме у Чхонёп-чона. Ли Ичхоль долго хранил рукописные брошюры, которые тот дал ему. В этих чересчур теоретических брошюрах имелось много сложных мест, однако заметки, сделанные самим Ю, были весьма конкретными.

В случае передвижения по улице пешком крупные предметы, например, книги, зимой прячьте под турумаги[55], пальто или шарф, летом – под легкую одежду, мелкие предметы, например, письма, прячьте в обувь.

В случае передвижения на трамвае, сразу, садясь в него, покупайте билет, обязательно заходите через заднюю дверь, выходите через переднюю. При наличии вещей садитесь на переднее сиденье, ставьте вещи под ноги. Проявляйте бдительность на остановках; если в трамвай сядет сыщик, выйдите.

На встречу приходите немного заранее; внимательно оценив обстановку со стороны, приблизьтесь к условленному месту.

Установите зрительный контакт с человеком, с которым у вас назначена встреча, и следуйте за ним. Выходя на освещенную улицу, держитесь друг от друга подальше; выходя на улицу, которая хорошо просматривается, установите зрительный контакт и двигайтесь друг за другом. При переходе через улицу первым переходит тот, кто шел вторым.

Не привлекайте внимания других людей, ведите себя естественно, говорите тихо.

В помещении раскладывайте на столе буржуазную литературу, важные книги держите вне помещения.

Строго запрещено что-либо записывать, в частности имена. Исписанные листы прячьте в укромных местах.

То есть в брошюрах, написанных под копирку убористым почерком, содержались конкретные указания. Имя Ли Чэю через несколько лет появилось на первых полосах газет в заголовках вместе со словами «арест», «побег», «подпольщик», «розыск», вызвав в стране шумиху – Ли Чэю был арестован и провел много времени в заключении. Только тогда Ли Ичхоль узнал, что «Ю» – это у него не фамилия, а последний слог имени. Сначала в тюрьме погиб Ли Ичхоль, а всего за десять месяцев до падения Японской империи – Ли Чэю. Мужчина, который организовал их встречу в Ёнсане, оказался интеллигентом, отучившимся в Японии и принадлежавшим к тому же роду Ли, что и сам Ичхоль, позже, через несколько лет, они встретились в тюрьме Содэмуна и еще на предварительных слушаниях. Изначально они договорились, что будут поддерживать связь, пусть и неизвестно, как долго: передавать информацию через забегаловку матери Ан Тэгиля, а встречаться в Ёнсане, в ресторанчике «Самгэ». Решили, что в экстренном случае свяжутся дополнительно.

Син Кыми говорила, что события, произошедшие в тот день на текстильной фабрике, были не запланированными, а случайными. Сон Ёнсун поручила станок помощницам и выбежала с фабрики, а надсмотрщица, что-то крича, кинулась за ней. Син Кыми сначала не поняла, в чем состояло дело.

– В тот день переработок не предполагалось, уже наступило шесть часов, и пора было заканчивать работу. К Ёнсун из дома приехала мать и привезла с собой ее четырехлетнего ребенка. Вахтер заявил, что посещения строго запрещены, и отогнал их. Бабушка, утешая плакавшего внука, несколько часов в ожидании бродила за воротами фабрики. Подбегала к людям, которые проходили через ворота, объясняла ситуацию, но свободно перемещаться туда-сюда в любое время могли только корейцы при должностях или японцы. Они не хотели ничего знать, уворачивались и заходили внутрь. К счастью, корейский техник, который сопровождал японцев, выслушал ее историю.

На фабрике он рассказал кому-то о творившемся за воротами. Сон Ёнсун, услышав, что ее мать и сын приехали издалека, чтобы повидаться с ней, разволновалась, от радости растерялась и с рыданиями рванулась со своего места. Надсмотрщица, японка средних лет, не став вникать в ситуацию, сделала предупреждение бригадирше, которая в рабочее время без разрешения оставила станок. Сон Ёнсун оттолкнула преградившего ей путь вахтера, распахнула калитку, выбежала наружу и обняла родных. Разозленная надсмотрщица, тяжело дыша, кинулась за Сон Ёнсун и схватила ее за волосы.

– Бака синэ! [56] Сейчас рабочее время!

Тут мать Сон Ёнсун стала колотить надсмотрщицу по спине кулаками, та отпустила Сон Ёнсун, развернулась и саданула ее матери по лицу. От первого удара мать Сон Ёнсун качнулась, тогда надсмотрщица ударила женщину другой рукой по щеке и продолжала бить обеими руками по щекам, пока та не упала. Сон Ёнсун, сняв с головы полотенце, вытирала матери, которая сидела на земле, текшую из носа кровь и плакала. Потом Сон Ёнсун приблизилась сзади к надсмотрщице, направившейся обратно на фабрику, и бесстрастно произнесла:

– Ты за это ответишь!

Сон Ёнсун не вернулась ни на рабочее место, ни в свою общежитскую комнату, а просто исчезла вместе с матерью и сыном. Они пошли в принадлежавший семье Пак Сонок магазинчик ттока, и Сонок, вернувшись с работы, разместила их у себя в комнате. Получив сообщение от Пак Сонок, прибежали Чо Ёнчхун, который был в той же группе читательского кружка, и Син Кыми.

– Как себя чувствует ваша мама? – спросил Чо Ёнчхун, и Сон Ёнсун твердо ответила:

– Я разворошу эту фабрику. Если меня уволят, вернусь с мамой и сыном на родину.

– Да, так просто этого оставлять нельзя.

На слова Чо Ёнчхуна Сон Ёнсун кивнула и сказала:

– Организуем стачку. Я возглавлю ее.

– Чтобы привлечь людей, потребуется как минимум два-три дня, – заметила Пак Сонок, и Сон Ёнсун возразила:

– Нас в кружке уже четырнадцать человек.

Наконец заговорила Син Кыми:

– Ты заинтересованное лицо, попробуй успокоиться. И хватит со зла твердить об увольнении.

– Все равно давайте сформируем стачечный комитет. Я свяжусь с остальными членами кружка.

В тот день поздно вечером Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун встретились на рыночном перекрестке.

– Кто решил проводить стачку? – спросил Ичхоль, и Чо Ёнчхун замялся:

– Ну… Бригадир Сон Ёнсун сказала, что возглавит ее.

– Такие решения нужно обсуждать с другими членами кружка, разве нет?

Чо Ёнчхун с необычным для него возбужденным выражением лица уверенно заявил:

– Поэтому я всех обошел и предложил завтра в самом начале рабочего дня провести открытое собрание.

– Стачка – это крайняя мера. Многие могут пострадать. Это все равно что, накрывая на стол, вдруг перевернуть его. Лучше не будем завтра проводить открытое собрание, а соберемся вечером отдельно. На подготовку нужно время – как минимум два-три дня.

На возражения Ли Ичхоля Чо Ёнчхун изумленно вскинул голову и рассмеялся:

– Ха, ты хочешь, чтобы мы сдулись? Или что? Произошедшее сегодня вызвало

– Если дело за два-три дня потеряет значимость, лучше вовсе за него не браться. На то, чтобы все обсудить, сформировать группы, распределить обязанности, подготовить прокламацию, привлечь на сторону стачечного комитета побольше людей, трех дней хватит впритык.

Тогда Чо Ёнчхун достал папиросу, закурил, вздохнул, выпустив облако дыма, и сказал:

– Похоже, вышестоящие считают, что мы должны действовать прямо сейчас.

– Какие еще вышестоящие? Наш принцип – действовать на своих местах в соответствии с положением рабочих масс.

Чо Ёнчхун, ничего не ответив, встал, и Ли Ичхоль снова спросил его:

– Ты упомянул вышестоящих, встречался с кем-то недавно?

– Ты ведь тоже ходил на встречу, чего тут такого?

Ли Ичхоль опешил, а Чо Ёнчхун, уже собравшись было перейти на противоположную сторону перекрестка, бросил:

– Встреться с Пан Учханом.

На следующий день Сон Ёнсун вышла, как обычно, на работу. Работницы фабрики, среди которых уже распространились слухи, подбадривали ее, а некоторые помощницы даже оставляли на ее рабочем месте крекеры сэмбэй и леденцы. В помещении фабрики висела гнетущая напряженная тишина, наконец долгий день закончился, и члены читательского кружка стали по одному-двое подходить в магазинчик ттока. В и без того тесной комнатенке теперь жили мать и сын Сон Ёнсун, так что собравшимся пришлось, смущаясь, расположиться в спальне бабушки и дедушки Пак Сонок. Из четырнадцати кружковцев присутствовали двенадцать. Все уже знали о том, что вчера случилось, и сразу перешли к главному вопросу. Принялись обсуждать, проводить ли стачку.

Чо Ёнчхун выступал за проведение стачки, утверждал, что на фабрике слишком много застарелых проблем и нужно воспользоваться шансом решить их, что, не реагируя на события, подобные вчерашним, можно добиться лишь еще более бесчеловечного отношения к себе. Говорил, что в последнее время во всех провинциях Кореи протесты арендаторов земли и стачки рабочих стали чуть ли не обыденностью. Что уже и в железнодорожном депо Ёндынпхо была масштабная стачка, а соседняя шелкомотальная фабрика, а также прядильная, шелкомотальная, шелкоткацкая, каучуковая фабрики в центре города прошли через несколько стачек.

Ли Ичхоль признавал правоту Чо Ёнчхуна, но считал, что на их фабрике с работниками обращаются не так уж плохо по сравнению с другими местами, а уровень самосознания масс недостаточен для вступления в борьбу. Что следует готовиться к потерям, и нужно непременно победить, причем с соответствующими приобретениями. Ли Ичхоль говорил, что проигранные сражения тоже важны, но, дозрев, можно будет добиться победы.

В общем, насчет стачки решили голосовать. За ее проведение подняли руки восемь человек. Оставалось всего четыре человека, так что продолжать голосование не имело смысла – было решено проводить стачку. Разумеется, «за» голосовали Чо Ёнчхун, Сон Ёнсун, а также Пак Сонок, Син Кыми и другие. Все они восприняли случившееся с Сон Ёнсун и ее родными как свою личную обиду, поэтому не метались между «за» и «против». В числе оставшихся были Ли Ичхоль и приведенные им кружковцы из второй группы. Однако, как только решение было принято, все согласились стать членами стачечного комитета. Сначала следовало избрать председателя стачечного комитета, которого впоследствии постигло бы наказание и увольнение, – и Сон Ёнсун сразу предложила на это место себя, а Син Кыми принялась отговаривать ее и предложила себя. Почти все догадывались, что Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун поддерживают связь с организацией вне фабрики, и не хотели, чтобы те оказались на заметных позициях. Пока Сон Ёнсун и Син Кыми спорили между собой, члены кружка высказали свое мнение. Сон Ёнсун станет председателем стачечного комитета, а Син Кыми – заместителем председателя по пропаганде, Пак Сонок возглавит организационную группу, а остальные члены стачечного комитета возьмут на себя сбор информации и связь. Чо Ёнчхун будет помогать заводскому оргкомитету, а Ли Ичхоль – группам пропаганды и связи.

Ли Ичхолю запали в душу слова Чо о Пан Учхане, и после окончания собрания он отправился навестить товарища. Забегаловка матери Ана в Сингиль-чоне располагалась довольно близко от общежитской комнаты Пан Учхана, и Ичхоль решил сначала заглянуть в забегаловку, потому что сложилась новая ситуация. Когда он добрался до места, время ужина уже подошло к концу, и мать Ана отдыхала. Он поздоровался и начал издалека:

– Я пришел, потому что плохо себя чувствую. Мне нужно связаться с дядей.

Мать Ана спокойно ответила:

– В межсезонье легко подхватить простуду. Берегите здоровье. Не хотите ли обойти район кругом? Ваш дядя недавно появлялся здесь.

– Правда? А когда?

– Да вот пообедал у нас. Сказал, что у него поблизости дела.

– Я тогда вернусь часа через два.

Мать Ана замахала на Ичхоля руками:

– Нет, не надо! Лучше подойдите примерно в это время в переулок к задним воротам завода «Марубоси».

Ичхоль направился к общежитию, где снимал комнату Пан Учхан, а тот, завидев его, быстро сунул ноги в обувь и вышел со двора. По комнатам и по двору сновали вернувшиеся с работы люди, воняло кислым потом и ногами. Ичхоль, следуя за хранившим молчание Пан Учханом, сказал:

– Мы решили провести стачку. Вы же знаете Чо Ёнчхуна?

– Немного знаю. Не пойми меня неправильно.

Двое мужчин вышли из переулка и зашагали по гравию вдоль железнодорожных путей. Они сели на корточки и продолжили разговор:

– Я в каталажке встретил связного от Коммунистического интернационала. Это студент из Шанхая, и, если ничего особенного не случится, он через два месяца выйдет. Он передал мне контакты кое-каких людей его линии, и я связался с ними. Оказалось, таких линий в Ёндынпхо было несколько.

– Разве мы не на стороне тех, кто собирается воссоздать партию на основе красных профсоюзов? Для удобства мы зовем лидеров Кёнсонской тройкой.

– Уже несколько лет назад Коминтерн в своей Декабрьской резолюции определил созданные в Корее партии как фракции и группы. Спустил указание после их роспуска заново создать партию.

– Я это знаю.

– Безусловное объединение – первоочередная задача.

– А на какой стороне фракционисты? – спросил Ичхоль и, распалившись, продолжил: – Рабочие массы не понимают всего этого. Они просто на своих местах борются за право существования. Разве не следует нам принимать людей с любой стороны, если они готовы самоотверженно помогать.

– С массами все так. Но мы же авангард! Мы не можем игнорировать указания Коминтерна. То, что произошло у вас, – случайность, но недавние масштабные стачки в Ёндынпхо проводились с согласия и по указанию той стороны. Ты должен сообщить обо всем вышестоящему, с которым контактируешь, и настоять на встрече с кем-то из Коминтерна.

– Я как раз и собираюсь сообщить. Но вот что я вам скажу, товарищ Пан, каждый из нас должен делать то, что должен.

Через два часа Ичхоль в переулке у задних ворот завода «Марубоси» встретился

– Эй, пойдем куда-нибудь пропустим по стаканчику! – В этот день мужчина был без шляпы. Он прошептал Ичхолю на ухо: – Видите заведение под названием «Двойная звезда»? Пойдемте туда!

Они зашли в работавший допоздна китайский ресторан и сели в уголок, защищенный перегородкой и красной занавеской. Время ужина давно закончилось, выпивохи тоже разошлись, так что посетителей, кроме них, не было. Ичхоль торопливо рассказывал о недавней встрече с Пан Учханом, о том, что тот сказал, и о стачке, а мужчина слушал и кивал.

– Товарищ Ю всегда говорил: нам не следует уезжать за границу, мы должны жить и умереть в Корее, до самого конца действовать внутри страны. Потому что на этой земле живет наш корейский народ, и его жизнь – наша реальность, наше поле битвы. Никто извне не совершит вместо нас революцию. Пусть мы бедные, жалкие, незрелые, нам нужно верить в силу нашего народа.

Люди, окончившие в Москве Коммунистический университет трудящихся Востока [57], гнули свои линии, проводили товарищеские посиделки и по большей части едва успев пересечь границу, оказывались арестованы на улицах Кёнсона. Не раз и не два они возникали из ниоткуда и заявляли, что принадлежат к интернациональному движению, являются посланцами Профинтерна или получают указания от шанхайских представителей Коминтерна. Господин Ли подчеркнул, что внутри страны сторонники воссоздания партии, включая товарища Ю, никогда не отвергали интернациональную солидарность и руководство извне. Они отвергали лишь авторитаризм, использование интернационального авторитета для обеспечения главенства под лозунгами Коминтерна. Ли Ичхоль передал мужчине слова Пан Учхана, сообщил, что тот, как выяснилось, контактирует с одним из членов читательского кружка – неким работником Чо. Господин Ли вздохнул.

– Интернациональные революционные организации, включая Коминтерн, не смогли эффективно задать коммунистическому движению в колониальной Корее системный постоянный курс. Появлялись бесчисленные деятели, якобы направленные Дальневосточным бюро Коминтерна, или получившие в Шанхае указания от Коммунистической партии Китая, или направленные Дальневосточным бюро Профинтерна и участвовавшие в съездах связных Коминтерна; посланцы Восточного бюро Коммунистического интернационала молодежи, или Маньчжурского отделения Коммунистической партии Китая, или Тихоокеанского рабочего союза, а также выпускники московского Коммунистического университета трудящихся Востока. Они, как будто бы ради корейских рабочих масс, страдавших под гнетом Японской империи и боровшихся за выживание, создавали собственные организации, которые придерживались взаимопересекавшихся политических линий, и соперничали за лидерство. Знания этих людей о Корее, полученные за границей, никак не помогали им в реальной деятельности внутри страны.

– И что же нам делать? Предлагаю настаивать на встрече.

Мужчина кивнул.

– Да, нужно провести встречу, хоть это и опасно. Иначе нас обвинят в групповщине. Похоже, товарищи хотят в этот раз испытать наши возможности. Я думаю, этой стачкой мы ничего не добьемся. За несколько последних месяцев в разных районах Кёнсона и Инчхона прошло подряд несколько стачек, и японские власти наверняка начеку.

– Мы уже большинством голосов приняли решение о стачке. Отменить его будет затруднительно.

– Конечно, если таковы настроения на месте, нужно действовать. Что-то получим, что-то потеряем. Попробуем через Пан Учхана организовать встречу, а вы действуйте согласно плану.

Он объяснил, почему в Ёндынхо оказалось так много активистов, следовавших разным линиям.

В этой промышленной зоне было сконцентрировано около трех десятков предприятий, на которых работало около двадцати тысяч человек, а с учетом вольнонаемных – гораздо больше. Среди этих людей почти отсутствовали коренные жители региона, все они приехали в поисках работы из разных уголков страны. За исключением относительно небольшого числа проживавших в общежитиях, люди снимали комнаты в жилых домах, устраивались в хамбах или в лачугах. Они постоянно меняли работу и редко подолгу жили на одном месте, так что сохраняли относительную свободу от полицейского надзора и преследования. Ёндынпхо стал в Кёнсоне не только центром коммунистического движения и базой подпольщиков, но и хорошим убежищем для активистов. Кроме того, отсюда по железной дороге можно было меньше чем за полдня съездить в самый крупный порт на западном побережье страны – Инчхон, где находилось множество погрузочно-разгрузочных причалов и предприятий, работали десятки тысяч человек. Таким образом, боевой рубеж проходил как раз через Ёндынпхо: позади был Инчхон, служивший тыловой базой, а впереди – Кёнсон.

Господин Ли сказал:

– Я не уверен, что мы должны считать стачки основным результатом нашей деятельности. Они могут стать обыденностью, если на всех предприятиях объединятся надежные члены красных профсоюзов.

Ли Ичхоль тем же вечером сочинил прокламацию и сделал десять ее копий под копирку. Работницы, жившие в общежитии, поднимались в шесть утра и приступали к работе в семь. Четырнадцать членов читательского кружка, которые составили стачечный комитет, пришли на фабрику к шести и приступили к порученному им расклеиванию листовок. Сказали бригадиршам, помощницам, подсобным работницам, чернорабочим, что во дворе фабрики состоится собрание. Между половиной седьмого и семью во дворе собралось более трехсот пятидесяти трудящихся, и председатель стачечного комитета Сон Ёнсун поднялась на помост, чтобы зачитать документ. Прежде чем озвучить прокламацию, она рассказала, что с ней произошло два дня назад.

– Моя мама проделала на поезде долгий путь из провинции Чхунчхон, чтобы встретиться со мной. У меня есть четырехлетний сын, которого я оставила в доме своих родителей. Сын каждый день капризничал, просился ко мне, и моя мама, не подумав, посадила его к себе на спину и оставила дом. Она приехала сюда в надежде увидеть дочь. Но какие у нас на фабрике правила? Отлучки и встречи строго запрещены во все дни, кроме воскресенья. Я хотела увидеться с мамой и ребенком, поэтому ненадолго оставила рабочее место, выбежала за ворота, но надсмотрщица Накагава погналась за мной, чтобы помешать мне встретиться с родными, схватила меня за волосы, била мою маму по щекам. Пожилая женщина была избита до крови из носу. Мы простые люди, лишившиеся своей страны, но разве мы заслуживаем такого ужасного обращения? Мы не можем работать под надсмотром таких, как Накагава, она должна быть немедленно уволена. Тринадцатичасовой рабочий день – это нарушение контракта. Даже десять часов работы с семи утра до шести вечера – это больше, чем в Японии, так вечерами мы еще перерабатываем по три часа безо всякой оплаты, даром.

Зачитав документ, она стала выкрикивать лозунги, и трудящиеся громко вторили ей.

Первое – уволить Накагаву, под ее надсмотром невозможно больше работать. Второе – сократить рабочий день с тринадцати до десяти часов, доплачивать за

Собравшиеся по три-пять человек возвращались на свои места, но станки молчали, мастера и бригадиры никого не принуждали работать. Руководители стачки, не желая упускать время, носились вокруг с подписным листом. Просили поставить подпись и отпечаток пальца. И все без колебаний ставили отпечатки. Не только помощницы и подсобные работницы, но и обычные чернорабочие сидели сложа руки. Виновницу случившегося, надсмотрщицу Накагаву, вызвали в офис, и японских тетушек-инструкторш след простыл. Когда из офиса вышел управляющий в сопровождении инструкторши, уже миновало время обеда. Они предупредили, что бастующие будут уволены, но никто и не подумал вернуться к работе.

– Кто тут у вас главный представитель? – спросил, нахмурив брови, управляющий, и Сон Ёнсун вышла вперед:

– Я представитель!

Син Кыми вышла вперед вслед за ней:

– И я представитель!

И тут же вышла Пак Сонок:

– И я представитель!

Японский управляющий пробормотал:

– Вот дуры, все представители?

Работницы фабрики зашумели:

– Это наши общие проблемы, значит, все мы представители!

– Нечего переговариваться за нашими спинами, обозначьте перед всеми работниками новый курс!

За весь день компромисс так и не был достигнут, смена закончилась, и люди, договорившись назавтра не выходить на работу, отправились кто по домам, кто в общежитие. Син Кыми рассказывала о тех событиях:

– Сон Ёнсун сразу вернулась к матери и сыну. Пак Сонок, которая разместила родных Сон Ёнсун у себя, тоже ушла с работы, чтобы о них позаботиться. Ли Ичхоль и Чо Ёнчхун, как и другие мужчины, не имели права даже близко подходить к общежитию. Поэтому они с несколькими товарищами разожгли на заднем дворе фабрики костер и просидели там всю ночь, дожидаясь возможности связаться с нами. Я вернулась в общежитие, где проживало еще шесть членов читательского кружка, мы обошли все комнаты и взяли с женщин обещание не приступать к работе ни завтра, ни послезавтра – до тех пор, пока наши требования не будут выполнены. Комендантша и инструкторша куда-то подевались. Только через три дня после начала стачки компания собрала работников в актовом зале и представила свой компромиссный план. Из четырех требований руководство пообещало принять только те два, что касались питания и правил проживания в общежитии. Но мы заявили, что не вернемся к работе, пока не будут решены все четыре проблемы. На следующий день после провала этих переговоров я утром поднялась, умылась и отправилась в столовую, но там уже вместе с комендантшей стояли два сыщика в штатском и японский полицейский, и они сразу же меня остановили. В ответ на вопрос «Почему?» предложили добровольно следовать за ними или что-то в этом духе. Они также вызвали подсобную работницу, которая бок о бок со мной расклеивала листовки и осталась ночевать в моей комнате, а потом вывели нас с фабрики. Притащили в располагавшийся на главной улице полицейский участок, где уже сидели Сон Ёнсун и Пак Сонок. К счастью, про Ли Ичхоля и Чо Ёнчхуна власти не прознали.

В газетах написали, что при посредничестве жандармского отдела полицейского участка Ёндынпхо был достигнут компромисс. Сообщили, что надсмотрщица Накагава, которая совершила насилие в отношении работницы и ее родных и утратила доверие коллектива, получит выговор и подаст заявление об увольнении, проблема рабочего времени и его оплаты тоже будет решена: о необходимости переработок начнут сообщать заранее, зарплата за месяцы с переработками станет рассчитываться с учетом поденных ставок. С раннего лета до поздней осени в кёнсонском регионе на предприятиях всех отраслей постоянно происходили стачки и волнения, и органы, ответственные за поддержание «общественного спокойствия», были начеку. Полицейское управление Генерал-губернаторства спустило указание провести тщательное расследование, не было ли подстрекательств со стороны коммунистов.

В полиции посоветовали принять заявление надсмотрщицы на увольнение, однако учли мнение компании и разрешили уволить Сон Ёнсун, исполнявшую обязанности председателя стачечного комитета, под предлогом ее перехода на другую фабрику. А ей разрешили так и сделать, но после шестимесячного перерыва. Те же условия выставили и Син Кыми, которая была заместителем председателя. Син Кыми ответила, что примет эти условия, если уволят только их двоих. Как бы то ни было, все десять дней, пока шла эта торговля, Сон Ёнсун и Син Кыми сидели в тюрьме предварительного заключения. В организации рабочих, получивших опыт борьбы, Ли Ичхоль, Чо Ёнчхун и Пак Сонок сделались ключевыми элементами и должны были затаиться на некоторое время.

В тюрьме были нижний и верхний этажи, и Син Кыми, которую разделили с ее сообщницей Сон Ёнсун, попала в одну из камер нижнего этажа. Японский полицейский в черной форме, с мечом на боку и корейский помощник полицейского по очереди охраняли тюрьму. В женской камере вместе с Син Кыми оказались две женщины, схваченные на улице притонов, и девочка, будто бы укравшая что-то в доме у японцев, где она работала нянькой. Син Кыми с первого взгляда все про них поняла.

– Эй, малая, ты сюда попала из-за кольца? – спросила Син Кыми у девочки, а та от удивления выпучила глаза и прикрыла рот рукой.

– Ой, как вы узнали?

– Я все ясно вижу. В доме, где ты жила, есть умывальная? И там раздвижная дверь со стеклом? Кольцо закатилось в зазор между дверью и стеной. Оно до сих пор там блестит.

Девочка от обиды разревелась, и в другой стороне камеры проститутки, которые дремали, привалившись головами друг к другу, вскинулись и зашумели:

– Чего ты ревешь?! Уймись! Думаешь, ты одна попала сюда ни за что?

– Ты гадалка, а может, шаманка? Зачем девчонку до слез довела?

Син Кыми беззвучно рассмеялась, решив сказать и им по нескольку слов:

– Ты оказалась здесь потому, что, заполучив на ночь двух клиентов, бегала от одного к другому, пока не дошло до драки. А ты, зазывая к себе студента, сорвала с него фуражку.

– Ого! Да ты и правда ясновидящая! Скажи, когда мы выйдем?

– Не переживайте, переночуете здесь и выйдете! В вашем доме живет кудрявый мужчина?

– Да, наш сутенер.

– Он собирается завтра заплатить штраф и забрать вас.

Две женщины, которые на вид были ровесницами Кыми или чуть помладше, сложили ладони в молитве и принялись кланяться, касаясь пола лбами. Син Кыми быстро прониклась к женщинам симпатией, потому что одна из них рассказала, что работала на шелкомотальной фабрике, прежде чем скатиться в ад.

На крупной фабрике, где работала Син Кыми, и мотали, и пряли. Фабрика представляла собой солидное предприятие, на которое из японского

Районные управы и полицейские участки для японских и корейских предпринимателей набирали за кое-какую мзду деревенских девушек, и эти девушки, за которых давали по десятке вон, подписывали контракты на сроки от шести до десяти лет и уже никуда не могли деться. Кто-то по воле судьбы оказывался на предприятии, а кто-то – в притоне. Этот опыт очень пригодился управам во время войны, когда они занялись мобилизацией женщин на принудительные работы и на фронт для «утешения» солдат. Девочки, жертвовавшие собой ради спасения родителей от голода, страдали в притонах, как будто отрывая от себя на продажу плоть, или становились расходным материалом на фабриках. Проституток, которых Син Кыми встретила в тюрьме, изначально продали на фабрику, но вскоре под предлогом того, что их мастерство не растет, а задолженность увеличивается, отправили влачить свое жалкое существование в притон. Для проституток время – деньги, сутенер заплатил за них штраф, и они вышли, чтобы вернуться к работе. Малолетняя нянька взяла кражу на себя, и была переведена в следственный изолятор. Син Кыми трижды в день съедала пайку риса пополам с фасолью, редьку в качестве тюремной закуски да соленый суп с пророщенной соей, как вдруг ей стали приходить передачи. Однажды после обеда к зарешеченному дверному окошку приблизился японский полицейский, открыл камеру и велел ей выйти.

– Свидание.

– С кем?

– А мне почем знать? Он назвался женихом.

Кыми вышла из мрачной тюрьмы и проследовала в комнату свиданий полицейского участка, где стояла темная фигура, на которую сзади сквозь стеклянное окно лился солнечный свет. Лица мужчины не было видно, но еще когда полицейский сказал про жениха, Кыми как-то почувствовала, что это Хансве – Ли Ильчхоль. Они сели друг напротив друга подле полицейского.

– Я вчера узнал новости, только когда вернулся домой.

Голос Ильчхоля был мягким и тихим, но как будто хрипловатым.

Син Кыми утверждала, что в тот момент решила выйти за него замуж. Она узнала свою судьбу. Стать защитницей этого человека.

– Не жалейте о том, что сделали ради товарищей!

Син Кыми ответила подчеркнуто хладнокровно:

– Я сделала это не ради кого-то.

– Я слышал, что вам велели уволиться с фабрики, но разрешили перейти в другую компанию.

– Да, я собираюсь уйти.

Ильчхоль просто сидел, не зная, что еще сказать. В своей угловатой фуражке и плаще, накинутом поверх студенческой формы, он выглядел солиднее, чем полицейский. Как только между Ильчхолем и Кыми повисло молчание, полицейский объявил об окончании свидания. Кыми, прежде чем выйти из комнаты, быстро сказала:

– Здесь нужно делиться едой с другими. Передайте мне, пожалуйста, инджольми или чольпхён.

Ильчхоль, похоже, услышал слова Кыми, потому что через час после ее возвращения в тюрьму туда принесли большой узелок с ттоком, и она угостила им более десятка арестантов на обоих этажах. Долго еще потом Син Кыми хвасталась:

– Можно считать, что наша помолвка состоялась в тюрьме. Заключенные угостились помолвочным ттоком, а значит, стали нашими свидетелями. Хи-хи.

Через десять дней Сон Ёнсун и Син Кыми вышли на свободу. Сон Ёнсун прекрасно понимала, что ее навыки стали бесполезны. Если она хотела, устроиться на другую фабрику бригадиром, отвечающим за ткацкий станок, то должна была получить на прежнем месте работы рекомендацию или свидетельство, а у нее имелось лишь клеймо председателя стачечного комитета. В городках неподалеку от родного дома Сон Ёнсун располагались небольшие шелкомотальные и прядильные фабрики, на одну из которых она могла устроиться чернорабочей. И она бодро говорила:

– Как-нибудь проживу на родине, и ребенка выращу.

Син Кыми тоже уволилась, потеряла место в общежитии и прежде всего должна была найти себе новое жилье. Мужчины могли голыми руками выполнять сдельную работу и жить в комнатах с посуточной оплатой, в хамбах или в общих комнатах на постоялых дворах, а женщина обязана была беречься и не имела возможности работать на улице. Пак Сонок предложила Син Кыми жить с ней вместе в доме ее семьи, и та перевезла из общежития свои вещи. Через несколько дней к Син Кыми наведались Ли Ильчхоль и его младший брат. Ильчхоль сел, молча глядя в пол, и Ичхоль тоже сел, слегка согнулся в поклоне, а потом с хитрецой произнес:

– Позвольте вас поприветствовать, невестка! Мой брат, когда ходил к вам в тюрьму на свидание, записался в управе вашим женихом, и этого уже не изменить.

Син Кыми и Ли Ильчхоль пикнуть не смели, зато Пак Сонок поддакнула со стороны:

– Верно! Да и меня уже пора освободить от бригадирши. Быстрее забирайте ее!

Если вкратце, Ичхоль сказал, что брат, окончив железнодорожное училище и получив распределение, станет исполнять обязанности главы семьи. Син Кыми в период помолвки могла бы, заехав в дом, жить вместе с женихом в дальней спальне, но сначала нужно получить согласие родителей, и, в соответствии с правилами приличия, они на время определят ее в другое место. Ильчхоль с отцом выделят денек и съездят в Кимпхо, попросят руки Кыми. Свадьбу лучше было бы сыграть в первую или вторую луну следующего года, после того как Ильчхоль выпустится из училища. Обычно активная и жизнерадостная Син Кыми, столкнувшись с необходимостью позаботиться о себе, притихла, как будто не зная, что делать. На следующий день утром Пак Сонок ушла на работу, а Син Кыми во дворе помогала старикам толочь рис для ттока, и тут в калитку сбоку от магазинчика уверенно шагнула какая-то женщина.

– Это ты Кыми?

– Да, а вы кто?

– А ты как думаешь? Я человек, готовый забрать тебя.

За спиной этой женщины, которая говорила очень решительно и громко, стояла, улыбаясь, еще одна женщина, крупная и такая лохматая, словно она только проснулась. Отправляясь в чужой дом за невестой, они, конечно, могли бы нарядиться, чтобы выглядеть получше. На них были простые кофточки-чогори, штаны-момпэ, в которых женщины обычно выполняли черную работу, и, как ни странно, резиновые сапоги. Растерявшаяся Син Кыми осмотрела первую женщину сверху донизу, и та, следуя за ее взглядом, тоже осмотрела себя, а потом расхохоталась, словно мужик:

– Хо-хо, я в таком виде, потому что помогала мужу по работе, а потом сразу прибежала сюда. Я тетя Ильчхоля и Ичхоля.

Син Кыми впоследствии рассказывала родным, что, если бы рядом не было бабушки

– Ты чего все оглядываешься назад? Напердела, что ли, в доме перед уходом?

– Мне интересно, куда делась женщина, которая приходила с вами.

Тетя Магым остановилась:

– Которая приходила со мной?

– Ну да, такая высокая, полная.

Магым, хлопнув в ладоши, вздохнула:

– Похоже, ты видела мою невестку. Точно! Тебе точно суждено войти в нашу семью. – Она снова остановилась, прищурила глаза и спросила: – Ты от рождения видишь таких людей?

Кыми уже сообразила, что вторая женщина была призраком, и пожалела о своих словах. С детства ей строго-настрого наказывали не выдавать себя, и она не болтала лишнего с малознакомыми собеседниками. В тюрьме ее собеседницами были простые девчонки, но ведь сейчас перед ней стояла тетя ее будущего супруга.

– Бывают разные ситуации. Сегодня не обычный случай, – пробормотала Син Кыми с намерением замять разговор.

К счастью, тетя не стала больше ничего спрашивать и только сказала на ходу:

– Это мать Ильчхоля и Ичхоля. Когда в нашем доме происходит что-то важное, она обязательно появляется, невзирая на время. Невестка умерла, когда мальчишки учились в начальной школе, и я, переехав в дом брата, вырастила их. Ичхоль равнодушен к людям, так что, когда мать приходит, не замечает ее, а Ильчхоль заботлив, добр и, похоже, время от времени видит ее.

Тетя Магым не стала рассказывать ни о том, что совершила ее невестка во время большого наводнения, ни о том, что однажды Ильчхоль получил от своей умершей матери тток. Потому что никто бы в эти истории не поверил. На самом деле Син Кыми сразу понравилась тете Магым. Если бы Син Кыми не суждено было стать женой Ильчхоля, зачем бы ей средь бела дня явилась, да еще и без чьего-либо ведома, Чуан-тэк. Подойдя к дому в Сэнмале, Магым не удержалась и призналась:

– У меня тоже бывают разные ситуации. Но с хозяином этого дома я познакомилась именно благодаря невестке.

Магым прямо рассказала Син Кыми, как однажды Чуан-тэк явилась в дом, натолкла рисовой муки в ступке и попросила приготовить детям тток, а на следующий день рано утром явилась снова, отвела ее к одному дому, в котором шли строительные работы, и там она познакомилась со своим мужем. Син Кыми не особо удивилась, не сочла это невероятным, а только покивала. Тетя Магым, понизив голос, сказала:

– Это был наш с Ильчхолем секрет. Вот и ты его узнала, так что мы трое теперь команда. Ха-ха.

Син Кыми задумалась, почему тетя не увидела мать Ильчхоля, и пришла к выводу, что это была ее личная и очень важная первая встреча с будущей свекровью. Но тетя могла и притвориться, что ничего не заметила. Син Кыми считала, что влюбилась в Ильчхоля с первого раза, однако не признавалась в этом. Но что-то застило ей глаза, ведь ей ничего не привиделось в их первую встречу.

Когда они пришли в дом в Сэнмале, муж Магым, плотник Кан, был еще на работе, а двое их детей не успели вернуться из школы. В этом небольшом традиционном доме имелись три комнаты и просторный двор, а внутренняя и наружная террасы блестели. Ли Магым была безупречной хозяйкой. Изначально крышу покрывала солома, но после того, как скончался свекор Магым, ее муж набрался решимости и заменил солому на черепицу. Тетя Магым отворила притулившуюся сбоку от дальней спальни дверь с решетчатым переплетом и, практически выхватив у Кыми вещи, закинула их внутрь.

– Это твоя комната.

А потом пояснила. Раньше в этой комнате хранились всякие плотницкие инструменты, но несколько дней назад пришли Ильчхоль и Ичхоль, все начисто убрали и оклеили стены бумагой из тутовой коры. Син Кыми вошла, села и осмотрела стены, окна и двери, спокойно открыла комод, украшенный декорами, очевидно, принесенными из мастерской ее будущего свекра. В углу под расшитым хлопковым платком лежали матрас и одеяло, аккуратно сложенные тетей Магым. В центре двери, недавно обклеенной свежей бумагой, оказалось установлено стекло величиной с ладонь, сквозь которое можно было увидеть двор и ворота. Когда Кыми, прильнув к стеклу, посмотрела наружу, тетя Магым сказала:

– Наш Хансве-Ильчхоль такой внимательный и заботливый, он обклеил дверь бумагой в два слоя и принес из дома это стекло. Подумал, что вам может быть тоскливо.

Син Кыми заметила, что на окне в трех местах между слоями бумаги вложены желтые листья гинкго. Солнечный свет, проходивший сквозь листья, делал их желтизну более яркой. И к этому тоже приложил руку Ильчхоль.

Син Кыми согласилась уйти с текстильной фабрики в обмен на разрешение устроиться в другое место, и, уже живя в доме тети Магым, она за две недели разобралась со своими проблемами – в частности, уволилась с работы. Ли Ильчхоль отвел ее к себе домой и представил Ли Пэнману, заявив о намерении жениться. Сидевший напротив них Ли Пэнман отвернулся и утер слезу:

– После смерти вашей матери я ничего для вас не сделал. Вы как-то сами собой выросли. Ты без проблем окончишь училище и получишь работу, так что мне не о чем волноваться. Тебе повезло в жизни!

Разговор о свадьбе прошел гладко: определились с датой и решили, что Син Кыми съездит в Кимпхо, сообщит обо всем родителям, а через три дня туда отправятся Ильчхоль с отцом и попросят ее руки.

Была ранняя зима, но погода выдалась ясная, ветер стих. Дождавшись отлива, Ильчхоль с отцом сели на паромную лодку на причале Ёмчхан и моментально добрались до Кимпхо, как раз чтобы успеть в дом невесты к обеду. Едва они сошли на берег, появился признавший Ильчхоля по форме младший из братьев Кыми, который поприветствовал их и провел к дому. Во дворе дома их встретили родители Кыми и старший из ее братьев. Отец и мать Кыми раскрыли рты, увидев статного студента в форме, фуражке, да еще и в плаще. Они, конечно, слышали от дочери о женихе, но он оказался уж слишком хорош.

Свадьбу договорились сыграть в Доме собраний городка железнодорожников в Ёндынпхо в феврале, когда Ильчхоль окончит училище. Ведущим вызвался стать учитель Хо Сану, который был у Ильчхоля классным руководителем в пятом классе начальной школы. Потом он стал классным руководителем Ичхоля, хорошо знал Ли Пэнмана. Это был окончивший педагогическое училище спокойный интеллигентный

– С детства я в нашей деревне посетила вместе с мамой десятки свадеб в традиционном стиле. Собираются бесчисленные родственники и соседи, накрывается стол, словно на поминки, невеста как заведенная кланяется, плюхаясь на пол, а еще пьет. Она, не поднимая головы, слепо отбывает повинность. Мы хотели современную свадьбу. Войти под звуки органа «Та-да-да-дааам!» и уйти, взявшись под руки, после того как ведущий объявит нас мужем и женой, – все.

Особым пунктом программы стало фотографирование. По окончании церемонии молодожены вернулись, чтобы сфотографироваться вдвоем, потом с родителями, а потом еще с родственниками и друзьями. Было утомительно и смешно наблюдать, как фотограф, установив на треногу фотоаппарат, прицепив сверху черную накидку с красной подкладкой и засунув под нее голову, долго что-то регулировал. Спустя еще некоторое время он наконец вытаскивал голову обратно, а потом, держа в одной руке шарик на тросике, а в другой – широкую полочку на палке, говорил: «Улыбочку!» или «Все смотрим на меня!» – и, дождавшись удачного, на его взгляд, момента, поджигал магний на полочке и сжимал шарик. Раздавался хлопок и вспыхивал белый свет. Фотографируемые от неожиданности закрывали глаза и переживали из-за этого, но потом оказалось, что все получились более-менее похожими на себя, хотя и слишком скованными. У кого-то, конечно, глаза были прикрыты, у кого-то совсем закрыты, а у кого-то, наоборот, выпучены.

Когда молодожены фотографировались с родителями, Син Кыми увидела, что впереди уселась Чуан-тэк. Она была в белой чогори и в белой юбке. У Кыми было двое родителей, а у Ильчхоля остался только отец – Ли Пэнман, так что рядом с женихом встала тетя Магым, которая заменила ему мать. На глазах у Син Кыми Чуан-тэк поднялась и украдкой заняла место подле тети Магым. Когда пришло время групповых фотографий с родственниками, она не покинула сына. Она все так же стояла, когда фотографировались старший и младший братья ее мужа – Чхонман и Симман – со своими женами и детьми. На фотографиях ее, конечно, не обнаружилось. На следующий день после свадьбы молодожены, благодаря заботам социального отдела Управления железных дорог, отправились в железнодорожную гостиницу к горячим источникам Оняна, и Син Кыми много раз повторяла, что, войдя в номер, сразу увидела своего сына Чисана в образе новорожденного. А Ильчхоль осторожно признался жене, что в день свадьбы среди гостей заприметил свою мать. Позже выяснилось, что и тетя Магым видела сидевшую впереди невестку.

Так ведь что это был за день! Магым не сомневалась – в такой день непременно появится Чуан-тэк. Она была очень довольна, что Син Кыми оказалась похожего с ней склада. Чувствовала, будто между ней, Ильчхолем и его женой Син Кыми установились особо доверительные отношения, о которых не знали остальные.

Как только Ли Ильчхоль окончил основной курс водительского отделения Училища работников железной дороги, его направили стажироваться на линию Кёнсон – Инчхон в качестве помощника машиниста. Будучи новичком, он работал на грузовых поездах, а не на пассажирских. Стажировка обычно длилась шесть месяцев, и невозможно было заранее узнать, на какую линию после нее распределят.

Генерал-губернаторство, вернув под свое прямое управление корейскую железную дорогу, которая прежде находилась под управлением Компании Южно-Маньчжурской железной дороги, проводило политику распределения по всей стране выпускников переучрежденного Училища. Выказывая, очевидно, намерение даже на удаленных ветках замещать вакантные должности людьми, получившими должное образование в генерал-губернаторском учебном заведении. Еще несколько лет после открытия железнодорожного моста через Ханган конечной пассажирской станцией линии Кёнсон – Инчхон оставался Норянджин, а потом ею стал Ёнсан. Однако линии Кёнсон – Инчхон и Кёнсон – Пусан сходились в Ёндынпхо, так что там появились десятки предприятий, увеличились потоки промышленных грузов, туда дотянулась линия Тэджон – Мокпхо, которая изначально была лишь ответвлением линии Кёнсон – Пусан, и станция Ёндынпхо естественным образом превратилась в Южно-Кёнсонский вокзал, где выросли десятки складов, переплелось несколько железнодорожных линий. Пути, соединявшие промзону с депо, прошли сквозь Ёндынпхо уже давно. Линия Кёнсон – Инчхон стала важнейшей транспортной магистралью, конечный пункт которой – город Инчхон – был не только портом, но и быстро развивавшейся промзоной и уступал лишь Пусану – конечному пункту линии Кёнсон – Пусан. Грузовые составы ходили туда-сюда не только днем, но и ночью, после того как движение пассажирских составов прекращалось. Ли Ильчхоля, как стажера, обычно ставили на ночные поезда. Он возвращался домой утром, когда солнце уже стояло высоко, что-то для вида съедал на завтрак и заваливался спать.

Шесть месяцев стажировки Ильчхоля Кыми обустраивалась в доме у ивы. Ее свекор Ли Пэнман уступил молодоженам главную спальню, а сам переехал в дальнюю, он вел жизнь обычного техника и ходил на работу, а по выходным и праздникам, за неимением прочих увлечений, изготавливал металлические безделушки в мастерской, стоявшей по другую сторону двора. Когда Чисан пошел в младшую школу, семья перебралась в Тансан, в городок железнодорожников, Ли Пэнман не мог обустроить там мастерскую и вынужден был сидеть без дела до возвращения в поселок Сэнмаль. Ли Пэнман говорил внуку, что это был самый нудный период в его жизни. Ичхоль, после того как старший брат женился, а отец переехал в дальнюю спальню, втихомолку снял себе комнату в Сингиль-чоне. Поначалу он наведывался домой раз в три-четыре дня, потом стал заходить реже – раз в неделю или даже в десять дней. Когда руководство прознало о существовании Ичхоля, он перешел с текстильной фабрики на электрический завод, где стал точно так же работать подручным техника. Родственники могли только догадываться о том, что он продолжал вести подпольную деятельность.

Кыми тогда уже была беременна Чисаном, живот ее понемногу рос. Однажды ранним летом она вдруг захотела кимчи из тыквы. Кимчи из тыквы обычно заготавливали осенью и, не дав до конца закваситься, добавляли в суп. Кыми покачала головой: и года не прошло, а она уже начала скучать по маминым закускам. Тут со скрипом отворились ворота и во двор вошла тетя Магым. Ильчхоль спал мертвым сном после ночной смены, и Кыми приложила палец к губам: «Ш-ш-ш!» – чтобы тетя не расшумелась невзначай. Тетя принесла с собой узелок. Они вдвоем уселись

– Ой, что это? Неужели кимчи из тыквы?

– Как ты догадалась? Мы с соседками делаем его совместными усилиями. Самое то, что нужно, когда нет аппетита и еда не лезет в рот.

– Удивительно, тетя! Я как раз подумала именно про это кимчи.

Тетя Магым хлопнула в ладони, и Кыми снова приложила палец к губам: «Ш-ш-ш!»

– Я так и знала! Говорят же: «Услышишь «тук» и сразу поймешь, что у соседей тыква упала». На Канхвадо мы варили ее с крабами.

– А мы в Кимпхо с сардинеллами и с рыбами-саблями.

– На другом берегу, в провинции Хванхэ, люди варят ее с рыбным рассолом.

Тетя Магым махнула рукой, мол, подожди-ка, выскочила за ворота и почти тут же вернулась. В руке она держала связку из трех мелких рыб-сабель, выловленных в Желтом море. Женщины разожгли переносную печку и сварили из тыквы и рыбы суп, который с аппетитом съели на обед вместе с рисом. Тетя Магым пришла в хорошее настроение, почувствовав в Кыми родственную душу, и предложила:

– Мы наелись, давай прогуляемся!

– Может, дойдем до дамбы, подышим у протоки воздухом?

– Хансве, наверное, до ужина не проснется?

– Ну-у… так-то оно так…

Магым, заявив, что они отойдут недалеко, предложила Кыми последовать за ней. Кыми так и сделала, но, засомневавшись, замедлила шаг.

– Куда вы направляетесь?

– Вон там, возле железнодорожных путей, есть одно место, я узнала о нем случайно.

Возле железнодорожных путей – значило где-то за рыночным перекрестком, у поворота к поселку Сэнмаль.

– Мы там с кем-то встретимся?

Тетя Магым с улыбкой кивнула:

– Там живет одна ясновидящая!

Женщины зашли в маленький домик возле железной дороги. В то время на улицах стало появляться много таких домиков с двускатными крышами и стеклянными окнами – не в корейском и не в японском, а в каком-то промежуточном стиле.

Внизу была обувная лавка, где продавались набиравшие популярность комусины и рабочие ботинки, от нее крутая лестница вела наверх. Девочка, размахивавшая мухобойкой, медленно покивала головой, когда тетя Магым бросила: «У себя?» Кыми вслед за тетей осторожно поднялась по лестнице. На чердаке, обклеенном белой бумагой, за широким столиком сидела какая-то старуха.

– Я собиралась вздремнуть, чего вам надо? – С этими словами старуха взглянула на Кыми, стоявшую за спиной тети.

Их взгляды встретились, но Кыми почему-то не пожелала отвести глаза и продолжала пристально смотреть на старуху. Тогда та опустила глаза и с того момента смотрела только на тетю Магым. Рядом со старухой Кыми заметила трех-четырехлетнюю девочку. Девочка была одета в чогори и укороченную юбку, а еще, совсем не по сезону, в поношенную жилетку. Поглядев на Кыми, девочка беззвучно рассмеялась. Тетя Магым поприветствовала старуху:

– Я привела к вам жену своего племянника. Предскажите ее будущее!

Старуха швырнула в Кыми пригоршню рисовой крупы и пробормотала:

– А зачем? Ваша молодуха сама может это сделать.

Стряхивая с груди рисинки, которые не успели отвалиться сами, Кыми поинтересовалась:

– Почему вы кинули в меня крупу?

– У тебя сильная энергетика, – ответила старуха и спросила: – Ты сейчас видишь духа?

Тетя Магым с улыбкой уселась в сторонке, а Кыми уточнила:

– Имеете в виду девочку, умершую от оспы? Вашу внучку?

Старая шаманка, не обращая ни на что внимания, позвенела колокольчиками, стала, непрерывно зевая, дергать вверх-вниз плечами, вдруг затряслась и заговорила голосом маленькой девочки:

– Ты родишь сына. Умного и красивого. Его отец без проблем добьется в жизни успеха. Но вам предстоит разлука. Родители и ребенок расстанутся, а потом встретятся снова. В этом суровом мире тебе придется вести за собой семью.

Девочка в жилетке как будто что-то бормотала, глядя на Кыми, но на самом деле она только шевелила губами, голос же исходил изо рта старухи. Шаманка продолжала говорить о том о сем, но тетя Магым стукнула по столу и воскликнула:

– Хватит! Хватит! Похоже, тебе сегодня ничего не видится!

Старуха глубоко вздохнула, ее закатившиеся глаза вернулись в обычное положение, а Син Кыми добродушно рассмеялась:

– Благодарю вас за труды! Спасибо за добрые слова – я рожу сына, муж добьется успеха.

А тетя Магым почему-то расклеилась и вышла вместе с Кыми из дома.

– Не показала нам сегодня старуха своих чудес.

– Я смотрела прямо в глаза девочке – призраку, духу или кто она там, – жизнерадостно откликнулась Кыми, и тетя Магым по привычке хлопнула в ладони.

– Ты ведь сама ясновидящая, зря я тебя привела. Я-то ничего подобного не вижу.

– По словам Тусве, все это суеверия. Но такая способность у меня от рождения. Все очень запутано в этом мире.

Тетя Магым проворчала:

– Старуха предсказала, что я буду жить на далекой чужбине, причем богато, ни в чем не нуждаясь. Только вот стану немного тосковать.

Син Кыми, всегда сохранявшая оптимизм, усмехнулась:

– Если будущее предопределено, нечего дергаться, нужно просто с интересом проживать свою жизнь.

На следующий год Кыми, как ей и было предсказано, родила крепенького сына. И, пока мальчику не исполнилось сто дней, над проемом ворот висела веревка с прицепленными к ней жгучими перцами. Ли Ильчхоль, завершив стажировку в качестве помощника машиниста на линии Кёнсон – Инчхон, получил распределение на грузовой поезд на линии Кёнсон – Пусан. Может быть, японские руководители обратили внимание на его добросовестность и неконфликтный характер, а может быть, так случилось благодаря тому, что его отец издавна спокойно работал в депо, не создавая никому проблем. Как бы то ни было, все старшие товарищи-железнодорожники отметили, что это большая удача – стать помощником машиниста на магистрали Кёнсон – Пусан, ведущей на материк, а не кататься по горам или перевозить руду по какой-нибудь боковой ветке.

С тех пор как Ли Чино забрался на трубу, прошло почти семь месяцев, Ким сказал, что через три дня будет двухсотый день протеста. Совсем недавно выпал первый снег, и наступила настоящая зима. Настроившись на зимовку, он стал носить шерстяную шапку, зимний туристический комплект, пуховик, а еще шерстяные носки и термоботинки. На бетон площадки постелил полиэтилен, на дно палатки положил пенопласт, потом фольгированный коврик и синтетический плед, сверху непромокаемый пуховый спальник, а потом еще один плед. Зимние вещи были приобретены профсоюзом при поддержке общественных организаций. Контейнеры для одежды и еды тоже относились к походному снаряжению. Днем еще было терпимо, но ночью, после захода солнца, температура резко падала, и за полночь ударяла суровая зимняя стужа. В открытом высотном пространстве казалось, будто висишь на скале.

Ли Чино подумал

В другой раз он, будучи руководителем территориального комитета профсоюза, угодил на шесть месяцев в камеру за нарушение Закона о собраниях и демонстрациях. Говорят, тюрьма не знает четырех сезонов. Сроки бывают летние и зимние. Лето начинается в мае и заканчивается в сентябре, а зима начинается в октябре и заканчивается в апреле. Чино, к несчастью, сел в октябре, то есть отбывал весь свой срок зимой. Октябрь считался началом зимы, потому что именно в этом месяце в качестве подготовки к холодам заменялись постельные принадлежности и одежда, проводились инспекции. Бывалые заключенные заранее принимались тщательно готовиться. Обращались в швейный цех за синтепоновыми телогрейками, которыми подбивали свои тюремные куртки. Покупали шерстяные носки, чтобы носить на ногах или, обрезая, превращать в теплые шапочки для сна. Казенные одеяла долго переходили от одних арестантов другим, и от многочисленных стирок наполнитель в них скатывался комками. Одиночники, когда прочие заключенные уходили на работы, отправлялись в их большие камеры, распарывали чехлы одеял, дербанили скатавшийся в снежки наполнитель, раскладывали его на ткани и плотно зашивали чехлы обратно. С конца октября в камерах начинало холодать, и в разгар зимы от досок, лежавших на бетонном полу, постоянно шел пар. Под поролоновые матрасы подкладывали развернутые картонные коробки, иначе матрасы так отсыревали, что невозможно было спать. Из-за разницы между температурой тела и температурой досок образовывался конденсат, и к утру расстеленные коробки промокали насквозь, словно от дождя. Проснувшись, заключенные видели белый иней на стенах и капли воды, падавшие с потолка. Пар, который они выдыхали всю ночь, поднимался, оседал на потолке инеем, а потом таял и собирался в эти капли. Из армейских вещей, переходивших в тюрьме из рук в руки, особо ценными считались ящики для патронов, способные долго сохранять тепло, – пользоваться ими разрешалось только авторитетным заключенным. Эти металлические ящики с резиновыми прокладками могли служить термосами. Те, кому не удавалось их достать, обзаводились двумя-тремя крепкими пластиковыми бутылками. В холодные дни тюремщики разрешали наполнять бутылки водой, вскипяченной на печке в коридоре. Чтобы бутылки сохраняли тепло, приходилось их совершенствовать, делать чехлы. Нужно было кусок старого одеяла сложить вдвое, сшить в трубу и натянуть на бутылку – такая бутылка с горячей водой, положенная в ноги, под одеялом оставалась теплой до самой утренней побудки.

Здесь и сейчас Ли Чино не мог попросить товарищей передать ему бутылки с горячей водой, да в этом и не было необходимости, ведь давным-давно изобрели самонагревающиеся грелки. Чтобы выдержать холода, он пристраивал по грелке на каждую ногу, а еще две – на плечи. Питьевая вода, оставленная у изголовья, к рассвету замерзала, поэтому он засовывал ее в спальник. Вечером солнце стало садиться рано, ночи удлинились, и он, как в тюрьме, в девять вечера начинал чувствовать голод. Однако в девять нужно было забираться в спальник и стараться заснуть. В ужасно холодные длинные ночи Ли Чино совсем не хотелось покидать палатку. Поэтому он взял за правило перед сном справлять малую нужду. Тогда можно было подоткнуть плед, улечься поудобнее, заснуть, согреть своим телом спальник, а проснувшись, не сразу вылезти наружу. Он натянул пуховик, застегнул молнию до подбородка, надел на шерстяную шапку капюшон и выбрался из палатки. Проковылял подальше от нее, встал у края перил и, задрав вверх полы пуховика, расстегнул молнию зимних штанов. Его скукожившийся между ног член рефлекторно выпустил каплю мочи. Определив направление ветра, Ли Чино стал справлять нужду, и, к счастью, северо-западный ветер понес струю влево. Он передернулся и осторожно, шаг за шагом пошел обратно, прижимаясь телом к стене и держась вытянутой рукой за металлическую трубу перил. И вдруг споткнулся обо что-то. Он глянул вниз и увидел, что одна из пластиковых бутылок, которые он привязал к перилам, выбилась вперед. Это были те бутылки, на которых Чино написал имена. Он нагнулся, взял бутылку и залез с ней в палатку. Посветив фонариком, увидел написанное маркером имя: «Чинги».

Сняв пуховик и термоботинки, но оставив на себе толстые шерстяные носки и шерстяную шапку, улегся в спальник. Откинешь полы и выберешься из палатки – ветер резко свистит, а вернешься обратно – глухо рокочет, словно морские волны. Иногда ветер завывает, завихряясь внутри пустой трубы. Чино подумал о лежавшей у его изголовья пластиковой бутылке с именем «Чинги». Он познакомился с Чинги на митинге профсоюза металлургов. Тот был младше на три года, но с Чино общался по-дружески. «Эй, Чино! Все мы червяки, глотающие металлическую пыль. В нынешние времена нас запросто могут растоптать армейские ботинки».

Чинги был маленького роста. Стоя напротив, Чино мог видеть его темя и образовавшуюся на макушке лысину размером с настольные часы. Чино и Чинги имели похожие имена, поэтому товарищи звали их братьями и в шутку вспоминали название старого фильма «Все братья были храбрецами». Чинги несколько лет назад оказался уволен с автомобильного завода и около года протестовал, забравшись на заводскую трубу, но ничего не добился. После этого двадцать два уволенных рабочих по очереди покончили с собой. Чинги стал девятым из них. У Чинги было трое детей: два сына и дочь, – и жена, с тех пор как его уволили, годами содержала семью, работая в столовой. Чинги хорошо пел. Однажды, давным-давно, Чинги победил в добравшемся до его родного города шоу «Лучшие голоса страны» и получил приглашение на конкурс, который должен был пройти в конце месяца в

– Вот запал же ты мне в душу!

Как только он это произнес, сбоку раздался голос:

– Так угостил бы меня рюмочкой соджу! Пошли в палатку «У тещи»!

– Эй, какого черта ты сюда забрался?!

Ли Чино повернулся – Чинги лежал рядом на боку и, подперев голову рукой, смотрел на него. У Чинги, всегда ленившегося бриться, по-прежнему над губой и на подбородке торчала неприглядная щетина. Чинги, как обычно, строил из себя старшего.

– К тебе старший пришел, мог бы первым предложить выпить! Почему заставляешь меня это делать?

– Заладил опять – старший, старший, но я-то видел твои документы!

– Пусть по возрасту ты старше меня на три года, но на трубу я поднимался задолго до тебя.

– Ладно, поганец, будешь считаться сонбэ [58]. Пойдем, угощу тебя выпивкой!

Чино, размахивая руками, направился прочь от трубы по асфальтовой дороге, которая с обеих сторон густо поросла сорняками. Впереди виднелись огни работавших ночью предприятий. Южная промышленная зона находилась на юго-восточной окраине города, а заводы, на которых работали Чино и Чинги, стояли через квартал друг от друга. Перед промышленной зоной проходила как будто бы центральная улица, где располагались многоквартирные и малоквартирные дома, студии, а еще круглосуточные супермаркеты, ресторанчики и бары. В общем, это был их район. Многие рабочие обосновывались в этом городе вместе с семьями, а многие другие, оставив семьи в иных городах, жили поодиночке или объединившись по двое-трое. Родные Чино были коренными жителями Ёндынпхо, поэтому он переехал один, а Чинги перебрался в город со всей семьей, как только тут появилась промышленная зона. В палатке «У тещи» подавались свиные «задние обрезки». Изначально о палатке Чино узнал благодаря Чинги, а потом частенько и один заглядывал туда, если чувствовал желание выпить. Впервые очутившись в упомянутом заведении, Чино поинтересовался у Чинги:

– Эй, товарищ начальник орготдела, что это еще за поганые «задние обрезки»?

Чинги, рассмеявшись, сообщил, что сначала тоже так про них подумал. В давние времена, когда на скотобойне разделывали свинью, сперва отрезали куски, которые лучше всего продавались, а всякие остатки откладывали, однако среди этих остатков оказывались очень даже вкусные кусочки. Чинги пояснил, что разносчики, окончив работу, собирались позади скотобойни поужинать этими обрезками, поэтому они и стали именоваться «задними».

– Говорят, когда-то самые вкусные кусочки доставались тем, кто делал наиболее грязную работу. Но это все в прошлом. Сейчас их называют «отборным мясом» и продают дороже.

Чино и Чинги заказали «обрезки» и разложили их на решетке угольной жаровни, выпили по рюмке соджу. Они ели жареное мясо, обмакивая его в крупную соль, и наполняли друг другу рюмки.

– Тебя давно уволили?

– А то ты не знаешь! Три года назад.

Мужчины не собирались говорить о том, как пережили валютный кризис, но все друг про друга поняли по затянувшемуся молчанию. Тогда как будто кто-то грубо расковырял большой лопатой спокойный муравейник. Предприятия дробили на части, а рабочих, прикрываясь такими туманными понятиями, как «гибкий найм» и «реструктуризация», бессистемно увольняли. Тех, кому чудом удавалось избежать увольнения по сокращению или по собственному желанию, отправляли в другие регионы, и там всем им приходилось в рискованной обстановке влачить жалкое существование, независимо от того, насколько долгосрочными были их контракты. И вот, как только те времена прошли, зазвучали умные слова – «неограниченная конкуренция» и «глобализация», а компании принялись сворачивать манатки и сбегать в те страны, где можно платить более низкие зарплаты. Часть мощностей автомобильного завода, на котором работал Чинги, перенесли за границу, и многих корейских рабочих уволили. Они до конца пытались бороться за свой завод, в знак протеста организованно засели на крыше, но были безжалостно разогнаны вмешавшимися полицейскими силами. Чинги являлся начальником орготдела, то есть главным исполнителем, однако отделался несколькими ожогами – руки-ноги, как он сам говорил, у него остались целы. Чинги опустошил рюмку, налил себе соджу в стеклянный стакан и выпил залпом.

– Эй, ты чего так торопишься?

– Боишься, что счет окажется слишком большим? Давненько я не пил, соджу кажется такой вкусной.

Насчет завода Ли Чино тоже ходили тревожные слухи, но пока особых проблем не было. Чино, который получал зарплату, намеревался угостить Чинги выпивкой, однако поведение товарища вызвало у него тревогу. Чинги опустошил несколько стаканов подряд и, уставившись на Чино мутным пьяным взглядом, пробормотал:

– Ни хрена себе меня развезло!.. Эй, большой человек, руководитель комитета, спеть тебе песню?

– Прямо здесь? Это же не караоке!

– Непременно нужно притащить бревно вроде тебя в караоке и выпендриться там? Еще и без моей нежной лани?

– А куда делась твоя жена?

– Пошла на работу. В общем, я же сказал, что буду петь!

Внезапно он, понизив голос, спокойно затянул песню. Язык у него заплетался, отчего слова звучали нечетко, однако очень даже приятно. Поганец всегда хорошо пел. Они впервые встретились на уличном митинге: Чино услышал, как Чинги напевал в заднем ряду, и подумал, что у того слишком интересный голос для рабочего, глотающего металлическую пыль. Какую же песню он пел в палатке? Чино не знал ее названия, но помнил несколько строк:

Закрыв ли глаза, иду,

Открыв ли глаза, иду,

Предо мной стоит этот грустный вид…

Чинги допел песню и на некоторое время понурил голову, потом поднял ее и, навалившись грудью на стол, наклонился к Чино.

– Чино, я собираюсь подняться наверх.

– На какой еще верх?

– На трубу! Куда, на хрен, мы еще можем подняться?!

Чино больше ничего не сказал. Многие люди уехали, но Чинги остался в городе – в малоэтажном доме, в квартире площадью в двадцать два пхёна его семья старалась держаться и терпеливо ждала, когда глава семьи вернется на работу.

– Вчера я ходил на похороны. Ты же знаешь, из нашего профсоюза уже нескольких похоронили.

– И вот опять?

– Пять человек погибло. На этот раз – наш старший товарищ, который был делегатом профсоюзной конференции, обладал высокой квалификацией. Спрыгнул с пятнадцатиэтажного дома.

Через неделю Чино отправился посмотреть на Чинги, который залез на трубу своего закрывшегося завода. На трубе висел длинный плакат, на котором яркими красными

Ли Чино каким-то образом вышел из заведения, поднялся на трубу и вот уже медленно ворочался в спальнике, словно личинка в коконе. Чинги последовал за ним и тоже улегся на бок в палатке, тесной даже для одного.

– Я не смог прийти на твои похороны. Потому что который день стоял в пикете перед главным офисом компании.

Чинги усмехнулся:

– Думаешь, мир изменится? Да он становится все хуже и хуже!

– Я выжил и продолжаю шевелиться. Может быть, в конце концов что-то и улучшится. – Уставившись вверх, Ли Чино пробормотал: – Раз я еще жив, буду делать то, что должен.

Одно время люди стали, словно заражаясь друг от друга, обливать себя бензином и поджигать. Но теперь людей разрушал не гнев, а отчаяние, которое возникало из-за того, что их понемногу сжирал страшный и могучий враг под именем повседневность. Уходя с митингов, они все становились одинокими. Они чувствовали себя одинокими, даже возвращаясь домой к своим семьям. Мир был бездушен, как космос. Пустынен, тих и спокоен. Тоскливая и никчемная повседневность всех разрушала. Увольнение – это убийство.

Дней через десять после похорон Чинги Ли Чино отправился к нему домой. Посоветовавшись с заводскими товарищами, с которыми прежде занимался профсоюзной деятельностью, он собрал небольшую сумму для семьи покойного. Было решено, что домой к Чинги пойдет именно Чино, ведь они были дружны. Сейчас Чино, спустившись с трубы, возвращается в тот день. Чинги, кружась маревом вокруг него, оказывается то впереди, то позади.

– Я боялся, что не узнаю твой дом. Не тот вон, малоквартирный?

– Давай-ка посмотрим!

Когда-то выкрашенное в белый цвет четырехэтажное здание, очевидно, было довольно старым: краска на нем местами облезла, появились пятна и черная плесень.

– Здание в переднем ряду, второй подъезд слева. Какой же этаж?..

– Я люблю запах земли и травы.

Точно, первый этаж. Их дети, бывало, открывали окно гостиной и выскакивали под стоявшее напротив дерево. Чино, зайдя в дом, сразу повернул направо и позвонил в дверной звонок. Один раз, второй, немного подождал и уже собирался позвонить снова, как вдруг дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, меня зовут Ли Чино.

– Ой, руководитель территориального комитета!

«Нежная лань» была растрепана, как будто только проснулась. То ли от горя, то ли по своему обыкновению она находилась в прострации. Она, не сказав ни слова, посторонилась, и Чино нерешительно протиснулся в дверь. Дети, сидевшие в гостиной за низким столом, по очереди поздоровались и гурьбой убежали в спальню. Их мать выключила телевизор, пододвинула Чино подушечку:

– Садитесь, пожалуйста!

Чино неловко сел.

– Мы в тот день проводили акцию, поэтому не смогли прийти. Это произошло так внезапно, не знаю, что и сказать.

«Нежная лань» лишилась мужа, который так ее называл, и превратилась в измотанную мать. Она часто поглядывала мимо Чино на противоположную стену. Чинги, сопроводивший Чино до своего дома, куда-то делся. И все же Чино невольно обернулся, но увидел лишь круглые электронные часы, которые висели на стене. Так она смотрела на часы!

– Вы ходите на работу?

Женщина слегка кивнула:

– Сегодня у меня ночная смена. Я хотела покормить детей ужином.

– Тогда я, наверное, пойду…

– Ничего. Я шью, в маленьком цеху поблизости. Я делала это и раньше.

Она тихо улыбнулась. Наверное, десяти дней ей хватило, чтобы вернуть себе хотя бы внешнее спокойствие. Однако она казалась очень уставшей и измотанной. Внезапно тон измотанной «нежной лани» изменился, речь стала торопливой:

– Этот карлик все-таки обдурил нас. Совершил задуманное, когда дети ушли в школу, а я – на работу. Я еще была в цеху, дочка после уроков вернулась домой и первой увидела его, побежала за мной. У изголовья постели стояла бутылка с пестицидом «Паратион», рот у мужа был в пене, весь пол заблеван. Видимо, страдая, муж катался по комнате.

Выпалив эту тяжелую историю, она вздохнула, сняла кончиком пальца слезу и вытерла палец о юбку.

Чино как-то снова оказался в спальнике. Чинги по-прежнему лежал рядом и даже не думал уходить. Чино спросил у него:

– Как же такой стойкий человек, как ты, мог совершить самоубийство?

Чинги усмехнулся:

– Почему ты вдруг стал расспрашивать о прошлом? Просто жизнь потеряла смысл. А что?

– Что будет с твоей «нежной ланью» и детьми?

– Останься я с ними, это ничего бы не изменило. Мои дети будут жить так же, как жил я.

Ли Чино искренне сказал:

– Пусть дети поднимаются, как мы, на трубы, пусть создают новый мир…

– Я, наверное, слишком многого хотел, – понуро пробормотал Чинги, и Чино, разволновавшись, ответил:

– Вовсе не многого!

Не дождавшись ответа, Чино оглянулся, но увидел лишь колыхавшиеся на ветру полы палатки. Чинги ушел.

Когда занималась заря, сквозь плотно запахнутые полы палатки пробивался свет, отчего красный цвет палаточной ткани приобретал яркость. В это время Чино, конечно, открывал глаза, но оставался в спальнике ждать, когда раздастся звонок от того, чья очередь была нести еду. Между половиной девятого и девятью кто-то из товарищей приходил с едой к основанию трубы. Солнце тогда вставало уже после семи тридцати, может быть, в семь сорок – семь сорок пять. До конца осени Чино отказывался от завтрака, но с пустым желудком было очень сложно переносить стужу, и с наступлением зимы он решил добавить хлопот товарищам и группе поддержки из приюта. Он брился налысо, но, когда наступила зима, оставил волосы в покое, так что они изрядно отросли, стали торчать и лезть на уши. Бороду он, как получалось, подрезал небольшими канцелярскими ножницами. Чино сознательно соблюдал самодисциплину, считая, что даже во время протеста нельзя выглядеть отбросом общества. Вечером вместе с едой ему передавали бутылки с горячей водой, и он засовывал их на ночь в спальник, чтобы утром использовать воду для умывания и чистки зубов. Он осматривал, будто проверял, свое лицо с помощью небольшого ручного зеркальца. Его щеки слегка запали, но пока выглядели сносно. Зарядка, которую он в другие сезоны делал по два-три раза в день, свелась к отжиманиям и приседаниям во второй половине дня, после обеда. Чино верил, что его усилия

– Ли-сонбэ, это я.

Чино по голосу узнал Чона. Тот около десяти дней назад сообщил ему, что сам вызвался приносить завтрак. Чон устроился, пусть и временно, на одно из окрестных предприятий. Утром, по пути на работу, он заскакивал в приют за едой и приносил ее к трубе; в обед приходил самый молодой из протестующих, Чха, а иногда его подменяли трудившиеся в приюте женщины; по вечерам всегда появлялся ровесник Ли Чино Ким Чхансу. Ким мог помогать только после работы. Один из пяти последних участников протестной акции, Пак, устроился в провинции Кёнги на овощную ферму и теперь наведывался только по выходным и, сопровождая товарищей, пытался унять чувство вины. Однако Чино, наоборот, его подбадривал, советовал держаться и усердно работать. Чон подошел к основанию трубы, но, прежде чем поднять еду наверх, позвонил по телефону:

– Вы помните, что на днях будет двухсотый день акции?

– Да, Ким мне вчера напомнил.

– Мы собираемся провести мероприятие.

– Может, отметим всерьез трехсотый день, а эту дату просто пропустим?

Он наблюдал за подобными акциями, проходившими прежде: через год общественность начинала понемногу реагировать, и тогда уже работодателям, следившим за ситуацией, приходилось создавать видимость переговоров. Эти переговоры вовсе не обязательно завершались компромиссами, но, по крайней мере, привлекали внимание общественности. На самом деле, в тот момент борьба внизу и наверху только стартовала.

– Сонбэ, вам достаточно будет просто помахать нам рукой, обо всем остальном позаботятся члены профсоюза и разных общественных организаций.

– Холодно, скажите им, чтобы не слишком напрягались.

Он спустил в рюкзаке опустошенные за вчерашний день емкости и поднял завтрак в термоконтейнерах и питьевую воду.

В пять часов начинали спускаться сумерки, и минут через тридцать вокруг уже была кромешная тьма, но горели заблаговременно включенные уличные фонари и лампы освещения железнодорожного моста через Ханган. Изначально предполагалось, что ужин будет доставляться в шесть, но на самом деле он оказывался у Чино между шестью и половиной седьмого. Потому что в часы пик движение между приютом и трубой было очень напряженным. Ким Чхансу, положив еду в рюкзак, спускался в метро или подсаживался в машину к кому-нибудь из посетителей приюта. В этот день он приехал около шести сорока. Когда полицейские-срочники стали досматривать его рюкзак, он, сложив ладони рупором, прокричал вверх:

– Все в порядке?

– Да, спасибо! – прокричал в ответ Чино, перегнувшись через перила. Когда он с помощью веревки, перекинутой через блоки, спустил рюкзак, поднятый в обед, Ким внизу прицепил вместо него тот рюкзак, который принес с собой. Вечерние грузы были более увесистыми, потому что включали не только еду и книги, но иногда и батарейки для фонаря, и две-три бутылки, наполненных горячей водой. Зачастую приходилось поднимать их в два-три приема. Как только все принесенное оказалось наверху, у Чино зазвонил телефон, в котором раздался голос Кима:

– Послезавтра мы идем в Национальное собрание, объясним причину протеста, потребуем помощи в решении проблемы, а потом планируем добраться досюда, простираясь ниц.

– Речь же шла о культурном мероприятии?

– Общественные организации проведут культурное мероприятие, а мы – шествие, может быть, даже поднимемся к тебе.

– Национальное собрание далеко. А на улице холодно.

– Ну и что. На трехсотый день мы планируем пройти до самого Голубого дома [59].

– Вы там не особо напрягайте людей!

В ответ на эти слова Ким упрекнул Чино:

– Что-то ты размяк. А в компании даже не чешутся. Ты, главное, держись – ешь, спи. Бороться будем мы.

Ким ушел, а Чино забрался в палатку, плотно запахнул полы, чтобы внутрь не задувало, и приступил к ужину. Рис в термоконтейнере был еще теплым, а суп уже начал остывать, и студенистый жир прилипал к губам. Нежные внутренние листья недавно заготовленного на зиму кимчи были такими аппетитными. Иногда на зуб попадались промариновавшиеся в специях устрицы. Он зачерпнул из отдельной коробочки начинку для кимчи и перемешал ее с рисом. Вот бы добавить несколько капель кунжутного масла! В это время года можно было, встав ночью, найти у бабушки на кухне горшочек с шинкованной редькой. Откроешь стоящий на слабом огне чугунок, а там на дне горячая вода, и в ней пиала с рисом. Положишь в миску рис и редьку, добавишь ложку кочхуджана [60], сбрызнешь перилловым маслом, перемешаешь все и оглядываешься по сторонам в надежде разделить с кем-нибудь эту вкуснотищу. Чино закончил ужинать, собрал емкости, попил воды, а потом стоял у перил на резком, щипавшем нос ветру и смотрел на огни города. В погожие дни он иногда пел. Из выставленных перед палаткой у перил пластиковых бутылок с именами он взял бутылку с надписью «Кыми» и забрался в палатку. Такое милое девчачье имя могло бы принадлежать соседке, с которой они в детстве в своем переулке играли в домик, поэтому он записал бабушкино имя словно подружкино, без фамилии. Он с детства любил проводить время в доме бабушки. Бабушка много знала, много могла рассказать и научила его нескольким необычным старым песням. Когда он напевал эти песни, жена и товарищи по работе от смеха хватались за животы и интересовались, что это за старье. Он выучил от бабушки «Песню о женихе и невесте», «Песню о яккве [61]», «Выстрел раз, выстрел два» и даже «Интернационал». Когда он спросил у бабушки, от кого она выучила «Интернационал», та сказала, что от своего деверя Ичхоля, и добавила, что дед и отец Чино тоже знали эту песню. Чино включил в палатке фонарь, улегся и принялся напевать:

Молоденький женишок, на башке пучок.

На лошадке скачет жениться цок-цок-цок.

Вместе, вместе мы давайте высмеем его!

Ну-ка, ну-ка мы давайте высмеем его!

Тили-тили тесто, жених сорвался с места, тили-ри.

Старая невестушка, круглая, как чан,

В паланкине едет замуж, зажмурила глаза.

Вместе, вместе

Ну-ка, ну-ка мы давайте высмеем ее!

Тили-тили тесто, катится невеста, тили-ри.

Чино, повысив голос, растянул последнее слово и завершил песню. И вот уже незаметно появившаяся Кыми сидит напротив и напевает, в такт похлопывая себя по коленям: «Я в соседнюю деревню пировать пошла и оттуда печенюшку яккву принесла, только-только поделиться с мамой собралась, как проклятая собака яккву забрала».

Холодными зимними ночами поближе к печи расстилали одеяло, засовывали под него ноги и под следующую песенку пересчитывали коленки. Тот, на чьей коленке заканчивалась песенка, получал «наказание». Чино напевает: «Выстрел раз, выстрел два, три, четыре, пять. Хрусь да хрусь, хрусь да хрусь, ястребы, соколы, охотник рад стрелять».

– Я, бабушка, бывало, пел с тобой одну песню, не понимая ее смысла, а мама требовала, чтобы я перестал.

– О какой песне ты говоришь?

– Это «Интернационал».

– Спой, пожалуйста!

Чино тихонько запел. Эта песня, исполняй ее огромная толпа, неслась бы сокрушительной волной, но Чино чуть не шептал, и она звучала робко и печально. Словно «Закрыв ли глаза, иду» Чинги. И все-таки Чино ощутил прилив жара.

Вставай, проклятьем заклейменный

Весь мир голодных и рабов!

Кипит наш разум возмущенный

И в смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим

До основанья, а затем

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем – тот станет всем!

Это есть наш последний

И решительный бой;

С Интернационалом

Воспрянет род людской! [62]

– Бабушка, мне больше той версии, которую вы пели при японцах, нравится наша, измененная версия «Интернационала».

Бабушка слегка улыбнулась:

– Говорят, все в этом мире повторяется. Так оно и есть, хотя мир меняется, люди и нравы меняются. Пожалуй, можно сказать, что жизнь людей с виду меняется, а по своей сути остается прежней.

Чино перестал петь, но слова этой песни, которую они с товарищами исполняли на митингах, стояли у него в горле.

– Ты тут, на трубе, один?

– Почему же один? С тобой.

Кыми потянула внука за запястье:

– Посмотри на звезды в небе. Миллионы, миллиарды людей пожили в этом мире и оставили его, а теперь наблюдают за тобой.

Чино, который опять стал маленьким, шел по улице к рынку Ёндынпхо, держа бабушку за руку. Дом у ивы выглядел все таким же, каким он его всегда видел во снах. Сам он помнил только дом в Сэнмале, куда семья переехала из городка железнодорожников, но так много слышал от отца и бабушки о доме у ивы, что прекрасно его себе представлял.

Ли Ильчхоля распределили помощником машиниста грузового поезда на линию Кёнсон – Пусан. Он уезжал из Ёнсана или Ёндынпхо в Тэджон, а потом возвращался, но иногда по графику смен ночевал в Тэджоне и ехал дальше в Пусан, где тоже ночевал, прежде чем отправиться в обратный путь. То есть его по полнедели не бывало дома. Когда он впервые зашел на вокзале в служебный зал ожидания, там у печки сидел, прихлебывая зеленый чай, слишком высокий для японца, суховатый мужчина тридцати с чем-то лет. Мужчина посмотрел на Ильчхоля, открывшего стеклянную дверь с переплетом, и спросил:

– Ты новенький?

– Да, получил распределение на грузовой поезд.

– Где проходил стажировку?

– На линии Кёнсон – Инчхон.

– Да ты везунчик!

Мужчина спросил, как его зовут, и, когда Ли Ильчхоль ответил, озадачился:

– И… И… И-ры-чхо-ры – твое имя трудно выговорить. Можно, я буду звать тебя просто Ли-сан?

– Да, все меня так и называют.

– Отлично. А я Хаяси.

Хаяси был машинистом. Машинистам полагалось появляться за два – два с половиной часа до отправления поездов. Сначала они заходили в центральный офис, получали назначения на маршруты, выслушивали инструкции по транспортировке грузов. А потом в служебном зале ожидания присоединялись к своим помощникам. В зале ожидания, где собирались машинисты и помощники машинистов разных линий, стояла суматоха, но, когда все уходили к поездам, в помещении становилось совсем пусто, будто там никогда никого и не было. Хаяси протянул Ильчхолю карманные часы. Такие часы выдавались всем машинистам и помощникам машинистов. Время на часах было выставлено с точностью до секунды. Машинисты, недавно приступившие к обязанностям, обычно сортировали по линиям локомотивы на таких крупных станциях, как Намдэмун, Ёнсан, Ёндынпхо, и у них были деревянные таблички с номерами линий и номерами локомотивов. Хаяси встал.

– Ёси! [63] Пойдем!

Они вышли из зала ожидания, спустились с платформы, у которой останавливались пассажирские поезда, пересекли пути и поднялись туда, где тянулись склады и ожидали своей очереди грузовые поезда. Хаяси точно знал, куда идти. Рабочие выносили со склада товар, на тележках везли его к грузовой платформе, а потом перетаскивали в вагон. Какой-то мужчина, стоявший на платформе грузового двора, подбежал к Хаяси поздороваться. Он был в рабочей одежде и фуражке, с обмотками на ногах. И поприветствовал Ильчхоля по-японски. Хаяси, покивав, пояснил:

– Ли-сан, этот человек – угольщик, он будет твоей правой рукой. Как, ты сказал, твоя фамилия?

Мужчина встал навытяжку и громко ответил:

– Моя фамилия Ким.

– А, точно, Ким-кун.

Ли Ильчхоль с первого взгляда понял, что тот кореец. Изначально на каждый локомотив назначали четырех человек: машиниста, помощника машиниста, кочегара и угольщика, но потом решили, что это слишком, и оставили в локомотивной бригаде троих: машиниста, помощника машиниста и угольщика. Сообразили, что и кочегар-угольщик, и помощник машиниста могли бы выполнять по два вида работ. Помощник машиниста-кочегар Ли Ильчхоль вроде бы был по статусу ненамного выше кочегара-угольщика Кима, но на самом деле занимал совсем другое положение в социальной иерархии. Ким был все равно что чернорабочим, а Ли Ильчхоль мог впоследствии стать машинистом. Хаяси спустился с платформы и, прежде чем залезть в локомотив по железной лестнице, которая с земли казалась еще выше, спросил у Ильчхоля:

– Знаешь, что это за локомотив?

– Да, «Микадо».

– Точно. Это просто зверь! Сначала мы такие закупали в Америке, а потом, модернизировав, стали сами собирать на верфи «Кавасаки». Впечатляет? Отечественное производство!

Ильчхоль в училище все узнал про поезда, курсировавшие по Корее. Из грузовых локомотивов «Микадо» был самым большим, он весил пятьдесят тонн, развивал тягу в сорок тысяч фунт-сил, при уклоне в десять тысячных мог тащить двадцать четыре груженых вагона на скорости двадцать миль в час. Братом «Микадо» являлся пассажирский локомотив «Пасифик» – сокращенно «Паси». Локомотивы типа «Пасифик» эксплуатировались на линиях Тэджон – Мокпхо и Иксан – Ёсу,

– Сначала осмотрим днище и будку. Со следующего раза наружным осмотром станешь заниматься ты.

– Понятно!

Вслед за Хаяси, державшим в руке небольшой молоточек, Ильчхоль подошел к массивным колесам локомотива. Хаяси аккуратно постучал молоточком по поршневым цилиндрам, по резервуару со сжатым воздухом, проверил, хорошо ли притянуты к колесам параллели и шатуны, постучал и по ним тоже. Посмотрел, в порядке ли компрессор. Затем трое мужчин по очереди поднялись по железной лестнице в будку. Место машиниста было чуть поглубже слева, а место его помощника – справа. Спереди располагались тормозные краны, привод реверса и регулятор: толкаешь его от себя – паровой клапан закрывается, и скорость поезда уменьшается; тянешь на себя – клапан открывается, и скорость увеличивается. Посередине будки был котел, а под ним топка. Нажимаешь ногой на педаль – дверцы топки открываются в стороны; убираешь ногу – дверцы закрываются. Еще имелось два крана: один был связан с тормозами самого локомотива, а второй – с автоматической тормозной магистралью состава. С места машиниста просматривалась левая сторона путей. Перед местом помощника машиниста тоже было окно, через которое просматривалась правая сторона путей. Сзади находился угольный бункер, а под ним бак с водой, которую инжекторы перекачивали в котел. Угольщик в бункере колол уголь лопатой и бросал вперед, а когда угля накапливалось достаточно, помощник машиниста и угольщик превращались в кочегаров и по очереди кидали его в топку. Если поезд набирал скорость или поднимался по склону, уголь требовалось кидать постоянно, при этом задача опытного кочегара заключалась в том, чтобы регулировать силу огня, определяя ее на глаз. Помощник машиниста должен был выполнять обязанности кочегара, а набравшись опыта вождения, мог подменять машиниста, когда тот отдыхал. Пока Хаяси обследовал рычаги управления, Ли Ильчхоль залез на локомотив и осмотрел предохранительный клапан котла и регулятор парового колпака, постучал по песочнице, чтобы проверить, наполнена ли она.

Подошло время, и Ильчхоль посмотрел вперед на пути: крыло семафора поднялось, разрешая движение. Это означало, что никаких препятствий не было. Он вскинул руку, Хаяси открыл паровой клапан, и локомотив издал сначала свист, а потом резкий гудок, который служил сигналом отправления. Поезд тронулся. Ильчхоль, как всегда, шагнул из будки на железную лестницу, ухватился одной рукой за перила, а другую протянул вперед. У ограждения перрона его ждал с пропуском станционный служащий. Пропуск лежал в маленьком кожаном кошелечке с большой круглой ручкой. Он позволял поезду двигаться в положенное время вперед. А также подтверждал, что о следовании поезда уже сообщено по телеграфу или телефону на каждую станцию и все будет исполнено согласно расписанию: стрелки окажутся переведены, а препятствия убраны. Без пропуска не мог двигаться ни грузовой, ни пассажирский состав. Помощнику машиниста приходилось хватать пропуск, когда поезд уже набирал ход. Как кочегар начинал рабочую смену со взмаха лопаты, так помощник машиниста – с ловли пропуска. Ильчхоль сначала поддевал кошелек с пропуском полусогнутой рукой, и изгибавшаяся в воздухе круглая кожаная ручка больно хлестала его по запястью. Каждый раз у него на руке оставался красный след, словно от удара кожаной плетью, и машинисты, интересуясь, набрался ли он опыта, в шутку спрашивали: «Есть ли еще следы на запястье?» За месяц Ли Ильчхоль научился ловко хватать кошелек с пропуском пятерней.

Пропуск разрешал следовать до станции Чхонан, где от так называемой Чхонанской тройной развилки начиналась ветка Чхуннам, которая вела к равнине Нэпхо. В Чхонане предстояло подождать и перевести дух. Ночной грузовой поезд, в отличие от пассажирского, не должен был останавливаться на каждой станции и мог двигаться с равномерной скоростью. Сегодня локомотив «Микадо» тащил за собой восемнадцать грузовых вагонов и поддерживал хорошую скорость. Средняя скорость поезда составляла двадцать миль или восемьдесят ли [64]в час. Даже в ночную смену машинист на грузовом поезде в условиях монотонной работы уставал гораздо меньше, чем на пассажирском, с его постоянными остановками. Через три с половиной часа они должны были прибыть в Чхонан.

Через месяц после того, как была сформирована их бригада, машинист Хаяси стал по выезде из Кёнсона, из Ёндынпхо и приближении к Аняну или Сувону оставлять свое место, усаживаться сзади на низкий стул с мягкой подушечкой и отдыхать, прислонив голову к стенке будки. Ли Ильчхоль садился на место машиниста и брался за рычаги управления. Почти все локомотивы, что обслуживали пассажирские и континентальные поезда, были новыми, оснащенными оборудованием для автоматической подачи угля, а грузовые локомотивы на магистральных линиях – старыми, и на них огонь поддерживали угольщики и кочегары, кидая уголь лопатами. Угольщик Ким махал лопатой перед топкой, а не в бункере. Для прохождения каждого участка требовалось определенное количество топлива, и Ким, наколов в бункере достаточно угля, потом понемногу кидал его в топку. Чтобы сохранять уровень давления пара в котле, нужно было поддерживать огонь. Дно топки напоминало тарелку с плоским дном и приподнятыми краями, и уголь следовало сначала бросать по разу вправо и влево, а потом, засунув лопату поглубже, – в середину. В Управлении железных дорог поощряли угольщиков и кочегаров-стажеров: проводили среди них конкурсы с призами, чернорабочие, которые в большинстве своем были корейцами, ценили радость труда. Они как будто танцевали. Встать сбоку, зачерпнуть уголь лопатой, повернуться, броски вправо и влево, встать перед топкой, бросок вперед, раз, два, три, четыре, пять, шесть – угольщик двигался четко, словно его дергали за веревочки. Руки и ноги были расслаблены, плечи шевелились в ритме народного напева. На плавном подъеме, тянувшемся от Осана через Соджон-ри до Пхёнтхэка, имелось два перевала и два изгиба. Дальше, от Пхёнтхэка до Чхонана, железная дорога шла через равнину прямо, и можно было передохнуть. Закапал холодный зимний дождь. Поначалу Хаяси где-то тут медленно вставал со стула, потягивался, отодвигал Ильчхоля и брал на себя управление поездом, но через месяц он понял, что помощник весьма умело проходит опасный участок, и теперь зачастую просто продолжал дремать. Перед началом подъема Ли Ильчхоль, потянув шнур, дал гудок. Хаяси, конечно, проснулся от громкого звука, но притворился, что нет, и остался сидеть с закрытыми глазами. Ли Ильчхоль бросил Киму:

– Поддавай угля!

Ким затянул «Напев о горе Сингосан» и начал свой танец.

Гора Сингосан дрожит, с грохотом паровоз уезжает.

А девчушка фабричная свой узелок собирает.

Оран-оран охо-и-я е-хе-я тио-ра-а.

Всех я люблю.

Оран-оран

Всех я люблю.

Тяжело пыхтевший поезд в начале подъема замедлился так, что человек смог бы заскочить в него на бегу. Ли Ильчхоль потянул регулятор, чтобы увеличить скорость, и обеспечил доступ воздуха к форсункам песочницы. В снежные и дождливые дни песок подавался под колеса для улучшения сцепления их с рельсами. За не таким уж высоким подъемом последовал спуск, и Ильчхоль толкнул регулятор, чтобы поезд не набрал лишнюю скорость. На поворотах колея постепенно расширялась на десять миллиметров – с тысячи четырехсот тридцати пяти до тысячи четырехсот сорока пяти миллиметров. Внешние ведущие колеса, сцепляясь с рельсом, резко скрежетали. Металлическую пыль, вылетавшую из-под колес несшегося поезда, ветер заносил в будку, машинисты говорили, что пыль «ослепляла их». Эта пыль, попадая в глаза, долго не давала их открыть, вызывала жжение и слезотечение. Члены бригады разжимали друг другу веки и выдували ее или вытирали смоченным в воде платком. Поезд с трудом преодолел перевалы и изгибы, а дальше ему предстояло ехать по прямой от Пхёнтхэка до Чхонана. Ильчхоль снова дал гудок. Когда поезд приблизился к грузовому двору станции Чхонан, Хаяси встал и взял управление на себя. На станции Чхонан мужчины, поставив поезд на запасной путь, отправились в зал ожидания. Там они час прождали, пока пройдут пассажирские поезда и грузовые поезда, выезжавшие на магистраль, а потом снова тронулись в путь. Пересекли хребет Чхарён, проехали вдоль границы провинций Северная и Южная Чхунчхон, миновали Чочхивон и Синтханджин и добрались до Тэджона – на этом участке были мосты и тоннели, многочисленные спуски и подъемы, поэтому Хаяси управлял поездом сам. С учетом остановки в Чхонане, грузовому поезду требовалось шесть часов, чтобы преодолеть расстояние от Кёнсона до Тэджона. В сезон, когда поток грузов увеличивался, бригада в Тэджоне не менялась и вела поезд дальше до Пусана, а значит, выполняла свои обязанности двенадцать часов подряд. В несезон бригады работали по шесть часов и ночевали в Тэджоне, но, если было нужно, ехали до Пусана, там ночевали, день отдыхали и в ночь отправлялись обратно в Кёнсон. Каждый месяц они в половине случаев ночевали в Тэджоне, а в другой половине случаев не только ночевали, но и день отдыхали в Пусане, так что проводили там еще больше времени. Все трое: Хаяси, Ли Ильчхоль и Ким-кун – привыкли и к Тэджону, и к Пусану. Не прошло и месяца, как они сроднились, усвоили правила и привычки, бытовавшие среди машинистов.

Оставаясь в Тэджоне, они ночевали в устроенном простейшим образом привокзальном общежитии, где каждой бригаде выделялась комната с татами. В прихожей располагались туалет и душ, а дальше по обе стороны коридора этого длинного деревянного здания, похожего на армейскую казарму, тянулись комнаты. Хаяси поначалу ночевал со всеми в этом общежитии, но вскоре взял привычку куда-то отлучаться и появляться на грузовой платформе минут за тридцать до времени отправления поезда. Обычно он отлучался с двумя-тремя машинистами других линий и однажды, оставшись, похоже, без компании, сказал Ильчхолю:

– Ли-сан, не хочешь пойти со мной?

– Куда пойти? – изобразив непонимание, спросил Ильчхоль, и Хаяси ответил:

– Мы, машинисты, как моряки. Нам нужно иногда расслабляться.

– Каким образом?

– Пойдем со мной, научу! – Хаяси весело рассмеялся и хлопнул Ильчхоля по плечу.

Они вышли на широкую привокзальную площадь; впереди, посреди пустыря, виднелась центральная улица, вдоль которой теснились деревянные дома в японском стиле. Хаяси, продолжая стоять перед зданием вокзала, огляделся по сторонам, и тут какой-то мужчина подошел к нему, поздоровался и, протянув конверт, исчез. Хаяси двинулся через площадь к центральной улице, и Ильчхоль молча последовал за ним.

– Здесь обычно стоят рикши, но сейчас уже слишком поздно – никого нет.

Ильчхоль достал свои карманные часы – было два часа ночи. Хаяси свистнул и свернул вправо. Миновав три или четыре перекрестка, они подошли к напоминавшим опоры ворот бетонным столбам с фонарями на верхушках, и Хаяси, обернувшись к Ильчхолю, сказал:

– Это Харухи-тё [65].

Бетонные столбы просто украшали вход в квартал, за ними тянулась улица, вдоль которой стояли однотипные двухэтажные дома с рядами фонарей. Примерно посередине улицы Хаяси зашел в дом, напоминавший гостиницу. Одетая в кимоно женщина средних лет, которая сидя дремала в маленькой чайной комнате у входа, проснулась и подняла голову:

– Добро пожаловать, господин Хаяси!

– У всех ли все в порядке? Может, пригласите нас внутрь?

Женщина проводила посетителей в гостиную и застыла в ожидании, тогда Хаяси сказал:

– Позови-ка Нацуку, если она свободна, конечно.

Женщина кивнула и вышла, а вместо нее пришла молодая японка с подносом, на котором стоял кувшин подогретого сакэ, пузатые чашечки, а еще плошки с закусками.

– Что-то пустовато у вас по будням. Вот привел к вам своего помощника господина Ли.

Нацука опустилась на колени и поклонилась:

– Приятно познакомиться, меня зовут Нацука.

– Раз с приветствиями покончено, можешь привести к нам еще одну девушку.

Нацука вытащила из-под подноса тонкий альбом и положила его на стол. Хаяси пододвинул альбом к Ильчхолю:

– Выбирай!

Ильчхоль колебался.

– Ну нет, я слишком устал, выпью с вами и вернусь в общежитие.

– Ты чего это! Я приказываю тебе как старший. Сегодня мы заночуем здесь.

Нацука, слушавшая разговор мужчин, с улыбкой проронила:

– У нас и корейские девушки есть. Посмотрите в конце.

Хаяси забрал альбом с фотографиями и открыл на последней странице.

– Ого! Да тут их целых пять. Выбери любую!

Ильчхоль сконфуженно молчал, и Хаяси подлил ему сакэ.

– Ты вроде как недавно женился… Но полгода назад – это, считай, давно. Можно уже начать погуливать.

Хаяси не стал больше уговаривать Ильчхоля, а обратился к Нацуке:

– Приведи одну из новеньких на свое усмотрение.

– Поняла!

– Котацу [66] совсем остыл. Что это у вас так холодно?

– Извините, уже было поздно, и мы погасили печку.

– Ничего, пора идти спать.

Нацука исчезла и после того, как мужчины выпили еще по три-четыре чашечки сакэ, появилась вместе с девушкой, одетой в современный ханбок. Во что бы девушка ни была одета, Ильчхоль узнал бы в ней кореянку. Ненакрашенное лицо, короткие волосы, а из одежды – современная укороченная юбка, едва доходившая до лодыжек, и фигурно простеганная чогори без лент. Она скромно стояла, соединив вместе ноги в носках-посон с загнутыми вверх кончиками. Ильчхоль не проронил ни слова, а Хаяси воскликнул:

– Экий полевой цветочек! Как тебя зовут?

Нацука глазами подала кореянке знак, и та тихо ответила:

– Ха… Харука.

– Хо-хо, «Весенний аромат»? В этом доме у всех в именах есть иероглиф «аромат»!

Ильчхоль едва не рассмеялся в голос, подумав, что по-корейски ее имя звучало бы как «Чхунхян [67]».

– Хорошенько позаботься о нашем Ли!

Хаяси и Нацука, переглянувшись,

– Пойдемте спать!

Ильчхолю было неловко одному оставаться в гостиной, он нерешительно встал, вслед за девушкой поднялся на второй этаж и зашел в комнату, находившуюся в самом конце коридора. Там уже была расстелена постель, и в ее изголовье лежала длинная супружеская подушка.

– Если вы хотите помыться, я провожу вас.

– Нет, не надо, – сразу отозвался Ильчхоль. – Я устал… Просто посплю один.

Девушка взмолилась:

– Пожалуйста, не прогоняйте меня! Иначе мне сильно попадет!

Какое-то время они посидели, и Харука сказала:

– Давайте выключим свет и ляжем спать.

– Ложись! Я еще немного побуду здесь и пойду.

Харука встала на цыпочки и щелкнула выключателем свисавшей с потолка лампочки, шурша, сняла верхнюю одежду и забралась под одеяло. Ильчхоль остался сидеть в темноте. Девушка пробормотала:

– Я говорила, что не хочу надевать корейскую одежду, но они продолжали совать ее мне.

Ильчхоль хотел было сказать, что нет никакой разницы, в чем тут ходить, в корейской ли, в японской ли одежде, но промолчал и продолжил слушать.

– Я собиралась устроиться в корейское заведение, но выяснилось, что туда надо ходить через тоннель, да и условия там более суровые, чем здесь.

Может быть, ей было стыдно подчеркивать свою национальную принадлежность перед соотечественниками в японском борделе? Как она вообще сюда попала? Наверное, кто-то голодной весной выкупил за несколько десятков вон у крестьянской семьи дочку-перестарку, пообещав пристроить ее на работу, да и привез сюда. Возможно, через год она, набравшись опыта, станет искусной проституткой и в качестве Чхунхян из Харухи-тё приобретет известность среди гуляк, а возможно, подхватив нехорошую болезнь или прослыв негодной к своей работе, будет по дешевке продана в привокзальный притон, а с возрастом – еще раз продана на какой-нибудь рудник или островной рынок, где умрет, не дожив до тридцати лет. Чем же сейчас занят Тусве? Принесет ли национальное освобождение новую жизнь и таким людям тоже? Поняв по тихому, мерному дыханию девушки, что она спит, Ильчхоль взял свою шинель и украдкой спустился по лестнице. На следующий день ко времени отправления поезда в будку поднялся чисто выбритый, отмывшийся от угольной грязи Хаяси и стал упрекать Ильчхоля:

– Бака дэсё! [68] Я вчера за каждого из нас отдал по три воны, а ты просто сбежал?!

– Я очень устал и вернулся в общежитие, – промямлил Ильчхоль, а сам подумал: «Хаяси оставил в борделе шесть вон. Восьмидесятикилограммовый мешок риса стоит пять вон, значит, за ночь они как будто прожрали больше мешка риса».

У Ильчхоля как у помощника-корейца зарплата была тридцать вон, а если бы он стал машинистом – поднялась бы до сорока. Хаяси, будучи японцем, получал вдвое больше, то есть как минимум восемьдесят вон. Но даже таких денег ему вряд ли хватало бы на гулянки во всех городах, где бригада оставалась на ночлег. Позже Ильчхоль узнал, что среди машинистов издавна было заведено зарабатывать «сбросом угля». Через несколько дней после того, что случилось в Тэджоне, Ильчхоль и Ким-кун ночевали в железнодорожном общежитии, а Хаяси с прочими машинистами-японцами – где-то в другом месте. Прежде чем забраться в будку, Хаяси отозвал Ильчхоля в сторону:

– Когда вернемся в Кёнсон, сходите куда-нибудь с Кимом поесть или выпить.

Хаяси быстро засунул Ильчхолю в карман формы сложенные квадратиком бумажки. Немного погодя Ильчхоль достал их и увидел, что это были три купюры по одной воне. Уголь сбрасывали и на промежуточных станциях, и на конечных. Например, при отправлении из Чхонана удобнее всего было это делать, когда поезд покидал станцию и приближался к окраине города. Хаяси передавал управление Ильчхолю, отодвигал в сторону угольщика и сам брался за лопату. Топка локомотива представляла собой большую печь, на днище которой скапливалась угольная зола. На станциях полагалось пополнять запас воды и избавляться от золы. Толкая рычаг, открываешь днище топки и высыпаешь золу на шпалы, с которых ее потом убирают путевые рабочие. После отправления со станции поезд сначала двигался медленно, однако по приближении к условленному месту машинист, словно при разгоне, начинал усердно кидать уголь в топку, а потом открывал ее днище. Уголь падал на шпалы. Поджидавшие поезд дельцы и их подручные подбегали, собирали выброшенный уголь в мешки, грузили мешки на повозки и исчезали. Зачастую они заранее отдавали машинисту деньги за уголь, пока тот сидел на вокзале. Цена «сброшенного» угля была вдвое меньше рыночной, и привокзальные торговцы наперебой пытались налаживать связи с машинистами. Иногда расплачивались на месте, иногда раз в месяц. Если станция была конечной, машинист, не доезжая до нее, открывал днище топки на окраине города. На конечных станциях уголь выдавался с учетом типа локомотива, количества прицепленных к нему вагонов и массы грузов. «Микадо» мог тащить максимум двадцать четыре вагона, и исходя из этого заправлялся углем, да еще и с запасом, потому что нехватка топлива грозила серьезной аварией. Если вагонов оказывалось меньше, топливо оставалось, и становилось, так сказать, вознаграждением машинисту за его трудную, опасную работу и многочисленные бессонные ночи. Поэтому машинистам приходилось подмасливать офисных служащих, отвечавших за комплектование составов. Сбрасывая на маршруте уголь один или два раза, Хаяси получал лишних десять – пятнадцать вон. Во всех городах страны от вокзалов начинались центральные улицы, и там в питейных заведениях, домах кисэн и борделях машинисты наслаждались вниманием женщин, потому как имели добрый «кимаэ» [69], образование и приятную внешность. Машинистов считали гуляками, которые живут в дороге и потому умеют развлекаться. Машинисты, ездившие на материк, зарабатывали несравнимо больше своих коллег с внутренних линий, были еще щедрее, имели любовниц чуть не во всех городах и слыли завсегдатаями танцзалов и баров.

Однако «сброс угля» приносил сущую мелочь по сравнению со «сбросом вагонов». Поезда, соединявшие разные уголки страны, перевозили как людей, так и региональные товары. В одном месте товар стоил дешево, а при перевозке его в другое место дорожал в несколько раз. Чем дальше эти места находились друг от друга, тем больше отличалась цена. «Сброс вагонов» мог происходить по-разному – например, машинист сговаривался с владельцем товаров и загружал один-два вагона за половину установленной цены. Еще лучше можно было навариться, подрядив какого-нибудь местного проныру раздобыть дорожающие или дефицитные сезонные товары, загрузив их, не регистрируя, и перепродав в другом регионе. «Сбрасывать» вагоны получалось нечасто, всего лишь раз или два в месяц, и все равно это приносило существенный доход. Особо ушлые машинисты хвастались, что в колонии умудряются зарабатывать вдвое-втрое больше, чем другие в Японии, а

Ли Ильчхоль, когда работал на маршруте Кёнсон – Тэджон – Кёнсон, обычно отправлялся в путь вечером, ночевал в Тэджоне и во второй половине следующего дня уже был дома. Целые сутки он отдыхал, находясь рядом с семьей, а вечером снова отправлялся в путь. А когда ехал через Тэджон до Пусана, отправлялся вечером, через двенадцать часов – то есть утром – прибывал в Пусан, днем там спал, а вечером отправлялся в обратный путь, прибывал в Кёнсон утром, шел домой и на следующий день не работал. По возвращении из длительной поездки полагался день отдыха. Перед праздниками они нелегально загрузили в вагон сушеную морскую капусту из Киджана и другие морепродукты, а еще груши с Купхо [70], и Хаяси дал им с Кимом пятьдесят вон, из чего Ильчхоль сделал вывод, что сам Хаяси получил около трех сотен. Получая от Хаяси деньги, Ильчхоль чувствовал неловкость и смущение. И потом, передавая часть денег Киму, он не мог вести себя непринужденно, мялся и не знал, что сказать. За «сброс угля» они получали три-четыре воны и по пути домой заходили в питейное заведение или приличный китайский ресторанчик, тратили одну вону на еду и питье, а потом Ильчхоль делил оставшиеся деньги пополам и говорил Киму: «Купи детям сладостей!» или «Купи жене подарочек!» Но сумма в пятьдесят вон была существенно больше месячной зарплаты Ильчхоля, а зарплату Кима превышала в пять раз. Он не мог взять себе тридцать вон – одну лишнюю зарплату, а Киму дать двадцать вон, то есть две его зарплаты по десять вон.

С детства Ли Ильчхоль учился у своего отца Ли Пэнмана рачительности. Он для себя решил, что каждый должен получать за «сброс вагонов» одну свою зарплату. Он выделял тридцать вон себе, и десять – Киму. Оставшиеся десять вон делил пополам. В итоге Ильчхолю доставалось тридцать пять вон, а Киму – пятнадцать. Получаемые таким образом деньги были для Ильчхоля хорошим подспорьем, а для Кима просто спасением. Однажды они, окончив смену, попрощались с Хаяси, вышли с грузовой станции Ёнсан и, прежде чем разделить плату за «сброс угля», направились в одно питейное заведение, куда часто захаживали.

– Этот Хаяси-сан – неплохой человек! – слегка улыбнувшись, сказал Ким-кун, но Ильчхоль не отреагировал и спросил:

– Как ты оказался на железной дороге?

– Мой отец в наших родных краях долго работал в путевой бригаде на частной железной дороге. Я сначала устроился поденщиком на линию Чхуннам, а потом перебрался сюда.

Мужчины ели вареную свинину и пили макколи. Когда Ильчхоль поднимал чайник, Ким подставлял чашку, почтительно держа ее двумя руками.

– Я вот все думаю, кому принадлежит железная дорога?

– В смысле, кому?

– Ну, Японии или Корее?

Ким невозмутимо ответил:

– Раньше она находилась в управлении Компании Южно-Маньчжурской железной дороги, а теперь возвращена обратно, значит, принадлежит Генерал-губернаторству.

– Получается, Японии?

– Ну да, нашей-то страны уже нет, – озадаченно заметил Ким и пристально посмотрел на Ильчхоля.

– Япония начала прокладывать по корейской земле железную дорогу еще до нашего рождения, отобрав это право у нашей терпевшей бедствие страны. Строительство почти ничего японцам не стоило, ведь они просто реквизировали земли и рабочую силу. Хозяева и гости поменялись местами.

– Что бы у нас там ни отобрали, сейчас это чужое, – сказал Ким и добавил: – Это как если бы дом после разорения семьи перешел к новому хозяину – тут ничего не поделаешь…

– Дом можно построить, можно снести, но ведь земля никуда не денется! Эта земля, на которой живем мы, корейцы, когда-нибудь опять станет нашей!

– Интересно, когда?

Ильчхоль решил просветить наивного угольщика:

– Если воры лезут в дом, чтобы вытащить имущество, они приставляют к ограде лестницу. Думаешь, японцы проложили железную дорогу ради корейцев? Эту дорогу, ведущую через полуостров на материк, японцы с самого начала называли военной. Поэтому ради ее строительства творили все что хотели: и реквизировали, и мобилизовывали.

– И все-таки это удача, что мы оказались при работе в это смутное время.

Ильчхоль смиренно кивнул головой:

– Так-то оно так. А еще мы получаем мзду от Хаяси. Но я вот что хочу сказать: нам не следует забывать, что мы тут хозяева.

Какое-то время мужчины молча выпивали, а потом Ким-кун, подняв голову, сказал:

– Прямо настроение улучшилось! Почувствовал себя хозяином.

– Пускай мы сейчас, как бедные родственники, прислуживаем другим, но остаемся хозяевами. И должны помнить об этом.

Они вышли из заведения в девять вечера, но вокруг стояла такая тишина, словно была глубокая ночь. Из денег Хаяси, оставшихся после оплаты выпивки, Ильчхоль выдал Киму его долю – одну вону. Оба в очередной раз почувствовали неловкость. Кое-как покончив с передачей денег, не прощаясь, разошлись.

Син Кыми, уложив ребенка, убиралась в мастерской свекра и во дворе и вдруг услышала стук в ворота и голос тети Магым:

– Мамка Чисана! Мамка Чисана!

Кыми бросила метлу, подошла к воротам и обнаружила, что тетя Магым явилась в сопровождении какой-то женщины. Тетя сначала представила этой женщине Син Кыми:

– Поздоровайся, это жена моего старшего племянника.

Кыми оглядела женщину, одетую в белую чогори и черную современную юбку. У женщины были короткие волосы, большие красивые глаза и решительно сжатые губы. Поклонившись, она представилась:

– Меня зовут Хан Ёок!

Син Кыми, по своему обыкновению, прищурила глаза и увидела, будто силуэт гостьи расплывается в солнечном свете. За ее спиной проступил облик Ичхоля, державшего на руках ребенка и улыбавшегося. Ребенок тянул вверх тонкие, как прутики, ручки и шевелил малюсенькими пальчиками.

– На что ты там отвлеклась? – с усмешкой спросила тетя Магым, и тогда Син Кыми пришла в себя:

– Я мама Чисана.

Тетя решила встрять:

– То есть она невестка Тусве. Старший брат Тусве – ее муж. Хи-хи.

Кыми бросила на тетю Магым вопросительный взгляд, и та покивала. Мол, это возлюбленная Ичхоля? Да! Две женщины прекрасно понимали друг друга без слов.

– Заходите!

Син Кыми проводила их в главную спальню, и тетя, увидев спящего ребенка, стала говорить тише:

– Ой-ой-ой! Посмотрите-ка, наш Чисан спит. Такой хороший, милый мальчик растет, наверное, сам собой.

– Давненько я не видела деверя – где же он сейчас, чем занят? – взглянув на Хан Ёок, пробормотала Кыми себе под нос.

И тетя Магым ответила:

– Позавчера он привел ее ко мне.

Син Кыми с первого взгляда поняла, что Ёок – женщина деверя, и узнала, что у них будет ребенок. Магым продолжила:

– Какое-то время она побудет при мне, нужно найти молодым комнату, купить постельные принадлежности, домашнюю утварь.

– Они могут пожить у нас.

Тетя Магым

– Что ты, что ты! Ведь сейчас в дальней спальне живет мой брат.

– Изначально мы освободили дальнюю спальню для Ичхоля.

– Но не переезжать же моему брату в мастерскую. В нашем доме есть подходящая комната – та, в которой ты сама жила перед замужеством, – и мы решили, что Ёок некоторое время проведет у нас.

Сидевшая молча Хан Ёок, заговорила:

– Простите, что причиняю вам беспокойство. Мы с Ичхолем оказались в затруднительной ситуации, и нам нужно на время затаиться…

Син Кыми все сразу поняла.

– Тогда я постараюсь поскорее найти вам комнату. Так где же сейчас Ичхоль, чем занят?

Хан Ёок, которая не отличалась болтливостью, ничего не сказала об их с «мужем» делах, и тетя Магым ответила вместо нее:

– Ну, ходит налаживает мосты.

Син Кыми уже и сама догадалась – Ичхоль был связным красного профсоюза Ёндынпхо, поэтому предположила, что власти недавно усилили бдительность. Син Кыми из-за ребенка не могла оставлять дом, поэтому просто дала тете Магым денег, чтобы Ичхоль и Хан Ёок приобрели самую необходимую утварь. И собиралась подкинуть еще, когда молодые найдут комнату. Как только Ильчхоль вечером пришел с работы домой, Син Кыми сообщила ему, что у Ичхоля появилась спутница, которая пока будет жить у тети Магым. И Ильчхоль спокойно сказал:

– Если Ичхоль в бегах, ему нельзя возвращаться домой. Попробуем снять в каком-нибудь жилом квартале дом, где могли бы разместиться двое.

Позже Син Кыми говаривала своему сыну Чисану:

– Я думаю, твоя тетя Ёок не умерла и до сих пор живет где-нибудь. Она была сильным и незаурядным человеком.

Хан Ёок родилась в маленьком городе провинции Кёнсан в семье врача традиционной медицины. Она окончила начальную школу и в семнадцать лет, когда настырный отец принялся выталкивать ее замуж, сбежала в Японию. При поддержке матери пошла на подготовительные курсы в профессиональное училище, однако с прекращением денежных поступлений вынуждена была вернуться на родину. Вышла замуж за сынка богатого землевладельца из провинции Чолла, но не вынесла феодального, патриархального притеснения и отправилась одна в Маньчжурию, поскиталась по материку, а потом приехала в Кёнсон и устроилась в кафе официанткой. Можно было предположить, что она присоединилась к идеологическому движению еще в Маньчжурии. Она примкнула к корейским социалистам именно тогда, когда молодые интеллигенты, окончившие в Москве Коммунистический университет трудящихся Востока, стали возвращаться в Корею с намерением найти опору для революционного движения. Пока сторонники разных линий, претендовавших на интернациональность, искали точки соприкосновения с внутрикорейскими линиями, чтобы взять их под свое руководство, Ёок познакомилась с членами одной из таковых. По обрывочным рассказам Ёок и Ичхоля у Син Кыми сложилось, пусть и неполное, представление о том, как они встретились и стали жить вместе.

Ичхоль, после того как его старший брат и Син Кыми поженились, ушел из дома, снял комнатку в Сингиль-чоне и устроился подручным на электрический завод. Он торчал на заводе по тринадцать часов в день и не имел возможности поддерживать связь с другими активистами, разбросанными по разным заводам. Ичхоль решил работать, как Пан Учхан, на улице, чтобы более свободно вести свою деятельность. Конечно, он посоветовался с товарищем Ли, через которого только и мог связываться с центром. В процессе совместной деятельности между ними возникло доверие, и они наконец сообщили друг другу свои полные имена – Ильчхоль выяснил, что товарища Ли на самом деле звали Ли Квансу, что тот получил образование в Японии и раньше работал в старшей школе. Когда организация, к которой принадлежал Ичхоль, сформировала центр, как раз прокатилась четвертая волна арестов корейских коммунистов и вышла Декабрьская резолюция Коминтерна, в связи с чем сознание активистов стало меняться. Перемены ускорились в конце того года, в котором Мукденский инцидент завершился созданием Маньчжоу-го, тогда же из тюрьмы вышел Ли Чэю.

Коминтерн критиковал социалистическое движение в колониальной Корее за интеллигентщину, фракционную борьбу, недостаточную классовость, идеологическую невыдержанность, удаленность от народа, а также идеализм и опубликовал «Резолюцию по корейскому вопросу», объявив о роспуске Корейской коммунистической партии. Целью и задачей активистов нового поколения неизбежно стала выработка линии, отличной от той, что проводили их старшие товарищи. Если раньше несколько интеллигентов-социалистов собирались и основывали партию, то теперь активисты должны были идти туда, где трудились рабочие и крестьяне, пробуждать их сознательность, закалять в борьбе и таким образом строить партию снизу вверх. С начала до середины 1930-х годов эта деятельность пожаром распространилась по всей стране, и в Маньчжурии националистическая вооруженная борьба постепенно сошла на нет, зато вовсю развернулась социалистическая вооруженная борьба. Согласно принципу «одна страна – одна партия», корейские коммунисты, действовавшие в Китае, должны были влиться в китайскую компартию, коммунисты, действовавшие в Японии, – в японскую, при этом неотложной задачей коммунистов в колониальной Корее стало воссоздание партии на своей земле. Страна, утратившая суверенитет, не могла лишиться оплота революции.

Ли Чэю в Японии работал и учился в университете на проффакультете, вступил в японское отделение Коммунистического союза молодежи Корё, был арестован и отправлен в Корею. В тюрьме он за долгий период предварительного следствия познакомился с активистами, многие из которых, не успев заложить основ для своих организаций, уже придумали для них громкие названия, такие как: «Всекорейское совещание левых рабочих», «Ассоциация корейских коммунистов», «Корейский антиимпериалистический союз», при том что вся деятельность этих организаций ограничилась выпуском нескольких деклараций да других документов. Организации не были связаны между собой, но социалистические группы, складывавшиеся в городах и деревнях всех регионов страны, постоянно инициировали рабочие и крестьянские волнения – именно так велась борьба после Первомартовского движения за независимость. Ли Чэю считал, что самоотверженным активистам следует держать связь друг с другом, следует обращаться к самым бедным и несчастным рабочим и крестьянам, к людям, борющимся за право существования.

Едва освободившись, Ли Чэю принялся вместе с несколькими ровесниками, сидевшими с ним в тюрьме, разрабатывать стратегию воссоздания Корейской коммунистической партии, которую японцы четыре раза изводили под корень. Соратники распределили между собой роли и приступили к формированию организации. Решили, кто займется учащимися и возьмет на себя мужские и женские старшие школы, а также профессиональные училища и университеты, кто в Кёнсоне, Ёндынпхо, Инчхоне уделит внимание предприятиям каких отраслей, обозначили принципы и методы движения. Ли Чэю и другие активисты, участвовавшие в первоначальном распределении ролей, составили центр организации, они создавали малые группы из людей, с которыми знакомились на местах, а те, согласно доверенным им ролям, создавали группы низового уровня. У этой организации, в отличие от прежних, не имелось ни названия, ни платформы. Все группы читали разрешенную литературу и поступавшие порой из центра запрещенные материалы – как печатные, так и рукописные. Взаимодействие

Ли Ичхоль случайно познакомился с членами организации на раннем этапе их деятельности. В кёнсонском регионе они инициировали в учебных заведениях всех уровней коллективные прогулы, проводили на предприятиях первые серии стачек – иногда добивались чего-то, иногда попадали под арест, но по крайней мере полтора года не снижали свою активность. Колониальные власти, отвечавшие за поддержание «общественного спокойствия», обратили внимание на проявлявшиеся по всей стране признаки мятежа, насторожились и начали тайное расследование. Японская империя, помимо регулярных полицейских сил, мобилизовала помощников и тайных агентов из числа корейцев. Среди агентов были неимущие рабочие и крестьяне, которые попались на протестной деятельности и переметнулись на сторону властей, а были и люди, с самого начала добровольно шпионившие в расчете на материальные блага или жизненные гарантии. Члены организации стали общаться один на один, не раскрывая друг другу имен, осуществлять двойные-тройные проверки и встречаться только в абсолютно безопасных обстоятельствах. Низовые члены организации получали указания сверху и забирали запрещенные материалы из тайников.

Ли Ичхоль раз в три-четыре дня заходил к Пан Учхану в общежитскую комнату, иногда они вместе ели, а если были деньги – пили макколи. На самом деле Ичхолю помогал старший брат. Когда у Ичхоля не хватало денег на деятельность, он заскакивал к брату, и тот без лишних слов давал ему то десять, то даже пятьдесят вон.

– Ого! Машинисты железной дороги круче всех!

Когда Ичхоль, который не имел постоянной работы, получал такие большие деньги и от смущения дразнился, Ильчхоль спокойно отвечал:

– Эти деньги ворованные, потрать их на хорошее дело.

Однажды Ичхоль зашел к Пан Учхану, а Пан Учхан уже стоял во дворе, где его соседи по комнате, недавно вернувшиеся с работы, таскали воду, чтобы помыться, и сразу вывел Ичхоля на улицу подальше от суеты.

– А я как раз собирался тебя искать. Возникло одно срочное дело.

Хотя Ичхоль и Пан Учхан порой встречались просто так, важные разговоры давно решили вести только на ходу, поэтому направились мимо завода «Марубоси», через железнодорожные пути к дамбе у протоки Сэккан. Пан Учхан осторожно завел разговор:

– Из Шанхая прислали одного человека, он хочет встретиться с представителями вашего центра.

Двое мужчин поддерживали разные контакты, но доверяли друг другу, поскольку оба были членами организации рабочих Ёндынпхо. Ичхоль сказал:

– Я спрошу и дам знать, когда получу ответ.

– Времени особо нет. Нельзя ли выяснить до завтра?

– Это может занять два-три дня, я с вами свяжусь.

После встречи с Пан Учханом Ичхоль дошел до конечной трамвайной остановки Норянджин и поехал на трамвае в центр города. Неподалеку от ворот Тондэмун в районе Чхансин-чон жил Ли Квансу, явкой для связи с ним служила табачная лавка у начала переулка. Ичхоль зашел в тесную лавку, огляделся и увидел старушку, сидевшую, как всегда, в маленькой дальней комнатке.

– Дайте папиросы, пожалуйста!

– Какие? Может быть, «Чансуён»?

– Нет, лучше «Сакуру».

Беря пачку папирос, Ичхоль спросил:

– Господин Ли дома?

– Пойдите посмотрите. Он, кажется, сегодня не выходил.

Ильчхоль поднялся по наклонному переулку и толкнул дощатые ворота, они оказались не заперты. Тренькнул висевший на воротах металлический колокольчик. За воротами стоял простенький прямоугольный дом с двускатной крышей, сделанной на японский манер, а двор был таким узким, что создавалось впечатление, будто дорога проходит прямо перед домом. Комната Ли Квансу была с самого края, за дощатой дверью. Как только Ли Ичхоль ступил во двор, Ли Квансу приоткрыл дверь и стал наблюдать за ним. Наверное, он наблюдал с тех пор, как тренькнул колокольчик. Он сидел на полу за низким рабочим столом и что-то переписывал от руки. Документы, направлявшиеся в малые группы, переписывались, а не копировались на мимеографе. Ичхоль передал информацию, и Ли Квансу, нахмурив брови, задумался:

– Мы знаем, кто это. Его товарищи известны тем, что, рассеявшись по всей стране по одному-двое, распространяют листовки и разные материалы. Мы ведь во время последней стачки встречались с ними, чтобы установить связь.

– Да, я помню. Тогда связь тоже осуществлялась через меня.

– Запрос был схож. Они хотели, чтобы товарищ Ю встретился с каким-то приехавшим из-за границы важным представителем интернациональной линии.

Говоря о Ли Чэю, Ли Квансу всегда называл его по последнему слогу имени.

– Тогда встреча не состоялась.

– Конечно. Во время обсуждения товарищ Ю сказал: «Пусть бы этот человек, кем бы он ни был, желал поговорить о конкретных мерах борьбы, но общаться с каким-то мелкобуржуазным типом, который смоется после первой встречи, нет никакой необходимости».

– Значит, вы и на этот раз не планируете с ним встречаться?

– Нет, на этот раз нам, пожалуй, придется встретиться. На местах мы часто сталкиваемся с членами других организаций, и я думаю, пришло время либо объединиться, либо урегулировать наше взаимодействие.

Ли Ичхоль полюбопытствовал:

– Вы сказали, знаете, кто это.

Ли Квансу усмехнулся:

– Да уж, конечно. Это из-за него полиция все усиливала бдительность. Каждый раз, когда он распространял листовки, мы напрягались. Этот человек – наш сонбэ, и он широко известен. Кажется, его зовут Ким Хёнсон.

Они готовили материалы и отправляли по почте в северные регионы, члены региональных групп копировали тексты с помощью мимеографов и передавали на предприятия Пхеньяна и шахты провинции Северная Пхёнан, рассылали по редакциям газет, предприятиям, шахтам всей страны, сотнями распространяли на улицах Кёнсона и Инчхона. Их печатный орган именовался «Коммунист», и его содержание составляли развертывание антивоенной борьбы, защита Советского Союза, поддержка китайской Красной армии и Советов, превращение империалистической войны в антияпонскую национально-освободительную, полная независимость Кореи. Их воззвания гласили: «Нет японской оккупации Маньчжурии!» или «Да здравствует Красный Первомай!»

– Мы, конечно, изумились, когда они открыто развернули подобную

Посетовав на авантюризм заграничных активистов, далеких от родины и народа, Ли Квансу добавил, что более всего необходима вооруженная борьба. Сказал, что в любом случае не помешает узнать о намерениях Ким Хёнсона и его товарищей. Ли Квансу тяжело вздохнул и пробормотал:

– Раз мы сражаемся за освобождение, должны, наверное, сотрудничать со всеми.

Ли Ичхоль вернулся на следующий день, и Ли Квансу передал ему ответ Ли Чэю. Ли Чэю согласился на предложенную тайную встречу, назвал дату, время и место. Было решено, что на место сначала прибудут Ли Ичхоль и связной с другой стороны. Если хоть что-то покажется им странным, встреча будет отменена.

Ким Хёнсон присоединился к социалистическому движению в Масане, где социализм стал стремительно набирать популярность в начале 1920-х годов. Он создал Масанский коммунистический союз молодежи и Масанскую коммунистическую партию. Когда на следующий год в Кёнсоне были основаны Корейская коммунистическая партия и Коммунистический союз молодежи Корё, он «с целью развития» упразднил созданные им организации и преобразовал их в масанские отделения Корейской компартии и Комсомола Корё. Наряду с представителями фракции «Хваёхве» [72] Пак Хонёном и Ким Даня он был одним из самых молодых инициаторов создания первой корейской коммунистической партии. Однажды случилось кое-что несусветное: в Синыйджу во время тайного собрания местный юнец, перепив, затеял ссору с японцем и кичливо заявил во всеуслышание, что является коммунистом, японская полиция арестовала его, допросила и вскрыла существование коммунистической партии. По всей стране прокатилась волна арестов, и Ким Хёнсон вместе с Пак Хонёном и Ким Даня бежал в Шанхай. После выхода Декабрьской резолюции корейцы-коммунисты в Маньчжурии стали критиковать идею самостоятельного воссоздания партии внутри Кореи как отсталую и вступили в китайскую коммунистическую партию. За два года Маньчжурское бюро и Японское бюро корейской компартии были ликвидированы и, согласно принципу «одна страна – одна партия», влились, соответственно, в китайскую и японскую компартии. В то время Ким Хёнсон получил от Коммунистической партии Китая указание порвать связи как с ней самой, так и с разными группами, базировавшимися в Шанхае, и действовать в Корее в сотрудничестве с Ким Даня. Ким Хёнсон посоветовался с Ким Даня и решил поехать в Корею, чтобы просвещать рабочих и крестьян, распространяя листовки, воззвания и брошюры, а также заниматься подготовкой к партийному строительству – в феврале 1931 года он, покинув Шанхай, прибыл в Кёнсон. До конца апреля следующего года он несколько раз связывался с Ким Даня и вел агитацию, опираясь на воззвания и брошюры, которые тот присылал из Шанхая. Через шанхайского связного он стал получать деньги и выпуски журнала «Коммунист», приобрел мимеограф, чтобы копировать агитационные материалы и рассылать по стране. Когда начались аресты, Ким Хёнсон бежал из Кёнсона в Шанхай, доложил Ким Даня и другим товарищам о своей деятельности и через три месяца вернулся в Кёнсон. Он по очереди встретился с действовавшими в разных регионах членами организации, с которыми прежде контактировал по поводу распространения материалов. Он выбрал типичный для начала 1930-х годов подход к воссозданию партии через направление активистов в крупные города страны и выстраивание партийной сети при слабости массовой опоры во всех регионах. Группа Ким Хёнсона, которая базировалась в Кёнсоне и пыталась наладить связи с другими значимыми городами, не могла не столкнуться с организацией, лидером которой был Ли Чэю. Конечно, Ким Хёнсон и Ли Чэю знали о существовании друг друга.

В день встречи Ли Ичхоль прибыл в район Ихва-чон на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Под семь вечера в районе Тонсун-чон, на улице Тэхак-ро, где располагался главный корпус Императорского университета Кэйдзё [73], уже не осталось студентов и было совсем малолюдно. Ярко зеленели, как полагалось ранним летом, платаны, росшие вдоль улицы, а закат окрашивал стены зданий. Ичхоль медленно зашагал от Ихва-чона по Тэхак-ро. Он собирался дойти до кольца в Хехва-чоне, внимательно посмотреть, нет ли хвоста или засады, и вернуться обратно. Связным полагалось одновременно проверить, нет ли опасности, и сойтись на середине улицы, перед главными воротами университета. Идя по тротуару, Ичхоль увидел впереди приближавшегося к нему человека. Он заранее предполагал, что связным окажется женщина, ведь опознавательным признаком являлся зонтик от солнца. На женщине были туфли и однотонное платье, лицо ее скрывал зонтик небесно-голубого цвета. Когда они приблизились друг к другу, женщина, подняв зонтик, показала свое лицо и пристально посмотрела на Ичхоля. Ичхоль был одет в рабочие брюки и рубашку с закатанными рукавами, в левой руке держал вещественный пароль – скрученную в рулон газету. Поравнявшись, они встретились взглядами. Ичхоль удостоверился: именно эта женщина – связной. Ичхоль проследовал до кольца, перешел улицу, развернулся и увидел, что женщина с зонтиком остановилась перед воротами университета. Ичхоль направился к ней. Он взглянул на свои карманные часы – было ровно семь. Когда Ичхоль подошел к женщине, та заговорила первой:

– Не подскажете, сколько сейчас времени?

– Семь часов.

Убедившись, что поблизости нет прохожих, Ичхоль непринужденно предложил:

– Может, прогуляемся вместе?

Их совместная прогулка служила подтверждением того, что опасности нет.

– В этом году будет засуха, – сказала женщина, и Ичхоль поддакнул:

– Наверняка. С весны не было дождей.

Связные шли по направлению к кольцу в Хехва-чоне, не озираясь, а поглядывая по сторонам. Ли Чэю, в соломенной шляпе и летней рубашке из рами, спустился со стороны горы Наксан и последовал за ними, держась на большом расстоянии, и, когда все добрались до кольца, из переулка через улицу появился мужчина в европейском костюме.

– Пришел, – сказал Ичхоль, отбросив газету, тогда женщина сложила зонт и кивнула:

– Наш тоже пришел.

Связные пересекли улицу, за ними последовал Ли Чэю. Появившийся из переулка мужчина в костюме стоял на месте. Связные, пройдя мимо него, повернули в сторону дворца Чхангёнгун, а Ли Чэю присоединился к мужчине и зашагал с ним бок о бок к воротам Тонсомун. Ичхоль и женщина, убедившись, что их руководители благополучно встретились, и наконец расслабившись, пошли вдоль каменной ограды дворца. Они не знали ни имен, ни профессий друг друга, но чувствовали почти родственную близость, потому что оба были членами организаций, боровшихся с японцами. Когда они догуляли до Воннам-чона, Ичхоль вдруг спросил:

– Вы уже ужинали?

– Нет, но я поздно обедала…

Ичхоль прекрасно понимал, что у нее, как и у него, не получилось поужинать, ведь они должны были успеть подойти к условленному месту. Он откровенно признался:

– Я очень голоден.

Женщина указала на другую сторону улицы:

– Кажется, там есть ресторанчик.

Когда они пересекли улицу, женщина остановилась и сказала:

– Перекусите тут. А я, пожалуй, пойду…

– Я надеялся, мы вместе поедим.

Женщина слегка улыбнулась, кивнула ему на прощанье и пошла в сторону Чонно. В расположенном на перекрестке ресторанчике со стеклянной дверью предлагали куксу [74]. Ичхоль,

Ли Чэю и Ким Хёнсон, беседуя, прошли сквозь ворота Тонсомун и направились к полю для мини-гольфа в районе Тонам-чон. Ким Хёнсон первым делом рассказал о своих впечатлениях от корейского коммунистического движения.

– Вы много лет провели в тюрьме, и, возможно, не вполне понимаете ситуацию. Япония поглотила Маньчжурию и продвинулась в глубь материка. Вероятно, это начало полномасштабной войны. Наш корейский народ пуще прежнего страдает от гнета и нищеты. Народ в отчаянии, вот-вот проявится его воля к борьбе, а активисты еще не готовы к этому. Впали в интеллигентщину, фракционную борьбу и идеализм, действуют отдельно от народа.

Ли Чэю лишь молча слушал, и Ким Хёнсон, не удержавшись, сообщил, кто он такой:

– Меня прислал Коминтерн, чтобы я помог корейскому левому движению, находящемуся в полном раздрае, упорядочить фронт.

Он настаивал, что необходимо в согласовании с правильной интернациональной линией упорядочить линии всевозможных фракций и тем самым усилить и расширить корейское коммунистическое движение. Ли Чэю скромно высказал свое мнение:

– Я еще не успел развернуть конкретную деятельность. Я всего лишь слабый индивидуум – если организация прикажет, буду следовать интернациональной линии.

Договорились в следующий раз встретиться через неделю в восемь вечера в сосновом бору с западной стороны Центральной буддийской семинарии в Суниль-чоне. Ичхоль снова прибыл на десять с лишним минут раньше, прошелся до семинарии и обратно, проверил, нет ли опасности, встретился с давешней женщиной, которая, как и он, пришла заранее. Она тоже сначала прогулялась по окрестностям и осмотрелась. Солнце садилось, и уже начинало темнеть. Когда связные подали сигнал отсутствия опасности, Ли Чэю и Ким Хёнсон направились по тропинке в бор, находившийся по другую сторону тихой улицы. Связные убедились, что руководители с разницей в две-три минуты ступили на тропинку, и медленно пошли по тихой улице через Хехва-чон, снова изображая гуляющую влюбленную пару.

– Я извиняюсь за прошлый раз, – сказала женщина, и Ичхоль жизнерадостно ответил:

– Чего уж там, но разве я не должен был угостить вас ужином?

– Сегодня я очень даже голодна.

– Тогда я отведу вас в одно место. Я заприметил его по дороге сюда.

В процессе своей деятельности Ли Ичхоль, зазывая многочисленных рабочих с предприятий Ёндынпхо в читательские кружки и стараясь со всеми поддерживать тесные отношения, само собой, приобрел общительность. Да он и изначально имел оптимистичный и открытый характер.

– Моя фамилия Ли. Зовите меня товарищ Ли.

Женщина, поколебавшись, просто ответила:

– Я Хан.

Обычно они при общении с рабочими массами использовали псевдонимы. Ли Ичхоль имел как минимум два псевдонима: Пак Чхоль и Ким Ён. Активистам было запрещено представляться даже между собой. Потому что знание имен являлось бременем. Невозможно было угадать кто когда попадется и сдаст под суровыми пытками других. Только очень близкие товарищи называли друг другу настоящие имена, если были совершенно уверены, что в случае ареста не откроют рта даже под пытками. Такие отношения обычно подразумевали выполнение одинаковых задач в одной организации. То, что Ичхоль назвал женщине свою фамилию, а та назвала ему свою, символизировало зарождение между ними доверительных отношений в результате совместной работы. Прежде чем выйти к трамвайным путям, тянувшимся через Хехва-чон, они свернули в переулок и зашли в ресторанчик, где подавали соллонтхан [76]. Садясь, Ичхоль сказал:

– Да уж, так себе место для женщины!

Хан только улыбнулась. За ужином Ичхоль спросил у нее:

– Вы родились в столице?

– Нет, южнее.

– Но я не заметил у вас регионального акцента.

Она беззвучно рассмеялась и ответила:

– Это потому, что жизнь меня помотала по разным местам. А вы где родились, товарищ Ли?

– Я родился в Ёндынпхо и ни разу никуда не выезжал.

После ужина они расстались на остановке трамвая. Ичхоль стоял у трамвайного окна и смотрел, как удаляется, склонив голову, товарищ Хан, пока она не скрылась из виду. В прошлый раз Ичхоль распрощался с ней легко и просто, а в нынешний почему-то забеспокоился о том, как она доберется домой.

Ли Чэю и Ким Хёнсон, углубившись в сосновый бор, немного помолчали, прислушались, не звучат ли поблизости чужие голоса, выбрали место и сели. В сосновом бору они расположились на большом камне и начали вторую беседу.

– Вы даже не представляете, товарищ Ли, как вы меня в прошлый раз успокоили, сказав, что будете следовать интернациональной линии, – произнес, не торопясь, Ким Хёнсон и мягко, но настойчиво добавил: – По поводу вас вынесено решение. Вы должны уехать отсюда в Хамхын и там взяться за работу.

Ли Чэю отреагировал прохладнее, чем в прошлый раз:

– Логично ли это решение интернациональной линии? Я могу поехать в Хамхын, но, боюсь, сменив место жительства, привлеку внимание полиции. К тому же я плохо знаю сложившуюся там ситуацию. В Хамхыне рано началась индустриализация, и после вонсанской всеобщей забастовки этот регион далеко продвинулся как идеологически, так и организационно. Материалы Тихоокеанского рабочего союза доходили до Кёнсона и оказывали существенное воздействие на рабочих. Там много отличных людей, которые уже наверняка определились со своей линией, вряд ли я им нужен.

– Многие активисты провинции Южная Хамгён были арестованы и получили большие сроки, так что там образовался провал. Вы бы очень помогли, отправившись туда.

Ли Чэю, не желая отступать, сказал:

– Если я непременно должен ехать, дайте мне указания.

– Указания? Какие еще указания?

– Как представитель Коминтерна, я должен ехать, имея реальные указания. Разве я смогу повести за собой других, если мне не будет задано точное направление движения?

Ким Хёнсон, который привык давить на товарищей авторитетом Коминтерна, не мог не растеряться. При неспособности предложить самостоятельный курс ему оставалось лишь снова использовать чужой авторитет.

– Корейская секция Коминтерна выпускает в Шанхае материалы, вам нужно будет распространять эти материалы, создавать читательские кружки, а на их основе – сплоченные группы.

Ким Хёнсон имел в виду материалы, издававшиеся в Шанхае Пак Хонёном и Ким Даня, такие как журнал «Коммунист», брошюры, воззвания и листовки. Ли Чэю задал еще один вопрос:

– Эти материалы политико-новостные или теоретические?

– И такие, и такие.

– В любом случае у них обнаружатся недостатки. Если это политико-новостные материалы, они должны отвечать сиюминутным запросам корейских масс, а то, что печатается в Шанхае, до Кореи доходит, преодолев двойные-тройные заслоны, в лучшем случае через два-три месяца, и уже оказывается устаревшим. Если это теоретические материалы, ориентированная на их чтение группа неизбежно станет оплотом революционной партии. То есть собрать в Корее читателей и активистов, опираясь на шанхайские издания, совершенно нереально.

Ли Чэю не нападал на Ким Хёнсона, лишь продолжал его сдержанно убеждать.

– Следовательно, я не могу принять указания Коминтерна насчет курса

В свои слова Ли Чэю вкладывал глубокий смысл. Он отмечал и критиковал такие изъяны движения за воссоздание партии, как слепое следование интернациональной линии, ориентированность на заграницу, властность приезжих по отношению к местным активистам при неспособности предложить самостоятельный курс и использовании чужого авторитета, построение организации сверху силами немногочисленных активистов без опоры на массы. За неимением убедительного ответа Ким Хёнсон неуверенно вынес предложение:

– Как бы то ни было, давайте еще раз обсудим этот вопрос, когда прибудут печатные материалы.

Ли Чэю прояснил свои соображения:

– Не вижу необходимости ради изложенных вами целей спешно оставлять товарищей и переезжать. Прошу вас понять, если я даже через какое-то время перееду в провинцию Южная Хамгён, то сделаю это не по приказу Коминтерна, а следуя потребностям и запросам нашего движения.

Их третья встреча состоялась в следующем месяце, в первой декаде июля. Многократные проверки гарантировали безопасность, и местом встречи выбрали парк Тхапколь. Связных решили в парк не посылать. Сначала назначили только дату встречи, чтобы связные перед этой датой окончательно обговорили место и время.

Ли Ичхоль и Хан Ёок договорились встретиться в Ёндынпхо, где зародилась их связь. Ичхоль передал ей приглашение через Пан Учхана и получил сообщение, что она придет. Встреча должна была состояться возле Валуна духов у причала Панхагот. Там по левую сторону от протоки начиналась дамба, а по правую, под склоном, находилась тополиная роща острова Ёидо. Ичхоль прибыл раньше. Подумал, что Хан, скорее всего, придет с конечной трамвайной остановки Норянджин. Сел на камень у дороги и стал смотреть с холма вниз, в направлении района Тэбан-чон. Показались несколько случайных прохожих, а потом появилась женщина. Он узнал ее издалека. Хан, одетая в укороченную юбку и белую чогори, выглядела как обычная горожанка. Он постоял посреди дороги, дожидаясь, пока она приблизится, и начал первым спускаться по склону. Украдкой оглянулся – Хан спускалась вслед за ним. Ичхоль перешел протоку по переправе из камней и направился в тополиную рощу. Там не было ни души. У Хан на лбу блестели капельки пота. Вытерев лицо и шею платком, она подошла к Ичхолю. Они зашагали по песчаной тропинке через рощу, наслаждаясь свежим речным ветерком.

– Встреча назначена на завтра. Место – возле десятиэтажной каменной пагоды в парке Тхапколь, время – семь часов вечера. – Ичхоль начал с главного, и Хан подтвердила:

– Да, завтра в семь часов вечера возле пагоды в парке Тхапколь. – Хан спросила у Ичхоля: – Он и правда фракционер?

Ичхоль остановился.

– Так вот, значит, что вы слышали!

– Да, от некоторых знакомых.

Ичхоль ожидал чего-то подобного. Он раньше встречал на предприятиях активистов, изначально поддерживавших связи с интернациональной линией. А во время прошлогоднего сезона стачек его товарищи даже вступили с такими в спор на одном из кёнсонских предприятий прямо перед обсуждавшими стачку рабочими.

– Мы ведь уже сказали, что примем руководство Коминтерна. Но, как бы то ни было, движение должно разворачиваться тут, где мы живем и сталкиваемся с проблемами. Может, Ленин и руководил русской революцией из Германии, но нам этот способ не подходит. Коминтерн мог бы давать самые общие указания, например, чтобы партию снизу строили массы, закалившиеся в организованной борьбе, мог бы продвигать такие принципы.

– А вы так действуете? – спросила Хан, и Ичхоль уверенно ответил:

– Мы собираемся наладить взаимодействие со всеми группами. Это наша первоочередная задача.

Хан, как будто немного поколебавшись, сказала:

– Разрешите и мне в этом участвовать.

– Что?

– Я работала на фабрике, но несколько месяцев назад уволилась. Сначала ходила в читательский кружок, потом устроилась на работу. Каждый день только и делала, что распространяла материалы. Только вот уровень у этих материалов был не особо…

– Уровень?

Хан усмехнулась:

– Кто хорошо понимает суть, тот пишет или говорит просто и ясно. А эти материалы слишком сложны, в них полно китайских иероглифов и заимствованных с Запада слов.

Ли Ичхоль с улыбкой согласился.

– Мы такие брошюры игнорируем и не распространяем – или сокращаем, упрощаем и заново перепечатываем. Ничего? Будете работать на нашей стороне?

– Все стороны борются за освобождение родины и рабочего класса, и не ради почестей и славы. Мужчины стремятся к доминированию. Но рабочие на местах не понимают, почему сторонники почти одинаковых линий спорят друг с другом. Ведь мы могли бы бороться с японцами при поддержке с обеих сторон. И я разделяю это мнение. Хочу примкнуть к правильной линии и не обращать внимания на нереалистичные указания.

– Принципиально я с вами согласен, товарищ Хан. Но считаю, что мы должны будем исполнить решения, которые руководители примут в процессе организованной дискуссии.

И тут Ичхоль сообщил свое имя:

– Меня зовут Ли Ичхоль. Дома меня с детства именовали Тусве.

Хан рассмеялась, прикрыв рот рукой:

– «Вторая железка»? Значит, есть «Первая железка» или «Начальная железка»?

– Да, имя моего старшего брата – Хансве – «Первая железка».

– А меня зовут Хан Ёок.

Когда Хан Ёок назвала свое имя, у Ли Ичхоля заныло сердце и задрожали плечи – он признался в этом ей самой, а впоследствии и своей невестке Син Кыми. В тот миг они из связных превратились в обычных людей.

Ким Хёнсон и Ли Чэю, встретившиеся в парке Тхапколь, бродили по лабиринтам переулков района Нагвон-чон и дискутировали. Прошлую встречу Ким Хёнсон, чье предложение было раскритиковано и отвергнуто, покинул с каменным лицом, но, увидев Ли Чэю снова, заговорил с ним вполне приветливо:

– Мы решили согласиться с вашим мнением, товарищ. Не порекомендуете ли вы нам организации или активистов, которые могли бы издавать материалы внутри страны, а не привозить их из-за границы?

Ли Чэю был рад услышать эти слова.

– Хорошо. Мы и сами уже работаем над этим, – сказал он и задал Ким Хёнсону вопрос: – Как сообщалось в газете, в Шанхае должен состояться Дальневосточный антивоенный конгресс. Какого курса придерживается шанхайская секция относительно конгресса?

– Это шанхайские товарищи решат сами.

– Прежде всего нужно распропагандировать Дальневосточный антивоенный конгресс, донести информацию о нем до масс. Без этих предварительных усилий, кого бы ни прислали из Шанхая, толку не будет.

Ким Хёнсон еще раз осторожно предложил Ли Чэю поехать в Хамгён, но снова получил однозначный отказ. Ли Чэю, который полагал, что он больше нужен не в провинции Хамгён, где движение уже активно развивалось, а в Кёнсоне, где оно только зарождалось, пообещал подумать об отъезде после того, как кёнсонское рабочее движение достигнет зрелости. Ким Хёнсон, конечно, был недоволен тем, что Ли Чэю не последовал принятому наверху решению, но насильно заставить

Ким Хёнсон считал первоочередной задачей проверку организации в Ёндынпхо. Имея слабую базу внутри страны, он думал, что ему необходимо создать собственную сеть, дабы, согласно договоренности с Ли Чэю, распространять в Кёнсоне материалы и способствовать становлению солидарного движения. Наибольший потенциал он видел в промышленной зоне Ёндынпхо, которую именовали Южным Кёнсоном, и в Инчхоне. С Пан Учханом из Ёндынпхо он связался через Чана, молодого человека, который в Шанхае был членом коммунистического союза молодежи, попал в тюрьму, но вышел с отсрочкой приговора. Чан сошелся с Пан Учханом, пока сидел с ним в одной камере. В кёнсонской организации, занимавшейся печатными материалами, состояло около тридцати человек, Чан и Хан Ёок работали в паре. Чан и Хан по очереди контактировали с Ким Хёнсоном и исполняли роль связных. Во второй декаде июля, через две недели после встречи с Ли Чэю, Ким Хёнсон, взяв с собой Чана, приехал в Ёндынпхо, чтобы встретиться с Пан Учханом. Ким Хёнсон велел Чану просто сходить за Пан Учханом туда, где тот жил. Было восемь вечера, миновало время ужина и начинало темнеть. Чан уже несколько раз бывал у Пан Учхана в общежитии, поэтому решительно зашел во двор, где слонялись, мылись, болтали другие рабочие, и прямиком направился в нужную комнату. В летнюю жару все отдыхали в своих комнатах в нижнем белье и не закрывали двери. Пан Учхан тоже лежал полураздетым, но, увидев на пороге Чана, подскочил, накинул на себя рубашку и вытолкал товарища наружу.

– Чего это ты пришел без предупреждения?

– Так безопаснее, разве нет?

Их плановые контакты происходили по вечерам два раза в месяц, в первый и последний вторник. В случае возникновения непредвиденных обстоятельств полагалось заранее сообщать об изменении дня и времени встречи. Пан Учхан обычно уходил из своего района и отправлялся в какое-нибудь малолюдное место, как будто просто погулять. Чан, обогнав его, сказал:

– Он приехал. Пойдемте со мной.

Пан Учхан сразу сообразил, о ком речь. Человек «сверху», очевидно, был посланцем Коминтерна. Пан Учхан молча дошел за Чаном до переулка за заводом «Марубоси». Там, у начала квартала красных фонарей, стоял китайский ресторан. Опытные люди знали, что китайские рестораны в таких вот укромных местах отлично подходят для встреч. Возможно, Ли Ичхоль когда-то встречался тут с Ли Квансу. Все знали, что по будним дням в послеужинное время в ресторане мало посетителей, и полагали, будто там более-менее безопасно, поскольку столы скрывались в кабинках, разделенных перегородками. Сидевший в одной из дальних кабинок Ким Хёнсон встал, как только Пан Учхан и Чан откинули входную занавеску. После того как все устроились, Чан тихо и спокойно представил Пан Учхана и Ким Хёнсона друг другу. Они обменялись приветствиями, заказали еду и выпивку. Когда беседа была в разгаре, какой-то мужчина откинул занавеску и засунул голову в кабинку:

– Ага! Кто это у нас тут? Наслаждается китайской кухней…

Пан Учхан подорвался с места и боднул мужчину прямо в рожу, а Чан, выскакивая из кабинки, пнул его ногой. В панике Чан помчался вдоль кабинок к выходу, Ким Хёнсон – за ним. А Пан Учхан развернулся и побежал в противоположную сторону, где располагались кухня и туалет. Он пронесся через кухню, расталкивая изумленных поваров, выскочил в переулок и тут услышал пронзительный звук свистка. Перемахнул, подтянувшись на руках, через ограду, в которую упирался переулок, пересек двор чьего-то дома и побежал к железной дороге, погруженной в темноту. Под громкие крики окликавших друг друга людей он пересек пути и направился к хорошо знакомой ему дамбе у протоки. Он прекрасно понимал, что ему нельзя было ни возвращаться в общежитие, ни вообще оставаться в Ёндынпхо.

У дверей китайского ресторана стояли трое сыщиков в штатском, и Чан ринулся им наперерез, чтобы дать Ким Хёнсону возможность сбежать. Но сыщики, намеревавшиеся их арестовать, были наготове. Набросившийся на сыщиков Чан, получив удар дубинкой по голове, рухнул как подкошенный, и тут же Ким был накрепко прижат к земле. Сыщики завели Киму руки за спину и защелкнули на них наручники.

– Пан Учхана мы упустили.

Из ресторана вышел мужчина в рубашке, запачканной кровью из разбитого носа, с досады он принялся пинать лежавшего на земле Чана, и другим сыщикам даже пришлось его унимать. Один из сыщиков, похожий на начальника, поддел носком ботинка голову Чана и сказал:

– Упустить Пана было большой ошибкой.

Они начали следить за Пан Учханом несколько недель назад. После того как в прошлом году по всей стране прокатилась волна забастовок, Полицейское управление Генерал-губернаторства втайне начало новое планомерное расследование. Жандармы, отправленные во все полицейские участки, в процессе наблюдения за развитием событий выявляли сотрудников, имевших отношение к стачкам, следили за повседневной жизнью людей, которые привлекались по другим делам и были отпущены. Пан Учхан – который привлекался по делу о стачке, отсидел три месяца, а освободившись, поселился в пролетарском районе и стал работать на улице – конечно, вызывал серьезные подозрения. Выяснилось, что он часто ездил в центр Кёнсона, часто встречался с заводскими рабочими. Молодой человек, откинувший занавеску кабинки и обратившийся к Пан Учхану, на самом деле был помощником полицейского. Среди троих прочих были еще два помощника-корейца и один настоящий сыщик-японец. Японская империя после аннексии Кореи стала наращивать численность гражданской и военной полиции и создала систему привлечения помощников-корейцев. В первые пять лет после Первомартовского движения за независимость конкурс был два-три человека на одно место помощника, к середине 1920-х годов он вырос до десяти человек на место, а к 1930-м годам, несмотря на увеличение набора, – до двадцати человек на место. Эти приспешники японцев по большей части следили за соотечественниками в качестве тайных агентов. Корейцы, окончившие начальную школу и знавшие японский язык, могли, пройдя проверку личных данных, сдать экзамен, поучиться определенное время и получить распределение в полицейский участок или в отряд военной полиции. Но иногда в гражданскую и военную полицию в особом порядке принимали на работу людей, которые показали себя надежными и способными в качестве временных информаторов по отдельным делам. Во второй половине колониального периода таких выходцев из информаторов в полиции постепенно стало больше, чем тех, кого наняли по правилам.

В тот день полицейские совершенно случайно поймали такую большую рыбу, как Ким Хёнсон. Ради того, чтобы следить за Пан Учханом, который имел судимость за нарушение «общественного спокойствия», один помощник, прикинувшись рабочим, заселился в то же общежитие, то есть подобрался к нему совсем близко. Однажды помощник увидел, что к Пану зашел Чан, и потом проследил

Пан Учхан некоторое время кормил комаров в зарослях травы на берегу протоки и ждал, пока наступит глубокая ночь. А потом бесстрашно направился обратно к Сингиль-чону. Он держал путь к комнате Ли Ичхоля. Ли Ичхоль жил в том же районе Сингиль-чон, но не слишком близко от Пан Учхана. На холме, облепленном маленькими бедняцкими домишками. Он приблизился к выходившему в переулок окну комнаты Ичхоля, легонько постучал в стекло, и окно тут же открылось. Даже в темноте Ичхоль смог по лицу Пана прочитать, что произошло, он спокойно встал и открыл ворота. Ичхоль жил в комнатке у ворот, и в такой час в доме вряд ли заметили бы, что он кого-то впустил.

– Что случилось?

Пан Учхан, понизив голос, рассказал во всех подробностях о произошедшем, и Ичхоль напрягся.

– Вам нужно будет уйти до рассвета. Но куда?

– Даже не знаю. Может быть, в Инчхон.

– Наверное, надо подать сигнал тревоги?

– Обратитесь к Чо Ёнчхуну.

Когда Пан упомянул представителя своей линии Чо, «орга» на текстильной фабрике, Ичхоль кивнул. Ичхоль приподнял напольное покрытие в дальнем углу комнаты, достал скомканные двадцать вон, которые отложил на непредвиденные расходы, и протянул их Пану:

– Вам пора идти!

Пан Учхан крепко пожал Ичхолю руку и у ворот прошептал:

– На некоторое время прекратите всякую деятельность!

И скрылся в темноте. До Инчхона ему предстоял путь более чем в семьдесят ли. Как только рассвело, Ичхоль дошел до Норянджина, а оттуда поехал на трамвае к воротам Тондэмун. Он нервничал. Отсчет времени уже начался. У активистов существовал неписаный закон двадцати четырех часов. Арестованные, разумеется, подвергались пыткам, но обязаны были продержаться хотя бы сутки, чтобы дать товарищам возможность скрыться. Власти знали об этом, и, едва задержав подозреваемых, принимались их пытать всеми известными способами, с намерением, как они сами говорили, «выжать» побольше информации. Те, кого получалось сломать, меняли свои взгляды и превращались в послушные инструменты врага или становились духовными развалинами, отщепенцами, те же, кому удавалось продержаться до конца и не умереть в заключении от истязаний, возвращались к своей деятельности еще более закаленными. В конце концов, организация – это всего лишь сообщество отдельных слабых личностей. Когда он добрался до дома Ли Квансу в Чхансин-чоне, было уже полвосьмого. Ичхоль постучал в дощатую дверь в глубине двора, и Ли Квансу, подскочив, встретил его с тревогой на лице. Ичхоль рассказал Ли Квансу об аресте Ким Хёнсона и бегстве Пан Учхана, и они вдвоем без промедления вышли из дома. Ли Квансу должен был срочно забрать все из конспиративного жилья Ли Чэю в Тонсун-чоне. Поэтому он один пошел через Наксан.

В последнюю свою встречу Ли Ичхоль и Ёок, исполнив обязанности связных, несколько часов гуляли, а потом, давая ногам отдохнуть, сидели и разговаривали. При расставании Ичхоль спросил Ёок, как с ней можно было бы связаться в непредвиденном случае. Испугавшись, что вопрос насторожит ее, он раскрыл и свою контактную цепочку. Он сказал Ёок, что с ним можно связаться через его хорошего знакомого Пан Учхана, контактирующего с товарищами Хан Ёок, а она назвала некое кафе на Чонно. И теперь Ли Ичхоль испытывал серьезную тревогу. В сложившейся ситуации Ёок могла ради того, чтобы вызвать его, отправиться к Пан Учхану в общежитие у завода «Марубоси». Ли Ичхоль быстро зашагал от ворот Тондэмун к кинотеатру «Умигван». Нашел кафе, которое открывалось после десяти, а было еще только раннее утро. Он свернул в переулок, провел довольно много времени в ресторанчике за порцией соллонтхана, вернулся к кафе. До обеда было еще далеко, и из посетителей в пустом помещении сидел лишь один молодой человек в европейском костюме. Ли Ичхоль занял место в углу поближе к выходу. Официантка, зевнув, подошла к нему:

– Что будете есть?

Ли Ичхоль спокойно произнес заученные слова:

– Ваша тетушка на месте? Я приехал из ее родных мест.

– А по какому делу? – так же спокойно спросила официантка, украдкой взглянув на второго посетителя.

– Ее мать находится при смерти.

Она слегка кивнула, быстро вернулась за стойку и куда-то позвонила. Примерно через тридцать минут в дверь вошла Хан Ёок. На ней было летнее платье в горошек. Она осмотрела помещение, поздоровалась взглядом с официанткой, стоявшей на своем месте, и вышла на улицу, Ичхоль последовал за ней. Она пошла не по главной улице, а по тянувшемуся вдоль нее длинному переулку Пхиматколь. Ичхоль сначала держался на расстоянии, но потом ускорил шаг и догнал ее. Хан Ёок спросила:

– Что случилось?

– Вчера вечером в Ёндынпхо был арестован товарищ Ким.

Хан Ёок от изумления застыла на месте.

– У нас мало времени. Мне нужно кое-что подчистить.

– Просто сообщите своим и уходите оттуда, где живете. Ваш связной тоже арестован.

– К счастью, он не знает точно, где я живу. Только в каком районе. Идите. Вам наверняка тоже есть что подчистить. Давайте в пять вечера встретимся там же, где в прошлый раз, у причала Панхагот.

Они расстались, и Ичхоль сел на трамвай. Вернувшись в Ёндынпхо, он стал размышлять, как бы встретиться со своими «оргами» Пак Сонок и Чо Ёнчхуном. В первую очередь его беспокоил Чо Ёнчхун, Пак Сонок вообще не знала, что тот принадлежал к линии Пан Учхана. Но если бы Чо Ёнчхуна разоблачили, она тоже оказалась бы в опасности. Он подумал об «орге» с другого электрического завода – тот завод был относительно небольшим и располагался прямо на обочине, и с него наверняка получилось бы вызвать кого-нибудь, просто проходя мимо. В разгар лета передние и задние двери, а также окна завода были раскрыты настежь. В помещении стоял громкий гул работавших станков, наружу вырывался горячий воздух. Ичхоль заглянул внутрь и сразу увидел знакомое лицо. Это был Чи, который вместе с Ан Тэгилем и Пан

– Что-то случилось?

Чи придвинул свое лицо, покрытое черными масляными пятнами, к лицу Ичхоля. Закурил папиросу, Ичхоль попросил:

– Дай и мне одну.

Они сидели на корточках и курили. И со стороны выглядели вполне естественно – словно два товарища, вышедшие во время работы на перекур. Ичхоль, изобразив улыбку, сказал:

– Важный представитель Коминтерна и его связной были арестованы. Пан Учхану удалось скрыться.

– Вот оно что! С нашими все в порядке?

– Ты сможешь уйти с работы пораньше?

Чи нахмурился:

– Будет сложновато, но смогу.

Ичхоль попросил его как можно быстрее отправиться на текстильную фабрику и сообщить новости Чо Ёнчхуну. Чо не имел прямых контактов с Коминтерном, и, пока Пан Учхан был на свободе, мог чувствовать себя в безопасности. Но должен был заранее позаботиться о связных в низовых ячейках. В пять часов у причала Панхагот Ичхоль встретился с Хан Ёок, и они вместе в тополиной роще подождали, пока стемнеет. Она сменила наряд, в котором приходила на Чонно, и казалась совершенно другим человеком. Теперь она была одета в белую хлопковую чогори и черную хлопковую юбку, а в руке держала маленький чемодан и походила на невинную провинциальную девушку, приехавшую искать работу. Но такой она нравилась Ичхолю еще больше. Когда сгустились сумерки, они перешли через дамбу, миновали рыночный перекресток и зашагали к поселку Сэнмаль. Ичхоль направлялся прямиком к дому своей тети Магым. Он остановил Ёок перед тетиным домом и, немного поколебавшись, постучал в ворота. Тетя Магым открыла ворота, даже не спросив «Кто?», как будто ждала их:

– Тусве, это ты? Скорей заходи!

Тусве несколько удивился. Тетя как будто уже все знала.

– Э-э-э… Я не один.

Тетя Магым как ни в чем не бывало открыла ворота пошире и сказала:

– Ну что ж. Заходите!

Ичхоль зашел первым, его спутница последовала за ним, а тетя Магым тут же закрыла ворота и ободрительно похлопала Ёок по спине.

– Я вас ждала. Хорошо, хорошо, что вы наконец здесь.

Позже тетя Магым по секрету рассказала Син Кыми предысторию.

Ее муж, плотник Кан, тогда работал надсмотрщиком на одного пресвитера из Ёндынпхо, который получил субподряд на строительство ста из пятисот типовых домов комплексной застройки, развернувшейся в районе Муллэ-чон, где располагались шелкомотальная и текстильная фабрики, мукомольный завод и другие предприятия. Договор субподряда, разумеется, был заключен с японской строительной компанией, и возводимые дома представляли собой современные коробочки в японском стиле. Кан половину ночей в неделю проводил в хамбе на участке. В тот день муж тети Магым тоже не вернулся домой, и она, то ли поздно пообедав, то ли рано поужинав холодным рисом, сидела без дела. Потом положила у изголовья постели переносной радиоприемник и принялась хохотать над шутками известного юмориста Син Пульчхуля, как вдруг услышала чьи-то шаги. Уже имея некое предположение, она плавно отодвинула дверь и пробормотала:

– Кто там?

Вскрикнув про себя от испуга, она сглотнула и посмотрела на террасу. На краю террасы спиной ко двору сидела женщина крупного телосложения.

– Невестка! Как давно мы не виделись! – воскликнула Магым, и Чуан-тэк, повернув голову, хмыкнула:

– Наш Тусве должен прийти. Вот жду его.

– Тогда надо скорее поставить рис.

После слов золовки Чуан-тэк, не раздумывая, встала и отправилась на кухню. Оттуда спросила Магым:

– А где у тебя рис? И эта, как ее… ступка?

– Рис сейчас чистят машинами, на шелушилках. Оставь, я все сделаю!

Чуан-тэк с хохотком ответила:

– Тусве женится, он придет со своей невестой. Я должна сделать для них тток.

– Вот оно что. Тогда сделаем и тток, и рис.

Тетя Магым достала из небольшого чана припасенный на такой случай клейкий рис, щедро насыпала в чугунок, чтобы хватило и на тток, поставила вариться. Пока тетя Магым готовила твенджан-ччигэ и доставала закуски, рис подошел, и Чуан-тэк, не дожидаясь просьбы, села на корточки на земляном полу кухни, переложила часть риса в кадку и растолкла в клейкую массу деревянным молотком. Обжарила в другом чугунке фасоль и раскрошила ее, чтобы посыпать прямоугольный кусок чхаль-ттока, разрезала большой кусок на прямоугольные кусочки поменьше – получился инджольми-тток. Инджольми-тток был любимым лакомством Хансве и Тусве. В целом все было готово, золовка и невестка сели рядышком на край террасы, чтобы передохнуть, и тут раздался стук в ворота. Тетя Магым побежала и впустила внутрь Ичхоля и Хан Ёок. Если бы с ними пришла Син Кыми, та увидела бы Чуан-тэк и шепотом дала бы об этом знать тете Магым, но ни племянник, ни его женщина не замечали Чуан-тэк, и тете Магым пришлось неловко притворяться. Позже Хан Ёок, сблизившись с родственниками мужа, услышала от Син Кыми и тети Магым истории о появлениях Чуан-тэк и только кивнула. Она призналась, что, придя в первый раз в дом тети Магым, сразу почувствовала, будто за ней кто-то наблюдает, и осмотрела двор. Еще Хан Ёок сказала, что взгляд тети Магым часто был направлен не на нее, а в один из углов комнаты, словно там находился человек. Хан Ёок тогда даже спросила:

– А та боковая комната пуста?

– А? Ну, это комната моих детей. Но не беспокойся, вы будете жить в другой комнате, – ответила тетя, не зная, что Хан Ёок что-то заподозрила, и вынесла столик с инджольми-ттоком и набак-кимчи. Сидевшая вдалеке Чуан-тэк, чей голос могла слышать только тетя Магым, встряла в разговор:

– Для пищеварения лучше инджольми-тток есть медленно, запивая рассолом от кимчи.

– Отстань, невестка! – в замешательстве бросила назад тетя Магым, поставив столик, и Тусве, не поняв, к чему это она, спросил:

– Кому это вы велите отстать?

Тетя Магым поморгала перед Ичхолем и пробормотала:

– Я в последнее время все сижу дома, привыкла разговаривать сама с собой.

Ичхоль усмехнулся своей догадке:

– Вы до сих пор иногда видите нашу мать?

– Ты всегда заодно со своим отцом!

Тетя Магым намекала, что Ичхоль и Пэнман никогда не верили ей. Ичхоль быстро взял кусочек инджольми и, жуя, рассмеялся:

– Ха-ха-ха! А вы всегда заодно с моим братом и его женой!

После ужина Ичхоль и Хан Ёок отправились в заднюю комнату и сильно смутились, увидев там одну постель.

– Похоже, моя тетя все неправильно поняла.

– Ничего. Как-то странно будет сейчас ее разубеждать. Я могу поспать в одежде, прислонившись к стене.

– Лучше я пойду в комнату к детям.

Хан Ёок решительно остановила его:

– С этого момента мы супруги. Неизвестно, сколько мы пробудем в этом доме, но в конспиративном жилье мы много раз сталкивались с товарищами, изображавшими супругов. После такого немудрено и по-настоящему пожениться.

Ичхоль, помявшись, уселся перед дверью.

– Располагайтесь на постели. Я

Они долго не ложились, а, сидя на расстоянии друг от друга, разговаривали.

– Вы, наверное, не поняли – тетя иногда видит нашу умершую мать. Вот и на этот раз за ужином она вела себя так, словно мать находилась рядом.

Ичхоль сказал это, просто чтобы поддержать разговор, но Хан Ёок отреагировала неожиданно рассудительно:

– А вдруг так оно и есть? Мать вполне может появляться, беспокоясь о своих детях.

– Мой брат и его жена верят в эти смешные тетины байки.

– А вы почему не верите?

Ичхоль сконфуженно ответил:

– Мы должны верить в науку…

И тут Хан Ёок рассмеялась:

– Просто примите это с теплотой. В мире так много неизведанного.

Ичхоль поразился взрослости слов Ёок. Сам он распрощался с юностью, только когда был арестован и попал в тюрьму, позже он откровенно рассказал о произошедшей с ним перемене своей невестке Син Кыми. Наговорившись, Ичхоль и Ёок выключили свет, и тут Ёок слегка вскрикнула:

– Ой!

Ичхоль спросил ее, что случилось, но Ёок только тихо рассмеялась в темноте. В тот момент, когда гас свет, Ёок увидела, как какая-то женщина шагнула за порог комнаты. Она по секрету призналась в этом тете Магым и изумила ее, упомянув, что женщина вроде бы обладала высоким, как у мужчины, ростом, широченными плечами и крупным телом, лишенным талии. Тетя Магым впоследствии несколько раз говорила Син Кыми, что Хан Ёок наверняка тогда увидела призрак своей свекрови.

Тетя Магым уверилась, что Хан Ёок суждено стать женой Ичхоля и членом их семьи, и через несколько дней отвела ее к Син Кыми. С помощью Ли Ильчхоля, Син Кыми и тети Магым Ичхоль и Ёок нашли жилье. Подумав, что в многолюдном месте им будет безопаснее, чем в уединенном, они сняли двухкомнатный домик в переулке за рядами магазинчиков, которые недавно вытянулись вдоль железной дороги, проходившей мимо поселка Сэнмаль. Это был имевший двускатную крышу скромный одноэтажный домик не в корейском и не в японском стиле – коробочка, каких застройщики много клепали в то время. Впереди предназначенное для сдачи помещение со стеклянной дверью, выходящей на улицу, за ним комната, а дальше, за другой дверью, кухня, терраса и еще одна комната. Безработные супруги могли вызвать подозрения у окружающих, и они подумали, что будет полезно открыть в переднем помещении магазинчик. Посоветовавшись с семьей, решили у родных Пак Сонок брать на продажу тток. Ичхоль приобрел подержанный грузовой велосипед, по утрам загружал его лотками для ттока и ехал к северо-востоку от рынка, в поселок у дамбы. Ичхоль привозил приготовленный на рассвете бабушкой и дедушкой Сонок тток всевозможных видов: сиру-тток, пэксольги, чольпхён, карэ-тток, парам-тток, суль-тток, сонпхён – и выставлял в магазинчике, а Хан Ёок продавала его. Поначалу Ичхолю и Ёок приходилось вечером или даже на следующий день подъедать нераспроданный тток, но через один-два месяца дело наладилось, они обзавелись постоянными покупателями и перестали беспокоиться о пропитании. Тетя Магым с удовольствием отмечала, что братья, как и их мать Чуан-тэк, были не только любителями ттока, но и умельцами добывать пропитание. По воскресеньям в комнате, примыкавшей к магазинчику, для работавших на предприятиях мужчин и женщин проводились встречи читательского кружка. «Орги» с разных предприятий вели свои читательские кружки, в каждый из которых входило по пять-шесть человек, и Ичхоль обеспечивал все кружки поступавшими из центра материалами и декларациями, тем самым объединяя их.

Родственники не знали, когда между Ичхолем и Хан Ёок, которые поначалу лишь изображали супругов, возникли близкие отношения, но догадывались, что мужчина и женщина, проживая в одной комнате, должны были естественным образом сойтись. Однако, сняв с помощью родственников дом, они еще несколько месяцев жили в разных комнатах. Ичхоль занимал комнату, примыкавшую к магазинчику, а Ёок ночевала в дальней комнате за кухней. Однажды на закате после закрытия лавки Ичхоль ушел на встречу, и Ёок осталась дома одна. Она убрала со стола, расстелила постели в обеих комнатах и занялась в своей комнате переписыванием агитационных материалов. Вдруг за спиной у нее раздалось шуршание, дверь комнаты открылась, и на Ёок надвинулась постель. Затем в комнату просунула голову притащившая постель женщина – Ёок однажды видела ее в темноте. Дородная женщина в широких штанах-момпэ и чогори без завязок уверенно шагнула под свет желтой лампочки в тридцать свечей и с улыбкой сказала:

– Вы что это спите в разных комнатах?! Супруги должны спать вместе!

Хан Ёок уже говорила с Ичхолем о его матери, поэтому спокойно ответила:

– Да, конечно. Но мы пока еще не супруги. Просто нам пришлось ими притворяться.

Чуан-тэк рассмеялась и плюхнулась на постель, которую давеча расстелила Ёок.

– Поэтому-то я и принесла сюда эту постель. С сегодняшнего дня спите в одной комнате, вот что я вам скажу! И роди мне внука!

Хан Ёок тряхнула головой и огляделась – Чуан-тэк исчезла, но в комнате осталась принесенная ею постель. В надежде снова увидеть Чуан-тэк Ёок выключила свет и замерла в темноте. Но тем летним вечером никто ее больше не побеспокоил, кроме ворвавшегося в окно свежего предосеннего ветра.

Дом ее семьи стоял на побережье, откуда был виден причал Тхонёна. Это был построенный в форме буквы «Г» традиционный корейский дом с широким двором, где вдоль ограды много лет росли четыре дерева хурмы. Дед Ёок занимался традиционной медициной, и отец унаследовал его дело. Вдруг морское сообщение между провинциями Чолла и Кёнсан стало активно развиваться, причал, к которому раньше подходили только рыбацкие лодки, был расширен, чтобы принимать паромы и грузовые суда, а население порта увеличилось – медицинская практика отца Ёок росла. Он построил во дворе современное двухэтажное здание и принимал пациентов со всей округи и близлежащих островов. На втором этаже было несколько кабинетов акупунктуры, а на первом располагались зал ожидания и аптека лечебных трав. Когда бы Ёок ни зашла в это здание с поручением, в зале ожидания сидели пять-шесть человек, а отец в располагавшейся отдельно аптеке болтал со своими знакомыми. Отец сидел с трубкой в зубах перед ширмой, за которой его помощник измельчал травы и смешивал их. Посреди комнаты стоял большой стол, и вокруг него на подушечках сидели гости – играли в падук [77], пили чай или, если было время обеда, ели лапшу, доставленную из портового ресторанчика. Ёок окончила начальную школу в пятнадцать лет. Хотела продолжить обучение в женской старшей школе в Пусане, но ее отец, как и все прочие почтенные провинциальные жители в то время, полагал, что образование может принести женщине только несчастье. Он твердо верил, что для женщины нет ничего более благоприятного, чем дома

Среди друзей ее отца был некий владелец трех-четырех судов. Его сын, окончив в Пусане старшую школу, вернулся домой, так вот отцы сошлись во мнении, что их дети уже достигли брачного возраста и составят отличную пару. Ёок совершенно не собиралась замуж и даже думать не хотела о том, чтобы всю жизнь провести в Тхонёне. На Ёок произвел неприятнейшее впечатление этот парень, однажды прошаркавший мимо нее в гэта, в мешковатом юката поверх шорт и с папиросой в зубах. Его наряд дополняла сидевшая набекрень школьная фуражка с белым кантом. В порту все знали, чьим сыном он был. Ёок на смотринах убедилась, что у парня совсем нет мозгов, и просто возненавидела его. Родители из двух семей договорились встретиться в китайском ресторане, так «жених», как дурачок, постоянно лыбился, глядя на сидевшую напротив него Ёок, а под конец вытянул под столом ногу, чтобы пальцами коснуться ее коленки. Ёок, заявив, что ей нехорошо, увернулась от родителей, которые в растерянности пытались ее задержать, и по возвращении домой приняла решение сбежать. Матери, с рыданиями пытавшейся остановить ее, Ёок жаловалась с такими же рыданиями и, получив имевшуюся у той заначку, на рассвете села на паром до Пусана, чтобы затем попытаться добраться до дяди, который проживал в Токио в пансионе.

Дядя – младший брат матери – был всего на четыре года старше Ёок. Он окончил в Корее старшую школу и уехал в Японию, где, походив два года на подготовительные курсы, поступил в университет. Семья матери, проживавшая в Масане, была вполне обеспеченной, но отец Ёок все равно иногда подкидывал шурину денег на учебу. Ёок раза два писала дяде, так что он не очень удивился ее появлению в Токио. К тому же он получил от сестры наполненное беспокойством письмо, налагавшее на него особую ответственность. Ёок была девушкой независимой и, несмотря на то что мать посылала ей деньги на учебу и проживание, решила подрабатывать, чтобы вкладываться хотя бы в оплату учебы. Дядя устроил ее в газетное агентство, где сам подрабатывал, пока занимался на подготовительных курсах, и на рассвете она на велосипеде развозила газеты. Среди доставщиков газет было много студентов, а среди тех – много приехавшей из Кореи молодежи. Естественно, от своих товарищей-ровесников Ёок узнала о социалистических кружках и меньше чем через год вступила в Коммунистический союз молодежи Корё при Японском бюро Корейской коммунистической партии. В то время студенты, которые пусть даже что-то читали, но не слышали о социализме, считались невеждами, и Ёок жадно впитывала новые идеи, как будто утоляя жажду. Тогда в Корее левые сочинения попадали даже в тюрьмы, что уж говорить о так называемой метрополии – Японии, где в несметном количестве издавались не только оригиналы революционных сочинений, но и комментарии к ним японских ученых. Ёок бросила учебу под предлогом проблем с оплатой, но на самом деле тогда прокатилась волна арестов комсомольцев, и многие корейские студенты попали в тюрьму или под отчисление, а сама она оказалась в розыске. Син Кыми рассказывала:

– Мама Чансана призналась мне, она сделала это не из любви или страсти, просто в чрезвычайной ситуации ухватилась за соломинку. Среди сокурсников дяди был дававший немалые деньги на студенческие собрания сын крупного землевладельца из Кунсана. Вел себя как представитель МОПРа [78]. Он давно уже заглядывался на Ёок. И тут ему как раз перед возвращением домой подвернулся случай спасти на чужбине попавшую в беду девушку. Мама Чансана, которая прежде не имела ни с кем отношений, последовала за мужчиной в Симоносеки, а потом, вместо того чтобы сесть там с ним на пассажирское судно, поехала в Фукуоку, где пробралась на грузовое судно, направлявшееся в Мокпхо.

Хан Ёок, не увидевшись даже с родителями своего мужчины, обустроилась в доме, приобретенном в Кунсане, но через год узнала, что мужчина имеет жену и ребенка. Еще в старшей школе он по настоянию семьи женился, и жена, родившая ему сына, терпеливо ждала его возвращения с учебы. Хан Ёок, которой только исполнилось двадцать, не поругалась, а хладнокровно поговорила с «мужем» и на полученные от него отступные уехала в Китай. Доподлинно не известно, что происходило с ней в Китае. Согласно тому, что Ичхоль время от времени рассказывал своей невестке Син Кыми, Ёок через Шанхай добралась до Маньчжурии и там смогла присоединиться к Профинтерну, поскольку в годы учебы в Японии была комсомолкой. Потом произошел Мукденский инцидент, а в шанхайском парке молодой кореец Юн Понгиль, бросив бомбу [79], убил японского генерала Сиракаву, покалечил других высокопоставленных лиц, и Ёок пришлось вернуться в Корею. Продвижение Дальневосточным бюро Коминтерна принципа «одна страна – одна партия» также способствовало возвращению на родину членов Коммунистического союза молодежи Корё. Возможно, Ёок именно по решению организации приехала через Пхеньян в Кёнсон и устроилась в кафе официанткой, однако, обладая каким-то врожденным талантом, неплохо наловчилась выполнять свою работу, напоминавшую работу кисэн. Она пила и болтала с клиентами, но не ввязывалась ни во что сомнительное. Пожалуй, Хан Ёок напоминала засохшее дерево, которое никого не любило. По воспоминаниям Син Кыми, она была «несчастной женщиной, не знавшей любви». А еще Син Кыми говорила своему сыну Ли Чисану и внуку Ли Чино:

– В те времена было слишком много несчастных женщин.

Хан Ёок посидела в темноте с закрытыми глазами и спокойно встала, вышла на задний двор, набрала в кадку воды и стала мыться. Холодная вода стекала с головы на плечи, потом на живот, на бедра. Помывшись, она расстелила в комнате вторую постель и улеглась. Положила в ряд две подушки. Уже почти задремав, она услышала, как отворилась стеклянная дверь лавки – это вернулся с собрания Ичхоль. Он открыл дверь своей комнаты, и вдруг стало тихо. Потом Ёок почувствовала, что Ичхоль осторожно проследовал внутрь дома на кухню и застыл у двери ее комнаты, раздумывая, войти или нет.

– Моя постель тут? – спросил он. И Ёок, не вставая, сквозь сон ответила:

– Заходите! Сегодня будем спать вместе.

На некоторое время повисла тишина, потом дверь беззвучно открылась, Ичхоль вошел в комнату и сел у порога. Ёок спокойно лежала

Однажды Ли Ильчхоль, съездив на грузовом поезде до Пусана и обратно, возвращался домой – на станции Ёнсан он сел на поезд линии Кёнсон – Инчхон и вышел в Ёндынпхо. Приближался Чхусок [81]. Они с Кимом купили по несколько кынов [82] мяса, а еще Хаяси дал им по ящику груш с Купхо, из образовавшихся в результате «сброса вагонов». Ли Ильчхоль, одной рукой придерживая на плече ящик груш, а другой неся за веревку сверток с мясом, шагал по привокзальной площади. И вдруг какой-то проходивший мимо мужчина остановился и окликнул его:

– Ба! Не Ли Ильчхоль ли это?!

Ли Ильчхоль повернул голову и посмотрел на мужчину. На том были штаны-танко [83], пиджак и кепка, Ли Ильчхоль явно знал его, но не мог сообразить откуда.

– Я-то Ли Ильчхоль, а вы кто?

– Во даешь! Я Чхве Тарён. Мы же в начальной школе в одном классе учились!

Это имя пробудило у Ли Ильчхоля воспоминания. В Ёндынпхо, за холмом, возвышавшимся неподалеку от начальной школы, был поселок Морэнмаль, где с давних пор местные бедняки сооружали дома с соломенными крышами. В этом поселке многие занимались выращиванием свиней, нескольких свиней держала и семья Тарёна. Во всех семьях кормить свиней полагалось сыновьям, и от одежды Чхве Тарёна постоянно воняло помоями. Тарён сказал, что из-за вони одноклассники часто дразнили его, а Ильчхоль, наоборот, несколько раз защищал, но сам Ильчхоль забыл об этом. В один из понедельников учитель-японец, проводя санитарный осмотр, дошел до Чхве Тарёна, зажал нос и указал пальцем в направлении двери:

– Выйди вон!

Ильчхоль отчетливо помнил тот день. Покрасневший Тарён не мог решить, как поступить, и учитель, треснув его по голове журналом, выкрикнул:

– Тикусё![84] Иди сейчас же постирай свою одежду!

И тут встал Ильчхоль:

– Семья Чхве выращивает свиней. Естественно, от него немного пахнет.

Ильчхоль был образцовым учеником, и учитель, не ожидавший от него подобного, еле сдержал гнев:

– Так, значит, тебе нравится этот запах?

– Меня учили не издеваться над теми, кому трудно живется.

Не успел Ильчхоль это сказать, как учитель залепил ему пощечину.

– Ты тоже выйди вон! Наглец какой!

Чхве Тарён, обливаясь слезами, толкнул дверь и выбежал из класса, Ильчхоль последовал за ним. Мальчишки устремились к ограде, вдоль которой располагались водопроводные краны. Тарён скинул с себя рубашку и, стягивая штаны, пробормотал:

– Не буду больше кормить этих сраных свиней!

Тарён повернул кран, бросил скомканную одежду под струю воды и стоял, глядя вниз, а Ли Ильчхоль разулся, подкатал штанины и принялся топтаться по одежде Тарёна. Тогда Тарён присоединился к нему. Оба расхохотались.

– Ты, я слышал, устроился на железную дорогу, – сказал Чхве Тарён, хлопнув Ильчхоля по плечу, и Ильчхоль радостно оглядел его с ног до головы. Тарён, судя по его одежде, был не поденщиком, а офисным сотрудником какой-нибудь фирмы.

– А ты где работаешь?

Чхве, немного помолчав, ответил:

– А? Ну, я это… работаю в Индустриальном банке [85].

Ильчхоль, который знал, что Тарён с трудом окончил начальную школу, очень удивился. Индустриальный банк, наряду с Восточной девелоперской компанией, находившейся под прямым управлением Японского генерал-губернаторства, являлся государственным учреждением и отвечал в колониальной Корее за экономическую политику. В банке работали в основном японцы, корейцу, не окончившему как минимум профессионального училища, устроиться туда было крайне затруднительно.

– Ого! Круто! Как ты туда попал? – воскликнул Ильчхоль, и Тарён почесал затылок:

– Нет, я там не штатный сотрудник, а так, кодзукай.

Ильчхоль рассмеялся, услышав, как Тарён сам себя назвал слугой, прислужником.

– Все мы, корейцы, прислужники, где бы ни работали.

– Эй! Раз уж мы встретились, не можем же теперь просто взять и разойтись. Пойдем куда-нибудь выпьем.

Ильчхоль опустил на землю ящик с грушами и достал из внутреннего кармана куртки часы. Было уже семь – самое время сесть с семьей ужинать. Но у них дома все подстраивались под отца Ильчхоля, и Син Кыми наверняка уже убирала со стола. Из-за своего графика ночных смен и выходных Ильчхоль уходил на работу и возвращался домой когда попало, и его жена смирилась с этим.

– Какие у господина машиниста хорошие часы!

Чхве Тарён решительно пересек привокзальную площадь и направился в японский квартал, Ли Ильчхоль от вокзала обычно шел по центральной улице, а внутри квартала бывал считаные разы. Вскоре они оказались в идзакая [86], перед дверью которого висели занавески. Хозяин тут же с кухни громко поприветствовал их по-японски: «Ирассяимасэ!» Тарён первым проследовал в дальний угол и уселся за перегородкой высотой в половину человеческого роста. Обслуживавшей посетителей японке средних лет он помахал рукой как хорошей знакомой – похоже, был в этом заведении завсегдатаем. Тарён снял и повесил свой пиджак, и Ильчхоль увидел у него под мышкой шестизарядный пистолет в кожаной кобуре. Ильчхоль смотрел на бывшего одноклассника, не говоря не слова.

– На самом деле я работаю не в банке, а в полиции. Прости, что соврал.

Возможно, Тарён специально снял пиджак, чтобы затеять этот разговор. Ильчхоль удивился, но не подал виду, и тут же перед ним всплыло лицо младшего брата. Он вспомнил слова жены о том, что у Ичхоля возникли некие затруднения. Кроме того, Ичхолю с его весьма современной женщиной недавно понадобился дом, и Ильчхоль подумал, что дружба с сидевшим напротив него Чхве могла бы оказаться небесполезной.

– Так ты большой человек! Мне нужно вести себя осторожнее.

Ильчхоль чересчур нарочито выразил удивление, и Чхве ответил совсем не в том тоне, в котором заговорил при встрече.

– Я несколько раз издалека видел, как ты шел в форме железнодорожного училища.

– А что же ты меня не окликнул, как сегодня?

– Машинистам завидуют даже сами японцы. Не считаешь это крамолой – говорить,

Ильчхоль, не зная, что ответить, почесал затылок:

– Ну… Ты первый себя так назвал.

Чхве Тарён со смехом похлопал Ильчхоля по плечу:

– Шучу! Я хочу сказать, что мы оба неплохо устроились.

– У меня довольно тяжелая работа, а вот ты и правда хорошо устроился.

Чхве заказал сашими, набэ [87] и два кувшина сакэ «Масамунэ». После нескольких чашек сакэ Чхве Тарён сказал:

– Думаешь, я забыл? Как мы с тобой под краном в холодной воде отстирывали от свиного дерьма мои вещи. После этого я стал считать тебя своим единственным другом.

– Я забыл. Спасибо, что считал меня другом.

– А я-то до сих пор не забыл! Но после ты не обращал на меня никакого внимания, даже на выпускном.

Ильчхоль полагал, на свете почти нет людей, которые бы помнили, что делали на выпускном из начальной школы. Что же они там делали? Все вместе позировали для группового снимка, потом по отдельности заказывали у приглашенного фотографа еще снимка по три с друзьями и родственниками, потом разошлись по китайским ресторанам да по домам, семьи побогаче приглашали гостей, как на день рождения, и угощали их мясом или оладьями. Насколько Ильчхоль помнил, он не фотографировался с Тарёном и не приглашал его домой. Наверное, Тарён, не вписавшийся в коллектив, наблюдал за всеми со стороны. Вдовый отец Ильчхоля никак не мог пригласить друзей сына домой на угощение, наверное, они – Ильчхоль, Пэнман, тетя Магым и Тусве-Ичхоль – семьей отправились в китайский ресторан и заказали там чаджанмён или удон.

– Такие образцовые ученики, как ты, и представить не могут, что мне пришлось перенести, чтобы оказаться в сегодняшнем дне.

Ильчхоль, искренне посочувствовав, ответил:

– Да, тяжко тебе, наверное, пришлось. А я что, просто сдал экзамены, как научили учителя, и продолжил обучение.

– Таким, как я, оставалось лишь под ругань медленно карабкаться наверх. Преданно служить хозяевам, чтобы они ценили тебя.

Ильчхоль попытался аккуратно сменить тему разговора:

– А как поживают твои родители?

– Отец уже скончался, а мама с моими младшими сестрами живет в Торим-чоне. Первая сестра скоро выйдет замуж, а вторую я подумываю устроить на работу. А твой брат Ичхоль что поделывает?

– Работал на заводе, но бросил и открыл лавку.

– Как же так? Его отец и брат работают на железной дороге, а он, похоже, как я, порвал с учебой. – Чхве Тарён, постучав себя в грудь, добавил: – Он тоже мог бы сдать экзамен на полицейского или помощника военного полицейского.

– Ну, у вас, говорят, сейчас конкурс двадцать человек на место. Чтобы сдать экзамен, нужно соображать не хуже, чем ты.

Чхве помотал головой и широко улыбнулся:

– Думаешь, я туда попал, корябая ручкой? Это бесполезно. Открыто распространяется упомянутая тобой информация, а на самом деле в полицию можно попасть в особом порядке.

Ильчхоль решил, раз уж они встретились с Чхве Тарёном, посвятить вечер общению с ним и продолжил неторопливо выпивать.

Вообще-то Чхве Тарёна официально повысили с помощника полицейского до полицейского всего несколько месяцев назад. За особые заслуги, признанные Полицейским управлением Генерал-губернаторства. Тем шпиком, который под прикрытием жил в общежитии рядом с Пан Учханом и проследил за ним в тот день, когда арестовали Ким Хёнсона, был именно Чхве Тарён. Помощники полицейских не относились к жандармерии и обычно не выполняли обязанности шпиков. Но Чхве еще в юные годы взялся помогать японской полиции.

После окончания начальной школы Тарён вынужден был искать работу, взвалив на себя содержание семьи, в которой, кроме него, остались лишь женщины, потому что его отец, кое-как зарабатывавший разведением свиней, допился до смерти. Мать и младшие сестры продолжили дело отца, а Тарён стал забивать подросших свиней и торговать мясом. Сначала он передавал свиней забойщикам, но вскоре понял, что самому резать их и продавать мясо гораздо выгоднее. Отец в свое время выращивал свиней, привязывая их за уши к стоявшим во дворе у дома столбам, и семья жила, вдыхая вонь их экскрементов. Чхве Тарён пошел к старосте, объяснил ему ситуацию и попросил в пользование участочек на холме подальше от жилых домов. Тарён пообещал каждый год на праздник Тано жертвовать жителям деревни одну свинью и без особых трудностей получил землю, где сделал вполне приличный загон, вырыв пещеру и установив перед ее входом сосновую загородку. С тех пор количество его свиней выросло с менее чем десяти до двадцати. Рядом с загоном он соорудил небольшой шалаш, в котором дневал и ночевал. Когда наступало время еды, сестры либо сменяли его, либо приносили на перекус чего-нибудь вроде пареного батата или картошки. Забойщики обретались возле рынка Ёндынпхо и за ручьем Торим-чхон, и каждый раз приходилось по договоренности платить им за труды мясом или деньгами.

Тарён сообразил, что можно сэкономить, делая всю работу самостоятельно, и быстро наловчился управляться со свиньями. Чтобы заставить свинью двигаться вперед, следовало одной рукой тянуть веревку, привязанную к ее хвосту, и зажатой в другой руке бамбуковой розгой хлестать упрямицу то справа, то слева. Утихомирить свинью перед кастрацией или забоем тоже было нетрудно. Выяснилось, что свинье, чтобы рвануться, нужно было потрясти головой, подергать ею вверх-вниз, и, стоило накрепко обвязать ей рыло, она сразу падала духом. Для того чтобы забить свинью, требовалось лишь немного смелости. Делай он это в загоне, другие свиньи перестали бы его слушаться, поэтому он отводил свинью подальше, во двор дома. К тому же там имелся колодец и можно было накипятить воды. Пригнав свинью во двор, он накрепко привязывал ее за шею к столбу. Свинья, уже догадавшаяся, что ее ждет смерть, начинала сраться, топать задними ногами, визжать и трястись. Спрятав за спину кувалду с набалдашником размером с кулак, он спокойно подходил к свинье на такое расстояние, с которого ее можно было треснуть по голове. Не мешкая, глубоко вдыхал и на выдохе ударял свинью кувалдой по лбу. Свинья с проломленным черепом теряла сознание, и тогда он перерезал ей горло хорошо заточенным ножом. Подбегала старшая из сестер с черпаком и ведром, собирала свиную кровь. Тарён переворачивал мертвую обескровленную свинью мордой к небу, отрезал ей голову, вспарывал брюхо, чтобы разобраться с внутренностями. После этого, поливая свинью кипятком, срезал с ее шкуры острым ножом жесткую щетину.

Не только резать, но и выращивать свиней было тяжко и неприятно, а успех дела сильно зависел от наличия корма. За чем он только и куда ни ходил: за шелухой на шелушилки, за стеблями кукурузы и гаоляна, за пищевыми отходами в рестораны, за отжимками соевых бобов, кунжутным жмыхом и бардой на

Он бросил выращивать свиней из-за Пэксун. Спросите, из-за какой еще Пэксун? Так звали одну выращенную Тарёном свинью. Пэксун – «Беляночка» – была, как ни странно, младшим из восьми детенышей породистой свиньи по кличке Комдуни – «Чернушка». Она привлекла внимание хозяина тем, что имела более мелкое и хлипкое телосложение, чем ее братья и сестры, и вдобавок иную окраску. Попытайся он продать такую нечерную свинью на рынке живьем, а не в разделке, ему стали бы пенять на ее нечистокровность. Обычно самок и самцов, матерей и детенышей держали в загоне отдельно. Жившие вместе самки и самцы из-за частых случек плохо набирали вес, а матери, при которых оставляли детенышей, не успевали есть сами. Поэтому детенышей забирали у матери, как только она заканчивала кормить их молоком. В покрывшем Комдуни хряке была примесь какой-то завезенной из Японии породы, потому что у него на брюхе и на задних ногах росла белая щетина, и у двоих из восьми его детенышей обнаружились белые пятна. Самец с пятнами был нормального телосложения, а вот самка оказалась гораздо мельче и слабее своих братьев и сестер, ее постоянно оттесняли в угол. Когда приходило время есть, не могла втиснуться между другими, более активными детенышами и оставалась где-то у задних ног матери, не имея шанса ухватить сосок. Чхве Тарён назвал ее Пэксун – «Беляночка», стал пристраивать к материнскому соску, а позже выносить за загородку и кормить отдельно от остальных, и через полгода такой заботы она вымахала больше и крепче, чем ее братья и сестры. Может быть, в результате особой заботы хозяина, а может быть, по своей натуре Пэксун стала отзываться на кличку; когда Тарён приносил корм, все другие свиньи спешили к черпаку и кормушке, суетясь и хрюкая, а Пэксун подходила к хозяину, помахивая хвостиком, и радостно терлась о его штанину. Однажды Тарён узнал, что она понимает его речь. Теплым весенним днем, когда припекало полуденное солнце и вдали над полями дрожало марево, Тарён в кормушке развел чистой водой рисовую шелуху да барду для Пэксун и прислонился к загородке. Как обычно, он обратился к Пэксун:

– Ешь, ешь соевую барду. Я принес ее на рассвете, наверное, она еще теплая.

И Пэксун, подняв рыло, весело ответила: «Хрюк, хрю-ю-ю, хрюк-хрюк», – а Тарён вдруг понял ее. «Спасибо, папочка! Очень вкусно». Вот что она ему вполне отчетливо сказала. Тарён изрядно удивился и попытался завести с Пэксун разговор. В таком, вероятно, приукрашенном виде эта история, которую искусная рассказчица Син Кыми услышала от своего мужа Ли Ильчхоля, дошла через ее сына Чисана до ее внука Чино. Однако некоторые люди помнили, как когда-то Тарён в сопровождении Пэксун ходил с тележкой за кормом, так что, возможно, это все не было пустым вздором. Тарён сказал Пэксун:

– Тебе, наверное, тоскливо сидеть целыми днями в загоне.

И та в ответ прохрюкала:

– Да, папочка. Возьми меня в следующий раз с собой на рынок.

Удивленный, озадаченный и обрадованный Тарён забеспокоился, не вселился ли в него дух одной из множества зарезанных им свиней. Он рассказал обо всем старшей из сестер, когда та пришла, чтобы отпустить его на обед:

– Я сегодня узнал, что могу общаться с Пэксун!

Сестра ошарашенно посмотрела на Тарёна, покачала головой и пробормотала:

– Ну ты, брат, даешь! Хватит тебе заниматься свиньями!

Она подумала, что брат понес ерунду, устав от изнурительного грязного труда.

– Посмотри! Я сейчас с ней поговорю.

Чхве Тарён с серьезным видом велел свинье:

– Слушай папочку внимательно! Поздоровайся со своей сестрой.

– Странные у нас какие-то родственные связи. Если мой брат ей папочка, как я могу быть ей сестрой?

– Да подожди ты! Эй, Пэксун, поздоровайся со своей сестрой!

Но Пэксун почему-то продолжала, уткнувшись в кормушку, с аппетитом уплетать кашицу из шелухи и барды. Сестра сказала:

– Иди быстрее обедать! У тебя от голода в голове помутилось.

Чхве Тарён понял, что Пэксун могла общаться с ним только наедине. С тех пор Тарён стал оставлять ее вне загона без привязи, а когда он ходил с тележкой на рынок, подросшая Пэксун семенила за ним. Вдоль их довольно длинного пути от поселка мимо вокзала до рынка выстраивались торговцы и прохожие, чтобы, раззявив рты, поглазеть на это диковинное зрелище. Мальчишки следовали за ними, дразнясь, и разбегались от сердитого окрика Тарёна. Свинья, которая ходила за хозяином, словно собака, прославилась на все Ёндынпхо, известна стала и ее кличка, поэтому, когда Тарён с тележкой и свиньей появлялся на рынке, люди радостно кричали: «Пэксун! Пэксун!» Рыночные торговцы угощали свинью – кто бататом, кто тыквой или еще чем-нибудь вкусненьким – и довольно аплодировали, пока она с аппетитом все это уплетала. Если Пэксун была уже сыта, она в зубах приносила еду хозяину, и Тарён демонстративно говорил громким голосом:

– Ой-ой-ой! Ты уже сыта и хочешь оставить вкусненькое на потом? Папочка прибережет это для тебя.

А люди на рынке хлопали в ладоши и смеялись.

И вот однажды Пэксун не вышла из пещеры. Тарён, забеспокоившись, не заболела ли она, открыл загородку, вошел внутрь и увидел, что Пэксун лежит на боку, сведя копыта вместе, и задыхается.

– Пэксун, что с тобой? У тебя что-то болит? – спросил он, и свинья проурчала:

– Эх, похоже, я съела что-то не то.

Однако старшая из сестер Тарёна еще несколько дней назад предупреждала его, что Пэксун как-то странно трется о столб и роет передними ногами землю. Тарён не отреагировал, и вот оказалось, что она действительно серьезно заболела. Тарён побежал к загонам, которые находились за ручьем. Загоны принадлежали опытному скотоводу, державшему десятки быков и свиней. Их семьи помогали друг другу еще с тех пор, когда был жив отец Тарёна. Дядюшка-скотовод, не мешкая, пошел с Тарёном осмотреть Пэксун.

– Это та самая свинья, что все ходила за тобой?

– Да, она умнее собаки.

– Может, съела что-то не то, а может, подхватила в городе инфекцию, – заявил дядюшка и, покачав головой, добавил: – Ты слышал, что по всей провинции Кёнги ходит ящур?

– И что теперь

– Что-что… Побыстрее зарезать эту свинью, пока она не заразила остальных.

– Зарезать, говорите? Зарезать Пэксун?

– Ну и бестолковый же ты! Еще кличку свинье дал. Сейчас же зарежь ее и продай на мясо.

Дядюшка, словно ничего особенного не случилось, ушел, посмеиваясь, и даже не предложил, как раньше, за кусок мяса забить свинью. Потому что знал, что Чхве Тарён мог сделать это сам. Старшая из сестер Тарёна, которая всегда помогала ему, сказала, обеспокоенно глядя на Пэксун:

– Брат, надо ее побыстрее зарезать!

– Замолчи! Как ты можешь говорить это при ней?!

Сестра, обалдев, со смешком закатила глаза к небу:

– Невероятно! И ты собираешься кормить нашу семью, выращивая свиней?

Сестра резко развернулась и пошла к дому, а Тарён остался сидеть возле Пэксун. Через некоторое время он сходил за инструментами и тележкой, а сестра, встревожившись, последовала за ним к загону с ведром. Пэксун, окончательно обессилев, лежала и пускала пену изо рта. Прежде чем погрузить свинью на тележку, Тарён тихонько сказал ей:

– Пэксун, я должен тебя отпустить.

И свинья, которая лежала без движения, чуть пошевелила головой, несколько раз дернула хвостиком и что-то прохрюкала. Чхве Тарёну послышалось, будто она вымученно сказала: «Папочка, не убивай меня. Я поправлюсь».

– Эй, бери ее за задние ноги!

Тарён приподнял Пэксун за голову, а сестра, проворчав «Вот зараза!», пошла и взяла ее за задние ноги, а потом со стоном помогла взвалить свинью на тележку.

– Это нам еще повезло! Будь она больше, мы бы с ней не справились.

Привезя свинью во двор, Тарён не стал ни привязывать ее к столбу, ни бить кувалдой, а просто положил на землю, вонзил ей в горло и потянул в сторону длинный острый нож. Пэксун, даже не взвизгнув, обмякла, и сестра без раздумий приставила к ее горлу ведро для крови, а Чхве отшвырнул нож и выбежал со двора. Старшая из сестер много раз наблюдала, как управлялся со свиньями Тарён, и, позвав мать и младшую сестру, довела дело до конца. После этого Тарёну опротивело выращивание свиней, он стал обходить их стороной и больше не съел ни кусочка свинины. Чхве Тарён завершил свой одновременно смешной и грустный рассказ, а после добавил:

– Дзицуё – я поздновато узнал это слово. – Чхве Тарён продолжил: – Дзицуё хонъи [89], практичность прежде всего. Японские начальники всегда учили меня этому. Человечность, преданность – это ерунда, мусор. Стоит от всего подобного избавиться, в голове становится просторно, как в пустой комнате.

Ли Ильчхоль молча смотрел на Тарёна.

– Цель и обязанность любого человека – хорошо жить, вкусно есть. Что в этом плохого? Я решил, что должен стать сильным, и добился этого.

Однажды Чхве Тарён пошел в привокзальный полицейский опорник к знакомому японскому сыщику Мори. Когда-то Тарён при продаже мяса постоянному покупателю был схвачен за нарушение правил забоя скота. И до, и после прихода японцев в деревнях в дни проведения шаманских ритуалов и разных горестных и радостных церемоний, таких как свадьбы, похороны, юбилеи, непременно резали куриц или свиней, угощались вместе с соседями. Но забивать домашних животных с коммерческими целями без специального разрешения было строго запрещено. Здоровенного быка хозяину было трудно забить самостоятельно, а со свиньей или козой мог справиться кто угодно. Но свиноводам приходилось по дешевке отдавать свиней забойщикам, получившим от администрации разрешение, или торговать мясом, разделанным теми же забойщиками. В этом процессе терялось две трети прибыли, и многие свиноводы занимались забоем сами. Тарён после полуночи обходил рынок с тележкой, в которой лежала прикрытая соломенным мешком свинина, и перед дверью забегаловки, где подавали хэджанкук [90], был застукан сыщиком Мори. Мори бегло, хотя и с акцентом, говорил по-корейски, во всяком случае, его корейский был не хуже, чем японский Чхве Тарёна, окончившего начальную школу.

– Раньше я прощал тебе это, но сегодня не собираюсь. Все мясо конфискую, а тебя отправлю баланду хлебать.

– Простите в последний раз! Я не забуду вашей доброты.

– Да? И чем же ты отплатишь за мою снисходительность? – крикнул Мори, приблизив лицо к лицу Тарёна, и тот вдруг выпалил:

– Я знаю одно заведение, где продают самогон.

Мори не особо обрадовался и равнодушно проронил:

– Да таких заведений полно. В первую очередь нужно арестовывать тех, кто делает самогон.

– Эти сами делают соджу.

Самогоноварение было куда более серьезным преступлением, чем нелегальный забой скота. С давних пор корейцы изготавливали алкоголь: сообща для деревенских ритуалов и в каждом доме по отдельности для семейных церемоний. Японские оккупанты ввели государственную монополию на алкоголь, папиросы, соль, причем самогоноварение стало пресекаться особенно жестко. В ситуации, когда на материке после Мукденского инцидента продолжалась необъявленная война, и в Корее вовсю шла кампания по наращиванию производства риса, полагалось экономить рис, а не перерабатывать его в алкоголь. На соджу и чхонджу [91] уходило больше риса, чем на макколи, поэтому их изготовление власти контролировали строже. Однако выпивохи предпочитали именно соджу, а не макколи, которая якобы зря наполняла брюхо и плохо шла под мясные и рыбные закуски. Поэтому тайком гнать на продажу соджу было в разы выгоднее, и это считалось серьезнейшим преступлением – уклонением от уплаты налогов.

– Веди меня к заведению!

Сыщик Мори прихватил в опорнике помощника-корейца и последовал за Тарёном к поселку у дамбы. Поселок располагался к северо-востоку от рынка, и с расширением торговых площадей там выросло множество больших и маленьких предприятий, производивших тубу, пророщенную сою, муку, масло, алкоголь. Чхве Тарён, шагавший впереди, сначала чувствовал угрызения совести, но потом успокоился. В этой винокурне еще отец Тарёна брал барду на корм свиньям, да и сам он наведывался туда раз в три-четыре дня. А взамен в каждый приход убирал помещение, мыл чаны и кувшины, вытаскивал их во двор сушиться на солнце. Иногда приносил работникам предприятия свиные субпродукты и угощался у них выпивкой. Считал, что ничего им не должен. Прибыв к винокурне, Мори вызвал во двор хозяина с тремя работниками и начал вместе с помощником проводить обыск. В винокурне было большое рабочее помещение да два закутка, и, порыскав всего ничего, он нашел место, где гнали соджу. А также обнаружил на складе деревянные ящики со стандартными – по одному тве – бутылками дешевой соджу. Винокурня, на которую Чхве Тарён указал пальцем, прежде чем удрать, около месяца простояла закрытой. Тарён заинтересовался, что же произошло, и, проходя мимо полицейского опорника, вытянул шею и искоса заглянул внутрь. Сыщик Мори заметил Тарёна, который уже повернулся, чтобы уйти, и крикнул ему вслед:

– Эй! Зайди-ка!

Тарён зашел и увидел расположившегося

– Это тот парень, о котором я вам говорил. Поздоровайся с начальником опорного пункта!

Тарён, не раздумывая, поклонился, и начальник спросил:

– Как тебя зовут?

– Чхве Тарён.

Начальник попытался повторить, выдавил из себя «чхы», «чхэ» и обратился к Мори:

– Придумай ему нормальное имя!

Мори спросил Тарёна:

– Где, ты говорил, находится твой дом?

– В поселке Торим-ри.

– Это поселок у холма? – Мори немного подумал и как ни в чем не бывало сообщил: – С сегодняшнего дня тебя будут звать Ямасита [92].

Начальник снова задал вопрос:

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

Казалось, что они уже обменялись мнениями насчет корейского парня, выдавшего им самогонщиков. Мори и начальник-старшина покивали друг другу, а потом Мори сказал:

– Ямасита-кун, мы хотим взять тебя на работу.

– В смысле, на работу?..

– С сегодняшнего дня ты посыльный нашего опорника. Твой оклад – пятнадцать вон. С доплатами и премиями в месяц будет набегать около тридцати. Что думаешь?

Чхве Тарён попытался оценить это предложение с разных сторон. А Мори, не услышав моментального ответа, протянул ему банкноту, которую достал из внутреннего кармана пиджака:

– Вот тебе премия за прошлый раз. Двадцать вон. Будешь хорошо работать, будешь и получать по заслугам.

Тарён взял деньги и в растерянности сказал:

– Да, я буду стараться.

Тридцать вон в месяц получали помощники полицейских, которые окончили начальную школу и, сдав экзамены, преодолели конкурс в двадцать человек на место. Как выяснилось впоследствии, корейские помощники полицейских в их опорнике никогда не получали официальных назначений, а были всего лишь приспешниками японцев, как и Тарён, временными работниками, которых с годами стали называть помощниками. На самом деле в городе они имели на корейцев даже большее влияние, чем настоящие полицейские-японцы. Корейцы называли таких людей приспешникам, пособниками японцев, лисами, а порученцев власти, которые открыто руководили прояпонскими общественными организациями и контролировали пособников, – фазанами. Органы поддержания «общественного спокойствия» именовали их шпионами или тайными агентами. Вскоре после аннексии в Корее уже было три тысячи военных полицейских, две тысячи шестьсот гражданских полицейских, четыре тысячи восемьсот помощников военных полицейских, три тысячи помощников гражданских полицейских, да еще три тысячи шпионов. То есть общая численность шпионов и помощников военных и гражданских полицейских, которые тоже в основном занимались шпионажем, достигала десяти тысяч восьмисот человек, а учитывая, что у каждого военного и гражданского полицейского имелось по два личных тайных агента, по стране шпионажем занималось больше двух десятков тысяч человек. Поскольку ежегодно на каждое место помощника полицейского претендовало по двадцать человек, число потенциальных шпиков составляло десятки тысяч. В то время как одни бросали семьи и имущество, жертвовали жизнью ради борьбы с японцами, многие другие пособничали врагам в расчете на небольшую плату или толику власти.

Тайные агенты были четырех типов. Первые – постоянные тайные агенты, позарившиеся, как Чхве Тарён, на оклады и премии, – собирали информацию для государственных органов или конкретных людей. Некоторые из них работали на гражданскую и военную полицию, на спецслужбы, а некоторые выступали личными агентами гражданских и военных полицейских. Вторые – тайные агенты-порученцы – по необходимости временно привлекались для конкретных операций или сбора информации. Эти тоже рассчитывали на вознаграждение. Третьи были стукачами, этакими недошпионами. Стукачи, активно и добровольно предоставлявшие информацию из корысти или злобы, отличались от простых информаторов. Информаторы обычно говорили, только когда их спрашивали, и, разумеется, бескорыстно. К четвертому типу относились гражданские и военные полицейские, которые шпионили, если того требовало расследование. Иногда они сами внедрялись куда-нибудь, притворяясь обычными людьми или активистами, а иногда добывали информацию через личных агентов. Случалось, органы следили за тайными агентами ради подтверждения полученной от них информации. Ключевую роль в работе играли постоянные тайные агенты и тайные агенты-порученцы. Среди них были очень важные люди, настоящие профессионалы шпионажа. Руководители прояпонских организаций, таких как Ильджинхве, борцы за независимость, предавшие товарищей, действовали на своих значимых местах в качестве порученцев Полицейского управления Генерал-губернаторства или Министерства иностранных дел Японии.

Деятельность Чхве Тарёна была связана с привокзальным опорником, однако не ограничивалась территорией Ёндынпхо. Он ездил в командировки на северо-восток в Норянджин и Ёнсан, на юго-запад в Пупхён и Инчхон и даже на юг за гору Кванаксан в Сихын и Анян, сидел в засадах, следил, внедрялся, притворяясь кем следовало по заданию. Год-два он участвовал в расследованиях в качестве личного агента сыщика Мори. Сначала действовал исключительно по указке Мори, который был его непосредственным начальником, но постепенно набрался опыта и научился находить места, где мог лично поживиться. Привлек помощника помладше к выслеживанию игорных «фирм». Весной, когда на острове Ёнпхёндо начинали с воды торговать горбылем, он ехал в Инчхон, в порт Ёнан, ловить на игре владельцев лодок, а зимой, после окончания сельхозсезона, в Сихыне, Кимпхо, Кояне и других городах столичного региона накрывал точки, где играли зажиточные крестьяне. «Фирмами» называли преступные шайки, которые состояли из профессиональных игроков, обладавших разными умениями и имевших судимости за участие в азартных играх. «Гися» – «шулер» – ловко подменял или прятал цветочные карты, обеспечивал жертве расклад получше, смело поднимал ставку и забирал весь банк. «Дзёсю» – «помощник» – вступив в игру, изображал простачка, подначивал игроков и помогал шулеру в его трюках. «Сюдзин» – «хозяин» – предоставлял помещение и деньги. «Оя» – «батя» – приглашал богатеньких любителей поиграть. В шайку входило от трех-четырех до семи-восьми человек. Принципы действия шаек сложились под влиянием японских игроков к концу периода просвещения [93], когда цветочные карты «хватху» вытеснили корейские игры «кабо чапки» и «тхуджон». Поначалу Чхве Тарён накрывал точки, забирал деньги, а игроков отпускал, но потом стал договариваться с «оя». Если игра длилась всю ночь, нагрянув на рассвете, можно было забрать не только горы ставок, но и деньги, имевшиеся у игроков, их же самих отпустить, а можно было игроков разогнать и ограничиться ставками. Однако он предпочел крышевать «фирмы». Так полицейские оказывались заодно с игроками, которых должны были выслеживать. Чхве Тарён, усвоив, что «практичность прежде всего», каждый раз отстегивал немного денег Мори. За три года слухи о способностях Ямаситы дошли до полицейского участка Ёндынпхо, и из личного агента сыщика Мори он превратился в помощника полицейского, в особом порядке был официально принят в жандармерию. Это случилось в позапрошлом году.

Не успев прослужить в жандармерии и года, Чхве Тарён смог сорвать забастовку на шелкомотальной фабрике в Ёндынпхо, в районе Саок-чон. А целью жандармерии Ёндынпхо как раз и было

Из ларька с кукхва-ппаном шпионская группа Ямаситы, в которую входили Тарён и три помощника, вела наблюдение. Работницы группками подходили к ларьку, покупали сладости и ели на месте с пылу с жару или в пакетах уносили домой. Первоочередной задачей агентов было внимательно слушать разговоры девушек, их болтовню и пересуды. Изображавший работника ларька помощник, услышав от каких-нибудь девушек важное, следовал за ними, выяснял, где они живут, а потом в ночи под окном подслушивал доносившиеся из их комнаты разговоры. Так агенты узнали о существовании читательского кружка, разведали, кто из его членов кем работает, выяснили, что на шелкомотальных фабриках сформировалось как минимум три кружка. Через месяц группа Ямаситы уверилась, что, сосредоточившись на первом выявленном кружке, сможет в ходе следствия раскрыть другие связанные с ним кружки. Главный инспектор жандармерии Мацуда передал Чхве Тарёна обратно в непосредственное подчинение руководителю отделения Мори, как раз ставшему старшиной, и приказал арестовать работниц шелкомотальной фабрики, входивших в читательский кружок. В период наблюдения агенты разузнали, где, по каким дням и в какое время собирался кружок. В субботу, в семь вечера, Мори, Чхве Тарён и три помощника подошли к одному дому в Янпхён-чоне, заняли свои места.

Кружок шелкомотальной фабрики принадлежал к интернациональной линии, а не к линии Ли Ичхоля, он был наскоро создан для чтения материалов, воззваний и выпусков «Коммуниста», которые распространял приехавший в Корею Ким Хёнсон. Создан организацией, связанной с Чо Ёнчхуном и Пан Учханом, которые пересекались друг с другом еще во время забастовки, устроенной Ичхолем и его товарищами на прядильной фабрике. Он представлял собой всего лишь низовую ячейку, не имевшую контактов с центром, и все же его членам не следовало расслабляться и проявлять беспечность – ведь тут, как при уборке картошки, можно было, потянув за ботву, вытащить множество клубней. Шпионы, разделившись, зашли в переулок, в котором располагался дом, приютивший кружок. Мори остановился у начала переулка, принялся курить и посматривать на часы, как будто ожидая кого-то, первый помощник проследовал дальше и встал у ограды соседнего дома. Ведь кто-нибудь мог, удирая, полезть через нее. Чхве Тарён подкрался к выходившему в переулок окну и сумел расслышать чей-то негромкий голос. Как будто в комнате один человек читал, а остальные его слушали. Чхве Тарён мотнул подбородком, и второй помощник приблизился к воротам. Когда Чхве Тарён и третий помощник встали по сторонам от ворот, второй помощник постучался. Декламация прекратилась, повисла тишина, а потом женский голос спросил:

– Кто там?

– Вам телеграмма.

Снова стало тихо, но вскоре за воротами послышались шаги, и, как только отпертые ворота приоткрылись, трое шпионов ворвались в них. Мори тоже двинулся к дому, а Тарён и двое помощников дернули в сторону дверь комнаты у ворот и, не разуваясь, заскочили внутрь. Обнаружили шесть работниц и с первого взгляда поняли, что из этой комнаты, где кроме двери было лишь маленькое выходившее на улицу окно, удрать было невозможно. Кто-то, конечно, мог попытаться выскочить на задний двор и перелезть через ограду во двор к соседям, но на это не осталось времени. Работницы попались, как мыши в мышеловку. Все их материалы и книги, которые в комнате совершенно некуда было спрятать, оказались изъяты, а сами они – закованы в наручники и связаны. Мори прошел в глубь дома и нашел его хозяйку. Женщина пятидесяти с лишним лет, задрожав, взмолилась:

– Наша вина лишь в том, что мы, как и все остальные, сдавали комнату фабричным работницам.

– Вы сдавали комнату преступным элементам и будете допрошены.

Шесть работниц и хозяйку, тоже закованную в наручники, рассадили по двум машинам, которые уже полчаса ожидали возле дома, и повезли в полицейский участок, Мори и Чхве Тарён поехали с ними. А трое помощников остались искать в доме запрещенную литературу.

Большинство японских начальников гражданской полиции служили в военной до прихода генерал-губернатора Сайто [95] и после реформы продолжили пытать и мучить корейских арестантов. Традиция пороть и даже расстреливать на месте арестованных корейцев без суда и следствия, независимо от тяжести преступления, никуда не делась, с выходом Закона о поддержании общественного спокойствия система правосудия улучшилась только с виду: если человек после выдвижения обвинения отказывался в суде от признательных показаний или заявлял, что сведения, занесенные в протокол, были предоставлены под пытками, его снова обрекали на мучения в пыточной. Закон о поддержании общественного спокойствия позволял борцов за независимость, отбывших максимальные сроки, оставлять в тюрьмах под предлогом поддержания этого самого общественного спокойствия. Полицейские знали, что при аресте социалистов и прочих бунтовщиков важнейшими, критичными были первые двадцать четыре часа. Знали, что арестованный, держась сутки, давал своим товарищам возможность избавиться от улик или сбежать. Поэтому, доставив арестованного в участок, сразу начинали его пытать. Чем серьезнее были обвинения, тем суровее, безжалостнее пытки – людей оставляли в живых, только чтобы вытягивать из них информацию, никто не нес ответственности, если вследствие пыток они становились калеками или умирали в тюрьмах. Полицейские в большинстве своем считали, что социалистов вполне можно убивать, и в расследованиях руководствовались лозунгом «Бей красных!» Японцы, занимая должности, на которых полагалось перебирать бумажки, лично допрашивали только важных арестантов, обычно же в пыточных орудовали полицейские и помощники из числа корейцев. Им легче было распознавать чувства соотечественников, проникать в их мысли. Улавливать нюансы корейской речи. И, конечно, Японии было очень выгодно стравливать корейцев между собой.

Полицейский участок оживился, когда туда доставили девушек из читательского кружка: стал похож на пещеру, в которую с охоты вернулись с добычей пировать дикие звери. Арестованных женщин прежде всего заставляли раздеваться догола. Мужчин тоже заставляли раздеваться, но

Как только не пытали арестованных. Сообща избивали изо всех сил дубинками; раздев догола, секли плетьми со свинцовыми наконечниками; усаживали попой на пятки, засунув в подколенные ямки брусок, и топтались по ляжкам; привязав заведенные назад руки и ноги к палке, подвешивали и били или просто оставляли висеть – это называлось «жареная курица»; связывали и перекидывали между столами, прогибали или били – «мост через Ханган»; подвешивали вверх ногами и лили в нос из чайника воду с перцем – «мэунтхан» [96]; привязывали к стулу, заставляли запрокинуть голову, клали на лицо мокрую тряпку и лили сверху воду – «дух воды»; загоняли под ногти бамбуковые щепки; как женщин, так и мужчин били дубинками и током по гениталиям; прижигали утюгами. О каких только невообразимых пытках не писали активисты в своих воспоминаниях! Пытая по-легкому, обматывали провод телефонного аппарата вокруг мокрого пальца и крутили рукоятку. Эту пытку, унаследованную от японцев, еще десятки лет после Освобождения применяли к оппозиционерам.

Прежде всего они хотят вытянуть из арестованных работниц, по чьему совету или указанию они создали читательский кружок, от кого получали материалы, были ли у них сообщницы на их или на какой-нибудь другой фабрике. Работниц разделяют, потом пытают и допрашивают. Чтобы предотвратить сговор. Конечно, у кружка есть руководительница. Члены кружка немного подготовлены, и руководительница выявляется в самом начале дознания. Полицейские берутся за руководительницу и, если та выдает какие-нибудь сведения, проверяют их, раздельно допрашивая других арестанток. Ну да, получали от кого-то материалы. Но человек передавал материалы и исчезал, приходил на фабрику без предупреждения, неизвестно, чем он занимается и где живет. У него фамилия Ким, Ли, Пак. И какое-то имя. В любом случае ненастоящее. Разумеется, активисты никогда не сообщали своих имен и адресов. Потом от одной из работниц поступает новая информация. Она ослабла и от страха сломалась. Вспомнила, как однажды в день собрания кружка, получив материалы, кое-что услышала. Что эти материалы поступили по линии Коминтерна. Начинаются более суровые пытки. Какого еще Коминтерна? На самом деле полиция уже знала про журнал «Коммунист», который печатался в Шанхае и распространялся по всей Корее. Руководительница заявляет, что передавший материалы человек сказал будто они присланы Коминтерном, и, только найдя того человека, полицейские смогут узнать больше. Пытки продолжались двое суток, три работницы потеряли сознание, но следствие застопорилось. Выяснилось, что работницы на своей фабрике раздавали кое-какие материалы тем, кого хотели заманить в кружок. Да всплыли имена посещавших другой кружок работниц соседней фабрики, и полицейские поспешили арестовать их по одной-две.

Полицейские арестовали пятнадцать членов читательских кружков с двух из трех шелкомотальных фабрик и узнали, что доставленная в участок с самого начала руководительница первого кружка отвечала и за создание второго. Возможно, по предварительной договоренности тот, кого арестовывали первым, должен был в критической ситуации брать вину на себя. Рядовые члены кружков знать ничего не знали. Они в большинстве своем писали покаянные письма – мол, обязуются впредь добросовестно трудиться и хранить верность Империи, сожалеют о вступлении в читательский кружок – и выходили с отсрочкой обвинения или со строгим предупреждением. И только некоторые, получив указания от организации или присоединившись к какой-то линии, продолжали делать то, что могли. Руководительница, на которой не осталось живого места, была уволена с фабрики, судима и приговорена к заключению сроком от года до трех лет.

В жандармском отделе Чхве Тарёну дали высокую оценку за засады группы Ямаситы и арест членов читательского кружка Красного профсоюза. Было решено усилить наблюдение за руководителями и участниками рабочих протестов, имевших место в Ёндынпхо. Просмотрев документы по прошлым делам, Чхве Тарён наткнулся на имена Ан Тэгиля и Пан Учхана и выяснил, что Ан Тэгиль отбывает срок, а местонахождение Пан Учхана неизвестно. Он велел тайным агентам выяснить, где находится Пан Учхан, и сам принялся собирать слухи о нем. Чхве Тарён уже воспринимал себя как Ямаситу, и в полицейском участке не только начальники-японцы, но и помощники-корейцы обращались к нему Ямасита-сан. От информатора, отиравшегося возле завода «Марубоси», Ямасита узнал местонахождение Пан Учхана. Информатору один привокзальный грузчик, который в прошлом году попал в тюрьму за кражу, сказал, что в хамбе видел своего сокамерника-коммуниста. Сообщил, что тот был хорошим человеком, делился с другими заключенными своими передачами, поэтому все его уважали, и добавил, что плох тот мир, где такие люди вынуждены идти в чернорабочие. Ямасита ознакомился с имевшейся в документах фотографией Пан Учхана и взялся в районе, указанном информатором, прочесывать хамбы, при которых были общежития. Таких хамб было всего ничего, и через несколько дней он нашел Пан Учхана. Ямасита переоделся в поношенную спецовку, обмотал шею грязным полотенцем, снял комнату в общежитии, где жил Пан Учхан, и стал наблюдать. Засек, как пришел связной, и не упустил свой шанс: проследил за Пан Учханом и арестовал такого важного представителя интернациональной линии, как Ким Хёнсон. И из помощника превратился в сыщика жандармерии.

Однажды в начале зимы Ли Ильчхоль зашел в центральный офис на вокзале Ёнсан, посмотрел расписание грузовых поездов и не обнаружил в нем своего имени. В растерянности подошел к работнику, отвечавшему за комплектование составов, тот покачал головой, пролистал документы и сказал:

– А, вот. Езжайте на вокзал Намдэмун. Вас перевели на линию Кёнсон – Синыйджу. – Вытащил один документ и показал Ильчхолю: – Ваш машинист Хаяси Таро?

– Верно.

– Ему наверняка сообщили несколько дней назад, а он забыл передать.

Ильчхоль вышел к путям и, махнув рукой, заскочил в какой-то локомотив, который медленно двигался в сторону вокзала Намдэмун, находившегося в одном перегоне к северу. Вообще-то это был Кёнсонский вокзал, но местные железнодорожники называли его по-старому. После Освобождения он стал Сеульским вокзалом. Доехав до него, Ильчхоль заглянул в центральный офис и выяснил, что действительно был переведен вместе с Хаяси на грузовой поезд Кёнсон – Синыйджу. По правилам следовало приходить на работу за два с половиной часа до отправления, и было еще не поздно. Ильчхоль направился к платформе, возле которой стоял грузовой состав, и нерешительно зашел в служебный зал ожидания – Хаяси еще не появлялся, но один мужчина средних лет, сидевший там вместе с другими машинистами, сказал:

– Ты Ли-сан? Из бригады Хаяси?

– Да.

– Я проеду с вами по вашему маршруту.

– Приятно познакомиться.

– Хаяси-сан – очень умелый машинист, думаю, у него все будет как надо. Ты вроде бы окончил

– Кёнсон – Инчхон, Кёнсон – Пусан.

– Ого, с таким опытом ты сможешь выполнять обязанности машиниста! – Мужчина, соответственно своему возрасту, говорил мягко и вежливо. Через полчаса в зал ожидания зашел Хаяси.

– А, Ли-сан, прости! Я должен был позавчера после смены сказать тебе о переводе. Вы уже познакомились с господином Маэдой?

Они все вместе пошли туда, где их поджидал локомотив. Огромный локомотив, не «Микадо», какой Хаяси и Ильчхоль водили по линии Кёнсон – Пусан. «Микадо» весил пятьдесят тонн и развивал силу тяги в сорок тысяч фунт-сил, а локомотивы, преобладавшие на линии Кёнсон – Синыйджу, были тяжеленными махинами, развивавшими существенно большую силу тяги. Огромные континентальные тендерные локомотивы, в том числе локомотивы «Мате» «горного типа», которые начали эксплуатироваться позже, отлично подходили для перевозки грузов на далекие расстояния по гористой местности. Каждый такой локомотив был оснащен автосцепным устройством, пневматическими тормозами, паровоздушным насосом. Имел практически автоматические дверцы топки и реверс, что играло важную роль в обеспечении безопасности членов бригады и избавлении их от тяжелого труда, а также в повышении безопасности и точности вождения. Такое новое устройство, как углеподатчик, доставляло уголь из бункера прямо в топку, и уже не нужно было кому-то из последних сил кидать уголь лопатой. В трубе крутился шнек, и уголь сам собой сыпался в топку. А значит, необходимость в кочегаре отпала, и в будке стали управляться двое – машинист и помощник машиниста. Скорый пассажирский поезд «Акацуки» – то есть «Рассвет», курсировавший на линии Кёнсон – Пусан, поддерживал среднюю скорость в семьдесят – девяносто километров в час, но мог разгоняться до ста десяти, и проходил свой маршрут за шесть часов. Грузовые поезда делали меньше остановок, чем пассажирские, но проходили то же самое расстояние за восемь часов, потому что важнее скорости для них была безопасность доставки грузов. От Кёнсона до Синыйджу грузовой поезд шел десять часов. Грузовые составы в основном ходили по ночам, и их машинистам приходилось несладко. Поезд должен был пересечь равнинную по большей части провинцию Хванхэ, а потом преодолеть множество мостов и тоннелей гористой провинции Пхёнан. Маэда объяснил, чем его локомотив отличается от «Микадо», и Хаяси с Ильчхолем оценили продвинутость оборудования. После заправки углем и водой Маэда взялся за регулятор и, медленно двигая его от себя на себя, подогнал локомотив к грузовой платформе. К локомотиву с лязгом прицепились вагоны. Машинист Маэда дал гудок, и поезд, выпустив клубы пара, тронулся с места. Ильчхоль шагнул вправо на лестницу, вытянул руку и посмотрел в конец перрона. Там, подняв повыше кошелек с пропуском, стоял станционный служащий. Ильчхоль ловко схватил круглую кожаную ручку. Поначалу он просовывал руку внутрь, и на запястье оставались болезненные следы, словно от удара кожаной плетью. Но через месяц пора «красных следов» закончилась – Ильчхоль научился хватать ручку как полагалось. Пропуск, который лежал в кошельке с круглой ручкой, разрешал проезд до Пхеньяна. В Пхеньяне надлежало получить пропуск на проезд до Синыйджу. Тендерный локомотив «Тэхо», тащивший пятнадцать грузовых вагонов со скоростью шестьдесят километров в час, выехал за пределы Кёнсона и двинулся к Кояну. Когда он добрался до Мунсанпхо, солнце уже закатывалось за реку Ханган. Через час после пересечения реки Имджинган поезд должен был оказаться в Кэсоне.

На Кэсонском вокзале трое мужчин поужинали. Вечером полил холодный дождь, который к ночи превратился в мокрый снег. Сначала они зашли в служебный зал ожидания, умылись и переоделись из форменной одежды в обычную, а потом направились в здание вокзала. Кэсонский вокзал представлял собой построенное в западном стиле красивое двухэтажное деревянное здание с часовой башней посередине и выступавшими вперед боковыми пристройками. Второй этаж, в торцах которого располагались кафе и ресторан, был мансардным, на его покатую крышу выходили окна. Сеть «Вокзальный гриль», принадлежавшая Управлению железных дорог, имела точки на вокзалах всех крупных городов Кореи. В меню наличествовала японская и западная еда: суши и коробочки бэнто, которые продавались и в вагонах-ресторанах пассажирских поездов, а также рис с омлетом, рис с карри, рис хаяси [97], говяжьи и свиные шницели, гамбургские стейки. Ильчхоль подумал, что в такой день лучше было бы поесть горячего супа вместо твердой пищи. Но Маэда без колебаний направился на второй этаж вокзала, а Хаяси последовал за ним, и Ильчхоль не успел предложить пойти в одну из корейских забегаловок, выстроившихся в ряд у вокзала. Для ужина было поздновато, и Ильчхоль предполагал, что в ресторане не окажется никого, кроме них, поэтому очень удивился, увидев, сколько людей сидело в зале. Клиентов, среди которых были мужчины и женщины как молодого, так и среднего возраста, насчитывалось около двадцати. Сидевшие тут и там клиенты ели бэнто или рис с чем-нибудь, пили пиво или сакэ. Свободных мест по краям квадратного зала не осталось, поэтому Маэда, Хаяси и Ильчхоль, осмотревшись, неохотно сели в центре, чувствуя, что взгляды клиентов, пришедших раньше, обращены к ним. Все мужчины были одеты в костюмы западного образца, а женщины – в элегантные юбочные комплекты, пальто и туфли. Маэда пробормотал:

– Это кто, путешественники?

Хаяси спокойно прислушался и покачал головой:

– Говорят и по-японски, и по-корейски.

Ильчхоль тоже прислушался и сказал:

– Да, среди них есть как японцы, так и корейцы. – Внимательно оглядев людей, он добавил: – Они больше похожи не на путешественников, а на работников искусства.

– Какого еще искусства?

Подошел официант, и, прежде чем сделать заказ, Маэда тихонько спросил его:

– Вот эти все люди – кто они?

– Вы не знаете? Это артисты знаменитой кёнсонской труппы «Чхончхунджва».

Маэда, Хаяси и Ильчхоль пили пиво, ожидая свой заказ, как вдруг к ним из-за соседнего столика обратился на японском мужчина средних лет:

– Извините, вы докуда едете?

– До конечной станции.

– Значит, до Синьцзина [98]?

Маэда молча оглянулся на коллег, и тогда мужчине, который был похож на корейца, на корейском ответил Ильчхоль:

– Мы машинисты. Ведем поезд по маршруту Кёнсон – Синыйджу.

Мужчина средних лет громко крикнул своим по-корейски:

– Они машинисты! – И повернулся к Ильчхолю: – Я не думал, что кореец тоже может стать машинистом. А мы артисты, едем в Маньчжурию. Вот выступили в Кэсоне, потом выступим в Пхеньяне, потом в Аньдуне, в Фэнтяне, в Синьцзине и закончим в Харбине.

После того как мужчина с гордостью сообщил все это, Ильчхоль спросил:

– Вы в первый раз едете в Маньчжурию?

– Вовсе нет. В третий.

Ильчхоль признался:

– Мои старшие коллеги-японцы – машинисты, а я пока только помощник машиниста. В Маньчжурии раньше не бывал.

– Когда-нибудь непременно станете машинистом. Маньчжурия не Китай, не Япония, не Корея, а… как бы сказать… интернациональное место. Попадете в Синьцзин – поймете, это

Ильчхоль продолжал говорить с мужчиной на корейском, и Хаяси предупредил его:

– Это не очень вежливо по отношению к господину Маэде. О чем вы там говорите?

– Прошу прощения! Этот человек сказал мне, что их труппа едет в Маньчжурию выступать. Что Маньчжурия стала интернациональной территорией, а Синьцзин очень осовременился.

Маэда, внимательно слушавший рядом, вставил:

– Все благодаря «Годзоку кёва» [99].

– Не понял. Что это значит? – поинтересовался Хаяси, и Маэда ответил:

– Что пять народов: японцы, корейцы, китайцы, маньчжуры, монголы – в согласии строят мирную страну. И представители любых стран и национальностей могут при желании там обосноваться и жить с ними рядом. На первом этапе, разумеется, всех ведет за собой Япония.

Хаяси, смеясь, сказал Ильчхолю:

– Слыхал? Квантунская армия Великой японской империи строит мирную Маньчжурию. И железная дорога – ее авангард.

Тут принесли еду, и разговор сам собой прервался. Однако Ильчхоль вспомнил, что Хаяси всегда был циником.

После ужина Маэда, Хаяси и Ильчхоль вернулись в зал ожидания и через полчаса получили указание отправляться. От Кэсона до Пхёнсана за рычаги управления держался Ильчхоль, а два машиниста отдыхали. От гор Мёраксан, мимо Понсана и Саривона до Хванджу поезд вел Хаяси, а до Пхеньяна и по нему – Маэда. Когда Хаяси или Ильчхоль проезжали по какому-нибудь туннелю или мосту, Маэда подсказывал, на что надо обратить внимание с учетом рельефа местности.

На Пхеньянский вокзал грузовой поезд прибыл примерно в полночь. Там локомотив должны были заменить на другой, заправленный углем и водой. Положившись на ответственных за комплектование составов, трое мужчин отдыхали в зале ожидания. Они постоянно водили составы по ночам, но, возможно, из-за того, что маршрут был незнакомым, устали больше обычного. Более десяти лет назад в крупные корейские города начали стекаться китайские рабочие, а в пригородах китайские крестьяне стали вовсю выращивать овощи. Из-за искаженного освещения Ванпаошаньского инцидента многие китайцы в Пхеньяне и в провинции Северная Пхёнан подверглись нападениям, и напряженность между корейцами и китайцами сохранялась. Японцы старались держаться от этой проблемы подальше, они проживали в своих кварталах, возле вокзалов и административных зданий, так что редко напрямую сталкивались с китайскими рабочими. Но корейские рабочие конкурировали с китайскими там, где трудились, и конфликтовали там, где жили, – проблема усугублялась. В приграничном Синыйджу, а также за рекой в соседнем Аньдуне, люди, постоянно цапаясь, все же перенимали друг у друга обычаи и блюда. Китайцы без каких-либо разрешений переправлялись через реку в Корею на лодках или по льду и соглашались больше трудиться за меньшую плату, поэтому японские владельцы предприятий с удовольствием нанимали их вместо периодически протестовавших корейцев. Впоследствии Генерал-губернаторство осознало эту проблему колониального управления и выпустило запрет на найм китайцев в Корее, но японские фермеры и владельцы предприятий на него наплевали. В Маньчжурии, наоборот, китайцы презирали корейцев, называли их «рабами из павшей страны». Однако молодые корейцы и китайцы совместно вели вооруженную антияпонскую борьбу, организовав Объединенную армию [100]. В то же время инженеры, преподаватели, чиновники, торговцы и другие представители корейского среднего класса старательно пытались японизироваться как внешне, так и внутренне.

Отдохнув глубокой ночью в Пхеньяне, пока им меняли локомотив, Маэда, Хаяси и Ильчхоль отправились в Синыйджу. Пересекли реку Чхончхонган, миновали Чонджу, Кваксан, Сончхон, и тут занялся рассвет. Прибыв в Синыйджу, они передали состав местным сотрудникам и решили, прежде чем пойти спать в железнодорожную гостиницу, пропустить по стаканчику, как обычно делали на конечных станциях машинисты. Маэда, который знал как свои пять пальцев не только Синыйджу, но и находившиеся за Амнокканом Аньдун, Фэнтянь и Синьцзин, повел Хаяси и Ильчхоля в китайский ресторан. Маэда коротко сделал по-китайски заказ и обратился к младшим коллегам:

– Завтра утром я отправлюсь в Синьцзин. А вы пообвыкнетесь за несколько лет на маршруте Кёнсон – Синыйджу и тоже станете водить поезда на материк. Вероятно, даже скорые пассажирские. Ходят слухи, что машинистов-японцев становится все меньше.

Машинисты скорых пассажирских поездов считались цветом железнодорожников. Хаяси взволнованно отреагировал на слова, которые сказал Маэда:

– Под этими слухами есть основания?

– Говорят, военные действия расширяются. Железнодорожники имеют образование и могут быть призваны офицерами.

Хаяси хмыкнул:

– То есть из-за призыва на железной дороге поубавится людей и откроется много вакансий. И нет гарантий, что я останусь машинистом.

– Ну ты даешь! Тебе же уже за тридцать. Таких стариков станут призывать только под конец войны.

Хаяси, покачав головой, повернулся к Ильчхолю:

– У корейцев, таких как ты, будет больше шансов.

На следующий день Хаяси и Ильчхоль отправились за Амноккан в Аньдун, чтобы впервые окунуться в экзотическую атмосферу Маньчжурии. Из Синыйджу в Кёнсон они вернулись на грузовом поезде, который вела другая бригада, и продолжили исполнять свои обязанности. Машинисты, работавшие на линии Кёнсон – Синыйджу, ежегодно проходили двухнедельную практику на поездах Южно-Маньчжурской железной дороги на случай, если в будущем их переведут на материк.

В принадлежавшем Ли Ичхолю и Хан Ёок магазинчике ттока становилось все больше постоянных покупателей и из Янпхён-чона, и даже из Сэнмаля – ттока, который они закупали у дедушки и бабушки Пак Сонок, уже едва хватало. Поговорив с тетей Магым, они решили делать тток сами. Приобрели всевозможную утварь: три больших чугунка, три пароварочных формы, штампы с разными узорами, доску, молоток для отбивания теста, ступку, пестик, кадку, сито и скалку. Времена стали лучше, на рынке уже было две шелушилки. Раз в несколько дней они относили на размол клейкий и неклейкий рис, другую крупу, готовили сою, фасоль, маш, кунжут, мед и масло для начинок и посыпок. Тетя Магым, засучив рукава, заявила, мол, нечего ей сидеть дома без дела, пора подрабатывать и вкладываться в оплату обучения детей. Хан Ёок была беременна Чансаном, и ее живот постепенно рос. Ли Ичхоль уже не мог позволить себе ходить на собрания, когда ему было угодно, и посещал их один-два раза в неделю, днем он продавал на месте или развозил тток, а вечером подготавливал продукты на утро следующего дня. Ичхоль делал всю тяжелую работу, а тетя Магым и Хан Ёок – более деликатную: резали тток, лепили, формовали, наполняли начинками. В тот день тетя Магым и Хан Ёок сидели в комнате, примыкавшей к магазинчику, и штамповали узоры на чольпхёне, а Ичхоль был вовсю занят тем, что ставил на чугунки пароварочные формы, наполненные рисовой мукой, разводил огонь, таскал воду и дрова, как вдруг раздался крик:

– Беда! Беда!

И у Ичхоля, и у женщин сердца в пятки ушли – в магазинчик, распахнув стеклянную дверь, вбежала Пак Сонок. Пак Сонок, которая когда-то работала помощницей Син Кыми, на их текстильной фабрике года два состояла в ячейке Красного профсоюза и за это время стала бригадиром, а

– Смотрите!

Она держала в руке газету. Это был вечерний выпуск, еще пахший типографской краской. На первой полосе в деталях сообщалось об аресте, а также о побеге Ли Чэю.

В Полицейском управлении смутно догадывались о существовании организации Ли Чэю. В Кёнсоне не прекращались серийные забастовки, и в ходе допросов рабочих, руководивших этими забастовками на разных предприятиях, всплыла информация о человеке, близком к центру. Проводившие расследование полицейские Содэмуна и Ёнсана изъяли кипы материалов и обнаружили среди них единообразные указания. И, чтобы добраться до центра Красного профсоюза, прибегли к «усиленным методам» дознания. Под «усиленными методами» понимались смертельные пытки. Один человек не пережил допроса, еще двое умерли в тюрьме, пока шло предварительное следствие. Пересмотрев старые папки, полицейские выяснили, что Ли Чэю был арестован в Японии и под конвоем доставлен в Корею, и его данные вполне соответствовали описанию, которое дал один переметнувшийся на сторону властей член Красного профсоюза. Вскоре Полицейское управление убедилось, что им нужен именно Ли Чэю, и разослало в жандармские отделы всех участков секретные инструкции. Пообещали тому, кто его арестует, внеочередное повышение звания и огромную премию. Обязанности связного Ли Чэю исполняла женщина, которая снимала комнату неподалеку от его убежища. В тот день, когда был арестован Ким Хёнсон, Ли Чэю и эта женщина, притворяясь супругами, нашли новое жилье. Чтобы не вызывать подозрений у соседей, Ли устроился работать на строительство дороги. По договоренности с проживавшей с ним женщиной, он возвращался домой в определенное время. И не ленился проявлять бдительность. Выходил из дома после того, как женщина прогуливалась по переулку до дороги и осматривалась на остановке, а возвращаясь, выскакивал на одну остановку раньше и дальше шагал пешком, проверял окрестности. Зайдя в переулок, смотрел на дом, чтобы убедиться в наличии условного знака безопасности. Если на ограде висело белое белье – значит, опасность отсутствовала; если не висело никакое – следовало переждать в другом месте, сохранять осторожность, ну а если висело черное – сбежать и не возвращаться. Однажды Ли Чэю, зайдя в переулок, увидел, что на ограде нет белья. Он не пошел домой, развернулся и отправился к надежному товарищу, центральному «оргу», отвечавшему за предприятия Ёнсана. Этот товарищ был активистом, участвовавшим вместе с Ан Тэгилем и Пан Учханом в работе первого Красного профсоюза Ли Чэю. Все они занимались воссозданием снизу многократно разваливавшейся Корейской коммунистической партии. Он снимал комнату у ворот в скромном домике на холме в районе Малли-чон за Кёнсонским вокзалом, работал на заводе. Однако после последней серии забастовок ушел с завода и был объявлен в розыск, подрабатывал на улице в окрестностях вокзала, сохраняя связь с организацией. Его псевдоним был Чан Мансу. Ли Чэю подождал до темноты и пошел к нему. Чан как раз вернулся, и Ли, рассказав о знаке опасности, попросил его разобраться. Проведя ночь без сна, Чан вышел из дома и послал работницу, с которой контактировал на заводе, разузнать, что случилось. А Ли Чэю поднялся на Намсан, послонялся там и к назначенному времени отправился в Чунним-чон на трамвайную остановку, чтобы встретиться с Чаном. С трех часов, на которые была назначена встреча, прошло пятнадцать минут, а Чана все не было, и Ли решил подождать до половины четвертого в надежде, что тот просто опаздывает. И тем самым нарушил важнейший принцип. Немедленно уходить, если второй участник встречи опаздывает больше чем на десять минут.

Полицейские раскрыли конспиративное жилье Ли Чэю и арестовали некую Хон, работницу с образованием, изображавшую его супругу. К счастью, это случилось в разгар дня, в отсутствие Ли Чэю. Повторно арестовав работницу, которую они уже притаскивали в участок во время забастовки, полицейские выпытали у нее все данные Хон и догадались, что та была связной Ли Чэю. И без всяких засад схватили подозреваемую, рассчитывая получить от нее сведения о Ли. От хозяйки дома и соседей узнали о существовании у Хон мужа и по описанию этого мнимого мужа, работавшего на стройке, поняли, что он-то и был тем самым разыскиваемым Ли. Оказалось, Хон действительно жила вместе с Ли Чэю. Арестованная Хон, естественно, не успела подать к возвращению Ли условный знак, и полицейские, раскинув свои сети, приступили к наблюдению. Шпики дежурили в переулке, прикидываясь уличными торговцами. Если бы Чан Мансу пошел сам, он бы издалека распознал шпиков, но, находясь в розыске, решил, что лучше будет послать неприметного вида женщину, которая сможет сказаться подругой Хон с прежней работы. Но полицейских было не так-то просто провести. Они позволили женщине подойти к дому, спросить, куда делась ее подруга, узнать об аресте и в тревоге уйти. И тут наблюдатели превратились в преследователей. Проследили за ней и арестовали Чан Мансу, стоявшего у Кёнсонского вокзала с тележкой. Жандармы полицейского участка Содэмуна прекрасно знали, что делать с арестованными. Чан Мансу пытали с пристрастием. Держаться двадцать четыре часа считалось у членов организации делом принципа. А если не оставалось сил молчать, можно было для запутывания следствия называть случайные имена и адреса, сообщать неправильные места и даты встреч. Но жандармы, поднаторевшие в своем деле, понимали, что к чему. За информацию, не имевшую непосредственного отношения к Ли Чэю, за сведения, которые считали ложными, пытали еще страшнее. Женщин били по интимным местам, а над крепким мужчиной Чан Мансу измывались так, что он уж думал, здесь и сейчас станет калекой или отмучается совсем. Ведь жандармы знали, что первые два часа после ареста самые важные. Чан Мансу сломался через три часа. Но сломался не полностью. За первые ложные сведения его лишили ногтей, пытали током. Тогда он признался, что прошлую ночь Ли Чэю провел в его комнате. И даже сообщил свой адрес. Однако скрыл тот факт, что должен был встретиться с Ли Чэю в три часа пополудни на трамвайной остановке в Чунним-чоне. Чан полагал, что дает такому опытному руководителю организации, как Ли Чэю, достаточно времени, чтобы благополучно скрыться. И в три часа раскололся. Да, корейские активисты честно старались держаться двадцать четыре часа. Несколько десятков легендарных героев смогли это сделать, но все они, за исключением самых сильных, умерли потом в тюрьме от последствий пыток. Многие люди терпели несколько часов. Кто пробовал задерживать дыхание, знает, как долго могут тянуться две-три минуты. На поле боя схватка один на один обычно заканчивается за пять минут. И эти пять минут могут показаться длиною в целую жизнь и определить ход истории. Чан Мансу сообщил только свой адрес, проблема была в том, что подниматься по холму Маллиджэ к его дому нужно было от той

В послеобеденное время на зимних улицах почти отсутствовали прохожие, только свирепо дул ветер. Витрины магазинов были покрыты инеем, а из торчавших вверх труб валил белый дым. Изредка по главной дороге проезжали трамваи и автомобили. Ли Чэю, который решил дождаться очередного трамвая и тогда уж уйти, наблюдал, как этот трамвай, приближаясь со стороны ворот Намдэмун, входил в поворот. С бугеля, касавшегося электрического провода, иногда сыпались искры. В трамвае стояло множество пассажиров. Ли Чэю, прождавший на холоде полчаса, двинулся в сторону остановки в надежде увидеть среди выходивших пассажиров Чан Мансу. Когда он подошел так близко, что мог разглядеть лицо кондуктора, из одной двери появилась группа мужчин. Сыщики. Когда они вели наблюдение, притворяясь бедняками, рабочими, уличными торговцами, их было непросто распознать. Но эти мужчины, определенно, прибыли прямо из участка кого-то арестовать. Ли Чэю, со своим опытом, сразу сообразил, что мужчины с усами, в очках с золотистыми оправами, в пальто, кепках или шляпах, пиджаках, штанах-танко и обмотках были сыщиками жандармского отдела. Увидев, как они один за другим выходят из трамвая, Ли Чэю быстро развернулся и направился в сторону Поннэ-чона. Он семенил, не оглядываясь. Однако на пустынной улице человек, который подошел было к трамваю, а потом развернулся и заторопился прочь, не мог остаться незамеченным. Несколько из подъехавших на трамвае сыщиков начали его преследовать. Ли Чэю прибавил шагу, но, ступив на мост в Поннэ-чоне, увидел, что с противоположной стороны моста к нему приближаются еще пять-шесть сыщиков. Вторая группа, посланная к дому Чан Мансу. Пути назад не было. Ли Чэю сделал глубокий вдох и продолжил шагать, глядя как ни в чем не бывало вперед. Сыщики не спешили, как будто не замечали его существования. Пять-шесть мужчин, которые шли навстречу, поравнявшись с Ли Чэю, окинули его свирепыми взглядами. Тут сзади подоспели и остальные. И все сыщики враз интуитивно поняли, что наткнулись именно на того, кого искали. Сыщик-кореец развернулся, сзади обхватил Ли Чэю за горло и повалился вместе с ним на землю. Другие сыщики, подбежав, ухватили подозреваемого за ноги, руки, горло и прижали к земле.

– Ты ведь Ли Чэю?

– Кто-кто? Я Ким, работаю на Управление железных дорог. Вы, наверное, меня с кем-то перепутали! – тяжело дыша, ответил Ли, но был с заломленными назад руками закован в наручники и связан веревкой. Извиваясь всем телом, Ли Чэю кричал:

– Отпустите! Грязные япошки!

Он вопил, дергался и катался по земле, пытаясь не позволить себя утащить. К тому же он, как активист, обязан был дать знать корейцам, что их соотечественник оказался схвачен. Но проходившие мимо корейцы не решались приблизиться, смотрели со стороны или, делая вид, что ничего не замечают, в страхе торопились убраться подобру-поздорову. Какое-то время сыщики руками и ногами нещадно выбивали из Ли Чэю дух, а потом радостно утащили его.

Прежде чем поймать Ли Чэю, полиция арестовала множество активистов. Организация Ли насчитывала около двухсот человек в Кёнсоне и около ста шестидесяти в регионах. Полиция подозревала, что Ли Чэю, поддерживая связь с Шанхаем, пытался создать всекорейскую организацию, и пытала его жесточайшим образом, чтобы получить признание. В вышедшей позже книге было написано:

«Его били руками и ногами, топили, подвешивали, прижигали ему бедра каленым железом. Но обладавший великим духом товарищ Ли Чэю был настроен умереть, защищая свои убеждения, защищая социалистическое движение, и хранил молчание, тогда полицейские, забеспокоившись, на себе притащили товарища Ли Чэю, который уже не мог ни глотать, ни ходить, в допросную и стали пытать током. Позже товарищ Ли Чэю перед соратниками вспоминал, как “приготовился умереть от пыток”».

За пытки отвечали два сыщика-корейца, имевших в участке Содэмуна дурную славу. Сначала они раздели Ли Чэю до пояса и уложили на узкую и длинную деревянную скамью, наподобие жимовой, обездвижили, связав руки и ноги. Один сыщик сел Ли Чэю на грудь, словно на лошадь, разжал ему рот и засунул туда кляп из полотенца, чтобы он не мог ни глотать воду, ни дышать. Другой переобулся из туфель в резиновые сапоги, подошел к скамье, крепко-накрепко зажал голову подследственного между коленей и принялся из чайника лить воду ему в нос. В нос потекла вода, а рот был заткнут – стало невозможно дышать, вода попала в легкие, и нахлынула страшная боль, показалось, что внутренности вот-вот разорвутся.

Ли Чэю, которому кляп не давал умереть, проглотив язык, от боли то бился в конвульсиях, то терял сознание. Когда пытка водой не возымела действия, сыщики обмотали мокрое тело подследственного проводом от индукторного телефона и начали, крутя ручку, пытать его током, а потом стали прижигать ему бедра раскаленным на огне утюгом. Ли Чэю орал, вдыхая запах собственной горелой плоти. Насчет серийных забастовок, которые действительно были делом его организации, уже имелись показания людей, схваченных раньше, поэтому дознание велось по-простому. Все, что ему оставалось, – это на вопросы о конкретных членах организации врать, что те понятия не имели о социализме и примкнули к движению кто из-за брата, кто из-за друга, чтобы они получили менее суровое наказание.

Ли Чэю не сдался под пытками и издевательствами, и полицейские перешли к длительным допросам, рассчитывая постоянным причинением физической и душевной боли заставить его подписать признание. Они поместили Ли Чэю не в камеру предварительного заключения, а в одиночную камеру на втором этаже жандармского отдела. Заявляли, что держат его отдельно из-за сильной лихорадки и болезни бери-бери, но на самом деле желали скрыть последствия пыток. И еще опасались, что в камере предварительного заключения подследственные смогут стакнуться между собой насчет показаний, а раскрытие факта истязаний приведет к волнениям.

И вот однажды в середине марта, в дождливый вечер, Ли Чэю, воспользовавшись тем, что сыщик, утомленный долгим допросом, задремал, выскочил в окно, которое выходило на улицу. Хромая из-за болезни бери-бери и бесконечных пыток, Ли Чэю то шагом, то бегом двигался в сторону ворот Кванхвамун, он изо всех сил старался оторваться от преследователей. Достигнув района Чондон [101], он услышал за спиной свистки и крики полицейских. Он заскочил в переулок и пристроился толкать сзади проезжавшую мимо тележку с дровами. Когда преследователи были уже близко, Ли Чэю перемахнул за ограду какого-то здания. А здание это было американским консульством, располагавшимся напротив районного суда. Ли Чэю, который не знал, где оказался, забрался под свес крыши и тут же от облегчения и нахлынувшей усталости потерял сознание. Через некоторое время Ли Чэю очнулся от шума и увидел, что в него целится из ружья иностранец в военной форме. Военные

Никто и подумать не мог, что Ли Чэю, который был искалечен и едва ходил, снова сбежит из-под строжайшего надзора. Это случилось через месяц, в апреле поздней ночью. Ли Чэю пробил железную стену надзора и со второго раза успешно сбежал. Была объявлена тревога, полицейские Кёнсона, словно муравьи, носились по всем вокзалам, по всем пригородным дорогам, проводили облавы, люди в форме и в штатском прочесывали дома, сидели по ночам в засадах на Намсане, Пугаксане, Инвансане, Наксане, но все было тщетно. Заместителю начальника жандармского отдела Ёсино пришлось уйти в отставку, а дело было передано в Полицейское управление провинции Кёнги. За поимку Ли Чэю была объявлена награда в пятьсот вон.

Детали побега Ли Чэю открылись позже, но записи прокуратуры не соответствовали тому, что после Освобождения рассказали соратники беглеца.

Записи прокуратуры имели следующее содержание. За двенадцать дней до побега Ли Чэю его для удобства конвоиров заковали в ножные кандалы, зато избавили от наручников. Как только у Ли Чэю освободились руки, он принялся готовиться к побегу. Почти за месяц до того он был из одиночки переведен в находившуюся на том же втором этаже исправительную камеру, где уже сидели человек семь корейских политзаключенных, включая некоего Кима. Все эти люди не носили наручники и в туалет ходили по лестнице на первый этаж, а Ли Чэю притаскивали парашу, не позволяя из камеры и шага ступить. Заключенным давали молоко в стеклянных бутылках, и Ли Чэю с легкостью разжился жестяной крышкой. Скатал комочек из риса и засунул в скважину наручников, сделал слепок и по нему – ключ из бутылочной крышки. Опробовав ключ, на удивление легко открыл кандалы. Потом спрятал ключ под кроватью между досками пола. Под кроватью можно было хранить личные вещи, и там уже лежали кусачки для ногтей вместе с маленьким ножиком и пальто. Отрезав кусок от подкладки своей одежды, Ли Чэю сделал маску. По ночам, пока все спали, он постепенно готовился. Под подкладку пальто, в котором его арестовали, была зашита заначка на экстренный случай. В тот вечер Ли Чэю нарочно не доел свой ужин и отдал его остатки сокамернику Киму, который болел дизентерией. Тот с радостью их слопал. С двенадцати ночи Ким начал проситься в туалет. И полицейский, не устояв перед настойчивыми просьбами, в четыре утра повел его на первый этаж. И тогда Ли быстро открыл ключом кандалы, надел маску и лежавшее под кроватью пальто, натянул поглубже шапку и уверенно двинулся к выходу. Стоявший у выхода караульный, приняв его за сыщика, спросил: «Уходите?», а Ли Чэю ответил: «Счастливо оставаться!» – и поймал такси. Заплатил деньгами, которые запрятал под подкладку на случай побега. Несколько раз поменяв такси, добрался до своего последнего убежища.

По рассказам соратников Ли Чэю, все было не совсем так. Ли Чэю сдружился с японским полицейским, который по ночам надзирал за исправительной камерой. Среди полицейских были молодые японцы, поступившие на службу с искренним намерением защищать хороших людей и ловить плохих. Таким светлым по натуре молодым человеком с бескорыстным характером был новичок Морида. Морида, который не считал себя социалистом, однако «ненавидел японский культ императора, был сторонником демократии и интересовался коммунизмом», дежуря по ночам, с удовольствием общался с Ли Чэю, который уверенно заявлял, что «стал социалистом, чтобы бороться за человеческое равенство». Поначалу возвращенного в участок Ли Чэю стерегли наряды из двух человек, и у Мориды не было возможности общаться с ним. Но потом надзор ослабили, и Морида, начавший заступать на дежурства в одиночку, стал заговаривать с Ли Чэю на японском. Ли Чэю «оказал, используя свои агитационные способности, положительное воздействие на Мориду, вызвал у него сочувствие и понимание», и Морида, «восхитившись революционным пылом, мудростью и человечностью Ли Чэю», решил помочь ему бежать. Ли Чэю говорил Мориде, что императорское правление – это духовные кандалы, которые капиталисты и власть имущие нацепили на народ, чтобы контролировать его, что Япония, только избавившись от императорского правления и построив в конце концов социализм, сможет обеспечить своим гражданам полное равенство. Объяснял, что захват империалистической Японией новых азиатских территорий, в том числе Кореи, – неизбежное следствие капитализма, который может поддерживать себя только через бесконечную экспансию. Ли Чэю обращался к Мориде эмоционально и убежденно, словно к члену своей организации. Говорил, что все люди на земле – мужчины и женщины на Западе и на Востоке – имеют право жить в свободе и равенстве и ему нисколько ни жалко отдать свою жизнь за то, чтобы человечество смогло осуществить эту мечту. Морида был глубоко впечатлен его словами. Их беседы затягивались за полночь, Морида выражал Ли Чэю горячую поддержку и записывал его слова в блокнот. Новичок Морида, каждую ночь заступавший на дежурство, и Ли Чэю благодаря этим серьезным беседам сблизились до полной откровенности друг с другом. Во время одной из бесед Ли Чэю осторожно, как бы мимоходом, бросил:

– Я хочу выйти наружу. Хочу жить на свободе, делая то, что считаю правильным.

Морида перестал улыбаться. И ответил серьезным тоном:

– Цветы вишни, которые ярко цветут снаружи, оказавшись здесь, увядают. Но разве сможет кто-нибудь помешать цвести цветку, не желающему увядать. Я буду скучать, потеряв друга. Но не стану поднимать шум,

В ту ночь Ли открыл кандалы, положил под одеяло, взбив повыше, скатку из одежды и, как прежде, выпрыгнул в окно, а Морида, подождав полчаса, засвистел в свисток и закричал, что сбежал преступник. Полицейские, которые ночевали в дежурке, подскочили и забегали по зданию, конники, толком не одевшись, принялись в суете выводить коней. Выехали полицейские машины и мотоциклы. Примчался спавший дома заместитель начальника жандармского отдела Ёсино и, выхватив пистолет, стал в гневе метаться по участку как полоумный. Через несколько часов Морида, виновный в побеге Ли Чэю, оказался в исправительной камере, где сидели корейские политзаключенные. Юный Морида, которому едва исполнилось двадцать лет, в отличие от других японских полицейских, был добрым и искренним человеком и всегда втайне проявлял сочувствие к корейским заключенным. Участок из-за побега ходил ходуном, но Морида выглядел невозмутимым, разве что немного уставшим после ночного дежурства. В камере он подошел к корейцам со своей обычной улыбкой и предложил спеть песню, которую сам сочинил минувшей ночью.

«Вишня, в садике вишня цветет. Вянет один цветок, расцветает другой цветок».

Морида положил слова на мелодию одной японской песни. Корейские заключенные, не имевшие представления о том, что происходило за пределами камеры, похвалили Мориду, но он, погруженный в свои мысли, лишь грустно улыбнулся. Позже Морида был строго допрошен и переведен подальше от Кёнсона, в опорник, в какую-то глухомань провинции Хамгён.

Ли Чэю поймал такси возле автомобильной компании неподалеку от полицейского участка Содэмуна и доехал до 2-й улицы Хвангым-чона, потом пешком дошел до 3-й улицы Хвангым-чона, снова поймал такси, доехал до ворот Тонсомун, по подножию горы Наксан добрался до Тонсун-чона. Он намеревался скрыться от преследования в доме человека самого что ни есть достойного положения, человека, который не мог попасть под подозрение японской полиции. Ли Чэю, отказавшись от методов своих идеологических предшественников, выходцев из мелкой интеллигенции, приступил к воссозданию партии снизу, распорядился, чтобы члены организации в большинстве своем внедрились на предприятия рабочими. Однако он считал студенческое движение не менее важным, чем рабочее. Учащимся не приходилось, подобно рабочим, бороться за выживание, но они, будучи искренними, с готовностью воспринимали прогрессивные социалистические идеи, и многие из них, подвергшись за участие в протестах арестам и давлению, возвращались в строй. После того как в Кванджу развернулось антияпонское студенческое восстание, которое распространилось на всю страну, студенческое движение в течение нескольких лет росло и развивалось как движение за независимость. С момента создания центральной организации за работу со студентами в ней отвечал некий Чон. Чон был выпускником Императорского университета Кэйдзё, но предпочел карьере борьбу. Профессор Мияке, окончивший Императорский университет Токио, стажировавшийся в Германии и участвовавший там в социалистическом движении, преподавал в Императорском университете Кэйдзё экономику и марксизм. Несколько корейских студентов попали под его влияние. Чон, отвечавший за работу со студентами, познакомил Ли Чэю и Мияке, которые несколько раз поговорили о положении Кореи, а также японском империализме и прониклись друг к другу доверием. Ли Чэю подумал, что сможет выиграть немного времени, скрывшись от настойчивого преследования в служебном доме профессора Мияке. Добравшись до Тонсун-чона, Ли Чэю в темноте перелез через ограду дома Мияке и стал в саду ждать рассвета. Как только рассвет занялся, он отряхнул одежду от грязи, снял маску. Нажал кнопку дверного звонка. Вышла служанка, и Ли Чэю сказал ей, что фамилия его Ким, что он студент профессора Мияке и хотел бы встретиться с ним. Мияке, услышав от служанки, что пришел какой-то Ким, в недоумении направился, качая головой, в прихожую. Увидев ранним утром у себя на пороге Ли Чэю в костюме, галстуке и пальто, Мияке сразу догадался о случившемся и быстро провел его в гостиную. Ли Чэю признался, что ночью сбежал из полицейского участка Содэмуна, и попросил укрыть его на некоторое время. С месяц назад в газетах писали о первом побеге Ли Чэю, поэтому Мияке очень удивился, что он решился на второй. По случайности в тот же день к профессору Мияке зашел Чон. Ли Чэю попросил подыскать ему убежище, раздобыть подходящую обувь и одежду. Жена Мияке лежала тогда в больнице, но в доме гостила его мать, приехавшая из Японии, и работала служанка. Прислушавшись к мнению Ли Чэю, что ради безопасности от служанки лучше было бы избавиться, Мияке в тот же день уволил ее. К счастью, когда пришел Ли Чэю, мать Мияке находилась в больнице с его женой. Ли Чэю, переночевав в гостиной, попросил снять какую-нибудь комнату, где он мог бы спрятаться на некоторое время, но полиция раскинула свои сети по всему Кёнсону, и высовываться наружу было опасно. Так еще ни раньше, ни позже из участка Тондэмуна пришло уведомление о проведении в доме Мияке 15 апреля санитарной проверки. В результате было принято самое удивительное и даже странное решение в истории корейского антиколониального движения. Потому как профессор Мияке спокойно предложил:

– А не лучше ли будет вам спрятаться тут под полом?

Ли Чэю и Мияке убрали татами, отодрали половые доски. Посмотрели на землю и подумали, что копать ее будет легко – земля казалась рыхлой, песчаной. Ли Чэю взял лопату и приступил к делу. Однако когда-то тут проходил берег ручья, поэтому песчаная почва оказалась переполнена камнями и поддавалась довольно тяжело. Ли Чэю копал с одиннадцати утра до десяти вечера. А профессор ведрами относил землю и камни в сад. Они выкопали яму, в которой мог улечься человек, и лаз, а также пригодный для передачи еды продух под южным окном. На дно ямы уложили толстым слоем газеты, одеяла и одежду. Ли Чэю питался хлебом, яйцами, пельменями, а также мандаринами, яблоками и другими фруктами, держал про запас консервы. Опорожнялся в ямки, которые потом закапывал. 20 апреля жена Мияке выписалась из больницы и вместе с его матерью вернулась домой, но на следующий день мать уехала к себе в Японию. Беспокойство вызывало только то, что 22 апреля Мияке должен был на десять дней – до 2 мая – уехать с инспекцией в Маньчжурию, в Цзяньдао [102]. Отправиться в эту командировку Мияке предложил сам Ли Чэю после разговора с Чоном, следившим за ситуацией в городе. Он подумал, что дом вряд ли привлечет внимание полиции, если его хозяин будет в командировке.

– Просто оставьте мне под полом еды про запас, – попросил Ли, но профессор Мияке помотал головой:

– На это я пойти не могу. Расскажу все жене и попрошу помочь.

– Расскажете супруге?

– И в студенчестве, и во время стажировки в Германии она была мне верным товарищем. Я не стану ее обманывать.

– Этот человек – корейский революционер и коммунист. Я обязан позаботиться о нем. Помоги ему, если любишь меня и доверяешь мне.

Хидэ со слезами на глазах судорожно закивала:

– Спасибо, что доверяешь мне. Я позабочусь о господине Ли, как ты просишь.

Хидэ в годы стажировки в Германии присутствовала на конгрессе Антиимпериалистической лиги, взаимодействовала с социалистическими группами, привыкла к атмосфере борьбы и сочувствовала политическим активистам. Все десять дней, пока ее муж находился в командировке, она добросовестно выполняла возложенные на нее обязанности по обеспечению Ли Чэю едой. До 21 мая, когда Чон и Мияке были арестованы, Ли Чэю пробыл в яме под полом. Ли Чэю прославился не только в Корее, но и в Японии благодаря байке о том, как он прятался в яме под полом у своего друга Мияке, профессора Императорского университета Кэйдзё. Ли Чэю проковырял в полу гостиной рядом с ножкой столика дырку диаметром с палочку для еды и через нее обменивался с Мияке записками. Он при свете карманного фонарика читал книги, которые ему передавал Мияке, и иногда в ночи вылезал из ямы помыться. А еще обсуждал с Мияке общий курс развития корейского антиимпериалистического движения, которое застопорилось из-за арестов рабочих и его самого. Говоря о курсе, который из-за печального исхода серии забастовок так и не был определен, двое мужчин критиковали прошлое, планировали будущее. Активно спорили, «каким должно быть общее направление развития движения», «какой теорией руководствовался Тихоокеанский рабочий союз» в Вонсане и других городах провинции Хамгён. Мияке, когда-то познакомившийся с Ли Чэю через Чона, также обсуждал развитие движения со связанной с интернационалистом Ким Хёнсоном «группой Кёнсонских коммунистов», о которой узнал от того же Чона, и прилагал активные усилия, чтобы свести две организации. Пока Ли Чэю прятался в яме, Мияке читал нелегально изданные интернациональной линией «Тезисы XIII пленума Коминтерна», журнал «Пролетариат», «Первомайский манифест» и критически обсуждал их с ним.

17 мая арестовали державшего со всеми связь Чона, а через четыре дня, 21 мая, – и самого профессора Мияке. В полиции Мияке попросил отложить допрос на сутки. Пообещал, собравшись с духом, подписать признание. И через день, 22 мая, признался, что Ли Чэю, сбежавший из участка Содэмуна, прятался в его доме. Согласно принципу, который старались соблюдать активисты, Мияке умышленно тянул время, чтобы Ли Чэю успел уйти. Со дня ареста Чона Ли Чэю был готов уйти в любой момент. Потому что предполагал, что интеллигентный Чон долго не продержится и расскажет о нем и обо всем прочем. Однако Чон продержался четыре дня. Еще до того, как Чон попался, активисты студенческой организации раздобыли Ли Чэю костюм и туфли, а Мияке дал карманные часы и тридцать шесть вон на экстренный случай. Услышав от Хидэ, что ее мужа арестовали, Ли Чэю покинул дом и ушел по Наксану к 6-й улице Чонно. После признания Мияке сыщики нагрянули в его дом, но в яме, которая служила Ли Чэю убежищем, нашли лишь недоеденные мандарины. За нарушение Закона о поддержании общественного спокойствия и укрывательство преступника суд Кёнсона приговорил Мияке к трем годам заключения. В тюрьме Мияке отрекся от убеждений и записал свои «Размышления».

Хидэ после ареста мужа открыла при помощи выпускников Императорского университета Кэйдзё букинистическую лавку в Пёнмок-чоне. А потом при помощи корейских активистов открыла еще одну букинистическую лавку «Дом черепахи “Камея”» в Мёнчхи-чоне, чтобы носить мужу в тюрьму передачи. Выйдя из тюрьмы, Мияке продал лавки и в 1937 году вернулся вместе с женой в Японию. Там он не смог устроиться в университет, жил, выращивая у подножия горы грибы на продажу, и только после окончания войны снова занялся преподаванием. Он перестал читать лекции в разных университетах всего за год до того, как скончался в возрасте восьмидесяти двух лет. Книги, которые он собирал на протяжении жизни, перешли университету Тохоку, где стали именоваться «Библиотекой Мияке».

Шпионская группа Ямаситы-Чхве Тарёна приступила к новому заданию. Из-за нашумевшего не только на весь Кёнсон, но и на всю страну бегства Ли Чэю, кёнсонская жандармерия более двух месяцев стояла на ушах, но так и не поймала его. В Ёндынпхо, где были сосредоточены промышленные предприятия, проживали десятки тысяч постоянных рабочих и еще десятки тысяч приезжавших-уезжавших временных и уличных рабочих, не поддававшихся учету. Все считали Ёндынпхо и Инчхон единой зоной, поэтому частенько люди, работавшие в Инчхоне, перебирались в Ёндынпхо, а работавшие в Ёндынпхо – наоборот – в Инчхон. В Инчхоне располагались такие же текстильные, машиностроительные, химические, электрические, мукомольные предприятия. Большинство их имело главные офисы в Японии и связи с материком. Главный инспектор вернулся с совещания в Полицейском управлении и передал новые инструкции. В результате прежних допросов Ким Хёнсона в участке Ёндынпхо, а также нынешних допросов профессора Императорского университета Кэйдзё и членов организации Ли Чэю в участке Содэмуна выяснилось, что активисты, занимавшиеся воссозданием коммунистической партии на месте, и присланные с материка представители Коминтерна замышляли объединение. Материалы, которые читали в кружке работницы, арестованные группой Ямаситы, очевидно, были скопированы с тех, что ввезла группа Ким Хёнсона. Главный инспектор Мацуда сказал:

– Судя по всему, представители Коминтерна по-прежнему ведут свою деятельность. Главарь местных активистов Ли Чэю наверняка поставит себе задачу вступить с ними в контакт. Нам нужно выявлять мятежников, связанных с Коминтерном.

– Я предполагаю, что Пан Учхан, которого мы упустили, мог податься в Инчхон, – сказал руководитель группы Ямаситы Чхве Тарён, и Мацуда спросил:

– Уверен?

– В Ёндынпхо его, очевидно, нет.

В разговор вступил руководитель отделения Мори:

– Если он удрал, то в Кёнсон или в Инчхон. Рабочие, покидая Ёндынпхо, чаще едут не в Кёнсон, а, например, в тесно связанный с Ёндынпхо Ёнсан, но там расположено генерал-губернаторское Управление железных дорог и множество зависящих от него предприятий, поэтому легко попасться. Бедняцкие кварталы гораздо меньше по размерам, чем Ёндынпхо или Инчхон. В общем, нам надо сосредоточиться на Инчхоне.

Главный инспектор Мацуда покивал, а Ямасита сказал:

– Пан Учхан и Ан Тэгиль проходили по одному делу. Ан Тэгиль скоро выходит на свободу. Надо будет последить за его перемещениями.

– Ёси! Пошлем шпионскую группу в Инчхон.

Мори спросил у Мацуды:

– Направим в участок Инчхона запрос о сотрудничестве?

А Мацуда вдруг ответил с укором:

– Эй, они, небось, и имени-то Пан Учхана не слышали. А ты предлагаешь попросить их поймать его? Проведем секретную операцию.

Ямасита предложил:

– Устроим засаду, как в прошлый раз. Поставим ловушку с приманкой.

– Что?

– Будем изображать представителей Коминтерна.

Главный инспектор и руководитель отделения согласились. Ямасита, взяв, как обычно, трех помощников, отправился в Инчхон. Они сняли в Хаинчхоне двухкомнатный домик с помесячной оплатой. Среди бумаг, которые они захватили с

– Когда-нибудь я всыплю этому парнокопытному, нашему мастеру!

– Он дважды давал мне оплеухи. Сукин сын!

Ямасита тихонько подозвал проходившего мимо официанта:

– Эй, парень! Хочу заказать тарелку вареной свинины.

Официант покосился на почти полную тарелку с закуской, стоявшую возле его пиалы с макколи:

– У вас еще так много осталось…

– Я не себе, отнеси за тот задний стол и запиши на мой счет.

Через некоторое время парень принес за стол, на который указал Ямасита, тарелку с дышавшей паром вареной свининой. Двое молодых мужчин, потихоньку ковырявших свои оладьи, смутились:

– Мы это не заказывали.

– Вон тот клиент заказал для вас.

Ямасита с улыбкой оглянулся назад, и мужчины, покосившись на него, зашептались:

– Ты его знаешь?

– Нет, не знаю.

Ямасита развернулся к ним и сказал:

– Меня заинтересовал ваш разговор… Захотелось принять в нем участие.

– А, вы пришли один?

– Да, но пить одному скучно и тоскливо. Хе-хе…

– Ну так присоединяйтесь к нам. Ха-ха…

Ямасита старался говорить непринужденно:

– Моя фамилия Чхве. Я моряк.

– Моя фамилия Ким, а его – О.

– Мы оба работаем на машиностроительном заводе.

– О, так вы техники?

– На самом деле, нет. Уже который год подручные.

К тому времени всех троих развезло. Они говорили о родных местах, о том, что еще неженаты, о своей жизни, и Ямасита сообщил:

– Я хожу на судне в Шанхай. Помощником механика.

Он заказал еще выпивки и закуски, и двое его новых знакомых совсем опьянели.

– Я слышал, о чем вы разговаривали, ваш мастер, наверное, японец?

– У всех начальники – япошки, разве нет?

– Да, на судах тоже.

– Эти гады залезли в чужую страну и теперь грабят нас, ведут себя как хозяева.

Ямасита, сочтя момент подходящим, заявил:

– Если творится несправедливость, нужно всем вместе обсуждать ее, объединять усилия и сопротивляться.

– Как объединять усилия?

– Для начала нужно вместе с другими людьми обдумать, каковы ваши общие намерения.

Больше Ямасита ничего не добавил, однако, когда с выпивкой было покончено, достал из внутреннего кармана листовку и протянул ее новым знакомым:

– Случайно подобрал сегодня это, и, когда прочитал, у меня прямо кровь закипела.

Уже стоя перед заведением, Ямасита сказал растерявшимся мужчинам на прощанье:

– Наше судно уходит через несколько дней. Завтра можем встретиться тут снова.

Мужчины, улыбнувшись, ушли. А члены группы Ямаситы, собравшись дома, сообщили друг другу, что делали днем. Трое помощников – один отдельно, двое вместе – раздавали листовки, как и их руководитель, но никаких встреч не назначили, хотя надеялись, что некоторые люди захотят снова встретиться.

На следующий день вечером Ямасита отправился в питейное заведение ждать, и вскоре внутрь зашли, оглядываясь, его новые знакомые. Ямасита тут же поднял руку, чтобы привлечь их внимание. Мужчины нерешительно приблизились к нему и сели за стол. Ямасита заказал официанту чайник тхакчу и закуску, а потом поинтересовался:

– Вас не поразили вчерашние листовки?

– Да… они призывали, выгнав япошек, добиться независимости.

– А еще объединиться всем рабочим ради этого.

Один из мужчин, оглянувшись по сторонам, спросил:

– А вы точно моряк?

Ямасита с улыбкой ответил:

– Я же говорил, что прибыл из Шанхая. Там совсем другая атмосфера. И много молодых корейцев, которые готовы бороться с япошками.

– Расскажите нам поподробнее!

Ямасита пояснил, что на самом деле он борец за независимость, что набирает людей в читательский кружок. Оба мужчины радостно заявили, что хотят учиться. Они приехали из своих родных мест на заработки, но не успели изваляться в грязи продажного мира и сохранили чистоту душ. Договорившись о месте, дате и времени встречи, Ямасита и молодые рабочие хорошенько выпили и разошлись. Сперва группе Ямаситы удалось набрать шестерых желающих вступить в кружок. Для встреч они сняли еще один двухкомнатный домик неподалеку от того, в котором жили.

Было решено, что Ямасита и один помощник будут ходить на собрания кружка, а двое других помощников – поначалу нет. За месяц число членов кружка увеличилось вдвое. За это время состоялось четыре собрания.

Ямасита-Чхве Тарён копировал заготовленные материалы и на собраниях раздавал членам кружка, читал и обсуждал вместе с ними. На каждом собрании он говорил дюжине членов кружка приводить своих товарищей-рабочих, заслуживающих доверия. О, работавший на машиностроительном заводе, привел оттуда бригадира Юна. Бригадиру Юну, который после долгого стажерства стал электромехаником, было за тридцать. К нему относились не только как к мастеру, но и как к ветерану, пользовавшемуся авторитетом у стажеров и поденных рабочих.

Пан Учхан, сбежав в Инчхон, устроился на старую шелушилку, одну из тех, что появились сразу после открытия порта. В железнодорожном депо Ёндынпхо Пан работал за собственным токарным станком, и его квалификации было более чем достаточно для работы на шелушилке. В Инчхоне среди портовых грузчиков имелось несколько активистов Тихоокеанского рабочего союза, перебравшихся туда после забастовки в порту Вонсана. Не прошло и года, как они наладили связи с работавшими на разных предприятиях активистами из Кёнсона, провинций Канвон и Кёнги. Естественно, они соприкасались и с интернациональной линией Ким Хёнсона, читали журналы и распечатки, которые тот привозил. Некоторые рабочие примыкали к Кёнсонской группе воссоздания Коммунистической партии, и только Пан Учхан имел выходы на всех. Прибыв в Инчхон, Пан сразу же рассказал о своей ситуации руководителю сектора Тихоокеанского рабочего союза, бригадиру портовых грузчиков Чо. Они решили, что лучшим убежищем будет постоянное рабочее место, и Пан сразу же вышел на работу. По рекомендации Чо он смог устроиться на самую старую японскую шелушилку, стоявшую напротив порта. Когда он явился туда и запросто выточил несколько заказанных ему деталей, хозяин и инженер с радостью доверили ему токарный станок. Пан и его товарищи раз в неделю собирались в одном и том же питейном заведении, обсуждали творившееся вокруг, и однажды бригадир Юн, работавший на машиностроительном заводе, сообщил, что слышал, будто два его помощника ходят в какой-то читательский кружок. И, конечно, им понадобилось выяснить, к какой линии этот кружок

Юн сказал нарочито по-простецки:

– Я ничего не знаю. Не понимаю, как устроен этот мир. Хочу, чтобы вы мне рассказали.

Чхве бросил на Юна острый шпионский взгляд. В белой хлопковой рубашке с короткими рукавами и штанах от спецовки Юн походил на обыкновенного рабочего. С наивным выражением лица и приоткрытым в улыбке ртом он поочередно посматривал на молодых людей, участвовавших в дискуссии. Казалось, не все понимал. Скучал, положив на колени заранее розданные распечатки из «Коммуниста». Иногда заглядывал в них, но не читал дальше заголовков. После того как двухчасовое собрание закончилось, Чхве Тарён решил поговорить с впервые пришедшим в кружок Юном. Юн и сам этого хотел.

– Ну что? Как вам наш кружок?

Юн, который был не менее опытным, чем Чхве Тарён, с улыбкой ответил:

– Я человек необразованный, так что даже и не знаю. Я просто хотел бы, чтобы зарплаты на нашем заводе стали повыше.

– Для начала вам надо собрать людей, которые хотят того же. В одиночку ничего не добиться.

– А вы на каком заводе работаете?

В беседу встрял сидевший рядом О:

– Я же говорил. Он моряк. Прибыл из Шанхая.

Юн, снова добродушно улыбнувшись, кивнул:

– А, из Шанхая! Значит, вы не знакомы со здешней ситуацией.

Чхве Тарёну оставалось лишь подтвердить:

– Да, я простой посредник. Меня попросили передать новости из Шанхая здешним рабочим.

Юн, сменив выражение лица, тихо сказал:

– У нас здесь опасно.

Чхве Тарён решил, что лучше будет приоткрыть карты:

– На днях я прочитал в газете об аресте представителя Коминтерна по имени Ким Хёнсон.

Юн снова принял простоватый вид:

– Люди, подобные мне, не знают, как этот мир устроен, и заняты лишь выживанием.

Такова была их первая встреча. После собрания Ямасита вернулся домой, все обсудил со своими помощниками. И подвел итог:

– Тут возможны два варианта. Юн может оказаться обычным политически безграмотным трудягой, который надеется на повышение зарплаты и другое улучшение условий труда. Тогда для него это вопрос выгоды. В этом случае его будет не так уж трудно привлечь на нашу сторону. А еще он может оказаться внедренным на завод активистом, явившимся понаблюдать за нами. Попытаемся проследить за его передвижениями.

Юн, в свою очередь, отправился на еженедельное собрание активистов и поделился с пятью его лидерами, в числе которых были Чо из Тихоокеанского рабочего союза, Ким Кынсик из Красного профсоюза и Пан Учхан, впечатлениями от посещения читательского кружка. Юн разложил перед ними полученные в кружке распечатки.

– Судя по содержанию, эти материалы – из четвертого выпуска «Коммуниста», следующего за имеющимся у нас третьим.

Пан Учхан, пролистав материалы, сказал:

– Они не новые, товарищ Ким Хёнсон ранее просил нас распечатать их. Но как материалы выпуска оказались у тех людей? Если они распечатали их в Корее, значит, возможно, связаны с оставшимися на свободе членами кёнсонской организации. Но если они приехали из Шанхая, у них должны иметься более свежие материалы.

Бригадир Чо предложил:

– Давайте подождем и выясним, кого они представляют.

Один из помощников Ямаситы занялся торговлей вразнос возле машиностроительного завода, на котором работал Юн. А через несколько дней помощники начали по очереди тайно ходить за Юном. К следующему собранию кружка шпионы уже вычислили маршруты Юна. Оставив своих помощников, Чхве Тарён вернулся в участок Ёндынпхо, чтобы доложить о ходе расследования. Было заключено, что шпионской группе Ямаситы понадобятся новые материалы из Шанхая. Обратившись в Полицейское управление, Чхве Тарён заполучил недавно изданные в Шанхае материалы. Через десять дней он вернулся в Инчхон. Помощники сообщили ему новые сведения. Что Юн не был простым трудягой, что после работы он дома читал книги, а на выходных ездил на гору Мунхаксан или остров Вольмидо, в порт Чхукхан, парк Мангук и на открытом воздухе проводил собрания читательского кружка. Появившись после двухнедельного перерыва в своем кружке, Чхве Тарён обнаружил в числе одиннадцати пришедших бригадира Юна. Чхве Тарён раздал напечатанные на мимеографе материалы. Среди них были статьи из журнала Коммунистического союза молодежи и из пятого выпуска «Коммуниста», манифест о первомайской борьбе, манифест против империалистической войны. Сначала Чхве Тарён, как обычно, проинструктировал членов кружка насчет безопасности. Можно иметь при себе материалы. Но, попавшись властям, нужно говорить, что подобрал их на улице или получил от незнакомца. Можно уносить материалы домой для тщательного изучения, но нужно возвращать на следующем собрании, а попавшись, утверждать, что кто-то подбросил их к двери и убежал. Потом Чхве Тарён предложил обсудить два манифеста, а статьи из журналов разобрать по домам, прочитать и изучить при очередной встрече. В кружке его знали под псевдонимом Чхве Капсик. На следующем собрании активистов Юн показал товарищам новые материалы:

– Очевидно, человек, который зовет себя Чхве Капсиком, ходит на судне в Шанхай. Судя по содержанию, это свежие материалы Коминтерна.

Бригадир Чо и Ким Кынсик с первого взгляда поняли, что материалы были подготовлены партийной организацией. Они звучали вполне в шанхайском духе, содержали указания, соответствовавшие генеральной линии партии. Пан Учхан сказал:

– Нет необходимости всем нам ввязываться, пусть товарищ Юн возьмет на себя налаживание взаимоотношений с ними.

Узнав от своего помощника, что Юн в одном питейном заведении возле Хаинчхона регулярно встречается с несколькими людьми, Ямасита-Чхве Тарён примерно через месяц, в середине августа, засел напротив заведения, подождал и обнаружил, что одним из этих людей был Пан Учхан. Он прекрасно помнил лицо

– Нужно выяснить, где они все живут и что делают. Ради этого мы и приехали в Инчхон. Пан Учханом я займусь сам.

Ямасита снова вернулся с докладом в свой участок, и сам начальник жандармского отдела Полицейского управления явился туда, чтобы уточнить у него детали. Было вынесено решение не торопиться, а дождаться, когда подозреваемые свяжутся с Кёнсоном, и тогда уже произвести массовый арест.

Тем временем Ан Тэгиль освободился из тюрьмы и вернулся в забегаловку своей матери. Ан Тэгиль сделал то, что положено было сделать активисту, отсидевшему за нарушение общественного спокойствия. Активисты, не являвшиеся лидерами организаций, имели возможность в процессе следствия или суда отречься от своих убеждений. Почти все рабочие валили политическую ответственность на арестованных лидеров, заявляли, будто ничего не понимали и просто делали то, что им велели, письменно клялись впредь вести жизнь добропорядочных граждан Империи. И перед освобождением давали тюремным властям такую же официальную подписку с отпечатком пальца. А вот лидеры, готовые брать на себя ответственность ради пропагандистского воздействия на народные массы и общество в целом, до конца отстаивали свои убеждения, но утверждали, что только готовились вести революционную деятельность и не состояли в организациях. Ан Тэгиль был зачинщиком забастовки, однако, поскольку его связь с Красным профсоюзом не вскрылась, получил относительно короткий срок и перед освобождением дал подписку с отпечатком пальца. После освобождения не следовало спешить связываться со старыми товарищами. Нужно было за время передышки постараться, ведя размеренную жизнь, восстановить здоровье, подорванное тюремными испытаниями, а главное – каким-то образом обеспечить себе средства к существованию, то есть устроиться на работу. Выход на работу означал возвращение в общество и ослабление надзора. Организация – при необходимости связаться с освобожденным – должна была прислать связного. До тех пор следовало, все забыв, ждать. Освобожденный – при возникновении неотложной проблемы – должен был через надежного связного уведомить организацию и получить указания. Ан Тэгиль установил себе распорядок дня. На рассвете приносил матери воду для готовки, ехал на велосипеде на рынок, закупал овощи, а также другие необходимые матери продукты и с несколькими полными ящиками возвращался домой. Если на заднем дворе мать собиралась варить в чугунке рис, он разводил огонь, разжигал уголь в жаровне. И потом крутился весь день, обслуживая посетителей и даже встречая их у входа. Когда заканчивалось время ужина и забегаловка пустела, он, обвязав шею полотенцем, шел к причалу Панхагот искупаться в протоке Сэккан или погулять. Все его дни были похожи друг на друга. Слежкой за передвижениями мятежников обычно занимались молодые помощники полицейских. Помощники по часам вели учет всех однообразных телодвижений Ан Тэгиля, и примерно через месяц сыщик, получавший их доклады, начал терять бдительность. Между тем люди, желавшие связаться с Ан Тэгилем, выбирали подходящее для этого место и время, внимательно следя за его распорядком.

Ли Ичхоль знал дату освобождения Ан Тэгиля и отправился в Сингиль-чон, чтобы, не приближаясь, удостовериться, что тот вернулся. Для связи с Ан Тэгилем он выбрал Пак Сонок, члена ячейки и одного из главных «оргов» Группы воссоздания партии. Ан Тэгиль хорошо знал, кем она была, и легко догадался бы, кто через нее хочет с ним связаться. Пак Сонок работала на текстильной фабрике, но в помощь дедушке и бабушке частенько до смены ходила на рынок. Ли Ичхоль и Хан Ёок, открыв магазинчик ттока, стали по утрам по очереди выбираться на рынок – для владельцев лавчонок, располагавшихся на улицах и в переулках Ёндынпхо, в таких утренних походах на рынок не было ничего особенного. На рассвете Ан Тэгиль катил свой велосипед вдоль лотков наполненного гвалтом рынка. Когда он подошел к присмотренному лотку, Пак Сонок остановилась возле него. Ан Тэгиль сразу понял, кто она. На ее лице на мгновение мелькнула радостная улыбка. Между тем Хан Ёок, делая вид, что выбирает рыбу в лавке, располагавшейся в конце широкой рыночной улицы, наблюдала за происходившим вокруг. Наметанным взглядом она сразу заметила за Ан Тэгилем хвост. Кто еще, как не помощник полицейского, мог носить мешковатый пиджак и узкие брюки с обмотками. Наверное, Ан Тэгиль тоже знал про хвост.

– Ого! Наконец-то появились бобы нового урожая!

Пак Сонок довольно зачерпнула пригоршню бобов и высыпала, пропустив сквозь пальцы, обратно в корзину.

Ан Тэгиль спросил у Пак Сонок, непринужденно стоявшей рядом:

– Хорошие?

– Вполне, можно и в рис добавить, и посыпку для ттока сделать.

Она попросила отмерить ей один тве бобов и пробормотала себе под нос:

– Чхусок скоро, а все еще стоит жара. Бабам, чтобы искупаться у Валуна духов, приходится ждать чуть не до полуночи.

Ан Тэгиль сразу понял намек и подтвердил:

– Приятно искупаться за день до Чхусока!

После того как Пак Сонок, расплатившись за бобы, отошла от лотка, Ан Тэгиль купил и погрузил на велосипед картошку и зелень. Оставив Ана дальше ходить по рынку, Пак Сонок и Хан Ёок встретились у выхода и зашагали бок о бок.

– За день до Чхусока, в двенадцать ночи у Валуна Духов, он подтвердил.

Пак Сонок легко справилась с порученным ей заданием, и Хан Ёок отправилась домой, чтобы передать информацию своему мужу Ичхолю. После ареста и бегства Ли Чэю Ли Ичхоль контактировал с центром только через Ли Квансу. Но когда Ли Чэю, поскрывавшись в доме профессора Мияке, сбежал еще раз, Ли Квансу сменил конспиративное жилье и перестал выходить на связь. Можно было предположить, что он тоже прятался где-то в окрестностях Кёнсона. Ли Ичхоль полагал, что в сложившейся ситуации следовало следить за происходившим в организации, поддерживать потенциал движения, чтобы люди не рассеивались и не отклонялись от курса. Считал это обязанностью оставшихся на свободе. Очень ценил Ан Тэгиля и Пан Учхана, с которыми начинал работать в «Тройке» в Ёндынпхо. Хан Ёок, съездив в Кёнсон, сообщила, что конкурирующая организация некоего интернационалиста Квона контактирует с местными рабочими и утверждает, что только она, будучи последовательницей группы Ли Чэю, способна воссоздать партию. Ли Ичхолю уже несколько раз передавали, что та организация обвиняет «Кёнсонскую тройку», занимавшуюся воссозданием партии, во фракционизме, обещает покончить с ее устаревшим подходом. Но Ичхоль, зрелый коммунист, не придавал этому значения. Считал, что все люди, имеющие добрые намерения, должны помогать друг другу. Кое-кто говорил, что это приведет к узурпации власти в организации этими самопровозглашенными представителями Коминтерна, но Ичхоль не слушал.

Когда четырнадцатидневная, почти полная луна, которой не хватало крошечного кусочка, перевалила за середину неба,

– Тяжело тебе пришлось?

– Только вначале, я ведь прикинулся дурачком. Из тюрьмы ходил на завод на работы, все было не так уж плохо, – сказал Ан Тэгиль. И задал вопрос, который, похоже, волновал его больше всего: – А что с Паном? Он же освободился раньше меня.

– Скрывается как сообщник Кима из Коминтерна.

– Вот как! Ну хоть отдохнет. А где он?

Ли Ичхоль ответил:

– В Инчхоне. Хорошо обосновался, не переживайте за него!

Ичхоль рассказал Ан Тэгилю о многочисленных событиях, которые произошли за минувшее время. Они сошлись во мнении, что необходимо как можно скорее восстановить связь с центром. Договорились об условных сигналах и способах обмена сообщениями.

Как говорится, все случайности не случайны, и через несколько дней в забегаловку Ан Тэгиля зашел один мужчина. Он был одет как уличный торговец, на спине нес чиге с двумя дощатыми ящиками, в которых лежали остатки сушеных сардинелл и анчоусов. Оглядевшись, он поставил чиге во дворе и уселся на внутренней террасе.

– Хозяйка, приготовьте-ка мне порцию кукпапа и принесите пиалу тхакчу, – как будто не замечая слонявшегося без дела Ан Тэгиля, мужчина бодро обратился к его матери, которая, сидя на пороге комнаты, отдыхала от едва закончившейся обеденной суеты.

Сообразительный Ан Тэгиль принес посетителю приборы и плошечку кимчи, а тот огляделся по сторонам и, убедившись, что, кроме матери и сына, в забегаловке никого не было, негромко сказал:

– Я приехал из Инчхона.

Ан Тэгиль какое-то время молча смотрел на него, а потом бросил:

– И что?

Мужчина усмехнулся и продолжил:

– Вот привез сардинелл. Отличный товар от Пана из Инчхона.

Ан Тэгиль бесстрастно кивнул, на подносе принес торговцу сушеной рыбой приготовленный матерью горячий кукпап и сказал:

– Сначала поешьте. А потом можно будет и делом заняться.

– Тоже верно, – с понимающей улыбкой согласился торговец.

Как только он закончил есть, Ан Тэгиль, наблюдавший за ним от входа в кухню, сказал:

– Идите сюда. Посмотрим на ваших сардинелл.

Когда Ан Тэгиль и торговец уселись рядышком на земляном полу кухни, их взгляды и голоса изменились.

– Кто вы и откуда?

Торговец ответил:

– Я Ким Кынсик, работаю на заводе в Инчхоне. Товарищ Пан благополучно устроился на шелушильный завод и поддерживает связь с организацией.

Ан, не позволяя себе расслабиться, спросил:

– Что еще вы хотели бы мне передать?

– Он интересуется, как поживает Тусве.

Ан Тэгиль успокоился, кивнул и пожал Киму руку.

Они должны были разойтись через десять минут, поэтому обсудили только самое важное. Перед уходом Ким Кынсик сообщил:

– Удалось наладить связь с Шанхаем, будем активнее сотрудничать с Коминтерном.

Ан Тэгиль, действовавший по правилам, подумал, что еще долго не сможет лично встретиться с Пан Учханом.

– Тусве скоро приедет к вам, – только и ответил Ан.

Группа Ямаситы не смогла узнать о поездке Ким Кынсика. Так что никто не сел ему на хвост. Ким вышел из дома ни свет ни заря, добрался до порта, где при содействии бригадира Чо переоделся торговцем и взял сушеную рыбу, дошагал до Пупхёна, покинув пределы Инчхона. В Пупхёне сел на поезд и ранним утром прибыл на вокзал Ёндынпхо, переполненный спешившими на смену рабочими и служащими. Он и правда всю первую половину дня в небогатых кварталах Янпхёна и Тансана торговал рыбой. Ким Кынсик, будучи опытным активистом, решил, что должен поприкидываться торговцем, независимо от наличия хвоста. Чтобы наверняка уйти от слежки, которой он, возможно, не заметил. Около двух часов, когда обеденное время уже закончилось, он встретился в забегаловке с Ан Тэгилем. На обратном пути вышел в Пупхёне, прошагал с чиге за спиной, стараясь избегать центральных улиц, до порта Инчхона и переоделся. Он вернулся около полуночи, и улицы к тому времени уже давно опустели.

Ли Ичхоль получил известие от пропавшего было Ли Квансу. Похоже, он, как и Ли Чэю, оставался в Кёнсоне, но воздерживался от какой-либо деятельности, помимо «подчистки». «Подчистка» заключалась в сокращении ущерба и направлении товарищей по правильному пути. Почти все нераскрытые полицией связи разрывались, а указания передавались только в письменном виде. Просто и ясно написанные тексты выучивались наизусть или переписывались и распространялись дальше. Получив известие, Ичхоль отправился в Кёнсон, к заранее назначенной местом явки гробнице Тонмё за воротами Тондэмун. Узкий переулок среди окружавших гробницу бедняцких лачуг с соломенными крышами всегда кишел торговцами. По договоренности, Ли Ичхоль должен был с пяти тридцати до шести вечера ходить туда-сюда по двухсотметровому участку переулка. Ичхоль проделывал положенный путь в третий раз, когда к нему навстречу вышел Ли Квансу. Ли Квансу был в стеганой куртке и натянутой на глаза меховой шапке с завязанными назад ушами. Ичхоль даже не сразу узнал его – прошел бы мимо мужчины крестьянского вида, но тот остановился и заговорил:

– Уважаемый, можно ли спросить у вас дорогу?

Только по голосу Ичхоль смог узнать Ли Квансу и ответил:

– Спрашивайте!

– Где тут гробница Тонмё?

Ичхоль без колебаний шагнул вперед со словами:

– Я направляюсь именно туда. Идите за мной.

Двое мужчин непринужденно свернули на боковую дорожку между лачуг и вышли за пределы поселка. Убедились в отсутствии слежки и двинулись к овощным полям, с которых был убран урожай. Стояла ранняя зима, и уже начинали сгущаться сумерки. Мужчины шли по полям и разговаривали. Дела были немудреные. Некий представитель Коминтерна Квон, с которым контактировали арестованные Чон и Мияке, просил о сотрудничестве, но из этого ничего не вышло. И было бы неплохо разобраться в ситуации, направив некоторых оставшихся на свободе членов организации поработать с Квоном. Материалы следовало бы выпускать за подписью Комитета по воссозданию Корейской коммунистической

– Вы знаете человека по имени Ким Кынсик?

– Да, он давний товарищ Ли Чэю, они познакомились в заключении. Наш человек.

– Он говорит, что имеет связь с Шанхаем.

– В Инчхоне-то, почему бы и нет. Но с шанхайцами напрямую лучше не связываться, они не знают нашей внутренней ситуации.

– Пан Учхан, когда работал в нашей организации, контактировал с Ким Хёнсоном из Коминтерна. Вы, наверное, знаете, что он сбежал в Инчхон.

– Да, знаю. Устрой нам через него встречу с Квоном, который утверждает, что представляет Дальневосточное бюро Коминтерна.

Покончив с делами, Ли Ичхоль и Ли Квансу не позволили себе даже вместе поужинать и просто разошлись в поле в Вансимни. По возвращении домой Ли Ичхоль все обсудил со своей женой Хан Ёок. Она сказала, что может сама съездить в Инчхон, но Ичхоль не согласился. Она была связной Ким Хёнсона, его изначальным контактом, когда был раскрыт Пан Учхан. Ичхоль считал, что ей не стоило снова ввязываться в это. К тому же она была на сносях.

Несколько дней назад Ичхоль получил от Ким Кынсика контакт в Инчхоне и решил сначала послать туда Пак Сонок. Пак Сонок поехала в Инчхон, одетая, словно офисная или фабричная работница, в скромную прогулочную одежду: укороченную юбку, чогори и пальто. Ким Кынсик, как бывалый активист, выбрал для встречи нетривиальное место – христианскую церковь. Пак Сонок дождалась конца службы, а потом подошла к вставшей из-за фисгармонии аккомпаниаторше хора. Пак Сонок спросила женщину, знает ли она торговца сушеной рыбой, и та ответила, что не понимает, о ком речь. Но когда Пак Сонок добавила, что проданные торговцем сардинеллы были очень вкусными, выражение лица аккомпаниаторши изменилось. Эта женщина, работавшая на Восточной текстильной фабрике, была связной Ким Кынсика. В тот же день вечером Пак Сонок и Ким Кынсик отправились, как будто на свидание, в парк Мангук. И договорились о дате и времени встречи Ли Ичхоля и Пан Учхана.

Во второй декаде декабря, когда ударили морозы, Ли Ичхоль приехал на поезде в Инчхон. У подножия накрытой тьмой горы Ынбонсан он дожидался шести часов.

Группа Ямаситы сосредоточенно наблюдала за Пан Учханом и готовилась к решающему моменту. Два человека по очереди следили за ним. Пан работал на шелушильном заводе и вел относительно размеренную жизнь, без особых подвижек. Его встречи с товарищами в питейном заведении сначала стали более редкими, а потом и вовсе прекратились – то ли их место изменилось, то ли формат. Ямасита-Чхве Тарён забеспокоился. Как бы рис, оставленный подходить, не подгорел. Заведенный ими обманный читательский кружок благополучно действовал. Таким образом, они никогда не упускали из виду ни Пан Учхана, ни Юна. Ямасита сидел дома, как вдруг прибежал всполошенный помощник, который вел наблюдение.

– Пан куда-то направился.

– Куда же?

– Напарник следит за ним. Вам тоже лучше пойти посмотреть.

Ямасита взглянул на наручные часы. Было время ужина. А может, Пан Учхан захотел пропустить стаканчик. Однако он впервые за очень долгое время вышел из дома после работы. Не помешало бы проверить куда. Если бы Пан с кем-то встретился, а Ямасита не убедился в этом лично, все прежние усилия шпионской группы могли бы пойти прахом. Ямасита сунул ноги в обувь и выскочил на улицу. Не обращая внимания на взгляды прохожих, они вскоре догнали помощника, который вел слежку. Высмотрев шедшего далеко впереди Пана, помощник, который привел Ямаситу, сменил напарника, а тот отстал и присоединился с Ямасите.

– Он определенно идет на встречу с кем-то.

– Откуда ты знаешь?

– Он сошел с улицы. Значит, не собирается поесть или выпить.

Они, сохраняя дистанцию, следовали за Пан Учханом и укреплялись в своем мнении. Пан направился к Ынбонсану. И поднялся к прогулочной дорожке, проходившей сбоку от англиканской церкви в парке Мангук. С расстояния, едва позволявшего в темноте следить за подозреваемым, они заметили, что тот свернул на тропинку. И зашептались:

– Мы понаблюдаем отсюда, а ты иди посмотри, с кем он встретился.

– Арестуем его? – напряженно спросил помощник, и Ямасита с раздражением ответил:

– Бака! [104] Мы же хотим на живца поймать большую рыбу. Просто посмотри!

Помощник исчез в темноте и вскоре появился снова.

– Он действительно с кем-то встретился.

– Пан Учхан, конечно, отправится к себе домой, наша цель – человек, который пришел с ним переговорить.

Ямасита моментально сообразил. Человек наверняка прибыл на встречу с Паном из-за пределов Инчхона. Значит, должен будет вернуться. Не задержится на ночь. В гостинице или ночлежке остались бы следы. Выбраться из Инчхона можно двумя способами. Пешком или на поезде линии Кёнсон – Инчхон. Вряд ли он потащится в такую холодину пешком, очевидно, пойдет на станцию.

Ямасита подумал о том, что конечная станция Хаинчхон находится рядом с портом. Он, не колеблясь, принял решение. Один помощник проследит за пришедшим на встречу человеком, второй – будет ждать на полпути к станции и оттуда пойдет за ним вместо напарника. Сам Ямасита будет ждать на вокзале. На вокзале Ямасита отправился в зал ожидания и посмотрел расписание. Оставался всего один поезд. Он купил билет до Ёндынпхо. Ямасите, вероятно, пришлось бы без поддержки проследить за подозреваемым или в дороге арестовать его. Через полчаса в зал ожидания начали по одному, по двое заходить люди, и Ямасита, усевшись в правом углу зала, раскрыл газету. Вслед за несколькими пассажирами показался помощник. Он сразу же заметил руководителя группы, подошел и сел рядом:

– Вон тот мужчина в полупальто цвета хаки и меховой шапке.

Ямасита проследил за взглядом помощника и увидел мужчину, который стоял спиной к ним у кассы и как будто проверял расписание. Ямасита медленно встал и направился к мужчине. Захотел подойти поближе, чтобы разглядеть его лицо. А мужчина, когда Ямасита был уже шагах в четырех от него, развернулся. Но Ямасита не растерялся, с опущенной головой прошел мимо к кассе. Задрав голову, притворился, будто смотрит расписание, и почувствовал, что у него ноет затылок и колотится сердце. Увидев лицо мужчины, он вздрогнул, словно получил тычок раскаленным прутом. Люди в зале ожидания засуетились – началась посадка. Пассажиры выстроились в очередь к посадочному выходу. Ямасита, не пытаясь влезть в очередь, стоял и смотрел, как полупальто цвета хаки исчезает в толпе. Помощник, издалека наблюдавший за руководителем, подбежал и торопливо спросил:

– Не станем следить за ним?

И Ямасита невозмутимо

– Оказалось, что в этом нет необходимости.

Он развернулся, вышел из зала ожидания и сунул в рот папиросу. Помощник, чиркнув спичкой, дал Ямасите прикурить, а тот глубоко затянулся, медленно выдохнул дым и сказал:

– Я этого поганца прекрасно знаю.

На следующее утро Ямасита поехал в полицейский участок Ёндынпхо, чтобы доложить о результатах слежки и посоветоваться насчет бригадира портовых грузчиков Чо, Пан Учхана, Юна, посещавшего их обманный кружок, а также связного, приходившего на встречу с Паном. В ходе расследования выяснилось, что бригадир Чо был перебравшимся из Вонсана провинции Хамгён членом Тихоокеанского рабочего союза, причем Чо и Пан, вероятно, поддерживали связь с Дальневосточным бюро Коминтерна. То есть Пан Учхан сбежал, найдя Чо через товарищей, контактировавших с Коминтерном.

– Если прижмем этих двоих, вскроем всю кёнсонскую интернациональную организацию.

– Если человек, который приходил вчера, – связной, значит он тоже замешан?

– Вероятно, он приезжал, чтобы наладить связь с Паном. Не будем торопиться.

Главный инспектор Мацуда переспросил:

– Что значит – не будем торопиться?!

– Я знаю этого человека. Оставим его на свободе и используем в качестве наживки.

– Он не крупная фигура?

– Крупные фигуры не ходят на встречи с находящимися в розыске.

Ямасита говорил очень уверенно, и руководитель отделения Мори согласился с ним:

– Если он связной, то принадлежит к низовой ячейке.

Мацуда в сомнении покачал головой:

– В любом случае надо направить группу понаблюдать за ним.

Жандармский отдел полицейского участка Ёндынпхо назначил начало операции на вечер вторника, Мори решил взять в подкрепление двоих японских сыщиков и отправиться в Инчхон, чтобы присоединиться к группе Ямаситы. Они еще не успели отбыть в Инчхон, когда, запыхавшись, прибежал помощник, которого отправили следить за магазинчиком ттока Ли Ичхоля, и доложил Ямасите:

– Дверь в магазинчик ттока заперта. Я обошел магазинчик кругом – похоже, в нем никого нет.

Ямасита ненадолго задумался и сказал помощнику:

– Я буду действовать по своему плану. А ты держи рот на замке.

В Инчхоне они собирались арестовать двоих – бригадира Чо и Пан Учхана, – а также передать в местный полицейский участок собранные под прикрытием материалы. В частности, списки имен и мест работы корейцев, которых им удалось заманить в свой читательский кружок, а еще краткие отчеты о расследовании деятельности Юна, который, видимо, тоже вел читательский кружок. Однако, когда Мори и Ямасита явились в жандармский отдел полицейского участка Инчхона и представили руководителю отделения собранные сведения, главный инспектор-японец взбесился из-за того, что получил отчет слишком поздно, и швырнул его им под ноги:

– Считаете, что можете залезть на чужую территорию и проворачивать тут подобные делишки?

Мори твердо сказал:

– Мы действовали под прикрытием по приказу Полицейского управления.

– И теперь вы арестуете главарей и получите все почести, а мы подберем за вами всякую бестолковую мелочовку.

– Извините, конечно. Но это дело, как связанное с поддержанием общественного спокойствия, контролировалось непосредственно Полицейским управлением.

На какое-то время повисла тишина, а потом так и не переставший злиться главный инспектор крикнул своим подчиненным:

– Переловите их всех. Эта организация связана с Шанхаем.

После того как главный инспектор вышел, руководитель отделения с усмешкой бросил Ямасите:

– А ты больше не маячь в Инчхоне. Если увижу тебя тут, арестую как шанхайского красного связного.

Во вторник, в десять часов вечера, они схватили и доставили в Ёндынпхо Пан Учхана и бригадира Чо. Они прекрасно понимали, что первая ночь после ареста станет самой важной. Для достижения необходимого результата им нужно было до рассвета вытянуть из арестованных как можно больше информации. От бригадира Чо дознались про вонсанскую контактную сеть, а у Пан Учхана жестокими пытками выведали, что тот уже сообщил Ли Ичхолю, как связаться с важнейшим в Кёнсоне представителем Коминтерна Квоном. А также имена нескольких «оргов» Коминтерна, действовавших на предприятиях Ёндынпхо. Дознались, что Пан Учхан контактировал как с представителями Коминтерна, так и с Кёнсонской группой воссоздания партии, и что обе фракции, как полиция и предполагала, стремились к объединению. После того как Пан Учхан выдал местонахождение связного коминтерновца Квона, полицейские не остановились и заставили его сказать, где живет сам Квон. К утру пытки стали страшнее. Пан Учхан три раза терял сознание, и каждый раз заходил ожидавший наготове врач и делал ему сердечный укол. Когда рассвело, Пан Учхан сломался и выдал конспиративное жилье Квона – табачную лавку в Иксон-чоне. Прибывший из Полицейского управления помощник главного инспектора сделал экстренный звонок, послал группу сыщиков в Иксон-чон, и вскоре пришло известие, что Квона арестовали. Ямасита и другие корейские полицейские, которые по указанию Мори лично пытали Пан Учхана, поехали по предприятиям задерживать рабочих. Во второй половине того дня Пан Учхан, потеряв последние силы, скончался. В медицинском заключении причиной смерти значился инфаркт, но было очевидно, что от долгих пыток электричеством и водой у него разорвались легкие.

Как же Ли Ичхоль умудрился избежать ареста во время самого опасного первого полицейского рейда? В Инчхоне, направляясь после встречи с Пан Учханом на конечную станцию Хаинчхон, он почувствовал неладное. Там, где переулок выходил на центральную улицу, кто-то стоял за телеграфным столбом и курил. С довольно далекого расстояния Ичхоль заметил маленький огонек. Проходя мимо курившего, Ичхоль украдкой пригляделся к его одежде. Мужчина был в подбитом мехом полупальто и кроличьих наушниках. Ичхоль дошел до места, где его самого скрыла темнота, и быстро обернулся. Увидел две мрачные тени, из которых вскоре осталась одна. Он сразу распознал хвост. Задним умом понял, что за их встречей с Пан Учханом наблюдали. И что хвост привел Пан Учхан. Предположил, что ищейки были из инчхонского участка. Он на мгновение засомневался: рвануть ли к темному полю? пойти ли, в соответствии с планом, на станцию и сесть на поезд? Ичхоль был уже на центральной улице. Он больше не стал оглядываться. Пересек улицу и зашагал по другой ее стороне, преследователь куда-то исчез. Ли Ичхоль решил все-таки сесть на последний поезд. Войдя в зал ожидания, он снова увидел шпика в кроличьих наушниках – тот уселся рядом с каким-то мужчиной. Ичхоль, не оборачиваясь, разглядывал расписание и ждал. Но вдруг развернулся. К нему приближался мужчина, прежде читавший газету. На несколько секунд они встретились взглядами. Мужчина, склонив голову, прошел мимо, но Ичхоль узнал его, как только увидел. Это, очевидно, был Чхве Тарён. Ичхоль прекрасно знал этого «свиновода», одного из детских приятелей его старшего брата. Слышал от брата, что Чхве Тарён подался в помощники к полицаям, и иногда издалека видел его слоняющимся по улицам рынка или перед вокзалом. Ичхоль ожидал, что Тарён заговорит с ним, но тот почему-то сделал вид, что они незнакомы. Ичхоль сел на поезд, но Тарён не последовал за

– Ты должен встретиться со связным и поднять тревогу.

– Я не могу сделать этого напрямую. Мы обычно для безопасности проводим две промежуточных встречи.

– Но на это же потребуется два дня!

– Времени нет. Чхве знает, кто я. У нас ни на что нет времени.

Хан Ёок немного подумала и сказала мужу:

– Я пойду к тете Магым, посоветуюсь. А ты должен немедленно скрыться.

Ичхоль не пытался встретиться с незнакомым ему связным Квона. Он считал самой важной и срочной задачей «подчистку» в Ёндынпхо. Хотел разомкнуть цепочку связей между Коминтерном и Кёнсонской группой воссоздания партии. Полицейское управление Генерал-губернаторства искало представителей Коминтерна, а из Кёнсонской группы после бегства Ли Чэю уже были арестованы сотни человек. Сначала Ли Ичхоль посетил Пак Сонок, обрисовал ей ситуацию и посоветовал либо бежать, либо, в случае ареста, ради самосохранения утверждать, будто она выполняла лишь мелкие поручения. Сообщил Ан Тэгилю, что непременно будет арестован вместе с Пан Учханом, встретился с Чо Ёнчхуном, поддерживавшим связь с Коминтерном, а также с Чи и подчеркнул, что они вправе сами сделать свой выбор. Попросил позаботиться о Пак Сонок. Чо Ёнчхун сказал, что в его читательский кружок ходили простые рабочие, которые ничего особо не знали, и от их задержания не будет большого вреда, однако он постарается потянуть время, прежде чем выдать их списки. На самом деле, за пределами Ёндынпхо он не контактировал напрямую ни с кем, кроме Пан Учхана. Ли Ичхоль понимал, что, как только рассветет, к его дому будут посланы полицаи. Ни ему, ни его жене нельзя было туда возвращаться. В дом у ивы соваться тоже не следовало, и Ичхоль попросил Пак Сонок поговорить с его невесткой.

Син Кыми долго, в мельчайших подробностях помнила, какая судьба постигла деверя, его жену Хан Ёок и их тогда еще не рожденного сына Чансана. Когда Син Кыми рассказывала, как Сонок, дрожа и всплескивая руками, сообщила ей о случившемся, как сама она, бросив готовку ужина, выскочила из дома, не забывала упомянуть о привычном появлении своей свекрови Чуан-тэк.

– Местом встречи был двор детского сада при ближайшей церкви. Когда я вышла из дома, увидела шагах в трех впереди свою свекровь Чуан-тэк. Я ничего ей не говорила, просто шла туда, куда вели меня ноги. Решетчатые ворота в окружавшей церковь кирпичной стене были открыты, и внутри виднелись качели и горка. Когда я вошла во двор, деверь, стоявший в темноте у ворот, окликнул меня: «Невестка!»

Ичхоль вкратце описал случившееся, сказал, что его жена отправилась к тете Магым и что им обоим нужно бежать. Син Кыми спросила, куда они собрались бежать, и Ичхоль ответил, что пока не решили, но точно подальше от Ёндынпхо. Все это время Чуан-тэк стояла, сгорбившись, рядом и слушала. Появляясь, она обычно молча сидела, стояла или шла следом, но в тот день Син Кыми услышала ее грубый голос. «Был… э-э-э… один человек… Классный руководитель детей, что ли. Очень приличный, вел вашу свадьбу. У него можно спрятаться». Син Кыми, не вникая, передала то, что услышала от свекрови:

– Вы могли бы отправиться в дом к учителю Хо Сану.

Ичхоль кивнул и спросил:

– Ты знаешь, где его дом?

– Да, мы знаем. Были там перед прошлым Чхусоком.

Син Кыми отвела деверя в Торим-чон. Через дорогу от начальной школы, в которую ходили братья, начинался квартал типовых домиков. Син Кыми было неловко оказаться дома у учителя Хо как раз ко времени ужина. Супруга учителя хорошо знала братьев, относилась к Син Кыми как к невестке и очень даже обрадовалась нежданным гостям. Поужинав, Ичхоль обозначил сложившуюся ситуацию. Учитель Хо сказал:

– Я краем уха услышал, что ты занялся идеологической борьбой, и вспомнил старую мудрость: нечего лезть на рожон. Может быть, ты потом попадешься, но сейчас тебе нужно затаиться и подождать, пока минует основная опасность.

И затем предложил Ичхолю переночевать у него, а на рассвете отправиться в братов деревенский дом у подножия горы Кванаксан. Родная деревушка учителя Наккуль находилась в Сихыне, на границе с Ёндынпхо. Это было укромное место – глухая деревушка, окруженная отрогами горы Кванаксан. Однажды на летних каникулах братья провели там с учителем два дня. Син Кыми, когда Чуан-тэк посоветовала ей идти в дом учителя Хо, без лишних слов послушалась, потому что доверяла воспоминаниям тети Магым о том, как свекровь явилась и помогла всем во время наводнения. Позже она рассказала обо всем своему мужу Ильчхолю, и тот кивнул в знак одобрения. Ильчхоль, в отличие от младшего брата, верил в появления матери и даже бывал их свидетелем. На следующий день Ли Ичхоль вместе с учителем Хо отправился в Наккуль. В деревенском доме после смерти стариков жил занимавшийся крестьянским трудом младший брат учителя Хо. Возле дома стояла отдельная постройка с двумя просторными комнатами, и Ичхоль решился принять одолжение.

В Инчхоне некоторые активисты, включая Ким Кынсика, остались на свободе и сохранили организацию, но в Ёндынпхо под арест и следствие попали даже простые трудяги, участвовавшие за последние два года в забастовках. Ан Тэгиль, Чо Ёнчхун, Чи, Пак Сонок были арестованы в первую очередь. Всего в полицейском участке Ёндынпхо оказалось более сорока рабочих. Полицейские особенно жестко вели следствие в отношении Пан Учхана, а когда тот в ходе допроса скончался, переключились на уже имевшего судимость Ан Тэгиля. Выяснилось, что Ли Ичхоль, наряду с Пан Учханом, Ан Тэгилем и Чи, входил в число самых первых «оргов» еще во времена работы в железнодорожном депо Ёндынпхо, что в основном именно Ичхоль контактировал с центром Группы воссоздания партии и что его жена Хан Ёок была связным представителя Коминтерна Ким Хёнсона. Ямасита пришел в дом у ивы к Ли Ильчхолю. Ильчхоль повел его в питейное заведение на углу рыночного перекрестка. Чхве Тарён залпом выпил макколи, которой его угостил Ильчхоль, и сказал напрямую:

– Если Ли Ичхоля не арестуют, вашу семью разнесут в пух и прах.

Ильчхоль осторожно ответил:

– Ну, в каждой семье не без смутьяна. Я окончил генерал-губернаторское училище, работаю на железной дороге и являюсь добропорядочным гражданином Империи. Как ты знаешь, наш отец почти всю жизнь без нареканий добросовестно проработал техником в депо. Если я могу оказать какое-то содействие, только скажи.

Чхве Тарён пристально посмотрел на него и ответил:

– Убеди его добровольно сдаться. Памятуя о нашей дружбе, я дал Ичхолю уйти, когда столкнулся с ним в Инчхоне. Но в ходе допросов

Ильчхоль торопливо ответил:

– Невестка сейчас на сносях, не сегодня-завтра должна родить. Она, наверное, всего лишь выполняла поручения, которые давал ей муж. Если ты пообещаешь мне кое-что, я уговорю брата сдаться полиции.

– Ладно… Если это не за гранью разумного.

– Не арестовывайте мою беременную невестку. Больше я ни о чем не прошу.

Чхве Тарён немного поразмыслил, барабаня пальцами по столу, и сказал:

– Хорошо. Если твой брат отречется от своих убеждений, я допрошу его жену в упрощенном порядке и отпущу.

– Попробую его убедить.

– Но не тяните время. Если он выдаст местонахождение сбежавшего от нас Ли Чэю, то и его самого отпущу со строгим предупреждением.

Ли Ильчхоль знал от своей жены Син Кыми, что Ичхоль скрывается в деревушке Наккуль, в доме учителя Хо Сану. В свободный день Ильчхоль поехал в Наккуль. Младший брат очень удивился, что старший приехал лично. Ильчхоль пересказал ему свой разговор с Чхве Тарёном.

– Как ты можешь предлагать мне такое? Даже будучи прислужником Японской империи…

– Знаешь, наш отец всю жизнь резал металл и растил нас без матери. Теперь я должен заботиться о семье вместо отца. Вот ты ругаешься, а так живут все простые корейцы, лишившиеся родины. Отец ничего не говорит, но понимает тебя, как и я. А что станет с твоей женой и еще не рожденным ребенком? Хочешь быть активистом, будь, но зачем тянуть за собой женщину?! Разве ты не обязан защитить жену и ребенка?

Ичхоль расплакался и, не вытирая слез, запрокинул голову, а потом тяжело вздохнул:

– Так уж вышло. Никто этого не желал.

– Мы договорились, что, если ты отречешься от убеждений, твою жену освободят с предупреждением.

– Я не смогу так поступить со своими товарищами. Лучше умру от пыток.

Ильчхоль утешал брата, как мог.

– Говорят, Пан Учхан не пережил и первой ночи ареста, скончался во время допроса. Как его, наверное, только не пытали. Если ты можешь выжить, обязан выжить. Это же просто никчемная бумажка. Ну, обругают тебя. Останешься цел, выживешь – сможешь потом продолжить борьбу. Ты ведь не руководитель, не какой-то видный деятель.

Братья не спали всю ночь. От зимнего ветра на окне и двери дрожала бумага. Ильчхоль ворочался туда-сюда, не в силах заснуть, и, как только забылся, Ичхоль в темноте пробормотал:

– Брат, ты спишь?

– Нет…

– Завтра вместе поедем в Ёндынпхо.

– Правда?

Ичхоль, помолчав, сказал:

– Сначала встречусь с Ёок, а потом отправлюсь к Чхве.

На следующий день к обеду братья пришли в дом тети Магым. Хан Ёок лежала в задней комнате, где они с Ичхолем оставались, пока не сняли себе домик, и где до свадьбы жила Син Кыми, но, заслышав шаги, глянула сквозь стеклянный квадратик и в изумлении выбежала во двор. Ильчхоль, не поднимаясь на террасу, обратился к невестке:

– Нелегко вам двоим придется. Обсудите все хорошенько.

Тетя Магым обливалась слезами, глядя на изможденного Ичхоля:

– Нет чтобы оставить его в покое, позволить жить продажей ттока!

Ильчхоль пообещал на следующий день утром зайти за братом и вернулся в дом у ивы. Ночью Ичхоль и Ёок лежали рядом, взявшись за руки, и разговаривали. Надо было согласовать множество деталей, чтобы дать максимально простые, складные показания. Как жил Ичхоль, было известно всем в Ёндынпхо, но прошлое Хан Ёок следовало частично стереть. Они оставили сведения о ее жизни в родительском доме, об отъезде в Японию и стерли сведения о том, чем окончилась ее замужняя жизнь в Кунсане. Подробности ее отъезда в Китай и вступления на путь борьбы канули в небытие. Будто бы она после крушения брака приехала в Кёнсон, где, работая официанткой в кафе, случайно познакомилась с Ичхолем и потом выполнила несколько его поручений. Ли Ичхоль привел в порядок и свою историю. Во время забастовки в железнодорожном депо он познакомился с Пан Учханом и Ан Тэгилем, однажды по указанию Пана поехал в Кёнсон и встретился с человеком по имени Ли Квансу. Насколько он помнил, речь шла о каких-то материалах, вроде бы касавшихся забастовок в Ёндынпхо. Когда Ли Квансу встречался с человеком из Коминтерна, выполнял обязанности связного. И привлекал Хан Ёок в качестве посредника. Он не знал ни Ким Хёнсона, ни Ли Чэю, но при организации встречи ключевых фигур Коминтерна и Кёнсонской группы проводились двойные проверки безопасности, для которых их стороне требовались два человека. Хан Ёок, ни во что не вникая, по его указанию шла на место встречи, где узнавала место следующей встречи. Изначально он заинтересовался идеей борьбы рабочих за свои права, но сложных глубинных смыслов философии не понял. Считал, что стране неплохо было бы обрести независимость от Японии. Но понимал, что добиться этого в одиночку не выйдет. Если получит шанс, будет жить как достойный гражданин Империи и выполнять свою работу. Ичхоль и Ёок, все обсудив, разрыдались, словно в знак договоренности.

– Как жить с таким позором?! – сквозь слезы проговорила Хан Ёок, и Ичхоль сдавленно ответил, запинаясь:

– Организация должна сохранить свой потенциал. Нужны как люди, которые будут отстаивать лозунги, так и люди, которые впоследствии продолжат борьбу. Я все преодолею и вернусь. Ты просто жди меня и торгуй ттоком.

На следующий день Ильчхоль проводил брата за рыночный перекресток, в кафе, расположенное в японском квартале у вокзала, неподалеку от полицейского участка. Позвонил Чхве Тарёну. Тот пришел в опрятном европейском костюме и черном пальто. Вместе с ним явился помощник. Чхве Тарён сел напротив братьев и обратился к Ичхолю:

– Давно не виделись, Тусве. Раз ты пришел, значит, принял решение.

Ичхоль молча сидел, склонив голову, и Ильчхоль сказал:

– Ты же, как обещал, не тронешь мою невестку?

– Это будет зависеть от того, как поведет себя наш Тусве. Не слишком переживай. Допрошу ее как свидетеля и отпущу.

Ямасита оглянулся на помощника, наблюдавшего со стороны. Помощник приблизился и надел на Ичхоля наручники. Ильчхоль, следуя за Ямаситой, уводившим его брата, попросил:

– Позаботься о нем! Я не забуду твоей доброты.

Ямасита, усмехнувшись, ответил:

– Натворил он дел, пусть посидит немножко. Кстати, почему ты не сменил корейское имя на японское? Такова сегодняшняя политика – все корейцы должны будут это сделать.

Ли Ильчхоля эти слова пронзили до глубины души. Ему придется взять японское имя… Если он хочет по-прежнему зарабатывать на железной дороге, обязан покорно исполнять требования Генерал-губернаторства. И ведь он кореец, который должен стать машинистом. Он остановился перед полицейским участком, у входа в который стоял караульный, посмотрел вслед сгорбившемуся брату. Ичхоль наверняка почувствовал его

– Полегче с ним. Он сам сдался. – И скрылся в соседней комнате.

Один помощник двинул Ичхолю кулаком в лицо, так что он чуть не завалился в сторону, но второй помощник схватил его за воротник и треснул с другой стороны, заставив качнуться вперед, и тут третий подтянул его к себе и ударил снизу коленом. Ичхоль плашмя упал назад.

– Ну ты и слабак! Какой из тебя коммунист?!

Нос и рот Ичхоля были разбиты, лицо превратилось в кровавое месиво. Некоторое время помощники-корейцы били и колотили его, а потом, раздев до трусов, усадили на стул перед столом. Пришел Ямасита и взял у него показания. К вечеру расследование оказалось в целом завершено, а на следующий день была вызвана Хан Ёок. Она дала пояснения до обеда, но просидела прождала в участке до окончания рабочего дня. Заранее обговоренные показания супругов совпали, да и допрос Ичхоля прошел гладко, поэтому Хан Ёок смогла вернуться домой. Ранее уже были допрошены важные подозреваемые, а кроме того, арестованы почти все члены организации некоего представителя Коминтерна Квона, так что оставалось лишь по месту и времени состыковать с полученными сведениями действия Ичхоля и его жены в качестве связных. Смерть Пан Учхана во время допроса помешала выявить широкие системные связи рабочих Ёндынпхо. С самого начала расследование Полицейского управления Генерал-губернаторства было ориентировано на разрушение результатов организованного подхода Коминтерна к корейским рабочим, и, если обычные рабочие, давая показания и подписки, демонстрировали раскаяние, их освобождали с предупреждением без предъявления обвинения. Только Ан Тэгиль, Чо Ёнчхун и Ли Ичхоль, имевшие связи с организацией, получили серьезные сроки. Ан Тэгиль, как рецидивист, – четыре года, Чо Ёнчхун, который вел читательский кружок, – два года, а Ли Ичхоль, являвшийся связным, – год и шесть месяцев. На самом деле, в те времена условия в тюрьмах были так ужасны, как и сама система наказаний, что даже отсидевшие всего год зачастую впоследствии долго мучались от болезней или даже умирали от осложнений. Чо Ёнчхун и Ли Ичхоль, как призвал их сделать Ямасита, написали отречения от убеждений и поставили на них отпечатки пальцев. Активисты, связанные с Коминтерном, разумеется, получили сроки года по три-четыре или даже больше, а руководители, уже после отсидки, были ради общественного спокойствия помещены под наблюдение в спецприемники. Через год после их арестов в одной деревушке неподалеку от провинции Кёнги был пойман лидер Кёнсонской группы воссоздания партии Ли Чэю, который втихаря занимался там сельским хозяйством, зато Ли Квансу сбежал из Кёнсона.

Примерно через месяц, когда Ли Ичхоль еще находился под предварительным следствием, Хан Ёок родила ребенка. Син Кыми помнила те события, словно они произошли вчера. Оставалось несколько дней до лунного Нового года. Хан Ёок собиралась вернуться в их с мужем магазинчик ттока, но тетя Магым и Син Кыми отговорили ее, и она осталась жить в доме тети в задней комнате. Она могла вот-вот родить и кто-то должен был постоянно за ней приглядывать. Было около десяти часов вечера. Син Кыми спала одна в главной спальне. Ли Ильчхоля сделали машинистом грузового поезда на линии Кёнсон – Синыйджу. Будучи уже не помощником, а машинистом, он отвечал за маршрут. И, наверное, в то время спал в далеком приграничном городе Синыйджу. Син Кыми почувствовала, будто кто-то трясет ее, и проснулась.

– Ой!.. Кто тут?

– Иди скорее! Это… Похоже, скоро на свет появится мой внук.

Син Кыми продрала глаза – в темноте у изголовья ее постели сидела Чуан-тэк.

– Мама, что вы тут делаете ночью?

Син Кыми села и пригладила свои растрепанные волосы, Чуан-тэк поторопила ее:

– Быстрее! Моя младшая невестка рожает.

– А? Рожает?

Син Кыми подскочила, набросила на себя одежду, выбежала на террасу и приложила ухо к двери противоположной спальни. Услышала, как храпит ее свекор Ли Пэнман. Нарочно кашлянула погромче. Ли Пэнман перестал храпеть и спросил сонным голосом:

– Это ты, мама Чисана?

– Да, пойду в дом тети. Жена Ичхоля должна сегодня родить.

Ли Пэнман приподнялся на постели и распахнул дверь. Обычно он не показывал своих эмоций, но, зная о том, что у невестки бывают предчувствия, не удержался от вопроса:

– И кого? Сына?

– Да, отец.

– Хорошо, иди скорее, о Чисане не беспокойся.

Когда Син Кыми быстрым шагом добралась до дома тети Магым, перед его воротами уже расхаживала в ожидании из стороны в сторону Чуан-тэк. Син Кыми постучалась, и тетя Магым тут же, проснувшись, открыла ворота. Увидев, что Син Кыми пришла в сопровождении Чуан-тэк, тетя Магым сразу все поняла:

– Наверное, скоро родится ребенок! Позвать повитуху?

– Незачем. Нас же целых трое.

– Трое? – повторила тетя Магым и рассмеялась: – Раз тут жена моего брата, все будет в порядке.

Не прошло и пяти минут, как у Хан Ёок начались схватки. Син Кыми и тетя Магым помогли роженице: приняли ребенка, перерезав пуповину, обмыли его и завернули в одеяльце. Намучившаяся Хан Ёок, не стерев даже пот со лба, провалилась в сон, и ребенок, лежавший рядом с ней, тоже закрыл глазки.

Син Кыми и тетя Магым еще до рождения ребенка знали, что имя его будет Чансан. Син Кыми восхищалась Чансаном, который был двоюродным братиком Чисана, как вдруг увидела, что вокруг мальчика облаком сгустился мрак и личико его почернело. Увидела маленького ребенка в бамбуковой корзине. Корзине, обмотанной белым полотном. Мальчику суждено было умереть. От горестных мыслей Син Кыми залилась слезами. Тетя Магым, которая принесла родильнице миёккук, спросила:

– Эй, ты чего разревелась ни с того ни с сего?

– Ничего, просто малыш такой восхитительный…

Тетя Магым с жалостью подумала о том, что Тусве-Ичхоль, которого она растила как собственного сына, страдает в тюрьме, что мальчик не может видеть отца, и тоже разрыдалась.

– Когда-нибудь все наладится!

Через три недели после того, как Хан Ёок родила, Син Кыми привела ее с малышом в дом у ивы. Ли Пэнман несколько раз просил свою старшую невестку Син Кыми привести в дом младшую невестку с внуком, обещал освободить для них дальнюю спальню и перебраться в мастерскую. Тетя Магым, чьи двое сыновей ходили в начальную школу, порывалась присматривать за Ёок и малышом, но, когда Син Кыми передала ей искреннюю просьбу Ли Пэнмана, собрала их вещи и сказала:

– Моего брата не переупрямить. Похоже, мне одной придется заниматься продажей ттока.

Между Чисаном и Чансаном была разница в два года, они вели себя точно

Это случилось в конце мая или начале июня, когда стали отцветать азалии. Чисан и Чансан простыли. Сначала засопливил и закашлял Чансан, а вскоре симптомы простуды проявились и у его старшего брата Чисана. Дети лежали в спальнях, разделенных террасой, а Син Кыми и Хан Ёок, советуясь друг с другом, ухаживали за ними. Дети три дня температурили, а потом на их лицах и животах расцвела сыпь, и стало ясно, что это не просто простуда. Прибежала тетя Магым, глянула на детей и почернела лицом:

– Это не простуда, а корь. Точно корь, судя по сыпи…

Две женщины, подхватив детей, наперегонки помчались в больницу традиционной медицины, находившуюся за перекрестком, и удостоверились в диагнозе. Издавна было известно, что от кори не помогали никакие лекарства, а исход болезни зависел от воли Неба. Счастливчик три дня температурил, потом весь, до кончиков пальцев ног, покрывался сыпью, переставал температурить и вставал с постели. А несчастливчик, заполучив сыпь только на животе, начинал кашлять сильнее и умирал. Тогда от эпидемии кори в поселке скончалось несколько ребятишек. Чисан весь, до кончиков пальцев ног, покрылся сыпью и встал с постели, а Чансан умер. Син Кыми заранее знала, что так случится, но не проговорилась ни тете Магым, ни тем более Хан Ёок. А еще Син Кыми явился Моровой дух. Перед тем как Чисан и Чансан затемпературили и закашляли, она увидела духа в переулке, неподалеку от дома у ивы. Дело было на закате, и в глубине выходившего на запад переулка было темно, а в начале – ослепительно светло от лившихся параллельно земле лучей. Син Кыми собралась пойти на рынок и перед воротами дома увидела маленькую девочку. Девочка с двумя косичками, одетая в желтую чогори и алую юбку, прыгала на одной ножке, словно играла в классики.

– Ты чего это прыгаешь перед чужим домом?! – грубо проворчала Син Кыми, и девочка от удивления перестала прыгать и замерла:

– Тетенька, вы меня видите?

– Да уж вижу. Что ты нацелилась на наш дом. Хочешь оказаться в пароварке?

Девочка высунула язык и, убегая, пробормотала:

– Я уже заходила к вам.

У Син Кыми, услышавшей эти слова, заколотилось сердце. Наверное, днем, пока она спала, девочка заходила в дом. Девочка, покачивая подолом юбки, скакала от одного дома к другому, все дальше вглубь залитого закатными лучами переулка. Син Кыми была вполне современной женщиной, поэтому она не пошла ни к шаманке, ни к гадалке, ни к слепому прорицателю. В то утро, когда Чансан умер, она, заприметив что-то в воротах, в черпаке развела холодной водой молотый перец и разбрызгала эту смесь перед домом.

– Эй! Убирайся отсюда, негодница!

Пришел сотрудник похоронного бюро, чтобы схоронить Чансана. Он одел малыша в крошечную чогори, обернул чистой тканью и положил в большую корзину, обмотал корзину белым хлопковым полотном и, снабдив лямками, взвалил себе на спину. Пока Син Кыми удерживала безутешную Хан Ёок, Ли Пэнман и тетя Магым вышли за похоронщиком. Позже они только и сказали, что схоронили мальчика в уголке общественного кладбища. Хан Ёок, проводив Чансана, полмесяца проболела, а когда наступило лето, поехала на свидание с Ичхолем, который сидел в тюрьме в далеком Тэджоне. О чем они говорили на том свидании, Хан Ёок не рассказала, и Ичхоль по возвращении из заключения тоже не признался, так это и осталось между ними. Однако Син Кыми догадывалась, что Хан Ёок рассказала отцу Чансана о рождении и смерти мальчика и сообщила о своем намерении уйти.

Однажды осенью того же года Хан Ёок предложила Ли Ильчхолю и Син Кыми поужинать вне дома. Узнав, что Хан Ёок заказала столик в самом большом в округе китайском ресторане, супруги разволновались. Когда все уселись за стол и принялись за еду, Хан Ёок заговорила:

– Не судьба мне стать обычной домохозяйкой, я сама виновата в том, что случилось. Когда я ездила на свидание к отцу Чансана, мы все обсудили. Я собираюсь уйти из дома.

Син Кыми догадывалась об этом, однако без всякой надежды на успех попыталась отговорить Хан Ёок:

– Куда ты собралась? Вернется твой муж, заживете нормальной жизнью.

Хан Ёок горько усмехнулась:

– Нам не сойти с пути, на который мы когда-то встали. У меня обязательства перед товарищами. Я подумываю вернуться в Маньчжурию. – Она решительно продолжила: – Там были четко разграничены жизнь и смерть. Потому что мы занимались не политической, а вооруженной борьбой.

Хранивший молчание Ильчхоль спросил:

– А вам есть куда податься в Маньчжурии?

– Я планирую поехать в деревню моих старых знакомых.

– Где эта деревня?

– Возле Кандо [106].

Ильчхоль предупредил:

– Японская армия сейчас гораздо строже, чем раньше, контролирует побережье Тумангана. Безопаснее будет переправиться через Амноккан, а в Маньчжурии сесть на поезд. А жандармы не обратят внимания на ваш отъезд?

– Не сочтите за наглость… Но если бы вы, деверь, помогли мне…

Син Кыми расплакалась, промокнула слезы платком и прошептала Ильчхолю:

– Дорогой, мы обязаны это сделать. Я и сама поступила бы так же.

Ильчхоль, хорошенько поразмыслив, сказал:

– Дайте мне несколько дней. Я все подготовлю.

После того как Ильчхоль раза два съездил на грузовом поезде от Кёнсона до Синыйджу и обратно, назначили дату отъезда Хан Ёок. Син Кыми прервала аренду магазинчика ттока, забрала депозит и передала его невестке на дорожные расходы. Тогда еще никто не знал, что спустя год тетя Магым тоже переберется в Маньчжурию. Хан Ёок отправилась на станцию Ёнсан и, следуя указаниям Ильчхоля, тайком забралась в его грузовой поезд. Ли Ильчхоль теперь работал машинистом, и его помощник тоже был корейцем.

– Не знаю, когда я снова всех вас увижу. Как только Корея обретет независимость, я вернусь домой в Ёндынпхо. Передайте от меня прощальный привет Син Кыми.

Ли Ичхоль поклонился в ответ:

– Мы будем ждать вас, мама Чансана. Берегите себя!

В кромешной тьме Ли Чино открыл глаза. Сегодня был трехсотый день его сидения на трубе. Он заранее приготовился к этому дню. А внизу под руководством общественных организаций и исполкома профсоюза металлургов готовилось шествие. Люди планировали рано утром собраться под трубой, провести простенькую стартовую церемонию и пройти до Голубого дома, простираясь ниц. Хотя уже наступил март, погода стояла прохладная, а на трубе и вовсе еще продолжалась зима. Доктор должен был подняться на трубу, проверить здоровье Ли Чино. Профсоюзные деятели из отдела по связям с общественностью намеревались выложить в YouTube видео, чтобы донести информацию не только до рабочих, но и до всех остальных граждан страны. Но по соображениям безопасности власти не разрешали подниматься наверх никому, кроме доктора. А значит, Ли Чино должен был сам рассказать на переданную ему камеру, почему он забрался на трубу, чего требует и как проходит протестная акция. Он, пошевелив кистью, приоткрыл спальник, вытащил руку наружу и решительно расстегнул молнию. Холод мгновенно пробрал его до костей. Ли Чино ловкими движениями натянул на себя несколько слоев одежды, на плотные зимние подштанники надел теплые брюки. Натянув толстые шерстяные носки, быстро вылез из спальника и нацепил термоботинки. Укрепился духом. Посмотрел на телефон, было пять часов десять минут утра. Подумал, не слишком ли рано? Но товарищи обещали прийти в семь, и два часа должны были пролететь быстро. Ему предстояло много что сделать. Он начал осторожно разворачивать переданный вчера товарищами плакат, следя, чтобы ветер не унес его и не перекрутил. Он планировал растянуть плакат вдоль перил. Собирался привязать его к прутьям перил веревками, протянутыми сквозь дырочки в полотне. Прижав к боку плакат, он постепенно разворачивал его и привязывал. Разворачивал, разворачивал и дошел до конца перил. Увидел красные буквы:

Он снова и снова пересматривал постеры, которые отправил ему на телефон самый младший из пяти товарищей, умняга Чха. Цифровые постеры, извещавшие о культурном мероприятии в честь трехсотого дня протестной акции.

ОТСТОИМ ДЕМОКРАТИЧЕСКИЙ ПРОФСОЮЗ,

ДОБЬЕМСЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ РАБОЧИХ МЕСТ!

НЕТ ДРОБЛЕНИЮ И РАСПРОДАЖЕ!

РАБОЧИЙ ОТДАЛ СВОЮ МОЛОДОСТЬ ЗАВОДУ,

А КОМПАНИЯ ВЫСОСАЛА ИЗ НЕГО ВСЕ СОКИ

И ВЫШВЫРНУЛА ЗА НЕНАДОБНОСТЬЮ.

ИДЕМ НА ВСТРЕЧУ С ЛИ ЧИНО,

КОТОРЫЙ 300 ДНЕЙ НА ТРУБЕ БОРЕТСЯ ЗА ЗАВОД.

Ли Чино смотрел на живые буквы, проплывавшие на фоне изображения трубы, и вдруг задохнулся, словно захлебнулся водой, и сделал глубокий выдох. Пока он на земле возражал против увольнения, впустую прошло три года, профсоюз раскололся из-за конфликта интересов постоянных и временных работников, которых компания информировала по отдельности. Возник марионеточный профсоюз, оправдывавший увольнения. Он посмотрел в небо, где еще не брезжил рассвет. Вокруг трубы постоянно вился холодный речной ветер. Уже настала весна, но заморозки, как и на земле, отчаянно упирались и никак не отступали. Старая поговорка «Весна пришла, а тепла не принесла» подходила не только к погоде, а и к жизни таких рабочих, как он сам.

Ли Чино уселся под тентом и тут же захотел залезть в свою одноместную палатку, в спальник. Среди пластиковых бутылок, которые он одиноким, тоскливым днем назвал именами дорогих ему людей, имелась бутылка с надписью «сестра Ёнсук», и теперь она привалилась к бутылке «Син Кыми». Да, это была она. Работница, которая за несколько лет до него продержалась больше года на судоверфи на кране. Люди называли ее железной женщиной, а она говорила, что хотела бы быть старшей сестрой молодым рабочим. Один человек, писавший стихи, сказал, что эта прекрасная женщина, как Богиня-мать, превратила краны в гигантские зеленые деревья. В сезон, когда огромная железная башня, раскаляясь на солнце, обжигала хрупкое тело сестры Ёнсук, она написала своим товарищам письмо. В душной, не успевшей остыть железной кабине крана сестра увидела сон. Как будто башня снизу доверху задрожала мелкой дрожью. Ее громоздкие квадратные опоры зашевелились, превратились в корни и стали, изгибаясь и извиваясь, проникать в землю. Укоренившись, башня выпустила листья и сменила коричневый цвет на ярко-зеленый. Железяка превратилась в живое дерево, листья которого разрастались все гуще, тянулись все выше и выше, отбрасывая освежающую тень. Наконец, башня исчезла без следа, обернувшись гигантским деревом. Ли Чино ни в одной книге не читал ничего более красивого, чем сон сестры Ёнсук. Пока она сидела на кране, один рабочий описал в нескольких строках всю ее жизнь, Чино запомнил это описание:

«В пятнадцать лет ушла из дома.

Была разносчицей газет, помощницей швеи, кондуктором автобуса.

Первой женщиной-сварщицей в корпорации «Тхэсан».

В двадцать шесть лет оказалась уволена, трижды была в антикоммунистическом отделе.

Дважды – в тюрьме, пять лет – в розыске.

И превратилась в седеющую пятидесятитрехлетнюю женщину.

Женщину, на теле которой отпечаталась современная история

Бед корейских рабочих.

Женщину, которая даже на башне

Оставалась более яркой, живой и задорной,

Чем кто бы то ни было на земле».

Когда сестра сидела на кране, Ли Чино со своими товарищами и другими неравнодушными гражданами совершили в поддержку ее протеста пробег до порта на юге. Какая же сила заставила это хрупкую, немолодую женщину подняться наверх? За многолетнее участие в рабочем движении профсоюз присвоил ей звание члена руководящего комитета, но для молодых рабочих оно было всего лишь вторым именем их сестры. Впоследствии стало известно, что она решила умереть на кране, чтобы привлечь внимание людей к самоубийству товарища, который был уволен и протестовал вместе с ней. Ёнсук продержалась больше года, иссохла и ослабела, но сохранила блеск глаз, и тут ведомство общественной безопасности арестовало ее и влепило срок в полтора года. Из-за народного возмущения Ёнсук перевели в больницу, а когда все о ней подзабыли, она без лишнего шума вернулась к спокойной повседневной жизни. Она начала избегать людей, превратилась в отшельницу, может быть, устала, а может быть, хотела разобраться в себе. Потом стало известно, что Ёнсук заболела – так она и исчезла, оставив по себе только устремления. По всей стране мы принялись отрываться от земли и подниматься в воздух. Долгое-предолгое выживание в суровых условиях стало для безымянных, бедных, бессильных людей единственным способом показать миру, какую несправедливость им приходится терпеть. Мы все осознали, что мир не на нашей стороне и изменения будут происходить очень медленно. Он спокойно позвал: «Сестра Ёнсук!»

Она стояла на перилах площадки в темно-синей спецовке, с седеющими волосами, стриженными по-мужски под ежика. Чино забыл, что уже видел Стригаля, Чинги и бабушку, и, заново удивившись, пробормотал:

– Сестра, что ты тут делаешь?

– Наш руководитель территориального комитета продержался триста дней, вот я и пришла.

– Сестра, ты ведь говорила, с самоубийства Чон Тхэиля в 1970 году до самоубийства Чуика [107] в 2003 году прошла целая вечность, но корейское общество осталось прежним.

– Разве я была не права?

Ли Чино задал ей тот же вопрос, что и своей бабушке Син Кыми:

– Но тогда зачем мы продолжаем борьбу?

Сестра Ёнсук подошла и села рядом с ним:

– Если тяжело, спускайся.

Ли Чино сначала молча понурил голову, а потом ответил:

– Товарищи, оставшиеся внизу, три года страдают больше меня. И разве только они? Речь идет о десятке миллионов рабочих.

– Куда переехала компания, которая уволила всех нас скопом? На Филиппины. Целиком переместилась в страну, где рабочие более дешевы, просты и бессильны. Там уже десятки людей пострадали или погибли, и это только начало.

– Я с детства страдал трусостью, потому что постоянно слышал, что в нашей семье было три поколения красных.

Ёнсук, не удивившись, спросила:

– О чем ты говоришь?

– В колониальный период и во время войны все мужчины нашей семьи были рабочими.

– Ну, наши лидеры объявляют таких, как мы, коммуняками. Но все можно объяснить несколькими словами.

Сестра Ёнсук рассказала о том, что случилось с ней в четырнадцатилетнем возрасте однажды осенью. Она, вернувшись из начальной школы, помогала матери по дому. Ее отец бросил арендовать землю, начал мотаться по стройкам, проводя с семьей по три-четыре дня в месяц или два, а потом в каком-то удаленном регионе повредил спину и в ужасном виде приехал обратно в родные края. Если у него появлялись денежки, он пил, слонялся по переулкам и голосил возле домов людей, которых ненавидел, после чего отправлялся к семье и валился спать. И вот Ёнсук с матерью пошли на чужое, уже убранное бататовое поле и принялись в темноте ковырять землю мотыгами, наощупь искать случайно оставшиеся плоды. Мать и дочь до глубокой ночи лазили по широким бороздам и накопали целый мешок батата. Этот батат мог бы составить половину их месячного пропитания. Мать и дочь то тащили, то тянули мешок, как вдруг кто-то догнал их. Это была бабуля из семьи, которой принадлежало поле. Бабуля, запыхавшись, подбежала, вырвала у них мешок и встала на него ногами:

– Вы это на нашем поле накопали? Кто вам разрешил? Мы бы сами все завтра дособирали.

Мать упавшим голосом сказала, что намеревалась зайти завтра утром и все объяснить, что они с дочкой будут рады помочь в любой работе. Но бабуля, стоя на мешке, упрямо заявила:

– Что бы там ни случилось завтра, сейчас вы не заберете этот мешок!

Мать и дочь, не ужинавшие, лишившиеся батата, с поникшим видом доплелись до переулка, который вел к их дому. Мать осела перед воротами и запричитала, рыдая:

– Мы тоже хотим жить! Сволочи! Мы тоже хотим жить!

Ли Чино понял, что под словами, которыми можно все объяснить, сестра Ёнсук подразумевала именно эти слова.

– То, что рабочие стали, забираясь повыше, протестовать, чтобы другие люди узнали об их положении, об их позиции, свидетельствует о грандиозных общественных переменах. Наша бабушка всегда говорила: «Как бы то ни было, этот мир мало-помалу улучшается».

Ким Ёнсук в ответ покивала:

– Это верно. Когда мы были молодыми, и мечтать не могли о профсоюзах, за обсуждение протестов или забастовок… нет, даже за перешептывания о подобном с товарищами по работе попадали под арест. Поэтому защиты мы просили в церквях. Не хотели, чтобы нас обзывали красными… Вот ты нарушил Закон о собраниях и демонстрациях? И попал в тюрьму…

– Но, проведя там одну зиму, вышел. А ты то и дело попадала в антикоммунистический отдел, дважды сидела в тюрьме, пять лет скрывалась. Потому что мы осторожничали, и начали слишком поздно.

В антикоммунистическом отделе ведомства общественной безопасности от истязаний умер молоденький студент, и, пока под давлением народного мнения не закрылось все здание, организаторы рабочих волнений называли этот отдел фабрикой пыток. Сестру Ёнсук притащили туда вместе с товарищами-мужчинами, но, как единственную женщину, поместили отдельно. В камере с выкрашенными белой краской бетонными стенами имелись два стула, стол и армейская деревянная койка, а еще выход в санузел. В просторном санузле располагалась, как в гостиничном номере люкс, несоразмерно огромная ванна. Эта ванна при наполнении водой превращалась в смертельное место. По словам старших товарищей, всевозможные пытки, которые к ним применяли, были изобретениями колониальных времен. К пяткам подсоединяли электроды – ток поднимался по икрам, сотрясал внутренности в животе, раздирал паутину тянувшихся от позвоночника нервов, взрывал мозг. Двое мужчин засовывали Ёнсук головой в ванну, чтобы она сразу наглоталась воды, или усаживали ее, клали на лицо платок и медленно лили сверху воду из чайника – мокрая ткань облепляла лицо и не давала дышать, вода заливалась в нос и в рот. Ее укладывали

– Знаешь, что давалось мне тяжелее всего, когда я скрывалась? – спросила Ёнсук, и Чино сказал:

– Я вспомнил день, в который был уволен. Казалось, меня изгнали из человеческого мира. Выбросили за ненадобностью.

– Я была утилизирована и получила социальное клеймо находившейся в розыске. Но тяжелее всего мне далось одиночество.

Ли Чино прекрасно знал, какое одиночество он сам испытывал на трубе. Он, конечно, брал себя в руки, когда товарищи неукоснительно появлялись, чтобы передать ему еду и сообщить новости, но обычно был поглощен страшной рутиной. Иногда к его горлу подступал вопрос: «Что я вообще тут делаю?» Глядя морозными зимними ночами с трубы вниз на окна жилых домов и офисных зданий, на беспрерывно двигавшийся вдоль реки гладкий и быстрый поток автомобильных огней, Чино чувствовал неизменное равнодушие мира. Он был не выкинут, не забыт, он был ничтожеством, не более значимым, чем придорожное дерево. Ёнсук сказала почти шепотом:

– Я вспомнила, как, находясь в розыске, приезжала в родную деревню.

– А, я вроде бы слышал об этом.

Ёнсук уже шагала впереди по новой дороге, а Чино следовал за ней. За их спинами садилось солнце, дорога была немощеной.

– Сестра, почему ты вдруг отправилась в родной дом? – поинтересовался Чино, и Ёнсук ответила:

– Я в первый раз просидела в тюрьме год и два месяца. Пока ходила на работу, ни разу не простыла, а тут вдруг ослабла.

В розыске Ёнсук скиталась, хватаясь за любую работу, часто голодала, переутомлялась и в конце концов подцепила какую-то заразу. Тяжело переболев, почти поправилась, только не перестала подкашливать. При помощи товарищей из территориального отделения профсоюза прошла медобследование и узнала, что у нее ранняя стадия туберкулеза, что эта болезнь в стране практически искоренена, но может поражать людей, у которых иммунитет ослаблен из-за переутомления и плохого питания. Ёнсук начала принимать лекарства и должна была отдыхать и хорошо питаться, однако она прозябала в очень ненадежном положении: не могла знать, когда и где ее схватят, дышала плохим воздухом в каморке, которая отапливалась угольными брикетами. И она вспомнила о родном доме в провинции Чхунчхон. Мама еще была жива. Четверо детей разъехались искать свои жизненные пути, но один из старших братьев остался присматривать за теплицей. Ёнсук на междугороднем автобусе доехала до Чхоняна, прошагала около двадцати ли до верховья ручья, который тек вдоль новой дороги, и оказалась в деревне Муранголь. Многие дома там опустели, в других остались только старики. Чтобы не попасться соседям на глаза, Ёнсук приблизилась к деревне поздно вечером, но по улице еще изредка проходили люди, и она до темноты просидела на склоне возвышавшейся перед деревней горы, прождала, пока все вокруг стихнет. Только когда стемнело и люди уселись ужинать, она прокралась в родной дом. Чино зашел в дом вслед за осторожно ступавшей Ёнсук. Залаяла незнакомая собака, открылась дверь посреди продолговатого дома, и послышался голос старшего брата Ёнсук:

– Кто там?

Ёнсук, не отвечая, подошла к террасе.

– Это я – Ёнсук.

Сидевшая за братом мать, не вставая, перевалилась через порог на террасу.

– Кто? Неужели Ёнсук?

Из расположенной справа кухни вышла невестка, выскочили на террасу бросившие есть племянник и племянница, уставились на обнимавшихся мать и дочь. Все расположились за столом, а Чино встал у стены и стал наблюдать за ними. В бледном свете люминисцентной лампы Ёнсук превратилась в маленькую девочку. Мама заботливо кормила дочку: подогрела суп, положила рис, протянула ложку и палочки, а когда та зачерпнула ложкой рис, палочками положила сверху кусочек дочкиной любимой соленой скумбрии.

– Я узнавала о тебе только из писем, которые читали мне внук и внучка, и не думала, что так вот снова увижу свою повзрослевшую дочку.

Брат познакомил Ёнсук с женой и детьми, и даже с бегавшей по двору желтой собакой Тольсве.

Сцена сменилась: Ёнсук лежала в маленькой комнатке возле кухни и вдруг услышала, как кто-то кашлянул. Вошел брат. Его глаза блестели на загорелом лице.

– Ты опять что-то натворила?

– Ничего особенного, скоро все разрешится.

– Хорошо бы, но несколько дней назад к нам приходили.

– Кто?

Брат слегка раздраженно ответил:

– Кто, кто… Оперативник из отдела политического сыска.

– Они и досюда добрались?

– Что я могу сказать! Они утверждали, что ты красная, спрашивали, были ли от тебя известия.

Чино сидел за спиной Ёнсук и думал, что его родные всю жизнь слышали то же самое. В этой стране рабочие, у которых было собственное мнение, непременно оказывались красными. Только тот, кто усердно вкалывает за мелочь, которую ему дают, именуется добропорядочным гражданином. А не рабом, конечно. Брат сказал:

– Я совершенно не понимаю. Когда ты стала сварщицей, я так завидовал, жалел, что застрял в деревне с этой теплицей. Почему ты была уволена, попала в тюрьму, прослыла красной и теперь скитаешься?

– Не знаю, с чего и начать, это очень длинная история. Всем тяжело жить. Но тяжелая работа должна достойно вознаграждаться.

– Я выращиваю в теплице салат, перец и другие овощи на продажу, но труд моих близких зачастую не окупается. В некоторые годы еле свожу концы с концами, в некоторые – из-за падения цен вообще бросаю овощи на грядках. Раз на раз не приходится.

– Все это на руку торгашам. А мы сражаемся с крупными торгашами. Они интересуются только деньгами. Не думают о людях. Те, у кого есть власть, на стороне тех, у кого есть деньги.

– По крайней мере, ты не голодаешь – уже, считай, повезло.

– Брат, я приболела. Приехала, чтобы несколько дней отдохнуть.

Брат тяжело вздохнул и, глядя в потолок, сказал:

– Я староста деревни. Завтра, в крайнем случае послезавтра, мне придется сообщить о твоем приезде. Иначе как я буду смотреть людям в глаза?

Ёнсук не расстроили слова брата. В прежние времена, когда работницы бастовали на фабрике, полицейские приводили их родственников, живших поблизости, заставляли вытягивать девушек

Ёнсук, которая подорвала здоровье, пока находилась в бегах, наконец захотела спокойствия и, недолго думая, отправилась к Чондже. Чонджа, как это было ни удивительно, работала все на той же фабрике. В окрестностях города, разумеется, оставались маленькие предприятия, которые не развивались, но и не разорялись, продолжая выполнять субподряды. Чонджа тоже родилась в Муранголе, но уже жила в Пучхоне, когда Ёнсук в возрасте пятнадцати лет ушла из дома и отправилась к ней в первый раз. Чонджа, которая была старше Ёнсук на пять лет, утверждала, что, переезжая в город, нужно иметь там какой-то оплот. Сама она некоторое время пожила у старшего брата-таксиста, а когда определилась с работой, сняла каморку. Чонджа была усердной и сноровистой, так что быстро из подручной превратилась в помощницу, а потом и в швею. Когда приехала Ёнсук, Чонджа вспомнила, как сама перебралась в город, и с радостью предложила ей остаться. Утром Ёнсук разносила газеты, днем выполняла на стройплощадках мелкие поручения, а потом устроилась подручной на швейную фабрику. Благодаря Чондже Ёнсук смогла начать работать в окрестностях Сеула. Она попробовала работать автобусным кондуктором, но поняла, что на зарплату кондуктора не прожить. Она выучилась на сварщицу, прошла практику и в двадцать один год сдала экзамен. Этого небольшого успеха она добилась через шесть лет после переезда под Сеул. Ёнсук покинула Пучхон ради работы в корпорации «Тхэсан». В двадцать шесть она стала членом профсоюза и была уволена, переходила с одной субподрядной фабрики на другую, а под сорок была объявлена в розыск. Ёнсук на удачу связалась с Чонджой и с удивлением узнала, что та продолжала работать швеей на все той же чудом не разорившейся фабрике в Пучхоне. Владелец фабрики, он же директор, он же мастер, добрый мужчина пятидесяти с лишним лет, который сам когда-то шил, прямо говорил, что квалифицированные сотрудники вроде Чонджи для него словно коллеги. Чонджа вышла замуж за ровесника-рабочего. Женщины-работницы по большей части не имели особых амбиций и старели, выполняя одну и ту же работу, а мужчины-рабочие, подобные мужу Чонджи, если не были техниками, утомлялись от простой монотонной работы на предприятиях легкой промышленности. Однако мужчины, ушедшие с предприятий, могли заняться лишь неумелой готовкой уличной еды, а не преуспев или разорившись, начать вкалывать на стройках. В последнее время из-за притока гастарбайтеров стало трудно найти физическую работу с хорошей оплатой и нормальными условиями. На рассвете люди выходили на рынок рабочей силы, ждали и, если их выбирали, получали какие-никакие денежки, но это случалось не каждый день. Кто-то в поисках работы уезжал из столицы и уже не возвращался. Так сделал и муж Чонджи. И в конце концов она через десятые руки выяснила, что тот на одном из южных островов сошелся с другой женщиной и занялся разведением морепродуктов. Тем временем Чонджа, у которой хотя бы осталась в аренде квартира в пятнадцать пхёнов, родила дочь. Так вот, эта дочь уже ходила в среднюю школу и вовсю портила матери нервы. То и дело не возвращалась домой ночевать, а у прикованной к работе Чонджи не было возможности бегать искать ее. Однажды Ёнсук, распереживавшись, вызвалась сходить к дочке Чонджи в школу и выяснила, что она уже больше месяца прогуливала занятия. От одноклассницы узнала, какой игровой клуб посещала девочка, а от парня, подрабатывавшего в клубе, – в каком мотеле жила. Услышала, что сбежавшие от родителей мальчики и девочки вместе снимали номер в мотеле. Ёнсук, поколебавшись, выложила все Чондже, и у той от бешенства потемнело в глазах. Чонджа, прежде чем устроиться на швейную фабрику, в возрасте всего лишь двадцати лет работала кондуктором. И она в полной мере проявила упорство, которое приобрела в столкновениях с грубыми водителями и настырными пассажирами. У Ёнсук тоже упорства было хоть отбавляй. Услышав слова Ёнсук, Чонджа побелела лицом, задрожала и поднялась.

– Пойду всыплю им!

Обшарив весь дом, она наконец из-за мусорного ведра, стоявшего возле раковины, достала бейсбольную биту. Мать и дочь жили вдвоем и в шутку говорили, что завели ее для самообороны. Узнав название мотеля, Чонджа выскочила из квартиры и засеменила по лабиринту улиц.

– Ты знаешь, где он находится? Этот «Mate Motel»?

– Хорош мотель… Это же бывшая гостиница «Ариран».

Мотель действительно оказался старым и ветхим трехэтажным бетонным зданием, криво-косо обложенным плиткой. Чонджа, войдя внутрь, сразу накинулась на староватую женщину, сидевшую за стойкой.

– У вас тут длительно проживают несовершеннолетние! В каком номере?

– Зачем же это… скандалить…

Чонджа заорала на запинавшуюся женщину, стуча по бетонному полу бейсбольной битой:

– Ты тут хозяйка? А ну отвечай, в каком они номере, пока я не сообщила о вас куда следует и этот мотель не прикрыли!

Женщина, которая, возможно, была наемной сотрудницей, так называемой «работницей стойки», запинаясь, пробормотала:

– Я не знаю. Номер на третьем этаже, в конце коридора.

Сотрудница еще не успела договорить, а Чонджа уже понеслась по лестнице на третий этаж, перескакивая через ступеньки и тяжело дыша. Добежала по темному коридору до самого дальнего номера, на мгновение прислушалась и постучала в дверь. До ушей стоявшей за ее спиной Ёнсук донеслись громкие голоса и смех. Раздался вопрос: «Кто там?» Чонджа, не ответив, продолжила стучать, и тут дверь приоткрыли. Чонджа оттолкнула того, кто это сделал, распахнула дверь и ворвалась в номер. Ёнсук последовала за ней. Внутри находилось шесть подростков. Четыре мальчика и две девочки. Возле стен лежали скомканные постели, а в середине валялись бутылки из-под пива и соджу, крошки от печенья. Чонджа, выставив биту вперед, как ружье, гаркнула:

– А ну все сели на колени!

Одной из девочек, разумеется, была ее дочь. Выглядевший постарше остальных долговязый мальчик с длинной прической возмутился:

– Вы же не полицейский, почему командуете?

Чонджа двинула его битой под дых, он охнул, плюхнулся на пол и притворился, что не может дышать.

– Гаденыш, я мать и буду пострашнее полицейского.

– Мама, я пойду домой.

Ёнсук взяла дочь Чонджи за руку и потянула к выходу:

– Пошли быстрее.

– Куда это вы собрались? Этих поганцев надо сдать в опорный пункт.

Как только Ёнсук успокоила и вывела из номера Чонджу, та, разрыдавшись, принялась колотить дочь по спине. Ёнсук пыталась то оторвать мать от дочери, то закрыть собой дочь. Так они выбрались на улицу и дошли до дома, где Чонджа расслабилась и запричитала:

– Говорят же, если с мужиком

Чонджа отыскала ножницы и стала стричь дочь, лупя по чему попало, стоило той дернуться. Ёнсук затолкала девочку в комнату и укрыла одеялом.

– У тебя ведь все шло неплохо, чего скандалишь? – произнесла Ёнсук спокойным голосом, а Чонджа вдруг разоралась:

– Хватит выделываться! Устроилась в крупную компанию, не голодала и носишься с каким-то профсоюзом, с каким-то движением. Достали такие, как ты! Из-за вас таким людям, как мы, не получившим образования и пытающимся выжить, становится только тяжелее. Стыдно тебе, небось! Хватит врать другим, что мир улучшается, сгинь! Не хочу тебя видеть!

Чонджа вдруг бросила Ёнсук ее некрасивую сумку, лежавшую в углу кухни, посрывала с вешалок одежду и швырнула ей под ноги:

– Убирайся из моего дома!

Ёнсук рассказала Чино, что хотела принести несколько бутылок соджу и проговорить с Чонджой до утра, но к тому времени уже слишком устала от жизни в бегах.

– Я не плакала, хотя оказалась вышвырнута посреди ночи на улицу и вынуждена была искать ночлег. Другие люди, не думая об усталости, едят, работают, спят, однако, как наполненные гневом воздушные шары, взрываются при уколе иголкой.

Ёнсук спросила у Чино:

– Почему они нас так ненавидят?

Чино задумался. И действительно, почему?

– Наверное, потому, что мы рядом с ними. И им завидно, что у тебя остались силы бороться.

– Остались силы? Я устала больше, чем Чонджа. Что у меня осталось, так это грезы.

«А, грезы», – подумал Чино и поднял голову. Сестра Ёнсук исчезла.

Вдалеке на востоке появилась тоненькая полоска света. Занималась заря. Он, как обычно, сделал три подхода по тридцать отжиманий и почти сто приседаний. Несмотря на еще холодный утренний ветер, хлеставший по щекам, у Чино вспотели загривок и лоб, чего не случалось в разгар зимы. В шесть тридцать три взошло солнце. Чино побрился электробритвой, достал из спальника пластиковые бутылки, которые использовал для согрева, налил из них в тазик чуть теплой воды и умылся. Ожидались гости, не хотелось встречать их с грязным заросшим лицом. Обычно младший товарищ Чон на рассвете перед работой заходил в приют за едой для Чино, но в тот день на семь назначили подготовку к мероприятию, а на восемь – стартовую церемонию, и было решено, что завтрак принесут работницы приюта. Послышались неразборчивые голоса, а главное, приближавшийся шум мотора. Пятеро полицейских-срочников, дежуривших в караульной будке, которая была установлена под трубой, выскочили и построились в ряд. Автобус беспрепятственно проехал через главные ворота за ограждение и остановился у трубы, из него по команде инспектора вышли и построились еще десятки таких же полицейских. Приготовились таким образом к культурному мероприятию. В семь двадцать под трубой появились две женщины с рюкзаком.

– Руководитель Ли, сегодня еду принесли мы! – крикнула, сложив ладони рупором, женщина, руководившая приютом. Чино проорал в ответ:

– Меня вчера предупредили!

– Принимайте еду!

Чино опустил перекинутую через блоки веревку. Женщины внизу привязали веревку к рюкзаку и дернули ее два раза. Чино достал из рюкзака коробочки с закусками и термос с супом. Собрал и спустил вниз емкости, опустошенные прошлым вечером, а руководительница приюта крикнула:

– Это вам особое угощение в честь трехсотого дня! Держитесь!

Говяжий суп с редькой, сочная жареная говядина, оладьи, зелень и кимчи – как на день рождения или другой праздник. За ограждением, на пустыре, с которого была видна труба, начали собираться люди. Организаторы установили большую палатку, чтобы использовать в качестве штаба мероприятия. Проход через главные ворота был запрещен, а прямо под трубой, как обычно во время мероприятий, на изготовке стояли полицейские. Однако с пустыря труба казалась ближе, и общаться с Ли Чино было удобнее. В то, что происходило за ограждением, полицейские не вмешивались. Власти сохраняли нейтралитет и не встревали в конфликты между работниками и работодателями, однако пресекали протесты, если считали, что коллективные действия или насилие угрожают общественному спокойствию. Несколько человек пострадало в прежние годы, когда полицейские безжалостно разгоняли автомобилестроителей, засевших на крыше офиса своей корпорации, или проводили в Ёнсане целую военную операцию для подавления коллективных протестов арендаторов и собственников жилья, предназначенного к сносу. И власти в отношении одиночных акций и пикетов стали придерживаться принципа невмешательства и отказа от ответственности. Прибыли группы поддержки от общественных организаций и профсоюза металлургов, образовав толпу человек в пятьсот. Ровно в восемь началось отмечание трехсотого дня акции, включавшее стартовую церемонию шествия. В шествии участвовало более ста человек из общественных организаций и разных отделений профсоюза. Все они были в полученных от культурного отдела профсоюза белых брюках и чогори, а также головных повязках с лозунгами. Демонстранты, которые собирались идти без простираний, держали транспаранты и плакаты. По команде ведущего люди повернулись к трубе и стали кричать:

– Мы любим тебя, Ли Чино! Держись!

– Рвачи-капиталисты, отмените увольнения!

– Поддержите профсоюз, запустите завод!

– Бороться, бороться и еще раз бороться!

Сначала была зачитана декларация. Горячие слова неслись из громкоговорителя и так отчетливо слышались на трубе, будто их выкрикивали совсем рядом.

– Сегодня мы отмечаем трехсотый день протестной акции нашего товарища Ли Чино, начавшейся 27 мая прошлого года.

Немногие из рабочих, пять лет с успехом боровшихся против закрытия завода, за который они проливали пот и кровь, решили бороться еще три года, не желая оставлять завод рвачам. Незаметно миновали четыре сезона, снова пришла весна, и вот мы отмечаем трехсотый день отчаянной борьбы, которую они, надеясь выбраться из тупика, ведут с никак не уступающими капиталистами.

Капиталисты, ожидая, что рабочие устанут и сдадутся, торопятся ликвидировать завод. Давайте покажем капиталистам, которые ради денег способны пренебречь чем угодно, что им не все позволено.

Мы не можем всегда быть вместе, но хотим использовать этот шанс объединить усилия. Чтобы рабочие, которые борются за жизнь, не чувствовали себя одинокими и изолированными, давайте сообщим обществу о протесте против корпорации «Ханян» и призовем к солидарности!

Стартовая церемония продолжилась. За воззваниями представителей общественных организаций последовали выступления солидарных групп и отдельных людей. Участники шествия планировали от трубы некоторое время двигаться с простираниями, потом до мэрии – просто пешком, а оттуда до Голубого дома – опять с простираниями. Простирания изначально появились в буддизме, они помогали верующим физически выражать, безмерно принижая себя, преданность буддийскому учению. Потом они стали знаком отсутствия агрессии в отношении полицейских властей и даже непротивления чужой агрессии. Сейчас они практикуются во время больших церемоний в буддийских храмах, в Тибете – это обычный способ моления. Складываешь перед собой руки ладонями, делаешь несколько шагов, под стук барабана с

С трубы уже не стало видно шествия, но еще какое-то время был слышен удалявшийся стук барабанов. Все ушли, и только в штаб-палатке оставалось около десяти человек, занятых своими делами. Из громкоговорителя неслись заранее записанные лозунги и протестные гимны. Ровно в девять ровесник Ли Чино Ким, с рюкзаком на спине, а также доктор и адвокат от одной из общественных организаций прошли сквозь главные ворота и приблизились к трубе. Хотя они наверняка прошли досмотр и проверку на проходной, под трубой полицейские снова обыскали их вещи. Пять человек – Ким, доктор, адвокат и двое сопровождавших их полицейских – поднялись друг за другом по обвивавшей трубу узкой лестнице. К площадке вел десятиметровый вертикальный лестничный пролет, имевший акриловое защитное ограждение. В самом начале своего сидения на трубе Ли Чино, ослабив нижние болты и вывернув верхние, оттолкнул пролет до ограждения, чтобы никто не смог ни подняться, ни спуститься, потому что не доверял властям и подозревал, что при изменении ситуации они могли бы захотеть усмирить его. Но ничего особенного не происходило, и это значило, что власти решили придерживаться принципа пассивного наблюдения. А теперь, чтобы пришедшие смогли подняться, нужно было восстановить проход. Ли Чино положил прибереженные болты и разводной ключ в рюкзак, на веревке спустил рюкзак Киму. Помощник инспектора, который поднимался вместе со срочником, быстро спросил:

– Это еще что такое? Что?

Ким, раскрыв рюкзак, сунул его помощнику инспектора:

– На, смотри: ключ и болты. Чтобы мы смогли подняться, нужно, наверное, вернуть этот пролет на место?!

Помощник инспектора молча отодвинулся, и Ким крикнул Ли Чино:

– Тяни там наверху!

Чино потянул к трубе пролет, который когда-то оттолкнул к акриловому ограждению. Пролет не без скрипа поддался и вернулся на место. Ким стал, поднимаясь по ступенькам, подтягивать ключом ослабленные болты. А потом вкручивать в дырки болты, которые получил от Чино. Когда Ким, вкрутив последний болт, шагнул за перила площадки, Чино протянул ему руку. От избытка чувств они обнялись, хотя никто не заставлял их это делать.

– Тяжело тебе пришлось!

Чино держался спокойно, а вот Ким утирал слезы.

– Я-то что… Вам внизу гораздо тяжелее.

Ким крикнул ждавшим внизу людям:

– Поднимайтесь потихоньку!

Ради безопасности поднялись по очереди сначала доктор, потом адвокат. Двое полицейских остались стоять под пролетом. На посещение было отведено тридцать минут. Доктор достал из рюкзака фонендоскоп, тонометр, шприц. Послушал легкие Чино, померил давление, шприцом взял кровь. Проверил зрачки и, попросив открыть рот, осмотрел язык. Сообщил, что давление слегка понижено, несколько участков кожи обморожено, но в целом все в норме, а результаты анализа крови будут через несколько дней. Попросил Чино сделать несколько движений, понаблюдал:

– В целом вы, конечно, существенно ослабли. Вы уже немолоды и почти год прожили на улице.

– Но я тренировался. Посмотрите!

Чино оголил руки и несколько раз согнул-разогнул их, чтобы продемонстрировать мускулы. Ким рассмеялся, и другие двое, стоявшие в напряжении, рассмеялись тоже.

– Это хорошо, что мышцы у вас не атрофировались.

Адвокат снимал происходившее на небольшую камеру. Приложив глаз к видоискателю, он предложил Чино:

– Расскажите о месте, где вы живете.

– Да, это труба ТЭЦ. Ее высота сорок пять метров, диаметр шесть метров, ширина окружающей трубу площадки один метр. Окружность площадки около пятнадцати шагов. Синий тент служит защитой от ветра. Я таким вот образом крепко привязал его веревкой к перилам. Под тентом поставил одноместную туристическую палатку, внутри вы можете увидеть спальник и одеяло.

Чино собирался рассказать о причинах, побудивших его забраться на трубу, и о своих требованиях, но Ким заявил:

– У нас мало времени, потом запишешь себя сам.

Адвокат опустил камеру и добавил:

– Мы планируем выложить видео в сеть, подготовьтесь к записи получше.

– И, кто знает, может быть, Чо Чинтхэ, посмотрев это видео, пойдет на переговоры?

После этих слов Кима адвокат установил камеру на штатив, показал, как настраивать фокус, начинать и останавливать запись.

– Теперь снимать на камеру стало совсем просто – все равно что на телефон.

Отведенные на пребывание на трубе тридцать минут превратились в сорок, и помощник инспектора, ждавший внизу, сложил ладони рупором и проорал:

– Пора спускаться! Спускайтесь!

Ким крикнул в ответ:

– Понятно! Сейчас спустимся.

Передав Чино камеру и штатив, он сказал:

– Когда завтра утром получишь рюкзак с едой, спусти это в рюкзаке вниз.

Доктор и адвокат по очереди пожали Чино руку.

– Продолжайте тренироваться, не забывайте хорошо питаться.

– А мы будем продолжать подталкивать компанию к переговорам.

Трое мужчин спустились по лестничному пролету. Чино, стоя у перил, подождал, пока они оказались на земле, и помахал им рукой. И тут как раз ему на телефон пришли фотографии шествия, достигшего Голубого дома. Чино, глядя в камеру, стоявшую на штативе, приготовился говорить.

«Завод, на котором мы все проработали от десяти до целых двадцати лет, в две тысячи шестом году был продан, с того времени мы пять лет боролись и настояли, чтобы новые владельцы выполнили три простых требования: найм на прежние места, сохранение профсоюза, подписание коллективного договора. Однако директор Чо Чинтхэ, купивший завод за бесценок, оправдываясь убытками, выдвинул свое требование:

Тут Чино, общавшийся один на один с объективом камеры, почувствовал ком в горле и замолчал. Мир был не за них. Не только капиталисты и политики, но и банкиры, судьи, чиновники – все влиятельные люди были друг за друга, были сообщниками. Чино вдруг смутился, не в силах выступать дальше. Вспомнил, как Ким пошутил, что Чо Чинтхэ, посмотрев это видео, возможно, пойдет на переговоры, и словно засомневался. Я борюсь за справедливость. Не приношу вреда обществу, не прошу одолжений. Собравшись, он передал привет родным и заговорил о жизни уволенных товарищей. «Много лет они живут без зарплаты, как больные деревья в пустыне, у которых постепенно засыхают листья, потом ветки, потом корни. Как будто год за годом кто-то в отсутствие дождя поливает их из черпака под корень».

Вечером участники шествия и представители общественных организаций снова собрались на пустыре, чтобы завершить отмечание трехсотого дня акции. Они напоследок покричали лозунги и призывы в поддержку Ли Чино, а тот в ответ произнес короткую речь. Потом Чино получил ужин и еще не успел его съесть, когда наступила тьма. Дул холодный ветер, но уже была весна, и стужа не пробирала до костей, как в разгар зимы. Он сделал сто ходок по тридцать шагов вдоль перил. Зимой Чино не выполнял комплексное упражнение, но решил снова начать. При мысли о сделанном за день Чино почувствовал, как на него нахлынула усталость.

Ли Чино забрался в спальник и, не застегнув молнию, улегся на бок.

– Тяжело тебе сегодня пришлось!

Возле изголовья его постели сидела бабушка Син Кыми.

– Бабушка, расскажи о прежних временах.

– О каких именно?

– О тех, когда вы жили в городке железнодорожников. Наш отец тогда ходил в школу?

– Нет, когда мы туда переехали, вашему отцу было всего пять лет.

Бабушка Син Кыми отлично помнила тот год. Семья продала дом у ивы и перебралась в служебный домик, потому что Ли Ильчхоля назначили машинистом континентального поезда Пусан – Синьцзин. Тогда генерал-губернаторское Управление железных дорог усиленно занималось модернизацией путей и локомотивов ради повышения оснащенности и пропускной способности линий. По линии Кёнсон – Инчхон был пущен сверхскорый поезд, который от конечной до конечной мог промчаться за сорок минут и сделать за день тринадцать круговых рейсов. Управление, модернизируя локомотивы и постоянно проводя испытания, наконец добилось сокращения времени проезда от Кёнсона до Пусана с десяти часов до восьми часов, а времени проезда от Кёнсона до Синыйджу – с двенадцати часов до восьми часов пятидесяти четырех минут. Когда началась Японо-китайская война, была поставлена цель сократить до шестнадцати часов время проезда по соединявшей Корею и Маньчжурию континентальной железной дороге от Пусана до Аньдуна, и до семидесяти двух часов – общее время в пути от Токио до Синьцзина. Когда Ли Ильчхоль работал на грузовом поезде помощником у машиниста Хаяси, между Пусаном и Синьцзином стал курсировать прямой скорый поезд «Хикари», а между Пусаном и Фэнтянем – скорый поезд «Нозоми», и время в пути от Токио до Синьцзина сократилось на двенадцать часов. Из Кёнсона в провинцию Хамгён, в сторону реки Туманган, начал ходить до Сонбона прямой пассажирский поезд, и до Чхонджина – прямой грузовой. Был пущен поезд «Акацуки», который от Кёнсона до Пусана мог домчаться за шесть часов сорок пять минут. В войну появился прямой скорый поезд, преодолевавший путь от Пусана до Пекина за тридцать восемь часов сорок пять минут. Железнодорожные власти наращивали скорости поездов, чтобы накрепко привязать к Японии Корею и Китай, сократив временные расстояния между Японией, Кореей, Маньчжурией и Китаем.

Ли Ильчхоля назначили машинистом на прямой скорый поезд «Хикари», курсировавший между Пусаном и Синьцзином. На самом деле на маршруте сменялось три локомотива и три машиниста. Бригада участка Пусан – Кёнсон, бригада участка Кёнсон – Синыйджу, бригада аньдунского участка: в каждой по три человека, итого девять, умножить на две смены – то есть восемнадцать человек на всю линию. И до войны среди них едва ли было два корейца. После начала Японо-китайской войны на десять японцев стало приходиться восемь корейцев, а к закату Японской империи уже больше половины железнодорожников были корейцами. Еще заметнее, чем поток пассажиров, вырос поток срочных фронтовых грузов, и многие корейские помощники оказались назначены машинистами. Ведь железнодорожники-японцы в значительном количестве были призваны в армию сержантами или офицерами.

Ли Ичхоль отправился на полтора года в тюрьму, Хан Ёок уехала в Маньчжурию, и в конце следующего года семья тети Магым оставила старый дом в Сэнмале. Однажды утром тетя Магым зашла к Син Кыми.

– Мама Чисана, открой!

Син Кыми была встревожена столь ранним визитом тети Магым. Она, роняя обувь, побежала к воротам – за ними стояла, держа в руках вещевой узел, тетя Магым в каком-то новом пальто с меховым воротником. Син Кыми выпучила глаза на новый наряд тети и вспомнила, как когда-то старуха-шаманка предсказала тете Магым жизнь на далекой чужбине.

– Вы же едете в Маньчжурию? – предположила Син Кыми, и тетя Магым демонстративно плюхнулась на террасу:

– Чудеса! Да ты и правда кудесница! Могла бы открыть гадальный салон.

Кыми, невольно сказавшая про Маньчжурию, решила не пытать изумленную тетю Магым расспросами, а подождать, пока та выложит правду сама.

– Вчера плотник Кан вернулся из Маньчжурии из командировки.

Она на одном дыхании сообщила, что руководитель фирмы Хон, отвечавший за субподряд на строительство ста из пятисот типовых домиков в Янпхён-чоне, ездил в командировку с директором японского головного офиса и взял с собой плотника Кана. В Маньчжурии фирма получила контракт на строительство таких же типовых домиков для японских и корейских мигрантов, и плотник Кан решил перебраться туда вместе с семьей.

– Так куда именно вы переезжаете?

– В Синьцзин, куда же еще!

– Говорят, что Синьцзин невероятно разросся. И, вроде бы, Кёнсон по сравнению с ним – деревня.

Высказавшись, тетя Магым развязала узел. Внутри, кроме прочего, лежали молодой олений рог, грибы размером с ладонь, черный лишайник.

– Это все подарки, региональные, так сказать, товары. Было два рога, я один забрала. Мой брат дышит металлической пылью и подкашливает. Говорят, панты – лучшее средство от кашля.

– Получается, вы всей семьей уезжаете насовсем? – спросила Син Кыми, и тетя Магым, аж подпрыгнув, замотала головой:

– Нет, конечно! У плотника Кана контракт на три года – поживем в Маньчжурии это время, да и вернемся в Ёндынпхо. Поэтому мы свой дом в Сэнмале не продадим, а сдадим в аренду.

Года за три до начала так называемой Японо-китайской войны Генерал-губернаторство стало активно пропагандировать и поощрять эмиграцию корейских крестьян в Маньчжурию. Десятки тысяч крестьян переехали со своими семьями в Маньчжурию, услышав, что все безземельные смогут получить там наделы для занятия сельским хозяйством. В Маньчжурию потянулись не только корейцы, но и жители метрополии – японцы. Образованные корейцы из среднего класса – тоже в поисках работы или бизнес-возможностей – ехали в расцветшие маньчжурские города: Фэнтянь, Синьцзин, Харбин. Конечно, среди эмигрантов было много молодежи, стремившейся в Маньчжурии присоединиться к Отрядам независимости, которые вели вооруженную борьбу с японцами.

Ли Пэнман, узнав от невестки о переезде сестриной семьи в Маньчжурию, просто отстраненно промолчал. Ли Ильчхоль, водивший скорый поезд «Хикари», тратил четыре дня на то, чтобы преодолеть участок Кёнсон – Синыйджу, передохнуть, заступить на смену, доехать от Аньдуна до Синьцзина и вернуться обратно. Потом он два дня отдыхал и снова отправлялся в путь – так и работал. Прошло уже несколько дней с визита тети Магым, когда вернувшийся из рейса Ильчхоль узнал о нем от Син Кыми. В мастерской Ильчхоль, попивая принесенную женой макколи, обсуждал с отцом семейные дела. Ли Пэнман, глотнув из пиалы, которую ему наполнил Ильчхоль, спросил:

– Слышал, что твоя тетя переезжает в Маньчжурию?

– Да, муж у нее, похоже, довольно оборотистый.

– Они с руководителем Хоном, сработавшись, отлично справились тут со строительством типового жилья, поэтому японский головной офис и доверил им этот контракт. А свой дом в Сэнмале они собираются сдать в аренду. Хороший дом – плотник Кан построил его на совесть, и двор там большой.

Ильчхоль понял, на что намекал отец, и недовольно ответил:

– Я ожидаю получения служебного жилья. Месяца через два нам выделят дом, и, раз я стал машинистом, должен следовать указаниям железнодорожного управления. Если попаду из-за Ичхоля в немилость, потеряю работу.

Через год после того, как Ичхоль сел в тюрьму, был пойман Ли Чэю, действовавший под прикрытием в Янджу провинции Кёнги. Многие газеты сообщили в своих передовицах, что «зловредная Корейская коммунистическая партия наконец разрушена». Корейцы считали Ли Чэю последней надеждой социалистического освободительного движения. Первые полосы газет украшала памятная фотография, на которой связанный веревкой и закованный в наручники Ли Чэю в крестьянской одежде стоял в окружении двадцати семи сыщиков, переодетых представителями всевозможных слоев и профессий. Вся Корея шумела. Ли Чэю, арестованный 25 декабря 1936 года, провел в тюрьме в Конджу семь лет, а после отбытия срока по Закону о поддержании общественного спокойствия был помещен в спецприемник в Чхонджу. К сожалению, 26 октября 1944 года он скончался в заключении, не дожив всего десять месяцев до Освобождения.

Летом 1938 года, когда уже состоялось предварительное слушание и вовсю шел суд над Ли Чэю, Ли Ичхоль вышел из тюрьмы и вернулся в Ёндынпхо, в дом у ивы. Его обычно неприветливый отец Ли Пэнман, желая помочь сыну укрепить подорванное в тюрьме здоровье, лично сходил на рынок за собачатиной. Син Кыми без особых затруднений разобралась с тушей, которая уже была опалена от шерсти и слегка подварена. Она посоветовалась с соседкой, сделала записи в блокноте, замочила собачатину в холодной воде, чтобы избавиться от крови, сварила ее с твенджаном, имбирем, соджу, луком и листьями периллы, отдельно по очереди приготовила суп, нарезку из вареного мяса, поджарку из мяса со специями. Наловчившись готовить укрепляющий собачий суп, Син Кыми потом спасала им несколько поколений мужчин семьи Ли: своего свекра Ли Пэнмана, Ли Ильчхоля и Ли Ичхоля, своего сына Ли Чисана, едва выжившего в аду войны, и своего внука Ли Чино.

– Где сейчас Ичхоль, чем занят? – спросил Ли Пэнман, и Ильчхоль замолчал, пожалев, что вообще упомянул брата. После освобождения из тюрьмы Ичхоль по какому-то своему замыслу сто дней просидел, восстанавливаясь, дома, а потом бесследно исчез, не дожидаясь Ильчхоля с работы.

– Я сам не знаю.

– Маме Чисана он тоже ничего не сказал?

– Нет, просто ушел и не вернулся.

– Может быть, отправился в центр Кёнсона?

На вопрос отца Ильчхоль быстро ответил:

– Туда вряд ли.

Ли Пэнман больше ничего не спрашивал, только пил макколи. Ильчхоль догадывался, что брат сообщил о своих намерениях Син Кыми, помнил, как жена однажды проговорилась.

– До Инчхона меньше часа на поезде, все равно что до колокола на улице Чонно.

– А? Почему ты вдруг заговорила про Инчхон?.. – поинтересовался Ильчхоль, и Син Кыми попыталась взять свои слова обратно:

– Да так. Кто-то сказал мне, что, купив ящик горбыля и провялив его, можно задешево обеспечить себя закуской на весь сезон.

– Потому ты собралась в Инчхон?

– Нет, просто подумала о маме Чансана. Она очень любила вяленого горбыля из Ёнпхёна.

– Что? До тебя дошли какие-то новости?

Син Кыми закрыла рот, но Ильчхоль вдруг подумал, что его младший брат, вероятно, находится в Инчхоне. Син Кыми видела в Тусве-Ичхоле в первую очередь не деверя, а товарища, подобного ее давней соратнице Пак Сонок, с которой она тоже работала на текстильной фабрике. Она чувствовала досаду и вину из-за того, что, выйдя замуж за его брата Хансве-Ильчхоля, жила в такие сложные времена вполне благополучной жизнью. Сблизившись, пусть ненадолго, с Хан Ёок, приняв Чансана, став свидетельницей заключения Ичхоля, смерти его ребенка, ухода Ёок, Син Кыми почувствовала обязанность заботиться вместо мужа о его младшем брате. Покидая дом у ивы, Ичхоль, конечно, поделился своими мыслями с невесткой. Возможно, он хотел, чтобы она когда-нибудь пересказала их его старшему брату. Освободившись из тюрьмы, он безвылазно сидел дома. Потом в назначенный день отправился в полицейский участок Ёндынпхо, чтобы отметиться у ответственного за надзор. Этим ответственным оказался не кто иной, как Ямасита-Чхве Тарён. Он стал руководителем отделения в жандармском отделе. Занял место Мори, переведенного в другой отдел. Ичхоль сообщил караульному, стоявшему у ворот, цель своего прихода, тот доложил по телефону, и вскоре появился помощник, который отвел Ичхоля на второй этаж, в жандармский отдел. Почти все сыщики отдела работали на

– Ну что, Тусве, трудно тебе пришлось? Период надзора соответствует сроку заключения, так что в течение полутора лет тебе нужно будет приходить к нам отмечаться.

– Понятно, – мрачно ответил Ичхоль, и Ямасита уставился на него:

– На что тебе сдалось это идеологическое движение?! Твой ребенок умер, едва родившись, Хан Ёок сбежала. Семья, получается, развалилась. Отец и старший брат ведут такую честную и достойную жизнь! А ты впредь чем собираешься заниматься?

– Особо не думал…

Ичхоль почувствовал желание с места наброситься на Ямаситу, схватить обеими руками и свернуть ему шею, но, оставшись сидеть, лишь сжал зубы и напряг подбородок. Ямасита постучал, словно по привычке, ручкой по столу – тук-тук-тук – и тихо, но угрожающе сказал:

– Не думал? Среди наших бумаг хранится твое отречение от убеждений. Мы прекрасно знаем, что оно неискреннее. Если ты не продемонстрируешь, что изменил свою жизнь, мы арестуем тебя на месте. А ну пиши здесь и сейчас саморучно, как собираешься жить!

Ямасита пододвинул к Ичхолю ручку, чернильницу и разлинованный с обеих сторон листок:

– Пиши! Свои впечатления от освобождения и планы на будущее.

Оставив с Ичхолем помощника, Ямасита на некоторое время покинул свое место. Ичхоль, не шевелясь, уставился на черные линии, прочерченные на листке. В промежутки между линиями он должен был вписать свою жизнь. Даже не думая браться за ручку, он сидел, злобно глядя на пустой стул руководителя отделения Ямаситы. Минут через тридцать Ямасита вернулся и, увидев так и лежавший чистый лист, взбесился:

– Ты кого вздумал дурить?! Я велел тебе записать показания!

– Я не знаю, как их писать.

– Да неужели? Тогда пиши под мою диктовку. Имя, дата рождения, адрес.

Ичхоль кое-как записал. Ямасита продолжил диктовать:

– Я по глупости оказался вовлечен в организацию бунтовщиков, был арестован и посажен в тюрьму, где провел год и шесть месяцев, освободился 21 июля. За это время раскаялся в своих ошибках, собираюсь стать добропорядочным гражданином Японской империи, с преданным сердцем вести достойную…

Договорив досюда, Ямасита взглянул на листок, на котором писал Ичхоль, снова взбесился и, дав Ичхолю подзатыльник, стал кричать:

– Бака, ну что за сукин сын! Ты зачем пишешь по-корейски?! Пиши на государственном языке, на государственном!

– Государственный язык я забыл.

Злость, похоже, переполнила Ямаситу:

– Ты, поганец, окончил начальную школу, получил техническую специальность и не знаешь государственного языка?!! Бестолочь! В допросную захотел?

Помощник, стоявший сзади, тоже не выдержал, ударил Ичхоля по щеке и столкнул со стула:

– На колени!

А потом сел на его место и стал на чистейшем японском выводить то, что надиктовал Ямасита. Потом остановился и, уставившись Ичхолю в затылок, спросил:

– Какие у тебя планы?

– Особо не думал, вы мне скажите, что я должен делать.

Помощник не успел ничего ответить, потому что Ямасита заорал:

– Ты должен как-то обеспечивать себя! Чем, тебя спрашивают, ты собираешься заниматься?!

– Собираюсь усердно работать.

– Кем?!

– Ну, опять на заводе…

Ямасита оборвал его:

– Не выйдет. Со своей репутацией устроиться на завод ты не сможешь.

– И как же мне жить?

– Делай как знаешь – работай на улице, торгуй вразнос или открой лавку.

– Стану работать на улице.

В ответ на эти слова Ямасита неодобрительно поцокал языком:

– Посоветуйся с братом. А пока напишем, что ты будешь рабочим.

Помощник написал о будущих планах Ичхоля три-четыре строчки, а потом прочел их вслух. Мол, Ильчхоль, как гражданин Империи, будет соблюдать законы, станет старательно трудиться и возродится для общества.

– Поставь внизу отпечаток пальца.

Ичхоль сунул палец в киноварь, написал под показаниями свое имя и поставил отпечаток пальца. Ямасита, взглянув на документ, поинтересовался:

– Отец и брат работают на Генерал-губернаторство, почему же ты до сих пор не сменил имя на японское?

Ичхоль стоял и молчал, а Ямасита продолжал ругаться:

– Страна находится в состоянии войны. Сейчас смена имен – всего лишь рекомендация, но скоро станет государственной политикой. Корейцы, чтобы выжить, должны до мозга костей стать японцами. Только тогда они смогут возродиться первосортными гражданами. А ты в любом случае обязан явиться сюда в следующем месяце.

Ичхоль развернулся и собрался уходить, и тут Ямасита бросил ему вдогонку:

– Передай привет Хансве.

Помощник довел Ичхоля до ворот участка и напоследок сказал:

– По правилам тебе запрещено покидать Кёнсон. Если возникнет необходимость куда-то поехать, зайди в участок, сообщи и получи разрешение. Улизнешь без разрешения – снова окажешься в тюрьме. Ясно?

Вместо ответа Ичхоль поклонился в знак прощания и развернулся. Явка в участок оказалась позорной и мучительной до холодного пота. Он не рассказал о ней родным, просто сосредоточенно съел приготовленные невесткой суп и нарезку из собачатины. И правда, за три месяца и десять дней он порозовел лицом и восстановил свою энергию. Спустя несколько дней после Чхусока Син Кыми во дворе, залитом лучами осеннего солнца, делала заготовки на зиму – раскладывала на плетеных подносах сушиться нарезанные кружочками кабачки, шинкованную редьку, ботву редьки. Чисан возил по двору сделанный ему дедушкой игрушечный поезд. Ичхоль, безвылазно сидевший в дальней спальне, тихонько вышел и сел на террасу:

– Невестка, я собираюсь завтра уйти из дома.

– И куда же?

– Куда-нибудь подальше от Ёндынпхо.

Ичхоль успел трижды отметиться в участке в качестве поднадзорного, и Син Кыми видела, как сильно каждый раз мучился ее деверь.

– Вы, наверное, знаете, что мне предстоит продолжить борьбу.

– Кто вам запретит? – усмехнулась Син Кыми. Таков был ее горький и печальный ответ.

– Позовите, пожалуйста, товарища Пак Сонок.

– Сонок прошла через унижения, оставила фабрику и сейчас занимается лишь изготовлением ттока.

– Я не собираюсь ее ни во что втягивать, но почему бы нам двоим не съездить в Инчхон на рандеву?

Син Кыми прекрасно знала, что подразумевалось под рандеву. Этим словом активисты называли встречи связных. Она без стеснения громко рассмеялась:

– Одинокий мужчина собрался соблазнить девушку? Хе-хе. Она, может, готовится выйти замуж.

– Нельзя ли что-нибудь узнать о маме Чансана? – проигнорировав попытку невестки разрядить атмосферу, Ичхоль завел тяжелый разговор о жене.

Выйдя из тюрьмы, он в подробностях узнал от невестки, как она вместе с тетей приняла Чансана, как Чисан и Чансан заболели корью и оказались на грани жизни и смерти, а там разошлись в разные стороны, как Хан Ёок решила уехать

– Хан Ёок, наверное, вступила в Антияпонскую объединенную армию. Ведь она состояла в ней до того, как вернулась в Корею. Вот бы у нее было постоянное место жительства… А как разузнать о человеке, который бродит с ружьем по горам и долам?!

– Я хотел было последовать за ней в Маньчжурию, но первоочередная задача наших людей – воссоздание партии здесь, в Корее. Попробуем снова.

Син Кыми кивнула головой:

– Кто-то должен делать то, что должен. Позвать Пак Сонок?

– Да, очень вас прошу. Справлюсь лично, не поедет ли она со мной в Инчхон.

От дома у ивы до магазинчика ттока дедушки и бабушки Пак Сонок было минут десять ходу, Син Кыми помыла руки водопроводной водой и встала.

– Я мигом обернусь, а вы последите, пожалуйста, за Чисаном.

Когда Син Кыми пришла к Пак Сонок, та бросила кухонную работу и радостно выскочила ей навстречу с руками, покрытыми посыпкой.

– Как давно мы не виделись! Кажется, несколько лет прошло.

– Мы же прошлым летом вместе ели на рынке холодную лапшу!

Кыми понизила голос и прошептала:

– Мой деверь хочет тебя видеть. Вроде бы собирается что-то сказать.

– Я слышала, что он освободился, но не осмелилась навестить без приглашения. Как его здоровье?

– Уже намного лучше.

Женщины пошли в дом у ивы, и Пак Сонок с ожидавшим ее Ичхолем отправились посоветоваться в дальнюю спальню. Они говорили тихо, и Син Кыми не слышала их разговора, да особо и не прислушивалась. Но у нее сложилось впечатление, что они обсуждали встречу с кем-то в Инчхоне. На следующий день около десяти утра, когда Ли Пэнман был на работе в депо, а Ильчхоль где-то далеко вел скорый поезд, Ичхоль вышел из спальни с маленьким чемоданом. Прежде чем оставить дом, он обратился к Син Кыми:

– Не передавайте ничего отцу и брату. Только вы должны знать, что я еду в Инчхон. Может быть, я дам знать о себе, когда все уляжется.

– Я хочу сообщить кое-что, пока вы не ушли.

При виде серьезного выражения ее лица, Ичхоль сел на край террасы.

– Не знаете? В течение минувших трех месяцев и десяти дней мама по ночам сидела у вашего изголовья.

Ичхоль тихо слушал невестку, даже не думая смеяться или шутить, как прежде.

– В некоторые дни она приходила с Чансаном.

При этих словах Ичхоль в избытке чувств опустил голову – на пол закапали крупные слезы. И Син Кыми, едва сдерживая рыдания, сказала:

– Нет особой разницы между жизнью и смертью. Поэтому делайте, что считаете нужным.

Ичхоль спешно покинул дом у ивы, в который ему не суждено было вернуться. С ним случилось несчастье, а кроме того, в начале следующего года семья во главе с Ильчхолем переехала в городок железнодорожников, где прожила три года. Ли Чино много слышал о давней жизни в городке от своей бабушки Син Кыми и своего отца Ли Чисана.

Однотипные дома, похожие на коробочки, стояли вдоль широкой улицы с двухсторонним движением, делаешь семь шагов по двору – и вот уже дверь в прихожую. За домом был узкий, шага в три-четыре, задний двор, к которому примыкал задний двор другого дома. Везунчикам доставались дома, смотревшие на юг, а невезунчикам – на запад или север. В прихожую вела раздвижная стеклянная дверь с переплетом, она с шуршанием откатывалась по полозу на роликах, стоило ее слегка подтолкнуть. Поднимаешься из прихожей на деревянный настил – сбоку туалет, напротив комнатка, за комнаткой кухня, в которую нужно идти по коридорчику. В конце настила раздвижные двери, ведущие в гостиную, где собирается семья, а в кухне у печи маленькая дверца, через которую можно, пригнувшись, внести столик в главную спальню. Раздвигаешь двери – и оказываешься в похожей на корейскую гостиную комнате в шесть татами, где семья ест, обсуждает произошедшее за день, принимает гостей. Получается, главная спальня – справа от раздвижной двери. А слева – еще одна спальня. В передней стене гостиной оклеенные бумагой двери, за ними деревянный настил, а за настилом остекленные окна в пол. Летом их открывали, а зимой держали закрытыми, даже подклеивали бумагой, чтобы не было сквозняков. Однако зимой в хорошую погоду открывали оклеенные бумагой двери, и татами нагревались от проникавших сквозь стекло солнечных лучей. Им наполовину повезло получить дом, смотревший на юго-запад. В городке железнодорожников по большей части проживали японцы, корейцев было двадцать – тридцать процентов. Владельцем домиков являлось генерал-губернаторское Управление железных дорог, и съемщики не могли в них ничего менять или улучшать, даже устранять неполадки должен был после получения разрешения работник строительно-ремонтного отдела. Но корейцы, так и не привыкшие к татами, которые не подходили к корейскому климату, в большинстве своем тайком обустраивали в спальнях теплые полы. Поначалу они, как японцы, наполняли горячей водой оцинкованные термосы – так называемые «грелки» – и засовывали их под одеяла, но к рассвету термосы напрочь остывали, что совсем не устраивало стариков. Обычно комнаты с татами отапливались только угольными жаровнями, и их следовало часто проветривать, чтобы не угореть. Ли Пэнман установил посреди гостиной маленькую самодельную литую печку, и, когда в ней разгорался бурый уголь, дом сразу делался уютнее.

Когда на материке началась полномасштабная война, жизнь пошла по законам военного времени. Став машинистом скорого поезда, Ли Ильчхоль получил более высокую зарплату и другие финансовые преимущества: вступил в Железнодорожное общество взаимопомощи, где можно было занимать деньги на срочные нужды или, вкладывая понемногу, накапливать солидные суммы. Еда, одежда и другие товары первой необходимости стали распределяться по квотам, однако потребительский отдел Общества дружбы железнодорожного управления взялся закупать такие товары оптом, чтобы семьи сотрудников железной дороги могли получать их без задержки по ценам ниже рыночных. Поскольку Ли Пэнман и его родные поселились в городке железнодорожников среди японцев, они, как добропорядочные граждане Империи, не могли не последовать курсу, который Генерал-губернаторство тогда еще только наметило для корейского общества. Поначалу колониальные компании лишь настойчиво предлагали корейским сотрудникам менять имена на японские, а через два года власти стали принуждать к этому всех корейцев. Как только Пэнман и его родные переехали в городок, им через местного корейского старосту передали просьбу сменить имена. Их фамилия Ли превратилась в Риноуэ. Ильчхоль стал Ититэцу, Ли Пэнман – смешным Риноуэ Хякуманом, Чисан – Икэямой. Син Кыми взяла фамилию мужа и более звучное имя Кину, которое по значению соответствовало ее изначальному имени.

Через год и несколько месяцев Генерал-губернаторство опубликовало указ, но корейцы не торопились менять имена, и по прошествии шести месяцев их стали принуждать это делать. Детям

В домах и на предприятиях заставляли вешать лозунг: «Япония и Корея едины». Этот же лозунг, написанный иероглифами, висел в остекленной рамке на фасаде Дома собраний городка железнодорожников. На патриотических соседских собраниях, проходивших раз в месяц, нужно было хором скандировать клятвы верности Японской империи. Каждое утро всем семьям полагалось выходить и кланяться в сторону императорского дворца в Токио, но корейцы не желали выполнять этот ритуал, при этом периодически по японским праздникам и памятным датам под руководством старосты собирались и кланялись в Доме собраний или на площади городка. Обычно немногословный Ли Пэнман через месяц после переезда в городок пожаловался своему сыну Ильчхолю:

– Тут, пожалуй, хуже, чем в тюрьме, где отсидел Тусве.

Ильчхоль ничего не сказал, зато отозвалась Син Кыми:

– За пределами этого городка квот на белый рис не получить. На черном рынке все в три-четыре раза дороже. Люди давным-давно не едят рис, даже по праздникам. А здесь ни в чем нет недостатка – это уже счастье.

В те времена Ильчхоль напрочь прекратил разговоры о ситуации в стране не только с отцом, но и с женой. Чисан, которому исполнилось шесть, начал ходить в городке в садик. Син Кыми стала работать в Доме собраний. Дом собраний представлял собой деревянное здание с небольшим актовым залом, несколькими конторскими комнатами, складом инвентаря, магазинчиком. Японские и корейские домохозяйки, создав швейную, вязальную, ремонтную группы, человек по десять в каждой, занимались благотворительностью и заодно подрабатывали. Син Кыми вступила в вязальную группу и научилась вязать из шерсти. Она вязала спицами и крючком, а еще плела кружева. Она отправляла в Общество дружбы как перчатки и носки, так и шерстяные свитера с разнообразными рисунками. Руководительницей группы была сорокалетняя японка, чей муж работал в депо инженером. Однажды Син Кыми увлеченно вязала в Доме собраний, как вдруг кореянка-посыльная сообщила ей о визите гостьи. Она вышла на улицу – там стояла, озираясь по сторонам, Пак Сонок. У Син Кыми, заподозрившей неладное, сердце ушло в пятки.

– Что случилось? – спросила Син Кыми, а Сонок поинтересовалась в ответ:

– У вас тут определены рабочие часы?

Син Кыми велела Сонок подождать, спешно вернулась в комнату, сказала руководительнице группы, что из-за семейных дел должна уйти, и снова вышла. Пак Сонок не сказала ни слова, пока Син Кыми вела ее к дому. Только войдя в комнату и сев, Пак Сонок немного расслабилась и заговорила.

– Дело в том, что… Ичхоль сказал, что хотел бы вас видеть.

– Где он сейчас?

– В Инчхоне.

Син Кыми вздохнула:

– Ситуация в стране такова, что деверю не мешало бы передохнуть.

– Так вы встретитесь с ним?

– Он ведь не искал бы встречи со мной, если бы это было не важно?

Син Кыми выказала понимание, и Пак Сонок вдруг предложила:

– Поедемте со мной завтра на остров Вольмидо.

– Прямо завтра?

– А что, вам не с кем оставить Чисана? Отведете его к нам домой, да и съездим быстренько на поезде.

Как только свекор ушел на работу, Син Кыми отвела Чисана в магазинчик ттока, и вместе с Пак Сонок пошла на станцию, чтобы сесть на поезд до Инчхона. Путь от Ёндынпхо до Инчхона занимал сорок минут, так что чуть позже десяти две женщины уже прибыли на станцию Хаинчхон. Пак Сонок была связной много лет и поднаторела в этом. Из центра города они отправились в парк Мангук и уселись на валун, с которого хорошо просматривались окрестности. Чтобы удостовериться, что за ними не следили. Просидев на свежем воздухе два часа и убедившись в отсутствии хвоста, женщины пошли из парка в китайский квартал. Пак Сонок, несколько раз посмотрев на одну из вывесок, повела Син Кыми на второй этаж, в отдельную комнату, продувавшуюся свежим морским бризом. Женщины сидели и пили чай, готовясь заказать еду, когда вдруг в комнату, толкнув дверь, вошел Ичхоль. Он был в спецовке цвета хаки и в надвинутой на лоб кепке, похожей на военную фуражку, и выглядел как обыкновенный рабочий.

– Невестка! – только и промолвил Ичхоль, и Син Кыми приподнялась с места. А Пак Сонок встала и сказала:

– Вы двое, поговорите между собой. Я пойду.

– Нет, давайте вместе пообедаем, – возразила Син Кыми, но Пак Сонок, не ответив, исчезла за спиной Ичхоля.

Син Кыми и Ичхоль заказали удон, но так и не начали разговор. Лишь когда официантка принесла заказ и вышла, невестка спросила деверя:

– Вы же вроде бы хорошо устроились, что случилось?

– Мне нужно кое-куда съездить по делу.

– Куда?

Ичхоль, поколебавшись, ответил:

– На границу. Мне бы как-нибудь добраться до Синыйджу.

Син Кыми подумала о муже и решительно покачала головой:

– Власти прекрасно знают, что вы и ваша жена активисты. А теперь вы, деверь, еще и в розыске. До сих пор раз в месяц от Ямаситы приходит сыщик, интересуется вашим местонахождением. И вы просите отца Чисана помочь вам съездить в Синыйджу?

Ичхоль сказал:

– Я доставляю проблемы и брату, и вам, и всей семье – все мои знакомые это знают. А еще знают, кем работает Ильчхоль и что я его брат. Обращаюсь к вам с просьбой первый и последний раз в жизни.

– Так в чем заключается просьба?

– Нужно кое-кого безопасно доставить из Синыйджу.

На глаза Син Кыми навернулись слезы:

– Вы не можете использовать отца Чисана для такого опасного дела!

Ичхоль сполз со стула, опустился на колени и сложил руки в мольбе:

– Невестка, умоляю вас с братом, помогите!

Син Кыми в шоке обратилась к деверю:

– Немедленно сядьте обратно! Расскажите, что должен сделать отец Чисана.

Активисты,

– Я все рассказал. Не доверяй я вам, как самым близким людям, не решился бы на откровенность. Но если вы мне не поможете, будем считать, что этого разговора не было.

Син Кыми, спокойно глядя на остывший удон, ответила:

– Вернусь домой, поговорю с Ильчхолем. Но вы должны для начала сказать, когда и как вы сядете на его скорый поезд.

Ичхоль пояснил. Он сядет в назначенный день, не в Кёнсонском регионе, а в Кэсоне, на обратном пути из Синыйджу он выйдет где-нибудь между Кэсоном и Кёнсоном, впредь будет держать связь через Пак Сонок, и невестке больше не придется утруждаться. Как только разговор о деле подошел к концу, Син Кыми протянула деверю свернутую купюру в пятьдесят вон:

– Я переживала, что не смогла много дать, когда вы уходили из дома.

Ичхоль, не отказываясь, молча взял деньги, которые дала невестка.

Ли Ичхоль уже знал о существовании Ким Кынсика, знал, что тот был одним из первых «оргов» проводившей линию Ли Чэю Группы воссоздания партии, и, с учетом обстоятельств, складывавшихся в Инчхоне, где находились промышленные зоны, связывался с организацией некоего Квона, представлявшего Коминтерн. Ичхоль был уверен, что взгляды и убеждения Ким Кынсика совпадали с его. Казалось бы, организация развалилась, но на отдельных предприятиях сохранились невыявленные ячейки, и Ичхоль считал обязанностью уцелевших активистов пересобрать их, а потом объединить, наладив общенациональные связи. Полагал, что ему нужно покинуть Ёндынпхо и кёнсонский регион, чтобы уйти из-под надзора, поэтому, установив через Пак Сонок контакт, поехал в Инчхон и встретился с Ким Кынсиком. Ким был стойким и отчаянным, но при этом опытным активистом. В Инчхоне на каждом предприятии действовали читательские и дружеские кружки. Но деятельность, явно неугодная властям и руководителям предприятий, не велась. Материалы регулярно распространялись, изучались и сжигались. Восточная текстильная фабрика, Инчхонский металлообрабатывающий завод, металлообрабатывающий завод «Ниномия», шелушильный завод «Арима», шелушильный завод «Като», трикотажная фабрика «Кёнин», Инчхонский порт – на каждом из предприятий было от трех-четырех до семи-восьми «оргов». Они руководили ячейками, но не посещали кружков друг друга и не собирались вместе, как прежде, а в случае необходимости встречались один на один. Ли Ичхоль помнил, что пришлось выложить и что удалось скрыть арестованным вместе с Пан Учханом бригадиру Чо, отвечавшему за Инчхонский порт, и некоему Юну, пытавшемуся объединить разрозненные кружки. Арестованные не только не выдали Ким Кынсика, но и попытались во время следствия, согласно установленному принципу, защитить связанную с ним рабочую организацию. Сдали лишь нескольких рабочих, распространявших на своих предприятиях материалы, подчеркнув, что те просто хотели разобраться, как устроен этот мир. Как бы то ни было, Ким Кынсик и «орги» прекратили работу, хотя и продолжили обмениваться материалами. На следующий день после отъезда из Ёндынпхо Ичхоль первый раз встретился с Ким Кынсиком на прогулочной тропинке на горе Мунхаксан. Они обменялись воспоминаниями, сопоставили свои идеи и методы. После полудня хождений по окрестностям и разговоров Ким Кынсик заключил:

– Товарищ Ли, вы должны устроиться здесь на работу.

– Я учился работать на токарном станке. Попрактикуюсь несколько дней и вспомню.

– Попробуем устроить вас на Инчхонский металлообрабатывающий. В следующий понедельник пойдите туда и найдите товарища Пак Ёнгиля. Я с ним заранее переговорю.

Обещание помочь с работой означало принятие Ичхоля в местную организацию. Перед уходом Ким Кынсик спросил:

– Вам есть где жить?

– Здесь наверняка тоже имеются хамбы и комнаты с посуточной оплатой.

Ким покачал головой:

– Там может быть небезопасно. Японские приспешники то и дело приходят проверять жильцов. Выясню, не сможете ли вы жить на заводе.

Ким в уме прикинул:

– Сегодня пятница, до понедельника еще три дня. В переулках возле порта много дешевых ночлежек. Там обычно собираются моряки, все через одного чужаки. Если ничего не случится, мы вскоре встретимся снова.

Ичхоль последовал совету и снял комнату в одной из ночлежек в переулке у порта. Через дом располагались питейное заведение и ресторанчик, куда до поздней ночи заходили моряки. Он знал, что в Инчхоне жили его старший дядя Ли Чхонман и младший дядя Ли Симман, знал даже, где именно находились их дома. Ли Чхонман некоторое время работал старшим механиком на грузовом судне, а потом стал капитаном среднетоннажного судна, ходившего в Китай. Ли Симман вел бухгалтерию в офисе местной зерновой биржи и на шелушильном заводе, а потом занялся оптовой торговлей крупами. Получалось, из трех братьев наиболее преуспел младший, Симман. С началом войны рис стал распределяться властями, и частники не смогли больше на нем зарабатывать, разве что «вчерную». Однако Симман получил место директора корпорации, отвечавшей за распределение, и продолжил заниматься поступавшими с заводов крупами. В сотрудничестве со старшим братом он завозил из Даляня и Яньтая сою, кукурузу, просо, обеспечивал пополнение запасов риса, шедшего на пропитание японской армии в метрополии и на материке. По прибытии в Инчхон Ли Ичхоль не пошел к младшему дяде. Ли Пэнман жил, конечно, отдельной от братьев жизнью, но раз в год или два встречался с ними по радостным или грустным поводам, так что Ичхоль помнил имена и лица своих двоюродных братьев и сестер. В полицейском участке Ёндынпхо, конечно, посмотрели регистрационные книги, а потом убедились, что общение между родственниками почти прекратилось еще до произошедших несколько лет назад событий. Ичхоль полагал, что, пока ничего нового не случится, полиция не станет уделять особого внимания розыску сбежавших из-под надзора. И все-таки не считал возможным сразу заявляться в гости к родственникам.

Ичхоль пошел на металлообрабатывающий завод, нашел Пак Ёнгиля и устроился на работу. Пак представил Ичхоля мастеру токарей, и мастер, задав несколько профессиональных вопросов, сразу понял, что тот опытный работник. Инчхонский металлообрабатывающий завод представлял собой среднее по размеру предприятие, на котором работало около ста рабочих-корейцев, лишь директор, инженеры и администраторы были японцами. На заднем дворе обнаружилась комната ночных дежурных. Точнее, там стояло шесть типовых домиков. В пяти из них жили приехавшие из Японии администраторы, инженеры, директор, а в шестом – рабочие. В этом шестом домике было три комнаты, кухня, душевая и туалет. Две комнаты занимали заводские охранники, а третья – обычная комната с татами – предназначалась для ночных дежурных. Пак Ёнгиль, токарь сорока с небольшим лет, был

– Используй в качестве туалетной бумаги.

Это означало, что листки после прочтения следовало выбросить в туалет. Среди них имелись короткие заметки о сложившемся в Инчхоне положении дел, а еще переписанный от руки отрывок из «Красного знамени», не попадавшего ему в руки с момента ареста. Отрывок был написан три года назад, но ставил не потерявшие актуальности задачи. Отражал отчаянные попытки Ли Чэю, до ареста скрывавшегося в провинции Кёнги, воссоздать через распространение материалов организацию. В отрывке объявлялось об учреждении «Красного знамени», объяснялось его предназначение.

«В сложившейся внешней и внутренней политической обстановке наше корейское коммунистическое движение, ставящее перед собой значимые революционные задачи, расколото теоретически, практически, организационно и технически. Движение существенно страдает из-за того, что честные коммунисты склоняются к региональной деятельности, которая сужает их видение, ограничивает их перспективы, не позволяет им накапливать политический опыт. Находясь в ситуации, сходной с той, что наличествовала в России во время появления «Искры», мы, во избежание подобных ошибок и ради объединения региональных движений в общенациональное, считаем срочной необходимостью создание на базе отдельных заводских газет единой политической газеты, которая взяла бы на себя общенациональную пропаганду, агитацию, координацию, лидерство. В Корее, где не завершено воссоздание партии как единой общенациональной политической организации, не существует и партийного печатного органа. В настоящее время у нас не хватает сил для создания единой трибуны, с которой можно было бы перед народом делать политические заявления. Но это не значит, будто в процессе выполнения определенных задач мы отвергаем выпуск по мере необходимости и возможности региональных, в частности кёнсонских, газет. Откликаясь на искренние запросы наших уважаемых товарищей – «оргов» разных групп – и на чаяния простых борцов, а также выполняя свои задачи, мы начинаем выпуск «Красного знамени» – переходного политического печатного органа, который, не отвергая общенационального, возьмет на себя общекёнсонскую пропаганду, агитацию, координацию, лидерство».

Ли Ичхоль, живший в комнате ночных дежурных, месяца через два узнал, что на заводе помимо Пак Ёнгиля работали и другие «орги» – Ким Сунам и Ю Чханбок. По их совету он снял комнату по соседству с Пак Ёнгилем, в двухэтажном деревянном японском доме, каких было много в Инчхоне в то время. Он занял на втором этаже боковую комнату у лестницы – из окна комнаты переулок очень кстати просматривался в оба конца, по другую сторону переулка виднелись крыши домов, стоявших ниже по склону, а за крышами вдалеке – порт и море. Ичхоль был доволен жильем. Еще месяца через три Пак Ёнгиль по пути с работы спокойно сказал ему:

– Если у вас сегодня нет каких-то особых дел, можем пойти выпить макколи.

Ичхоль слегка удивился и растерялся, потому что прежде Пак никогда не предлагал ему вместе выпить.

– А я думал, вы не пьете.

– Так я и не пью, – признал Пак и, взглянув на озадаченного Ичхоля, добавил: – Я просто провожу вас в одно заведение.

С дороги, ведшей от завода к центру города, Пак Ёнгиль свернул в наполненный ночлежками и забегаловками для моряков переулок, в котором Ичхоль прожил несколько дней после приезда в Инчхон. Оказавшись в знакомом месте, Ичхоль немного успокоился. Мужчины зашли в типичное для Чемульпхо заведение, где стоял запах рыбы и моря, а пол всегда был мокрым. Внутри сидели и болтали шумные моряки в дождевых плащах с налипшей рыбьей чешуей. Как только Пак Ёнгиль и Ли Ичхоль открыли стеклянную дверь с переплетом, Ким Кынсик, сидевший возле распахнутого наружу витринного окна в густом дыму от жарки рыбы, приподнял руку. Ичхоль оглянулся и обнаружил, что Пак Ёнгиль исчез, даже не попрощавшись. Ичхоль непринужденно сел напротив Ким Кынсика. Ким Кынсик, которому уже подали хве из разной рыбешки и суп, пододвинул к Ичхолю свою пиалу и налил в нее макколи.

– Ваша жизнь, похоже, наладилась, вот я и предложил встретиться.

Ичхоль, едва поздоровавшись, на одном дыхании выпил налитое. Ему тоже принесли пиалу и приборы. Судя по тому, что большой алюминиевый чайник с макколи был довольно увесистым, пришедший заранее Ким Кынсик успел выпить не больше одной пиалы. Ичхоль вернул Ким Кынсику пиалу и наполнил ее.

– Товарищи на заводе хорошо ко мне относятся, так что все нормально.

– Да, Инчхон далеко от Кёнсона, атмосфера тут не та, что в Ёндынпхо.

– Похоже, в регионах люди зачастую принимают решения и действуют самостоятельно. Но ведь отсюда совсем недалеко – за Желтым морем – материк!

Ким Кынсик покивал:

– Поэтому морские пути очень строго контролируются.

Некоторое время мужчины молча пили макколи. А потом Ким Кынсик, понизив голос, сказал Ичхолю:

– Я слышал, что ваш старший брат водит скорый поезд.

– Да, наш отец работал в железнодорожном депо Ёндынпхо с самого его основания, теперь он уже техник, а брат окончил в Ёнсане Училище работников железной дороги и работает машинистом на «Хикари». – Забеспокоившись, не прозвучало ли это как хвастовство семьей, Ичхоль поспешно добавил: – Они безыдейные колониальные буржуа, сосредоточенные на заработках.

Ким Кынсик возразил:

– Потенциально ваши родные могут стать нашими товарищами. Они ведь прежде всего промышленные рабочие! Если бы не их поддержка, разве смогли бы вы заниматься своей деятельностью?

– Пожалуй, так.

Ким Кынсик оглядел заведение. Оно было забито громко болтавшими посетителями. Ким Кынсик разлил по пиалам остатки макколи и предложил:

– Давайте быстро все допьем и пойдем.

Они покинули заведение, перешли дорогу и направились в сторону порта. В уединенном месте на берегу Ким Кынсик заговорил:

– Вопреки тому, что утверждают япошки, наша организация не разрушена. В Кёнсоне и Инчхоне осталось много «оргов», в регионах действуют не только рабочие, но и крестьянские организации. Проблема в том, что нет единства, происходят только личные контакты. После гражданской войны в Испании [109] Коминтерн с запозданием переориентировался на народный фронт. Предложил вести революционную деятельность с учетом ситуации в конкретном регионе. То есть ставить на первое место не классовую борьбу, а формирование единого фронта. Мы с учетом специфики региона и так уже двигались в этом направлении. Создание единого общенационального фронта является неотложной задачей. Недавно из тюрьмы вышел один важный человек из наших старших товарищей. Это чудо, что его вообще освободили. Он обманул империалистов, прикинувшись в тюрьме сумасшедшим. Сейчас он скрывается, и жандармы носятся с вытаращенными глазами, пытаясь его найти. Ходят слухи,

– Не станет ли только хуже, как после случая с Ким Хёнсоном? – осторожно спросил Ичхоль, и Ким Кынсик покивал головой:

– Верно. Я тогда был удивлен, что Ким Хёнсон и товарищ Квон, контактировавший с Коминтерном, занялись распространением открытых воззваний и листовок, а также прочим агитпропом. Не совсем справедливо обвинять товарища Ли Чэю в групповщине, а товарища Ким Хёнсона – в мелкоинтеллигентском авантюризме, но, если подумать критически, некоторые основания для этого есть.

Ли Ичхоль сказал:

– Я усвоил, что восстановление партии должно осуществляться снизу, через борьбу беднейших рабочих на местах.

И на эти слова Ким Кынсик тоже покивал:

– До Японо-китайской войны этот курс представлялся принципиально верным. Но сейчас наступило затишье. Давление развязавшей войну фашистской Японии усугубляется. Судя по ситуации, сложившейся в Европе, война скоро охватит весь мир. Сейчас европейские империалистические державы ради борьбы с нацистской Германией выстраивают единый антифашистский фронт и даже поддерживают стратегические отношения с Советским Союзом. Если в мировой войне фашизм падет, падет и Япония. И тогда у Кореи появится шанс воспрянуть. В этой ситуации активисты не могут вести себя неосмотрительно. Мы должны тайно привлекать сторонников, чтобы сохранить потенциал организации и не упустить решающий революционный момент. В изменившейся обстановке нам необходимо передовое руководство с соответствующей верхушкой. Если мы хотим сохранить потенциал, то ради политического объединения и солидаризации активистов должны поддерживать их идейность посредством печатного органа. На данном этапе дело руководства – публикация газеты и ее распространение через организацию.

На этом завершив уличный разговор, Ким Кынсик перед уходом сказал Ичхолю:

– Кстати, скрывавшийся в сельской местности Ли Квансу вернулся в Кёнсон. Сообщил о себе, попробуете с ним связаться?

У Ичхоля екнуло сердце. Он вспомнил, как ходил в его конспиративное жилье на склоне района Чхансин-чон. Как ради встречи Ли Чэю и Ким Хёнсона несколько раз виделся в качестве связного с мамой Чансана Хан Ёок. Как сообщил Ли Квансу экстренную новость, что Ким был арестован в Ёндынпхо, и как напоследок расстался с ним на развилке между Чхансин-чоном и горой Наксан.

Ли Ичхоль по предложению Ким Кынсика встретился с тоже отсидевшей в тюрьме младшей сестрой Ли Квансу. Все они были членами организации с самого ее основания. Она обходила каучуковые, шелкомотальные и прочие фабрики в окрестностях Тондмуна, искала бывших «оргов». Она же отвела Ли Ичхоля туда, где, вернувшись в Кёнсон, тайно поселился Ли Квансу. Ли Квансу снимал возле Тонам-чона скромный домик в корейском стиле. Он, как и прежде, выглядел бодрым и здоровым, только одет был иначе. Если раньше он носил потрепанную рабочую одежду или спецовку, то теперь – опрятный костюм европейского образца с галстуком, как какой-нибудь городской служащий. Увидев вошедшего во двор Ичхоля, он радостно спрыгнул с террасы:

– Тяжело вам пришлось?

– Ну… Как всем.

– Товарищ Ким Кынсик – мой давний друг. Я рад был услышать о вас от него.

Ли Квансу скрывался в Янджу вместе с Ли Чэю, пока того не арестовали, а потом сбежал в сельскую местность и, прикидываясь попрошайкой, пешком дошел до Тэгу, где обосновался и открыл магазинчик закусок. Но не успокоился, создал несколько учебных групп из рабочих текстильной фабрики и вернулся в Кёнсон. Из отсидевших в тюрьмах изначальных членов организации едва ли с десяток мужчин и женщин, имевших железные убеждения, не прекратили революционную деятельность. Они взялись издавать собственный подпольный ежемесячник «Коммунист», демонстрируя общую решимость преодолеть трудности и начать все сначала. Ли Квансу в то время контактировал со старшими товарищами, участвовавшими в создании Корейской коммунистической партии, и расширял организацию, направляя связных к представителям Тихоокеанского рабочего союза в Хамхын и в Вонсан. Они называли себя «Кёнсонская коммунистическая группа» – сокращенно «Кёнсонком». Отчасти они воплощали замысел Ли Чэю по созданию передовой организации из активистов, которые проявили себя в борьбе на местах. Ли Квансу стал великодушнее и уравновешеннее. Он предложил Ичхолю, приехавшему из Инчхона, переночевать у него дома. Мужчины вместе приготовили ужин, поели, а потом улеглись спать в одной комнате. И тогда Ли Квансу осторожно сказал:

– Есть одно очень важное дело, вот бы вы, товарищ Ичхоль, взяли его на себя…

Ли Ичхоль догадывался, о чем пойдет речь. Догадывался, что Ким Кынсик, не сказав ничего конкретного, послал его к Ли Квансу именно из-за этого дела. Он молча подождал, и Ли Квансу продолжил:

– Я слышал, что ваш старший брат – машинист скорого поезда.

– Да, он водит поезд «Хикари» по линии Кёнсон – Синыйджу.

– Нужно кое-кого доставить из Синыйджу в Кёнсон. Организация решила, что вы лучше всего подходите для этого задания.

Ли Ичхоль, догадки которого подтвердились, ответил:

– Я все сделаю.

– Позже я сообщу в Инчхон дату и способ связи.

Через несколько дней Ли Ичхоль получил от Ким Кынсика сообщение. Тогда-то он и вызвал в Инчхон свою невестку Син Кыми.

Син Кыми по возвращении домой рассказала мужу, отдыхавшему после смены, о просьбе его младшего брата. Ильчхоль, нахмурившись, погрузился в размышления.

– Извини, что побеспокоила тебя. Но твой брат так отчаянно просил…

– Тебе не за что извиняться. Это же мой брат. Вечно он доставляет семье неприятности, но людей ведь не грабит. Разве можем мы спокойно жить, пока он, жертвуя собой, борется за независимость страны. Если день, в который Тусве нужно будет ехать, придется не на мою смену, я смогу подвинуть ее на день-два вперед или назад – это не проблема.

Как только была назначена дата, Ли Ичхоль выяснил, во сколько «Хикари» прибывает в Кэсон, и стал думать, как туда добраться. Разумеется, он собирался сесть на скорый поезд в Кэсоне из соображений безопасности. Для таких революционеров с судимостью, как Ичхоль, самыми опасными местами были окрестности госорганов и транспортные средства. Не только в Ёндынпхо, но и на Кёнсонском вокзале рыскали помощники жандармов и военных полицейских, проверяли пассажиров. Контроль на доходившей до границы линии Кёнсон – Синыйджу был еще более строгим, чем на линии Кёнсон – Пусан. Даже сидя в поезде, не следовало расслабляться, потому что в любое время по вагонам могли пойти с проверкой железнодорожные полицейские вместе с проводником. Ичхоль верил, что с помощью брата исхитрится благополучно сесть в Кэсоне на поезд. С эпохи Чосон существовал водный маршрут вокруг острова Канхвадо, через устье Хангана до Мапхо, а теперь суда ходили по нему регулярно. Ичхоль мог бы на арендованной лодке

С помощью работавших в порту Инчхона членов организации Ичхоль на рыбацкой лодке отчалил будто бы в направлении Ёнпхёндо. А на самом деле, как и планировал, добрался до противоположного от Канхвадо берега, заросшего тростником и рогозом – вдалеке на северо-востоке виднелась гора Сонаксан. Ичхоль за два часа дошел до Кэсона и до прибытия скорого поезда просидел сиднем в каком-то питейном заведении на окраине города. На закате, ко времени прибытия «Хикари», он сзади подошел к складам, располагавшимся поодаль от здания вокзала. Словно торговец, пришедший отправить товар, толкнул низкие железные ворота, вышел на перрон и застыл в ожидании. Никто из грузчиков, толкавших и тянувших туда-сюда тележки, не обратил на него внимания. Раздался длинный гудок, извещавший о прибытии поезда, вдалеке вспыхнули и стали стремительно приближаться фары локомотива. Ичхоль знал, что в одноэтажном здании, замыкавшем ряд складов, имелся зал ожидания для станционных работников. Он медленно двинулся в ту сторону. С противоположной стороны кто-то подошел и окликнул его:

– Тусве?

– Брат…

Ильчхоль, одетый в форму машиниста, схватил его за руку. Вокруг никого больше не было. Братья прошли в зал ожидания, и старший, протянув младшему принесенный узел, сказал:

– Быстро переоденься и пойдем!

В узле старший брат принес железнодорожную форму, фуражку и прочее. Ичхоль надел светло-коричневую форму, намотал на ноги обмотки, нахлобучил фуражку. Ильчхоль осмотрел переодевшегося брата с ног до головы и зашагал вперед. Братья пересекли железнодорожные пути, вышли на перрон и поднялись в будку локомотива. Ичхоль, взглянув на внешний вид и рычаги управления локомотива, спросил:

– Это «Тэхо»?

– Да, тендерный. Самый большой из серии «Балтик». Тяга – тридцать три тысячи фунт-сил.

– Не «Мате»?

– Их больше всего, но они обычно таскают грузовые составы. «Мате» относятся к «горному типу» и вовсю эксплуатируются на Севере. «Мика» для гористой местности не подходят.

Ответив, Ильчхоль пристально посмотрел на младшего брата:

– Я слышал, что «Тэхо» теперь производят не только на заводе Кавасаки, но и в Ёнсане, и в Ёндынпхо. Если бы ты добросовестно работал, уже был бы первоклассным техником.

Перед приходом помощника Ильчхоль предупредил брата:

– Все крупные тендерные локомотивы оснащены механическими углеподатчиками. Это, конечно, не твоя забота, просто имей в виду.

Если помощник машиниста со своего места запускал углеподатчик, шнек, соединенный с бункером, начинал крутиться и подавать уголь прямо в топку. А значит, в отличие от более старых «Мика» и «Паси», ручной труд кочегара не требовался. Тендерный локомотив «Тэхо» вели два человека – машинист и помощник машиниста.

– К счастью, сегодня у меня в помощниках кореец. Я предупредил о тебе, так что он вряд ли что-то заподозрит. Ты машинист грузового поезда. Едешь в Синыйджу, чтобы заступить на смену. В Кэсоне живет семья твоей жены. Ты из бывших кочегаров, не из выпускников училища. Держи это в голове и поменьше болтай.

Помощник подбежал к локомотиву и стал подниматься в будку по железной лестнице. В руке он держал термос. Ичхоль непринужденно подхватил термос и за руку подтянул помощника наверх.

– А! Слышал о вас!

Помощник, которому на вид было лет двадцать с чем-то, взял у Ичхоля термос и сказал:

– Зашел в офис, а там как раз докипел чайник с женьшеневым чаем. Вот я и налил нам.

Он достал из ящика две фарфоровые чашки, дал Ильчхолю и Ичхолю, наполнил чаем. Прибыв зимой на Кэсонский вокзал, выпить женьшеневого чая считалось обязательным делом. Раздался свисток, впереди поднялось крыло семафора. На перроне станционный служащий махнул красным флажком. Прозвучало сообщение об отправлении. Машинист Ильчхоль, дернув шнур, дал гудок. Это был сигнал отправления. Ильчхоль потянул регулятор, натужно задвигались поршни. Отъехав от вокзала, поезд стал набирать скорость, разгоняясь до шестидесяти – семидесяти километров в час. Помощник, глядя на органы управления, то запускал, то останавливал углеподатчик, контролируя огонь. Поезд мчался по равнинам провинции Хванхэдо.

– С тех пор как я выпустился из училища, едва прошло три года. В прежние времена я и мечтать бы не мог о том, чтобы стать помощником машиниста скорого поезда. Корейцам повезло, что сложилась такая ситуация.

Машинист Ильчхоль просто смотрел на него с понимающим видом, да и Ичхоль старался болтать как можно меньше. Помощник продолжил:

– Старшие товарищи говорят, что проработали более чем по десять лет, прежде чем стали водить пассажирские поезда. А скорые поезда всегда были цветом железной дороги. Правда, что вы водите грузовой поезд?

– А? Да, правда.

– На каких линиях работали?

– Кёнсон – Инчхон, Кёнсон – Вонсан.

– Окончили училище?

Ичхоль преспокойно ответил, как договорился с братом:

– Мне повезло еще больше, чем вам. Татакиагэру.

Когда Ичхоль сказал, что выбился из низов, помощник воскликнул:

– А, так вы из рабочих!

– Да, я начинал кочегаром.

Ичхоль выложил даже то, о чем его не спрашивали. Он живет в Кёнсоне, а семья жены – в Кэсоне. Жена давно просилась к родным, но, как всем известно, у железнодорожников совсем нет свободного времени. Поэтому он в свою смену завез жену в Кэсон, чтобы забрать на обратном пути.

Поезд поздней ночью прибыл в Пхеньян, двинулся дальше, пересек реку Чхончхонган и утром въехал в Синыйджу. Ли Ильчхоль не остался в общежитии, а направился вместе с братом в город, в гостиницу. Человек, с которым предстояло встретиться Ичхолю, был революционером, а значит, не мог пересечь границу через контрольно-пропускной пункт в Аньдуне. Уточнив адрес в Ыйджу, Ичхоль прошагал больше десяти ли. В Ыйджу в эпоху Чосон располагалась администрация, а Синыйджу, то есть Новый Ыйджу, появился недавно, со строительством железнодорожных путей и мостов. Ичхоль зашел в клинику традиционной медицины на углу улицы, где находилось здание администрации. Вдоль улицы тянулась каменная ограда, за которой стояли два дома с черепичными крышами, передний дом с длинной наружной террасой использовался для приема пациентов и прочих посетителей, а задний был жилой. Ичхоль заглянул внутрь: в глубине комнаты сидел доктор в очках, а на террасе молодой парень измельчал резаком целебные травы. Увидев Ичхоля, парень сказал:

– Добро пожаловать!

– Я хотел кое-что спросить. На месте ли доктор?

– Что вас беспокоит?

– Плохо себя чувствую, хотел бы узнать свой пульс.

Сидевший в комнате доктор в очках услышал их разговор и, прокашлявшись, бросил:

– Пригласи посетителя внутрь.

Ли Ичхоль поднялся на террасу, прошел внутрь и сел. Доктор сказал:

– Сядьте ближе, засучите рукав и вытяните руку.

Ичхоль, как было велено, засучил рукав и положил руку на стол, а доктор прижал указательный и средний пальцы к его запястью, чтобы померить пульс.

– Откуда вы приехали?

– Из Кёнсона.

– Вы проделали долгий путь.

– Я

Доктор усмехнулся и спокойно сказал:

– Ваше имя, я полагаю, – Тусве?

– Верно.

Доктор Чан поднялся:

– Вы пропустили завтрак и, наверное, очень голодны. Пойдемте.

Ичхоль сообразил, что взаимная проверка окончена, и последовал за доктором в жилой дом. Когда хозяин открыл раздвижную дверь в свою комнату, Ичхоль увидел сидевшего там мужчину средних лет в европейском костюме. Острый взгляд мужчины пронзил насквозь Ичхоля, который стоял за доктором. Доктор сказал: «Поговорите», – развернулся и ушел. А мужчина в костюме, подождав, пока Ичхоль сядет, спросил:

– Вы товарищ Ли Ичхоль?

– Да, дома меня зовут Тусве – «Вторая железка».

Мужчина рассмеялся:

– Значит, у тебя есть старший брат Хансве – «Первая железка»?

– Да. Он работает машинистом скорого поезда. Нас попросили доставить вас, господин Ким, в Кёнсон…

Ким ответил:

– Простите, что заставил вас совершить это долгое и хлопотное путешествие.

Он сказал, что больше месяца назад перешел реку по льду. Передавал сообщения через контакт в Синыйджу.

– Когда мы отправляемся?

– Мы поедем в Кёнсон на вечернем скором поезде. Нам нужно быть на вокзале за два часа до отправления.

– Значит, у нас еще полно времени.

Ким расспросил Ичхоля о ситуации с революционной борьбой в Кёнсоне, о состоянии организации, о видах материалов, присылавшихся из-за границы и публиковавшихся организацией. Ичхоль рассказал, что знал, сообщил, что после волны арестов наступило затишье. Ким произнес:

– Нам все равно – благоприятна ситуация или нет. Мы будем продолжать борьбу до дня освобождения.

Ичхоль отвел Кима в Синыйджу, в гостиницу, где их ждал Ильчхоль. Ильчхоль объяснил свой план.

– На скором поезде едет один гражданский железнодорожный полицейский и один военный. У каждого по помощнику – две бригады по два человека, всего четыре человека. Они могут в экстренном случае остановить поезд на любом вокзале, вызвать подкрепление на любой станции. Поэтому я не советую вам садиться в пассажирский вагон. Лучше езжайте в почтовом вагоне, который будет прицеплен прямо к локомотиву. Почтовый вагон по размеру не отличается от грузового, но делится на две зоны. Кладовую, где размещаются почтовые мешки, посылки и другие грузы, и канцелярию, где сортируются отправления. Вы двое спрячетесь в кладовой, сидеть там долго будет нелегко.

– Это же ночной рейс, поспим, да и все, – откликнулся Ичхоль, а Ким спросил у его брата:

– А из почтового вагона можно попасть в локомотив?

– Нет, их разделяет тендер с углем и водой. Возле трубы имеется аварийный проход, но пользоваться им во время движения опасно.

Ким пробормотал:

– Мы окажемся заперты, как мыши в мышеловке. Но хотя бы во время движения будем в безопасности.

Когда начали сгущаться сумерки, они вышли из гостиницы. Ильчхоль протянул младшему брату небольшой вещмешок. Внутри были армейские фляги, два пакета сухарей и две грелки для использования в качестве мочеприемников. Пока младший брат ходил в Ыйджу, старший закупил все это на рынке.

– В почтовый вагон может сесть два-три человека. Бригадир, регистратор, который ведет журнал, чернорабочий, который на остановках выгружает-загружает почту. Когда отправлений мало, садятся два человека, когда много – три-четыре. Сейчас не праздники, да к тому же межсезонье, скорее всего, отправлений будет не слишком много.

Они вышли на перрон и забрались в почтовый вагон. Вслед за Ильчхолем прошли через погруженную во тьму канцелярию, открыли боковую дверцу и попали в кладовую. В глубине были заранее размещены грузы, ближе к двери – выставлены почтовые мешки. А еще в глубине стояли деревянные ящики, и в каждой зоне для удобства сортировки были разложены упакованные посылки. Они вытащили ящики вперед, создав между ними и стеной пространство, достаточное для того, чтобы двое мужчин могли сидеть, опершись о стену. Ким и Ли Ичхоль устроились там, а Ильчхоль заложил их посылками. Разумеется, местом назначения грузов, размещенных глубже всего, был Кёнсон, а ближе к двери друг за другом располагались грузы для Пхеньяна и Кэсона. Ильчхоль спокойно сказал:

– Мы прибудем в Кёнсон только на рассвете. Проедем Пхаджу, Коян и после станции Сусэк замедлим ход – тогда уж спрыгивайте, где сочтете нужным.

Ли Ильчхоль и Ким за полчаса до отправления поезда услышали, что в канцелярию вошли два почтовых работника. Они проследовали в кладовую и открыли дверь, чтобы принять запоздалые мешки и посылки. Подкатилась тележка с грузами, и работники рассортировали их. Скорый поезд отправлялся из Синыйджу, останавливался в Пхеньяне и Кэсоне, а потом мчался до Кёнсона, пропуская небольшие станции. В Пхеньяне Ильчхоль вылез из будки, прогулялся по перрону, притворяясь, будто дышит свежим воздухом, и взглянул на прицепленный к локомотиву почтовый вагон. У канцелярии и кладовой были раздвижные двери. Два почтовых работника разгружали мешки и посылки, загружали пхеньянские. Ночь шла спокойно, без происшествий.

Мужчины сидели, скрючившись, за деревянными ящиками, набитыми посылками и грузами, и то засыпали, то просыпались. Когда поезд проезжал по мосту, просыпались от грохота; когда ехал по равнине, засыпали под мерный стук колес. Ичхоль подумал о том, что Пхеньян они миновали и им осталось лишь миновать Кэсон. Во время движения поезда в канцелярии стояла тишина, словно работники отдыхали. Можно было предположить, что перед прибытием в Кэсон они зайдут в кладовую, как сделали это перед прибытием в Пхеньян. Ли Ичхоль и Ким среди ночи погрызли сухари и помочились в грелки. Немного расслабившись, они вытянули ноги между грузами, привалились к стене и заснули. Раздался гудок, потом грохот моста – дверца кладовой отворилась, в нее вошли почтовики и зажгли свет. В воздухе болталась лампочка в тридцать свечей. Работники, переговариваясь, сдвинули в одну сторону мешки и посылки. Поезд, подъезжая к Кэсонскому вокзалу, выпустил пар и сбавил ход. Как и в Пхеньяне, чернорабочий подкатил тележку, выгрузил одни мешки и загрузил другие. Когда поезд тронулся, почтовые работники принялись потягиваться и зевать. В Кёнсоне их, как и машинистов, должны были сменить сотрудники линии Кёнсон – Пусан. А Ли Ичхоль и Ким, полностью проснувшись, приготовились прыгать. Раздался грохот очередного моста – поезд, очевидно, пересекал Имджинган. До конечной станции оставалось всего ничего, и почтовики спокойно спали. Ли Ичхоль и Ким откинули засов и приоткрыли деревянную дверь. В вагон ворвался холодный воздух. Поезд мчался по равнине, рассекая темноту. Проехав несколько слабо освещенных полустанков, мужчины поняли, что приближаются к Сусэку. И действительно, поезд выпустил пар, издал длинный гудок и сбавил скорость. Ли Ичхоль прошептал Киму:

– Прыгаем здесь!

Ичхоль швырнул в темноту вещмешок и выпрыгнул из поезда. Он скатился вниз по густо поросшему травой косогору, натолкнулся на земляной валик, тянувшийся вдоль поля, и встал. Нечетко увидел, как впереди скатился Ким. Мужчины выбрались к железнодорожным путям. Ичхоль приблизился к Киму и спросил:

– Вы не пострадали?

– Я в порядке. Куда мы направимся дальше?

Ичхоль, даже не

– Кёнсон уже близко.

К рассвету мужчины добрались до перевала Эогэ. В Кёнсоне занимался новый день. Занимался с шумом и гамом. Торговцы, тащившие за плечами тубу, рыбу, закуски, звонили в колокольчики и драли глотки: «Покупайте тубу!», «Берите селедку!» Пока улицы были переполнены людьми, спешившими на работу, Ичхоль и Ким на трамвае доехали до конечной остановки, до Тонам-чона. Поднялись к стоявшему на холме в переулке традиционному корейскому дому, в котором жил Ли Квансу. Ичхоль постучал в ворота, и они тут же отворились. Ли Квансу, как оказалось, поджидал их, слоняясь по двору. Все во главе с Ли Квансу молча направились в его комнату.

– Я знал, что вы появитесь примерно в это время, и ждал.

– Спасибо! – отозвался Ким.

А Ли Квансу поблагодарил Ичхоля:

– Вы сделали невозможное.

Ли Ичхоль не сел, а остался стоять в дверях и сказал:

– Я пойду.

Он знал, что его обязанности связного на этом закончились. Ли Квансу кивнул:

– Да, до Инчхона путь неблизкий, благополучного вам возвращения!

Ичхоль на трамвае добрался до Мапхо, а оттуда на пароме – до Инчхона. Он предполагал, что состоялась встреча Кима, представителя Коминтерна, и Пака, взявшего на себя руководство «Кёнсонкомом». Пак Хонён в тюрьме ел собственное дерьмо, изображая сумасшедшего, и обдурил-таки надзирателей, досрочно вышел на свободу, чтобы тут же при помощи товарищей скрыться. Его привлекли к работе бывалые кёнсонские активисты, занимавшиеся воссозданием партии. После ареста Ли Чэю они связались с оставшимися на свободе товарищами, а также с представителями других фракций и предложили Пак Хонёну как одному из основателей Корейской коммунистической партии возглавить организацию. Среди активистов не было тех, кто не слышал бы про Пак Хонёна. У «Кёнсонкома» были ячейки на местах, Пак Хонён же долго вел деятельность за границей, потом попался, сидел в тюрьме и не имел в Корее массовой поддержки. Привлечение Пак Хонёна несло глубокий символический смысл. Пак, очевидно, был связан с Коминтерном и мог передать, что происходит в «Кёнсонкоме». Ради сплочения разрозненных групп социалистического движения вокруг единого центра «Кёнсонком» в первую очередь решил учредить печатный орган.

Только Син Кыми доподлинно знала, как арестовали ее деверя Ичхоля. Пак Сонок стала понемногу рассказывать Син Кыми о том, как у него обстояли дела. Пак Сонок играла важную роль в обеспечении связи между Ёндынпхо, Кёнсоном и Инчхоном. Пак Сонок полагала, что, хотя муж Син Кыми Ильчхоль, добросовестно работавший машинистом на генерал-губернаторской железной дороге, был японской марионеткой, они после поездки Ичхоля в Синыйджу могли считаться «помощниками борцам революции».

Весной следующего года Пак Сонок, получив сообщение из Кёнсона, отправилась в Инчхон. Прежде она несколько раз посещала жилище Ичхоля, и пошла туда только вечером, погуляв по парку Мангук. На холме рядами стояли небольшие дома, к которым вели многочисленные лестницы и переулки. Подходящий дом выбрал Пак Ёнгиль, «орг» с металлообрабатывающего завода. На первом этаже этого двухэтажного японского дома располагался вязальный цех, в котором с вязальными машинами управлялись шесть работниц и сама хозяйка. Муж хозяйки трудился клерком в порту Ёнан. На втором этаже было две комнаты, предназначенные для сдачи в помесячную аренду рабочим с окрестных предприятий, – одну из этих комнат занимал Ичхоль. Как только Сонок постучалась, Ичхоль в майке открыл раздвижную дверь.

– В чем дело?

– Умираю от голода.

– Только пришла, а уже просит есть. Тебя что, в Ёндынпхо не кормят?

Сонок приоткрыла дверь пошире, окинула взглядом лестницу и узкий коридор, а потом спросила:

– Соседняя комната пустует?

– Да, уже дней десять. Жилец съехал.

Сонок убедилась, что на втором этаже никого, кроме них, не было, и произнесла:

– Пришло сообщение из Кёнсона. Завтра в семь вечера приедет человек.

– Какой человек?

– Я сама не знаю. Вы должны назначить место встречи, а я – лишь сообщить его товарищам.

Ичхоль, подумав, ответил:

– Пожалуй, подойдет прогулочная дорожка сбоку от англиканской церкви в парке Мангук.

После того как Пак Сонок уехала, Ичхоль доложил о ее визите Ким Кынсику. Ким Кынсик, выслушав Ичхоля, понимающе улыбнулся:

– Если сообщение пришло из Кёнсона, его, скорее всего, отправил товарищ Ли Квансу, а значит – дело важное.

Как и следовало ожидать, на другой день на дорожке возле церкви появилась сестра Ли Квансу – Ли Кымсун. Ли Кымсун и Ичхоль прежде уже встречались и сразу узнали друг друга. Ли Кымсун дважды отсидела в тюрьме, но не прекратила революционную активность. Она приблизилась сзади к слонявшемуся по дорожке Ичхолю и на ходу непринужденно заговорила:

– Еще так холодно, а форзиция цветет вовсю. Давайте пройдемся! – Ичхоль и Ли Кымсун зашагали рядом. – Нужно безопасное жилье в аренду хоть помесячную, хоть с депозитом.

– К какому сроку?

– Чем быстрее, тем лучше. Посоветуйтесь с товарищем Ким Кынсиком и, когда примете решение, лично приезжайте в Кёнсон. Вы должны будете привезти оттуда одного важного человека.

– Понял. Я приеду в Тонам-чон.

Разговор о деле был закончен, и Ли Кымсун остановилась, демонстрируя готовность уйти.

– А вы еще погуляйте!

Ичхоль кивнул и развернулся, как вдруг сзади раздался ее бодрый голос:

– В последнем путешествии вы отлично проявили себя!

– А, спасибо…

Ичхоль прошел немного вперед и оглянулся – Ли Кымсун уже скрылась в темноте среди деревьев. Ли Ичхоль и Ким Кынсик, посоветовавшись, сделали вывод, что безопасное конспиративное жилье должно находиться подальше от места революционной работы. Ли Ичхоль жил на перевале Свеппуль, а Ким Кынсик – в застроенном предприятиями квартале за перекрестком Пэдари. Они договорились издавать журнал дома у Ичхоля и арендовали весь второй этаж. После чего Ли Ичхоль уволился с металлообрабатывающего завода, чтобы сосредоточиться на обязанностях связного Пак Хонёна. Жилье для важного человека из Кёнсона решили снять в Юльмок-чоне [110] – прежнем «Каштановом поселке». Юльмок-чон, где торговцы, заработавшие большие деньги в Инчхонском порту, понастроили домов с черепичными крышами, называли «Новым поселком», и если японский «богатый район» находился возле парка Мангук, то корейским «богатым районом» можно было считать Юльмок-чон. Корейские богачи в большинстве своем сколотили состояния на очистке риса или производстве алкоголя. Ким Кынсик велел члену организации, работавшему на шелушильном заводе, разведать ситуацию, и узнал от него про магазинчик закусок, стоявший у входа в квартал. Там с дочерью-школьницей жила вдова, которая сдавала отдельный двухкомнатный домик. Как-то в домике больше года прожил электрик с шелушилки. Ким Кынсик поручил товарищу в трехдневный срок заключить договор об аренде. Когда все было готово, Ли Ичхоль поехал в Кёнсон к Ли Квансу. Остался у него переночевать и обсудить важные вопросы.

– Мы собрали старших товарищей из «Хваёхве» и Шанхайской фракции. Они когда-то создали Корейскую коммунистическую партию, прошли через всевозможные испытания и выжили, не отступились. Пак Хонён, один из них, учился в Москве,

Ли Квансу сказал, что, найдя подходящее место для подготовки журнала к печати, они рассчитывают обеспечить Пак Хонёну безопасность. На следующий день вечером Ичхоль доехал на трамвае до Мапхо, до конечной остановки. В порту Мапхо дамбы были сделаны из камня, улицы выложены камнем – и выглядели не по-корейски, а как будто по-иностранному. У берега стояли большие и маленькие грузовые и пассажирские суда. Ли Кымсун подождала, пока Ли Ичхоль выйдет из трамвая, убедилась, что он ее увидел, и направилась к порту. Поднялась на пришвартованную между другими судами большую деревянную лодку с изогнутой крышей, Ичхоль последовал за ней. Под крышей сидел Пак Хонён в европейском костюме. Два гребца вывели лодку на середину реки и подняли пару парусов. Лодка поймала отлив и, подгоняемая ветром, помчалась вниз по течению. Пак как будто смотрел на темные воды реки, а Ли Кымсун молча сидела рядом с ним. Ичхоль устроился поодаль, лицом в противоположную сторону. На качавшейся лодке они то засыпали, то просыпались, смотрели на далекие огни прибрежных деревень. На следующий день утром лодка миновала порт Тэмён острова Канхвадо и добралась до острова Ёнджондо. У побережья сновало множество лодок, вернувшихся с ночной рыбалки. Ичхоль привел двоих товарищей в свой дом, стоявший на склоне перевала Свеппуль в Чханён-чоне. Только поднявшись на второй этаж в комнату Ичхоля, Пак обратился к нему:

– Благодарю вас, товарищ, за хлопоты.

Пак смотрел из-за очков в роговой оправе холодно и без выражения. Все отдохнули полдня, перекусили в одной из забегаловок, выстроившихся в ряд на перевале, и отправились к магазинчику закусок. Там, где переулок разветвлялся натрое, стоял магазинчик, у которого стеклянная дверь с переплетом выходила на улицу, а небольшая оцинкованная располагалась сбоку. Войдя внутрь, они увидели ряды кадок и латунных плошек, наполненных аппетитными закусками. Приятная женщина средних лет в штанах-момпэ и фартуке радостно поприветствовала их, и Ичхоль вежливо сказал:

– Некоторое время назад мы с вами договорились об аренде домика…

– Да, конечно. Мне сообщили, что вы сегодня приедете.

Женщина быстро оглядела троих гостей и довольно улыбнулась:

– Проходите.

Гости проследовали за ней в магазинчик, а оттуда через заднюю дверь во внутренний двор, где увидели колодец с насосом и несколько деревьев. А еще площадку для чанов и маленький домик, на месте которого, возможно, прежде стоял сарай. Домик с наружной террасой состоял из тесной кухни, где находилась печка, и комнаты, разделенной пополам раздвижной дверью. Оклеенный свежей стенной бумагой, он выглядел светлым и чистым. На стене под окном висела штанга для одежды, но ни сундука, ни чердака не было, и сложенная постель, прикрытая белым хлопковым полотном, лежала на полу. Пак молча осмотрел комнату, выглянул в окно. Ли Кымсун рассчиталась с хозяйкой. Пак Хонён стал служащим, который из-за смены работы оставил семью и переехал в Инчхон, Ичхоль – его подчиненным, а Кымсун стала его младшей сестрой. Хозяйка, получив вперед плату за несколько месяцев, оживленно сказала:

– Пока домик пустовал, мне было тоскливо и страшновато, теперь я стану чувствовать себя спокойнее.

Пак был интеллектуалом-теоретиком, никогда и близко не подходившим к предприятиям, и плохо умел общаться с массами. Но он слыл революционером с безупречными принципами, воплощаемыми на практике, его дела и всевозможные политические сочинения были широко известны среди социалистов. Благодаря привлечению Пак Хонёна группа «Кёнсонком» приобрела авторитет и признаки организации. Впоследствии некоторые критики утверждали, что именно группа «Кёнсонком» оказалась в колониальной Корее первой и последней организацией, объединявшей всех участников рабочего движения из разных линий и регионов. В тот период более ста активистов вступили в группу или стали кандидатами на вступление. Под руководством кёнсонской Группы воссоздания партии сплотились все, начиная с Пак Хонёна из «Хваёхве» и представителей Шанхайской фракции, заканчивая неотступившимися социалистами внутри Кореи, что продемонстрировало победу Группы, которую интернационалист Квон обвинял во фракционизме.

Ли Кымсун переехала к Ким Кынсику, и они стали фиктивной парой, к ним для подготовки журнала присоединились имевшие соответствующие способности мужчины и женщины из кёнсонских активистов. Новости, которые региональные организации всей страны присылали в Кёнсон, распространялись благодаря журналу среди активистов и пробивали тьму и мрак военного времени. Новости о коллективной забастовке рабочих в Пхеньяне, данные Полицейского управления о том, что с введением контролируемой экономики забастовки и саботажи участились до одного-двух случаев в сутки. Новости о забастовках работниц каучуковой фабрики «Тону» в Пхеньяне и каучуковых фабрик в провинции Кёнги, о том, что в провинции Кёнсан, в Тэгу парни, уклоняясь от призыва, вооружаются и прячутся на горе Пхальгонсан. Журнал с максимальными предосторожностями распространялся через членов организации ограниченным числом рукописных или снятых на мимеографе копий, и все-таки его издатели попались японцам.

Власти, отвечавшие за поддержание общественного спокойствия, стали отслеживать перемещения бывших политических преступников. Специальной группе сыщиков поручили тщательно проверять тех, кто еще не арестовывался или сбежал из-под надзора. Сыщики наблюдали и следили за проходившими по старым делам. К Народному фронту примыкали либеральные интеллигенты, а также участники относительно слабого студенческого движения, и жандармы, проведя насчет них тайное расследование, узнали о существовании и деятельности Ли Квансу. Они арестовали Ли Квансу на кольце в Хехва-чоне, проследив за исполнявшим обязанности его связного учеником старшей школы Чунан. Ли Квансу должен был передать связному копии, которые снял с полученного из Инчхона журнала. Ли Квансу с поднятым воротником, поравнявшись со связным, который шел ему навстречу со стороны Тонсун-чона, передал скрученную газету и неторопливо двинулся в сторону Хехва-чона. В газету были завернуты копии. Одни сыщики арестовали ученика, а другие бросились за Ли Квансу. Ли Квансу понял, что его преследуют, и побежал, но на кольце его уже поджидала другая группа сыщиков. Зажатый с двух сторон, он метнулся через широкую дорогу, по которой ехали машины и трамваи. Сыщики, преследуя его, громко свистели в свистки. Какой-то прохожий при виде этой сцены, недолго думая, подставил Ли Квансу подножку, и тот во всей красе растянулся на земле. Ли Квансу, который, падая, подвернул ногу, проковылял несколько шагов, а потом сел на землю и был схвачен подоспевшими сыщиками. Полицейское управление приказало жандармским отделам всех участков разом арестовать всех связанных с Ли Квансу политических преступников.

В участке Ёндынпхо Ямасита-Чхве Тарён уже успел превратиться в руководителя отделения в ранге помощника главного инспектора. Ему не давал покоя тот факт, что Тусве-Ичхоль, будучи поднадзорным, сбежал в неизвестном направлении. Ямасита решил вызвать Ли Ильчхоля-Риноуэ Ититэцу и попытаться что-нибудь у него выведать. Ильчхоль жил со всей

– Ты знаешь, где живет и что делает твой младший брат? – спросил Ямасита, и Ильчхоль, глубоко вздохнув, ответил:

– Я сам беспокоюсь. Думал, может, ты знаешь.

– Он нарушил правила пребывания под надзором и, если будет арестован, снова сядет в тюрьму.

Ильчхоль молча выпил чаю, а потом пробормотал себе под нос:

– Он, наверное, уже в какой-нибудь далекой провинции или даже за границей…

Ямасита вытаращил глаза:

– Ты на своем поезде переправил его на материк?

– К сожалению, нет! Неплохо было бы избавить семью от этого смутьяна. – Произнеся эти слова, Ильчхоль похолодел и поспешил добавить: – Но ты же знаешь, как в военное время ужесточился контроль на скорых поездах.

– Да… Однако, если он даст о себе знать, обязательно сообщи нам. Начальство без конца меня дергает.

– Если его наконец поймают и упрячут за решетку, я хоть вздохну спокойно.

Как бы то ни было, Ямасита приставил наружку к проходившим по старым делам и ежедневно получал отчеты. Как-то раз один из помощников вернулся и доложил:

– Пак Сонок сегодня ездила в Инчхон.

– Пак Сонок? Это еще кто?

– Работница, которая арестовывалась по прошлому делу. Сейчас помогает родным в магазинчике ттока.

– В магазинчике ттока? А она ведь состояла в читательском кружке, который организовал Ли Ичхоль… – Ямасита какое-то время размышлял, постукивая ручкой по столу, а потом сказал: – Говоришь, Пак Сонок ездила в Инчхон? С завтрашнего дня возьмите ее под пристальное наблюдение.

Он приставил к Пак Сонок одного сыщика и троих помощников. Им полагалось не только наблюдать, но и следовать за ней повсюду, а также устанавливать личности всех, с кем она будет встречаться. Ямасита пробормотал себе под нос:

– Значит, Инчхон. Что-то там происходит.

Примерно через полмесяца Ямасита получил по телефону информацию: Пак Сонок села на поезд до Инчхона. Ямасита взял с собой двух сыщиков и поехал в Инчхон на следующем поезде. Они отправились в условленное место – в кафе в центре города – и стали ждать вестей от группы наблюдения. По прошествии двух часов появился сыщик из группы. Его лицо горело.

– Господин Ямасита, не удивляйтесь! С кем, думаете, встретилась Пак Сонок?

Ямасита подскочил со стула:

– Ну, и с кем же?

– С Ли Ичхолем!

Ямасита, слегка хлопнув ладонью по столу, снова сел.

– Ёси! Вы, значит, выяснили, где Ли Ичхоль живет?

Сыщик подробно отчитался. Пак Сонок прошла через перекресток Пэдари в Чханён-чон и за методистской церковью направилась вверх по прогулочной тропинке. Приблизиться к ней было затруднительно, поэтому помощник-кореец наблюдал издалека. Минут через тридцать появился мужчина, но помощник не сообразил, что это был Ли Ичхоль. Пак Сонок и Ли Ичхоль еще минут тридцать погуляли по окрестностям, забрались на вершину холма и посидели там. Потом спустились и на пути к перевалу Свеппуль расстались. Поскольку с Пак Сонок уже все было ясно, помощник решил сосредоточиться на мужчине, с которым она встречалась. Увидел, как в Чханён-чоне в переулке на перевале мужчина зашел в двухэтажный дом. Помощник проследовал за Ичхолем почти до двери дома, вернулся и сообщил сыщику ошеломляющую новость. Прежде чем войти внутрь, мужчина огля-делся по сторонам – это, без сомнения, был Ли Ичхоль.

– Схватим его прямо сейчас? – спросил сыщик-японец, и Ямасита задумался.

Четыре сыщика, включая его самого, и двое опытных помощников. Шести человек было более чем достаточно, чтобы при любом развитии событий арестовать Ли Ичхоля. Ямасита еще немного подумал и заявил:

– С этого момента установим наблюдение. Отложим арест на двадцать четыре часа. Посмотрим, с кем завтра встретится Ичхоль, а потом арестуем его.

Они решили снять гостиницу и по очереди понаблюдать за окрестностями дома Ичхоля. До тех пор пока на втором этаже не погаснет свет, и потом с зари. Ночью обошлись без переодеваний, а днем нельзя было слоняться просто так, поэтому один полицейский обзавелся тележкой для торговли печеными бататами и занял место у северо-западного входа в переулок, а другой, обрядившись в нищенские лохмотья, уселся у юго-восточного входа.

Ли Ичхоль получил телеграмму о приезде Пак Сонок. Телеграмма, разумеется, была передана через другого связного Ким Кынсика. Выпуск журнала у Ли Ичхоля забрали две недели назад, поэтому он сразу догадался, что произошло нечто непредвиденное. И действительно, Пак Сонок привезла новость об аресте Ли Квансу. Ситуация была опасной, ведь Ли Квансу непосредственно контактировал с центром. После встречи с Пак Сонок Ли Ичхоль пошел, нервничая, к себе домой. Еще на прогулочной тропинке он заприметил прошагавшего мимо одинокого мужчину в выходном наряде. Тот не походил на местного жителя, вышедшего на прогулку, а значит, направлялся куда-то с визитом, однако выше не было жилых домов. Когда Ли Ичхоль, расставшись с Пак Сонок, прошел по главной улице через Чханён-чон и стал подниматься по склону, кто-то, ускорив шаг, обогнал его. Не тот человек, которого он видел на прогулочной тропинке. У двери своего дома Ичхоль огляделся по сторонам – мимо прошел, склонив голову, мужчина в кепке, зыркнул на него из-под козырька. Их взгляды столкнулись. «Не иначе, шпик!» – подумал Ичхоль. Ичхоль поднялся на второй этаж, быстро подошел к окну и выглянул из-за занавески в переулок. Мужчина теперь шагал в обратную сторону. И, проходя мимо дома, посмотрел наверх. Тогда Ичхоль включил в комнате свет. Если его взяли под наблюдение, значит, установили не только место жительства, но и личность. Он, не переодеваясь, лег на татами и погрузился в размышления. Потом резко встал, накинул пальто и, выйдя из дома, припустился бежать. Хвоста не было. Он, как и рассчитывал, смог оторваться. Раскрыв его убежище, ищейки посовещаются и выставят кордоны. Он побежал к конспиративному жилью Ким Кынсика и Ли Кымсун. Хотя была зима, у него на загривке выступил пот. Ли Ичхоль постучал в ворота, Ли Кымсун спросила: «Кто там?» – и, услышав его голос, тут же открыла. Ичхоль сообщил товарищам новости:

– Я сегодня узнал, что Ли Квансу был арестован.

Ли Кымсун прикрыла рот рукой и простонала: «Брат…»

– Нам нужно тут подчистить, – сказал Ким Кынсик, и Ли Ичхоль торопливо ответил:

– Нет времени валандаться. Приезжала моя связная из Ёндынпхо. Очевидно, привезла за собой хвост.

Он вкратце описал случившееся. Ким Кынсик и Ли Кымсун были старыми революционерами и доверяли опыту Ли Ичхоля. Ким Кынсик сказал Ли Кымсун:

– Нельзя медлить ни секунды. Ты отведи товарища Пака в запасное место, а мы с Ли все тут подчистим.

Ли Кымсун без лишних слов покидала в сумку одежду, надела пальто, обернула голову шарфом

– Вам нужны будут деньги на дорогу, а нас все равно посадят в тюрьму.

Ли Кымсун, уже не пряча лицо, по которому текли слезы, одной рукой приобняла Кима за плечи и выскочила за ворота. Она побежала в Юльмок-чон, в магазинчик закусок, чтобы помочь Пак Хонёну скрыться. И тогда Ли Ичхоль сказал:

– Я возьму ответственность на себя. Спасайтесь, товарищ Ким.

– Да, пожалуй, будет хорошо, если я отвлеку на себя часть внимания ищеек и затаюсь на некоторое время. Но вам, товарищ Ли, придется нелегко.

– И все-таки я постараюсь продержаться двадцать четыре часа.

Ким Кынсик кивнул:

– Я не могу покинуть Инчхон. На несколько дней спрячусь от ненастья, разберусь с делами организации, а потом попадусь.

– Мне пора идти.

Ким Кынсик решил подчистить все у себя дома и как можно быстрее предупредить членов ближайших ячеек. Ли Ичхоль примчался на перевал Свеппуль. Он обернулся за тридцать минут. Свет на время отсутствия оставлял включенным. Шпик пока не возвращался. Ли Ичхоль схватил мимеограф, печатные материалы и сжег в мойке на заднем дворе. Смыл золу в канализацию, улегся в своей комнате, но заснул не скоро.

На следующий день Ли Ичхоль проснулся, как обычно, позавтракал в ближайшей забегаловке и сразу же вернулся обратно. У входа в переулок стояла тележка с бочкой для запекания бататов, а рядом с ней потирал руки торговец в шерстяной шапке. Ильчхоль с первого взгляда распознал в торговце шпика.

После обеда Ичхоль надел пальто и, как будто собираясь с кем-то встретиться, направился за перекресток Пэдари на оживленную улицу Синпхо-чона. Зная, что за ним следует шпик, он не метался из стороны в сторону, не петлял по переулкам, просто шел по улице, вдоль которой стояли магазины, гостиницы, банк, и дошел до японского гриль-ресторана. Для ужина еще было рановато, но он решил заказать говяжью отбивную и насладиться подаваемыми по очереди западными блюдами, начиная с супа. Когда он начал резать мясо, кто-то уселся за стол перед ним.

– Так-так, Тусве! Давно не виделись.

Это был Ямасита-Чхве Тарён. Ичхоль не особо удивился, как будто ждал его появления. Ичхоль и Ким Кынсик согласовали показания. Журнал получали из Кёнсона, Ичхоль копировал его, а Ким Кынсик распространял. То есть Ичхоль и Ким Кынсик отвечали за копирование и распространение журнала в Инчхоне. Ямасита в процессе слежки осознал, что допустил ошибку. Отложив арест, подарил противникам время. Когда Ичхоль спокойно дошел до Синпхо-чона, в одиночестве заказал ужин и приступил к еде, Ямасита понял, что тот с самого начала знал о слежке. Ичхоль усмехнулся:

– Здесь вкусно кормят. Заказать вам что-нибудь, уважаемый?

Когда к ним приблизился официант с меню, Ямасита заказал гамбургский стейк и сказал:

– Поедим вместе в последний раз.

Ямасита достал папиросу и закурил, пытаясь унять гнев.

– Трудно тебе будет одному отвечать за всех. Если есть что-то, что я должен знать, сделай одолжение, скажи мне заранее.

– Давайте сначала поедим.

Подоспел заказ Ямаситы, и двое мужчин принялись мирно ужинать, постукивая ножами и вилками. Сыщики и помощники расположились кто у входа, кто за соседним столиком, чтобы наблюдать за ними. Ичхоль сказал:

– А вы разве не должны сообщить об экстренной ситуации в полицейский участок Инчхона?

Ямасита бросил в кофе рафинад, медленно размешал и с усмешкой сказал:

– Об этом не беспокойся. Лучше беспокойся о семье. Из-за твоего поведения брата могут уволить или посадить в тюрьму.

Ичхоль рассмеялся в голос:

– Японские приспешники схватят японского приспешника. Прекрасная иллюстрация лозунга «Япония и Корея едины!»

– Как бы то ни было, ты сейчас сядешь в тюрьму и уже не выйдешь. Давай сотрудничать, а не создавать друг другу лишние проблемы.

Допив кофе, мужчины, словно друзья, вместе вышли из ресторана, и сыщик защелкнул на запястьях Ичхоля наручники. Ямасита еще до ужина послал подчиненного в участок Инчхона доложить о ситуации. Политические дела находились на контроле Полицейского управления Генерал-губернаторства, поэтому полицейским Инчхона пришлось, допросив Ичхоля, арестовать местных активистов, быстренько провести предварительное расследование и переправить преступника в Кёнсон, в занимавшийся этим конкретным делом участок Чонно. Дело «Кёнсонкома», начавшееся в декабре 1940 года с ареста Ли Квансу, завершилось весной следующего года арестом более ста членов и кандидатов в члены организации. Ли Ичхоля притащили в допросную жандармского отдела участка Инчхона и стали пытать. Ли Ичхоль покорно признался, что получал из Кёнсона журнал и копировал его, а Ким Кынсик – распространял. Когда рабочие, привлекавшиеся прежде по делу о читательском кружке, начали рассказывать, что знали, оказалось раскрыто убежище Ким Кынсика в порту. Так и планировалось, поэтому, когда нагрянула полиция, Ким Кынсик спокойно спал. Был арестован в нижнем белье. Ким Кынсик притворился, что не выдержал пыток, и наконец назвал имена нескольких распространителей журнала, те тоже были схвачены и под пытками сдали еще нескольких. Более двадцати рабочих в Инчхоне попало под арест по обвинению в чтении запрещенной литературы. Инчхонская полиция сохранила лицо, Ямасита же осознал, что его стратегия провалилась. Однако виду не подал. В итоге Ли Ичхоля и Ким Кынсика, сумевших утаить существование Пак Хонёна, признали руководителями инчхонского революционного движения. Одного переправили в участок Чонно, другого – в участок Тондэмуна. Проходивших по делу «Кёнсонкома» поделили между участками Чонно, Тондэмуна и Содэмуна.

Ли Кымсун и Пак Хонён, оставив Инчхон, направились в провинцию Северная Чхунчхон, поселились в сельской местности и через год после того, как дело «Кёнсонкома» затихло, перебрались в Кванджу. До самого Освобождения Пак Хонён, скрываясь за псевдонимом Ким Сонсам, выполнял черную работу на кирпичном заводе и взаимодействовал с внешним миром только через Ли Кымсун. На этом социалистическому движению в колониальной Корее пришел конец. С развала «Кёнсонкома» в 1941 году до Освобождения социалистическое движение внутри страны и вооруженное антияпонское сопротивление за рубежом пребывали в упадке.

Япония, уже находившаяся в состоянии войны с Китаем, начала в Тихом океане войну с Америкой, напав на Перл-Харбор. Активисты минимизировали взаимные контакты и стали порознь ждать приближавшегося краха японского фашизма. Власти вынудили корейцев поменять имена на японские, продукты и прочие товары в условиях военного времени начали распределять, реквизировать. Корейских мужчин стали призывать в армию, привлекать к принудительным работам, женщин – забирать в сексуальное рабство. Все корейскоязычные газеты и журналы закрыли, частные старшие школы и частные профессиональные училища передали под прямое управление Генерал-губернаторства.

Однажды глубокой ночью Син Кыми вдруг проснулась. Кто-то тряс ее. Рядом в темноте сидела Чуан-тэк.

– Почему вы пришли?

Чуан-тэк, которая сидела, раскинув ноги, разрыдалась:

– Как же так?! Мой сыночек Тусве умер!

– Что? Когда?

– Только что…

Син Кыми откинула одеяло и села, Чуан-тэк отошла к

– Куда вы? Подождите!

Спавший рядом муж проснулся и схватил жену за полу.

– Что происходит?

Видения исчезли. Син Кыми, с трудом сдерживая слезы, сказала встревоженному Ильчхолю:

– Твой брат Ичхоль…

– А? Что с ним случилось?

Син Кыми разрыдалась, и Ильчхоль, который хорошо знал свою жену, обнял ее и похлопал по спине.

– Деверь умер в тюрьме…

– Как ты узнала?.. Мать приходила?

Син Кыми, не в силах говорить, покивала.

Несколькими месяцами ранее Ли Ичхоль в результате следствия, растянувшегося больше чем на год, получил четырехлетний срок и был переведен в тюрьму в Чонджу. Уже в следственном изоляторе тюрьмы Содэмуна он из-за последствий пыток часто дристал кровью или не мог есть. На свиданиях у Син Кыми сердце сжималось при виде деверя, от которого остались лишь кожа да кости. Ли Ичхоль очень сожалел, что из-за него Пак Сонок и Чо Ёнчхун получили по полтора года каторжных работ. Настоятельно просил отдавать им предназначенные для него деньги и продукты. Когда Син Кыми говорила, что отдаст все приезжему холостяку Чо Ёнчхуну, потому что о Пак Сонок смогут позаботиться родные, Ичхоль просил хотя бы понемногу, но одинаково помогать обоим.

Через два дня после появления Чуан-тэк от администрации тюрьмы пришла телеграмма, извещавшая о смерти Ли Ичхоля и необходимости забрать тело. У машиниста Ли Ильчхоля совсем не было свободного времени, поэтому в Чонджу за телом поехали на поезде Ли Пэнман и Син Кыми. В тюрьме Чонджу они получили кое-как сколоченный заключенными гроб, транспортировка которого в Кёнсон была невообразимым по тем временам мероприятием. Неподалеку от тюрьмы было общественное кладбище, а при нем крематорий. Ли Пэнман не мог оставить сына лежать в одиночестве в чужих краях и решил кремировать его, чтобы забрать останки с собой. Вытащив из золы фрагменты костей, он сложил их в небольшой кувшин. Обернул этот кувшин белым полотном и отвез, прижимая к груди, в Кёнсон. Захоронил на общественном кладбище в окрестностях Ёндынпхо, поставил небольшой памятник. Сразу после похорон Ли Пэнман твердо сказал Ильчхолю:

– Мы должны переехать.

Ли Пэнман и раньше ненавидел городок железнодорожников, сравнивал его с тюрьмой. Он настоял, чтобы семья переехала в дом в Сэнмале, который его сестра Магым сдала перед отъездом в Маньчжурию. Выбравшись из городка железнодорожников, Ли Пэнман уволился из депо Ёндынпхо. В доме в Сэнмале он сразу же построил мастерскую, какая была в доме у ивы. Потерявший младшего сына Ли Пэнман в мастерской утолял горе изготовлением металлических безделушек.

Когда семья переехала в Сэнмаль, Ли Чисану было десять лет. Он был в третьем классе прежней «начальной» школы, которая как раз из «младшей» превратилась в «гражданскую», призванную воспитывать добропорядочных граждан Империи. Со времен пребывания в городке железнодорожников Чисан гордился своим отцом-машинистом. В школе дети рабочих, проживавшие в типовых домиках, завидовали тому, что его отец водит скорый поезд, а учителя-японцы переспрашивали, правда ли это. В какой-то момент Чисан решил, что станет машинистом, когда вырастет. Ли Пэнман из цинкового листа сделал для внука игрушечный паровозик. Бывший ремонтник депо Ли Пэнман лучше, чем кто бы то ни было, знал устройство поезда – паровозик, оснащенный будкой, трубой и колесиками, точь-в-точь похожими на настоящие, он покрасил в черный цвет, сцепил с пассажирским вагончиком. Чисан отлично запомнил, как по окончании школы ездил со своей матерью Син Кыми в Маньчжурию. Будучи членами семьи машиниста, работника железной дороги, мать и сын получили возможность прокатиться в скором поезде первым классом, а на участке Аньдун – Синьцзин Чисан даже посидел с отцом в будке локомотива. Они решили навестить в Синьцзине уехавшую туда тетю Магым.

Когда скорый поезд «Хикари» пересек Анмоккан и остановился в Аньдуне, мать и сын отправились в вагон-ресторан. Столик был заказан заранее, и вскоре к ним присоединился отец, переодевшийся из формы в европейский костюм. Они заказали напитки и суши. Долгий путь от Кёнсона до Синыйджу остался позади, но впереди лежал путь еще более долгий. Локомотив должны были заменить на другой, с полным запасом угля и воды. После еды Ильчхоль обратился к сыну:

– Ты говорил, что хотел бы проехаться в будке локомотива.

– Да, папа! А можно?

Син Кыми спросила:

– А он сможет вернуться на свое место?

– Вообще-то пассажирам запрещено проходить из вагонов к локомотиву.

Син Кыми предупредила Чисана:

– Если пойдешь с отцом в будку, обратно уже в вагон первого класса не вернешься.

– Правда?

Ильчхоль ответил встревоженному сыну:

– Перед вагоном-рестораном два вагона первого класса, а перед ними обзорный вагон. Вы туда ходили?

– Да, но там не оказалось корейцев. Было скучно.

– Ясно. Перед обзорным вагоном почтовый вагон. В кладовой почтового вагона есть торцевая дверца, через которую ходят машинисты. Ты тоже можешь, но только в сопровождении сотрудника.

Чисан, глядя то на мать, то на отца, сказал:

– Я поеду с папой в будке, если устану, вернусь к маме.

Син Кыми знала, что Чисан давно бредил поездами, и не решилась его отговаривать. К тому же сын скоро должен был стать учеником средней школы. Ильчхоль прошел с женой и сыном в вагон первого класса. Син Кыми села на свое место, а Ильчхоль и Чисан направились через обзорный вагон в почтовый. Когда Ильчхоль переоделся в оборудованной там комнате отдыха, почтовый работник, глядя на мальчика спросил:

– Риноуэ-сан, это ваш сын?

– Он все говорил, что хотел бы увидеть локомотив, вот я и взял его с собой.

– Хо-хо, хочешь небось стать машинистом, как отец. Как тебя зовут?

Ли Чисан догадался ответить по-японски:

– Хай! Риноуэ Икэяма.

– Какой у вас смышленый сын!

Ильчхоль открыл торцевую дверцу кладовой и по узкому проходу, огороженному перилами, провел сына вдоль тендера с углем и водой в будку локомотива. Помощник-кореец поприветствовал пришедшего с Ильчхолем Чисана:

– Добро пожаловать! Ты, наверное, Чисан?

– Да, здравствуйте!

Ильчхоль показал сыну рукоятку реверса, позволяющую направлять локомотив вперед или назад, тормозной кран, инжекторы, механический углеподатчик, регулятор и такие приборы, как спидометр и манометр, объяснил, что пар, образующийся при кипении воды в котле над топкой, толкает поршни, которые заставляют колеса крутиться. Ильчхоль, взглянув на семафор, дал гудок, потянул рукоятку реверса – поезд тронулся. Помощник повесил на заднюю стенку будки полученный на станции пропуск. Поезд все быстрее двигался на север. До Фэнтяня тянулись равнины, за которыми вдалеке виднелись сопки. Среди бескрайних пустошей иногда мелькали поля кукурузы или гаоляна. Эти незасеянные земли, в отличие от песчано-глинистых корейских, были черными, плодородными. Прошло несколько часов, а равнины так и не закончились. Помощник рассказал Чисану о

– В удачное время ты приехал. Скоро похолодает, здесь рано начинает идти снег. Сначала он то ли сеется, то ли нет мелкой пылью, похожей на угольную, а потом падает хлопьями, заполняя пространство. Эти хлопья становятся больше, сбиваются в комки размером с кулак и валятся на землю – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп. Покрывают все равнины. Так это еще ничего. За Харбином, за рекой Хэйлунцзян [111] в Сибири уже, наверное, замерзли все реки и водопады.

– Везет машинистам – ездят в далекие страны, видят разных людей, разные города! – воскликнул с сияющими глазами Ли Чисан, и помощник разошелся:

– Нет более опасной и сложной работы, чем у машинистов, – заявил он, бросив взгляд на Ли Ильчхоля. – Иногда бандиты устраивают взрывы, закладывая порох под пути. Несколько лет назад, когда я работал на грузовом поезде, впереди, бывало, для безопасности шел военный поезд Квантунской армии.

Ильчхоль, кашлянув, бросил помощнику:

– Проверь датчик и поддай воды.

Помощник смекнул, что впечатляющие россказни пора сворачивать, и демонстративно вернулся к работе. Ли Чисан спросил у отца:

– А откуда берутся бандиты?

– Ниоткуда не берутся. Эта территория занята Квантунской армией и совершенно безопасна.

Ильчхоль понял, что прошло довольно много времени, и, опустившись на сиденье машиниста, похлопал сына по плечу:

– Возвращайся к матери.

Он поручил помощнику вести поезд, двигавшийся по равнине с постоянной скоростью, и повел сына по проходу. Открыв торцевую дверцу почтового вагона, сказал Чисану:

– Увидимся на конечной станции, в Синьцзине.

Чисан вернулся к матери в вагон первого класса, в Фэнтяне он вышел на перрон, купил у китайцев горячий чай и пельмени. А еще взял напомнившие ему о корейском хоттоке глазированные ягоды на палочке, но не доел, слишком уж они оказались сладкими.

Вечерело, за широкое зеленое кукурузное поле медленно закатывалось медное солнце величиной с умывальный таз. И волнами ложились по ветру блестевшие в лучах заката кукурузные листья. Над полем, ритмично взмахивая крыльями, летела к сумеречному краю неба большая птица. Стоило приоткрыть окно, стелившийся над крышами вагонов угольный дым, пахший серой, наполнял вагон, но тут же рассеивался. Син Кыми дремала, положив себе на колени голову заснувшего сына. В те времена, когда кто-то из знакомых исчезал, почему-то непременно оказывалось, что он переехал в Маньчжурию…

Когда они в Синьцзине вышли из поезда, уже был вечер. Встречавшие толпились на платформе, стояли у выхода из здания вокзала с табличками, на которых были написаны имена. Син Кыми и Чисан встали в очередь к пункту контроля билетов и документов, как вдруг услышали знакомый голос:

– Мама Чисана! Я тут, тут!

Тетя Магым в незнакомом наряде махала им рукой из толпы за контрольным пунктом. Син Кыми и Чисан показали билеты вокзальному служащему, документы – полицейскому и прошли в здание. Тетя Магым сначала обняла невестку, а потом наклонилась к племяннику и погладила его по голове:

– В дороге вы, наверное, устали и проголодались? Хансве еще не вышел?

С этими словами тетя Магым направилась к выходу высматривать Ильчхоля.

– Он предложил нам посидеть в зале ожидания. Сказал, что ему нужно полчаса на то, чтобы зайти в офис и отчитаться.

– А, конечно! Я же виделась с ним в прошлом месяце.

Син Кыми повернулась и окинула взглядом тетю Магым – на той был элегантный европейский наряд. Объемный жакет с плечами, подбитыми ватой, и узкая юбка по фигуре, поверх – незастегнутое демисезонное пальто из легкой ткани, и в дополнение ко всему – коричневая шляпка с декором. Тетя Магым, как будто почувствовав взгляд невестки, осмотрела себя сверху донизу и рассмеялась:

– Ну и как тебе мой наряд?

Син Кыми ответила:

– Вы стали «новой женщиной».

И тетя Магым сказала одетой в платье и полупальто Син Кыми:

– Ты ведь тоже одета по-европейски. Хансве велел?

– Что?

– Одеться по-европейски, когда поедешь в Синьцзин.

Они пошли в зал ожидания и, как предложил Ильчхоль, устроились в кафе возле выхода. Подошел официант, и тетя Магым по-японски заказала две чашки кофе и мороженое для Чисана.

– Да-да. Здесь тебя не обслужат, если не сделаешь заказ по-японски. На рынке можно говорить по-китайски, но в гостиницах, кафе и чайных – только по-японски, ничего не поделаешь.

– А что насчет корейского языка?

– Если в корейской одежде попробуешь на корейском языке окликнуть извозчика или таксиста, не подвезут – притворятся, что не услышали, или посоветуют топать пешком. Маньчжуры и ханьцы втихаря обзывают нас «рабами из павшей страны».

Син Кыми усмехнулась, прикрыв рот рукой:

– А мы и правда «рабы из павшей страны».

– Что есть, то есть. Японцы – граждане первого сорта, корейцы – второго, а маньчжуры, ханьцы и монголы – третьего.

– Они такие же рабы… – проронила Син Кыми и, вспомнив о девере, расплакалась.

– Почему ты плачешь? – спросила тетя Магым, и Син Кыми тихо ответила:

– Вдруг подумала об Ичхоле.

Тетя Магым с покрасневшими глазами достала платок и высморкалась.

– Чего теперь говорить о прошлом?! Бедный мальчик, я растила его с младенчества…

– Когда же наконец Япония падет и наша страна обретет независимость?!

– Тс-с-с, следи за своим языком! Кто-нибудь услышит.

– Говорят, Япония проигрывает и скоро потерпит крах.

Тетя Магым понизила голос и сказала невестке:

– Ты все знаешь. До сих пор видишь призраков?

– А вы, тетя?

– С тех пор как переехала сюда, Чуан-тэк не видела ни разу. Наверное, для нее очень далеко.

Ильчхоль, отчитавшись, переоделся в европейский костюм и пришел в кафе зала ожидания. Тетя Магым спешно направилась на привокзальную площадь. У вокзала стояли в ряд черные такси, а по другую сторону улицы – повозки, запряженные парами лошадей. Оглянувшись на семью Ильчхоля, тетя сказала:

– Тут гуляльные места, давайте возьмем повозку.

Впоследствии Син Кыми говорила, что в семье Ли все были очень головастыми, в первую очередь имея в виду тетю Магым. Тетя Магым не окончила даже начальную школу, но, переехав в Синьцзин, быстро научилась говорить попеременно то на японском, то на китайском. Ёндынпхо по сравнению с Синьцзином был всего лишь окраинной промышленной зоной, а тетя Магым – провинциалкой. В Синьцзине она читала стекавшиеся туда японские журналы и прочие печатные материалы, а кроме того, смотрела в располагавшихся на центральной улице театрах и кинотеатрах всевозможные «новые драмы» и американские, европейские, японские, китайские фильмы. Син Кыми говорила о тете Магым:

– Она окунулась в новую цивилизацию.

Муж тети, плотник Кан, стал полевым инженером строительной компании, которая из Японии через Корею добралась до Маньчжурии. Не имея специального образования, он построил сотни «длинных домов» [112], типовых домиков, трех-, четырехэтажных деревянных домов и приобрел опыт, какого не было даже у японских

– В человеческой жизни хорошие времена непременно сменяются плохими. Они благополучно жили, пока не пришло Освобождение и не оборвалось сообщение. Может быть, им было дано благополучно пожить, потому что впоследствии предстояло пережить беды?

По словам людей, вернувшихся из Маньчжурии, когда японская Квантунская армия потерпела поражение, маньчжуры отобрали не только у японцев, но и у корейцев имущество, загубили множество жизней, транспортное сообщение оборвалось. Син Кыми предполагала, что плотник Кан сразу погиб или с обоими его сыновьями случилась беда. А может быть, супруги выжили, но, ожидая старшего сына, работавшего в Фэнтяне, упустили возможность вернуться на родину.

Пак Сонок узнала новость от Чо Ёнчхуна около трех часов дня. Она отсидела полтора года в тюрьме и, когда вышла, обнаружила, что ее дедушка скончался, а бабушка ослабла и стала двигаться с большим трудом. В те времена продовольствие распределялось, предприятия, производившие прежде алкоголь и мучные изделия, не работали. Но жизнестойкая Пак Сонок не сломалась – она разобрала фасад их семейного магазинчика, ставшего частью рынка, соорудила прилавок и вот уже который год привозила из Инчхона на продажу сушеную рыбу и соленые морепродукты. Готовясь к вечернему наплыву покупателей, Пак Сонок достала из кадки сушеную рыбу, разложила, посыпала солью, потом отогнала мух и привесила к стрехе липкую ленту, как вдруг увидела, что кто-то бежит к ней по безлюдному пока переулку со стороны рыночного ряда. Приглядевшись, узнала Чо Ёнчхуна и почувствовала, как сердце уходит в пятки. Испугалась, что где-то полыхнуло и искры долетели до ее бывшей фабричной организации. Запыхавшийся Чо Ёнчхун, завидев стоявшую перед домом Сонок, перешел с бега на шаг. Она, не в силах спросить, что случилось, таращилась на него в ожидании. Когда их взгляды встретились, Чо Ёнчхун, закатив глаза, расхохотался:

– Посмотрите-ка на ее шокированный вид! А ведь и правда, мир перевернулся шокирующим образом.

Чо хохотал, тыча в Пак Сонок пальцем. Пак Сонок решила, что он сбрендил, и еще больше испугалась.

– Эй! Корея освобождена!

– Тсс! Давай зайдем внутрь.

Пак Сонок потянула Чо Ёнчхуна за собой, но он, продолжая хохотать, вырвался:

– Япония капитулировала! На всех предприятиях сообщили по радио. Люди бросили работу и разошлись по домам.

Люди, внезапно услышав чудесную новость об Освобождении Кореи, сначала не поверили своим ушам, они не смогли понять с трудом прорвавшуюся сквозь треск радиопомех тусклую речь японского императора Хирохито. Но, когда величаво прозвучал японский гимн и радиоведущий стал зачитывать сообщение трагическим голосом, догадались, что что-то произошло. А когда трансляция закончилась и японцы, пав на колени, принялись рыдать, сообразили, что это что-то удручающее для Японии и обнадеживающее для Кореи. Японский руководитель по-простому объяснил корейским мастерам и техникам:

– Война окончена. Объявляется выходной, расходитесь по домам.

Пошептавшись между собой, корейцы с запозданием поняли, что для них означает окончание войны и почему расстроились японцы. Логика подсказывала, что японцы, потерпевшие поражение в войне с силами Антифашистской коалиции, вернутся к себе в метрополию, а Корея обретет независимость. И тут кто-то, остановив станок, крикнул:

– Ура! Да здравствует независимая Корея!

Люди, стоявшие в растерянности, по одному-двое принялись кричать «Ура!» – завод наполнился гомоном. На улицу хлынули мужчины и женщины со всех окрестных предприятий. Крики «Ура!» катились волнами изблизи и издали, словно вопли болельщиков, чья команда выиграла матч. Чо Ёнчхун, услышав от нескольких подбежавших к нему членов организации одну и ту же новость, прошел по промышленным кварталам Янпхён-чона и Тансан-чона, собственными глазами увидел ликование рабочих и сам постепенно взбудоражился. Отправился к Пак Сонок, с которой они в качестве «оргов» преодолели многочисленные испытания. Пак Сонок сложила сушеную рыбу обратно в кадку и сказала Чо Ёнчхуну:

– Я должна кое к кому наведаться.

Чо Ёнчхун сообщил вышедшей из дома Сонок:

– Сегодня вечером мы соберемся на лесопилке, обязательно приходи. Мне предстоит много кого оббежать.

– Во сколько?

– Хорошо бы в шесть.

Пак Сонок покивала и двинулась быстрым шагом по новой дороге от рынка на северо-запад. Она пошла в поселок Сэнмаль к Син Кыми. Если бы Ли Пэнман, как прежде, работал в депо, а семья жила в городке железнодорожников, им быстро стали бы известны потрясшие мир новости. Син Кыми, которая вся вспотела, пока в жару готовила на жаровне обед для свекра, умылась. Села отдохнуть в тенек и стала обмахиваться веером. Пак Сонок без колебаний затарабанила в ворота дома:

– Кыми, сестра Кыми! Открывай!

Син Кыми, узнав голос Сонок, изумилась. Не откликнулась, а тихонько подошла к воротам и прижала руки к груди.

– Сестра, радостные новости!

Син Кыми приоткрыла ворота, и Пак Сонок, толкнув их, ворвалась во двор.

– Япония капитулировала! – крикнула Сонок, и Син Кыми уставилась на нее в недоумении:

– О чем ты говоришь?

– Японцы проиграли Коалиции и возвращаются к себе. Корея станет свободной!

Син Кыми онемела, не поверив, но, когда Сонок рассказала, что люди на предприятиях услышали сообщение по радио, бросили работу и заполонили улицы, с запозданием ударилась в слезы. Сидевший в мастерской Ли Пэнман вышел во двор, узнал новость и, накинув рубашку, выскочил за ворота. Вечером, когда уже схлынули волны чувств и эмоций, вернулся со смены Ли Ильчхоль и обрисовал ситуацию более конкретно.

Он не сказал родным, однако еще десять дней назад узнал о слухах, ходивших среди жителей Синьцзина. В Синьцзине было немало клерков и интеллигентов, слушавших не японское, а китайское, британское, советское, американское радио, жило множество народов, и туда периодически доходили достоверные новости. Еще в марте до Синьцзина дошла новость, что Япония терпит поражение в войне на Тихом океане и при ковровой бомбардировке Токио сотнями самолетов

16 августа из тюрьмы Содэмуна были выпущены политические преступники, и, приветствуя их, толпа народа в сопровождении оркестра прошла маршем мимо Сеульского вокзала и по улице Чонно. В тот же день речь императора Хирохито была переведена на корейский язык и распространилась по Сеулу, а чуть позже и по всей стране. Ее содержание было следующим:

«Нашим добрым и верным подданным.

После глубокого размышления об основных мировых тенденциях, а также условиях, сложившихся в настоящее время в нашей Империи, мы решили урегулировать существующую ситуацию с помощью чрезвычайных мер.

Мы приказали нашему правительству сообщить правительствам Соединенных Штатов, Великобритании, Китая и Советского Союза, что наша Империя принимает условия их Совместной декларации.

Борьба за общее процветание и счастье всех народов, а также за безопасность и благосостояние наших подданных является важной обязанностью, которая была завещана нам нашими императорскими предками и принимается нами близко к сердцу.

На самом деле, мы объявили войну Америке и Британии, искренне желая обеспечить самосохранение Японии и стабильность в Восточной Азии, и не помышляли ни о нарушении суверенитета других народов, ни о территориальной экспансии.

Но война длится уже около четырех лет. Несмотря на наши старания – доблестные действия армии и флота, усердие и добросовестность наших государственных служащих, а также самоотверженный труд нашего стомиллионного населения, – военная ситуация сложилась не в пользу Японии, к тому же все основные мировые тенденции обернулись против ее интересов.

Кроме того, противник применил новую ужасную бомбу невероятной разрушительной силы, погубив множество невинных жизней. Продолжение войны приведет не только к крушению и уничтожению японского народа, но также к гибели всей человеческой цивилизации.

Мы должны думать о том, как спасти миллионы наших подданных и искупить вину перед священными духами наших императорских предков. Вот почему мы приказали принять условия Совместной декларации победителей.

Нам остается лишь выразить глубокое сожаление нашим восточноазиатским союзникам, которые последовательно содействовали Империи в деле освобождения Восточной Азии.

Мысли об офицерах и солдатах, о всех павших на полях сражений и погибших на своих постах, о всех безвременно скончавшихся и об их скорбящих семьях терзают нас днем и ночью.

Состояние раненых и пострадавших от войны, всех потерявших свои дома и средства к существованию является предметом нашей серьезной обеспокоенности. Наш народ ждут страшные тяготы и лишения. Мы хорошо понимаем ваши сокровенные чувства, наши подданные. Однако время и судьба велят нам проторить для грядущих поколений путь к всеобщему миру, стерпя нестерпимое и вынеся невыносимое.

Имея возможность оберегать и поддерживатькокутай[113], мы всегда с вами, наши добрые и верные подданные, и полагаемся на вашу искренность и честность. Остерегайтесь любых эмоциональных всплесков, приводящих к ненужным осложнениям, а также братских раздоров и ссор, вызывающих смятение, способных ввести вас в заблуждение и заставить потерять уверенность в миропорядке.

Пусть весь наш народ из поколения в поколение живет как одна семья, твердо веря в незыблемость своей священной земли и осознавая, насколько долгий путь ему предстоит пройти под тяжким бременем ответственности.

Объедините все силы и посвятите себя созданию будущего. Развивайте нравственность, благородство духа и трудитесь с решимостью восславить Империю, идя в ногу с мировым прогрессом».

В публичном обращении императора Хирохито не было ни слова о сожалении по поводу захвата чужих территорий или о капитуляции. Зато содержались лукавые утверждения, будто Япония вынуждена была вступить в войну с Америкой и Британией ради обеспечения стабильности в Восточной Азии и не помышляла о нарушении суверенитета других народов или о территориальной экспансии. А еще невнятное заявление о готовности принять условия Потсдамской декларации лидеров Коалиции. Позже корейская интеллигенция вспоминала:

«Корея была свободной один день, 16 августа 1945 года».

15 августа 1945 года по радио передали в записи заявление об окончании войны в Восточной Азии, которое не было четким заявлением о капитуляции. Объективно Япония не объявила 15 августа о безоговорочной капитуляции. И не капитулировала до подписания на борту стоявшего в Токийском заливе линкора «Миссури» 2 сентября 1945 года Акта о капитуляции. Почему же Япония сопротивлялась с 15 августа до 2 сентября? Собиралась капитулировать перед США и ждала, пока на ее территории высадятся американские войска.

Официально считается, что разделение Корейского полуострова по тридцать восьмой параллели было в спешке произведено 11 августа американскими стратегами, чтобы воспрепятствовать продвижению на юг Советской армии, которая, вступив 9 августа в войну с Японией, дошла через Маньчжурию до Кореи. Однако не стоит считать, что Америка разделила Корейский полуостров спонтанно, а пребывавший в неведении Советский Союз просто с этим согласился, Америка заблаговременно определилась со своей стратегией. Американцы выделили в Корее три крупнейших порта, два из которых – Пусан и Инчхон – решили оставить за собой, прочертив разделительную линию к северу от Сеула. Рассудили, что лучше всего будет прочертить ее по тридцать восьмой параллели. Американский президент и госсекретарь еще в Потсдаме неофициально поставили вопрос о разделении Корейского полуострова.

В августе Ё Унхён и другие патриоты основали Комитет по подготовке к строительству государства, создали по всей стране сто сорок пять его отделений, а также отряды общественной безопасности, 6 сентября приняли основные законы Корейской Народной Республики и, избрав членов Народного комитета, сформировали правительство. На общем собрании решили создать Комитет по подготовке к встрече Временного правительства и Комитет по встрече американских войск.

Когда стало известно, что 8 сентября в Инчхоне высадятся американцы, члены Комитета по подготовке к строительству государства и отрядов общественной безопасности, виднейшие из которых боролись в колониальный период за независимость, привели с собой рабочих предприятий и порта, а также прочих граждан встречать оккупационные войска. Некий Квон – стоявший в начале

За день до высадки американских войск, 7 сентября, были выпущены и разбросаны над Сеулом с военных самолетов прокламации Макартура для корейского народа.

ПРОКЛАМАЦИЯ № 1

ГЕНЕРАЛА АРМИИ ДУГЛАСА МАКАРТУРА

Иокогама, 7 сентября 1945 г.

НАРОДУ КОРЕИ:

Как главнокомандующий вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим провозглашаю следующее:

По условиям Акта о капитуляции, подписанного по приказу и от имени императора Японии и правительства Японии, а также по приказу и от имени генерального штаба японской императорской армии, победоносные военные силы под моим командованием сегодня займут территорию Кореи к югу от 38 градуса северной широты.

Принимая во внимание длительное порабощение корейского народа и будучи уверенным, что в должное время Корея станет свободной и независимой, заверяю корейский народ, что цель оккупации – обеспечить соблюдение Акта о капитуляции, а также защитить ваши личные и религиозные права. Для осуществления этих целей требуются ваша активная помощь и повиновение.

На основании полномочий, данных мне как главнокомандующему вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим устанавливаю военный контроль над Кореей к югу от 38 градуса северной широты и ее жителями и объявляю следующие условия оккупации:

Статья I

Все полномочия правительства на территории Кореи к югу от 38 градуса северной широты в отношении ее народа в настоящее время будут осуществляться под моим руководством.

Статья II

До дальнейших распоряжений все государственные, общественные и почетные функционеры и служащие, а также должностные лица и служащие, работающие на платной или добровольной основе во всех коммунальных службах и в службах, связанных с социальным обеспечением и здравоохранением, и все другие лица, занятые в основных службах, будут продолжать выполнять свои обычные функции и обязанности, а также будут хранить и оберегать все записи и имущество.

Статья III

Все лица будут безотлагательно подчиняться всем моим распоряжениям и распоряжениям, отданным под моим руководством. Акты сопротивления оккупационным силам и любые действия, которые могут нарушить общественное спокойствие и безопасность, будут сурово наказываться.

Статья IV

Ваши права собственности будут уважаться. Вы будете заниматься своими обычными делами, если я не отдам иных распоряжений.

Статья V

Для всех целей в период военного контроля в качестве официального языка будет использоваться английский. В случае наличия любых неоднозначностей, а также различий в толкованиях или определениях между любым английским и корейским или японским текстом английский текст будет иметь преимущественную силу.

Статья VI

Дальнейшие прокламации, постановления, правила, уведомления, директивы и законодательные акты будут издаваться мной или под моим руководством и будут определять, что от вас требуется.

Подписано мной собственноручно в Иокогаме

сегодня, седьмого сентября 1945 года

Дуглас Макартур

Главнокомандующий, вооруженные силы Соединенных Штатов, Тихоокеанский регион

ПРОКЛАМАЦИЯ № 2

ПРЕСТУПЛЕНИЯ И ПРАВОНАРУШЕНИЯ

НАРОДУ КОРЕИ:

В целях обеспечения безопасности вооруженных сил под моим командованием и поддержания общественного спокойствия, порядка и безопасности на оккупированной территории, как главнокомандующий вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе, настоящим провозглашаю следующее:

ЛЮБОЕ ЛИЦО, КОТОРОЕ:

Нарушит положения Акта о капитуляции, а также любых прокламаций, распоряжений и директив, выпущенных под руководством главнокомандующего вооруженными силами Соединенных Штатов в Тихоокеанском регионе; совершит какие-либо действия, угрожающие порядку или жизни, безопасности или защищенности граждан, а также имущества Соединенных Штатов или их союзников; совершит какие-либо действия, рассчитанные на нарушение общественного спокойствия и порядка или препятствование отправлению правосудия; умышленно совершит какие-либо враждебные действия в отношении Союзных сил, будет по приговору Военного оккупационного суда подвергнуто смертной казни или другому наказанию, которое определит суд.

Подписано мной собственноручно в Иокогаме

сегодня, седьмого сентября 1945 года

Дуглас Макартур

Генерал Армии Соединенных Штатов, главнокомандующий, вооруженные силы Соединенных Штатов, Тихоокеанский регион

В три часа сорок пять минут пополудни 9 сентября 1945 года победившая Америка и проигравшая Япония, противостоя общему врагу – Советскому Союзу – и намереваясь воспрепятствовать обретению единым Корейским полуостровом независимости, подписали соглашение о передаче колониальной власти от японского генерал-губернатора к командующему американскими оккупационными войсками. Это была не капитуляция, а именно передача власти. Под соглашением поставили рядышком свои подписи генерал-губернатор и командующий американскими оккупационными войсками в Южной Корее. После этого в четыре часа тридцать пять минут они приняли участие в церемонии замены флага на здании Генерал-губернаторства. Никаких корейцев там и близко не было.

Простые жители Кёнсона поняли истинное значение Освобождения 16 августа, на следующий день после радиообращения японского императора. 9 сентября в столице прошла церемония замены солнечного флага на звездно-полосатый, но в регионах солнечные флаги продолжали висеть до середины октября. 14 сентября командующий американскими оккупационными войсками Джон Ходж просто уволил, вместо того чтобы предать суду, чиновников Японского генерал-губернаторства, включая самого генерал-губернатора, а 17 октября уволил японских чиновников и во всех других регионах Южной Кореи. Еще 19 сентября генерал-губернатор и чиновники, передавшие власть, вернулись в Японию на военных самолетах, предоставленных американцами.

Вечером в день Освобождения на лесопилке, которая располагалась через перекресток от рынка Ёндынпхо, собралось более двадцати рабочих и работниц, включая Чо Ёнчхуна и Пак Сонок. Они рассказали друг другу, что знали о ситуациях на предприятиях, обсудили создание Комитета по подготовке к строительству государства и отрядов общественной безопасности. Не прошло и недели, как в Ёндынпхо было сформировано отделение Комитета, и практически в то же время свои отделения появились в Сувоне, Инчхоне и других местах провинции Кёнги. Это стало возможным благодаря тому, что с колониальных времен выстраивались общенациональные связи и закладывалась организационная база рабоче-крестьянского движения. Менее чем за три недели после заявления Японии об окончании войны Комитет по подготовке к строительству государства в более чем ста сорока местах создал свои отделения, а при них – отряды общественной безопасности. С опорой на эти структуры было провозглашено создание Корейской Народной Республики.

Ли Ильчхоль, который прежде был машинистом скорого поезда «Хикари», теперь не мог ездить на материк. Предприятия в большинстве своем прекратили производство, и рабочие, создав комитеты самоуправления, начали принимать дела у японцев. Японские граждане, за исключением чиновников Генерал-губернаторства и полицейских, спешили покинуть Корею, отписывали права на предприятия,

В августе того года Ильчхоль в связи с делами брата дважды встретился с бывшими членами «Кёнсонкома». Сначала к нему наведались Чо Ёнчхун и Пак Сонок. Чо Ёнчхун сказал, что они в Ёндынпхо создали из рабочих – товарищей скончавшегося в тюрьме Ичхоля – отряд общественной безопасности.

– Мы должны поймать Ямаситу-Чхве Тарёна – япошку до мозга костей, который пил кровь корейцев и дослужился до помощника главного инспектора. Мы должны отплатить врагу товарища Ичхоля.

– Вы же сами прекрасно знаете, что он живет в поселке Морэнмаль.

Пак Сонок ответила Ильчхолю:

– Мы только что заняли полицейский участок. Не только японские начальники, но и корейские полицаи да помощники разбежались. Мы отправились домой к Чхве Тарёну, но не застали там даже его жены с детьми.

– Я считаю, наша первоочередная задача – создание независимого правительства, которое смогло бы судить и по закону наказать японских приспешников.

Так или иначе, до середины октября о Чхве Тарёне не было никаких новостей. В конце августа Ли Ильчхоля навестил Ким Кынсик из Инчхона. В поселок Сэнмаль его привела все та же Пак Сонок. Ким Кынсик провел в тюрьме больше четырех лет и вышел живым только благодаря Освобождению. Ким Кынсик был убежден, что Ильчхоль, хотя и занимал более умеренную позицию, чем его младший брат, мог бы проявить себя не просто как «помощник борцам революции», а как настоящий активист. Ким Кынсик, отвечавший за воссоздание коммунистической парии в Сеуле и Инчхоне, возлагал на Ильчхоля надежды.

– Я пришел к вам посоветоваться, ведь из всех отраслевых профсоюзов профсоюз железнодорожников должен играть самую важную роль. Вы сейчас работаете машинистом?

– Когда я, получив распределение, начал работать машинистом, только двадцать процентов машинистов были корейцами. А к концу войны корейцы составляли уже шестьдесят процентов всех железнодорожников. И примерно половину от общего числа машинистов. Сейчас японские машинисты и станционные служащие оставили работу, и многие линии простаивают. Даже по основным линиям, таким как Кёнсон – Пусан, Тэджон – Мокпхо, Кёнсон – Синыйджу, Кёнсон – Вонсан, поезда ходят по разу в несколько дней. Движение по второстепенным региональным линиям почти прекратилось. Я посменно водил поезда по линиям Кёнсон – Синыйджу и Аньдун – Синьцзин, но теперь путь на материк перекрыт. Будучи южанином, я могу вести поезд только до Кэсона. Потому что Север – зона контроля советских войск.

Ким Кынсик осторожно предложил:

– Кто угодно может быть машинистом, путеремонтником или вокзальным служащим. Основная проблема сейчас в активистах, способных выполнять руководящие функции. Вот бы вы присоединились к профсоюзу Управления железных дорог в Ёнсане. А что скажете насчет железнодорожного депо Ёндынпхо?

Ли Ильчхоль на некоторое время погрузился в размышления, а потом ответил:

– Руководители Управления были по большей части японцами и никогда не доверяли важные обязанности корейцам. А к машинистам вообще относились как к чужакам. Ценили нас, конечно, но воспринимали всего лишь как технических работников. В Ёнсан для формирования профсоюза должен отправиться опытный активист.

Ким Кынсик усмехнулся:

– А почему бы вам, товарищ Ли Ильчхоль, не стать этим самым активистом?

– Я бы лучше остался работать здесь, в депо. Я в этом месте родился и вырос, а кроме того, мой отец всю жизнь проработал в депо. Я знаю чуть ли не всех жителей Ёндынпхо. И хотел бы заняться профсоюзной работой именно здесь.

Ким Кынсик радостно улыбнулся:

– Это именно то, о чем я собирался попросить вас, товарищ Ли! Возглавить отраслевой профсоюз в Ёндынпхо.

Син Кыми помнила, как быстро после Освобождения изменился ее муж. Внешне остался сдержанным и учтивым, однако ожесточился против врагов. Она почувствовала, что он отстранился от семейных дел. Возможно, смерть младшего брата гвоздем засела в его груди. Однажды Ильчхоль, вернувшись домой в подпитии, разоткровенничался с женой. Обвинил себя в том, что был добропорядочным гражданином Империи, японской марионеткой, послушно исполнял свои обязанности на железной дороге, успокаивал себя тем, что по мелочи помогал брату в антияпонской деятельности. Он твердо решил в освобожденной стране не жить по-прежнему. Надумал встать на сторону людей, строивших мир, о котором мечтал его младший брат.

16 августа работники Группы воссоздания партии расклеили по Сеулу плакаты: «Пак Хонён, великий лидер корейских трудовых масс, скорее возглавь нас!» Пак Хонён, который под именем Ким Сонсама работал в Кванджу ассенизатором, рабочим кирпичного завода, поденщиком, 19 августа приехал в столицу. Он немедленно дал членам организации указание примкнуть к Комитету по подготовке к строительству государства, вступить в отряды общественной безопасности, провозгласил Народную Республику, а после того, как была учреждена Американская военная администрация, объявил 11 сентября о формировании Комитета по подготовке к воссозданию корейской коммунистической партии, переориентации всекорейской организации на Народный комитет. Предложил, чтобы основу организации составили рабоче-крестьянские массы, которые внутри страны, на местах, боролись до последнего.

Ильчхоль получил распределение от центрального офиса Управления железных дорог в Ёнсане и устроился инженером в депо. В депо, где остались только корейцы, почти все рабочие, техники и руководители среднего звена знали его отца Ли Пэнмана, проработавшего там десятки лет, знали и о том, что его младший брат Ичхоль боролся с японцами и умер в тюрьме. По всей стране быстро сформировались отраслевые профсоюзы, авангард которых составили самые сплоченные: профсоюзы металлургов, железнодорожников, издателей. Ли Ильчхоль был избран председателем профсоюза депо Ёндынпхо. Он обладал уникальным для корейца опытом вождения скорого поезда между Кореей и материком и поэтому сразу привлек внимание членов профсоюза. Стал в Ёндынпхо председателем отделения Комитета по подготовке к Всекорейскому совещанию профсоюзов.

За два дня, 5 и 6 ноября, пока в хмуром мрачном небе, нависшем над горой Намсан, клубились серые облака, в Центральном театре представители двухсот тысяч членов шестнадцати отраслевых профсоюзов учредили Всекорейское совещание профсоюзов. Приняли в первоочередном порядке четыре документа: благодарственное обращение к патриоту и лидеру корейского рабочего класса товарищу Пак Хонёну, благодарственное обращение к трудящимся Антифашистской коалиции, резолюцию об истреблении фракции смутьяна Ли Ёна, резолюцию об абсолютной поддержке линии товарища Пак Хонёна.

Раньше, вечером того дня, когда вышло радиообращение японского императора, Ямасита-Чхве Тарён вернулся домой, отослал жену на некоторое время к ее родителям в Анян и, собрав самое необходимое, оставил дом. Он понимал, что рассчитывать на японских начальников и коллег было нечего. Чхве Тарён направился к вокзалу Ёндынпхо в японский квартал и позвонил главному инспектору Мацуде:

– Это Ямасита.

– Вы где?

– Неподалеку от вашего дома.

Мацуда говорил не так, как обычно.

– Что? Почему не пришли ко мне домой? Давайте встретимся.

Ямасита-Чхве Тарён, подойдя к прихожей дома, в котором прежде уже бывал несколько раз, постучался, и Мацуда, в хаори [114], открыл дверь. Они уселись в гостиной друг напротив друга, и жена

– Мы поставили пиво в воду из колонки, а оно толком не охладилось. В последнее время ни льда, ни всего прочего не достать.

Ямасита-Чхве Тарён осторожно спросил:

– А что сегодня сказал Его Величество Император?

– Что сказал? Что Япония соглашается с решением Коалиции и заканчивает войну.

– Значит, все японцы вернутся к себе?

– Конечно. Отныне полицейские силы Кореи должны будут развивать такие люди, как вы.

Чхве Тарён предположил:

– Если Корея станет независимой, таких людей, как я, наверное, накажут.

Мацуда, тихо усмехнувшись, сказал:

– А может, и нет. Мы проиграли, но Корея не выиграла. Когда сюда придут американцы, они целиком позаимствуют нашу систему поддержания общественного спокойствия. – И, подняв палец вверх, продолжил: – Туда ведь зайдут советские коммунисты. А сюда – американские капиталисты. Американским войскам понадобятся такие способные люди, как вы. Вы хорошо поработали на нас, и они, очевидно, будут искать людей, которые хорошо поработают на них. А вы, ко всему прочему, поднаторели в ловле коммунистов.

Чхве Тарёна молнией шарахнуло осознание. Мацуда добавил:

– Это касается не только вас, Ямасита-сан. Сегодня после обеда я заметил, что корейские полицейские и помощники потихоньку разбежались. Нас тоже, скорее всего, распустят, но не больше чем на десять дней. Когда придут американцы, порядок восстановится.

– Раз так, возьму впервые за долгое время отпуск. Увидимся, когда придут американские оккупационные войска.

– Да, выходите тогда на работу в участок. И носите с собой оружие.

Осознав кое-что важное, Чхве Тарён приободрился и по линии Кёнсон – Пусан отправился на обычном поезде в Анян, в дом родителей жены.

Молодые люди из студенческих отрядов и отрядов общественной безопасности занимали столичные полицейские участки и устраивали стычки с японской полицией. За прошлые обиды избивали и даже убивали корейских полицейских – такие случаи происходили десятками, но вскоре сошли на нет. В то же время в Северной Корее, находившейся под оккупацией советских войск, японских гражданских и военных полицейских, прокуроров и судей на основании старых записей и свидетельств корейских пострадавших привлекли к суду и наказали по закону. Поэтому многие полицейские и чиновники корейского происхождения сбежали на юг. Как и предполагалось, в начале сентября во всех полицейских участках обстановка стала гораздо менее тревожной. Японские войска принялись патрулировать центр Сеула, японские полицейские начальники передали свои полномочия корейским начальникам.

Чхве Тарён безвылазно сидел в доме родителей жены в Аняне. Внешне он казался невозмутимым, но внутри чувствовал беспокойство и замешательство. Чхве Тарён понимал, что полицейский ранг помощника главного инспектора, которым он обладал, был редкостью для корейцев, занимавших в Империи самые разные позиции. Когда американские войска высадились в Инчхоне, Чхве Тарён осторожно вышел на работу в полицейский участок Ёндынпхо. Согласно прокламации, все должны были вернуться на рабочие места и продолжить исполнять свои обычные обязанности. И, конечно, полицейские вернулись к обязанностям раньше других. Мацуда, как только Чхве Тарён появился в участке, помахал ему: «Эй!» А когда тот подошел ближе, сказал:

– Я ждал, когда вы выйдете на работу. Всех нас, японских полицейских, уволили. Начальником участка будет назначен кореец. Вас распределили в участок Ёнсана.

Мацуда протянул Чхве Тарёну официальную бумагу:

– Вы вросли сюда корнями, но у вас везде, наверное, много знакомых. Похоже, Полицейское управление Американской военной администрации учло это.

Американская военная администрация назначила начальников десяти участков в столице и двадцати одного участка в провинции Кёнги – все они являлись бывшими полицейскими или чиновниками Японской империи. Чхве Тарён, получив распределение, пришел в участок Ёнсана. Новый корейский начальник участка, который прежде был суперинтендантом японской полиции, официально сдал экзамен и получил руководящую должность. В общем, на высокое положение мог претендовать только тот, кто переловил и пересажал достаточно борцов за независимость. Начальник просмотрел резюме Чхве Тарёна и кивнул:

– Твой непосредственный руководитель Мацуда был моим коллегой. В сложившейся ситуации нам очень нужны такие способные специалисты, как ты. Я повышу тебя до старшего инспектора и поручу тебе следственный отдел.

– Жизни не пощажу ради блага страны!

Начальник усмехнулся:

– Мы теперь полицейские другой страны.

Так Чхве Тарён, который был помощником главного инспектора, переименованным в инспектора, и мог бы исполнять обязанности заместителя начальника отдела, сразу стал в ранге старшего инспектора начальником следственного отдела. Этот следственный отдел был переименованным несколько месяцев назад жандармским отделом. Всего через месяц после Освобождения, в середине сентября Военная администрация провела для кандидатов в полицейские экзамен в бывшей японской полицейской академии. Нужно было не письменно ответить на вопросы, а пройти собеседование. Чхве Тарён, собрав слухи, связался со своими бывшими подчиненными – одним сыщиком-корейцем и двумя помощниками из шпионской группы – и предложил пройти экзамен. Сам провел с ними собеседования. Уездные секретари, тюремные надзиратели, а также клерки и посыльные имперских учреждений и всякие прочие людишки, питавшиеся подачками японской администрации, сдали экзамены без проблем. Кандидатов просили написать свои имена, и тех, кто писал неразборчиво, проверяли на грамотность. Из числа начальников участков, в спешке назначенных Военной администрацией, вскоре исключили людей, которые прежде были чиновниками, а не полицейскими, и еще людей, которые имели иные политические взгляды, – таким образом, в столице разом восемь полицейских участков остались без начальников. Начальника участка Ёнсана перевели на другую административную должность, и Чхве Тарён, который на момент Освобождения был помощником главного инспектора, сделался начальником участка, перепрыгнув через ранг. Все благодаря руководителям Полицейского управления, обратившим внимание на его резюме. В середине января 1946 года, всего через пять месяцев после Освобождения, помощник главного инспектора, руководитель отделения жандармского отдела Чхве Тарён стал старшим суперинтендантом, начальником полицейского участка Ёнсана. И взял себе новое имя – Чхве Ён.

А Ли Ильчхоль развивал в Ёндынпхо отраслевые профсоюзы, ориентируясь на железнодорожное депо, электрозавод «Кёнсон», текстильную фабрику «Чосон». Они планировали до конца года созвать Всекорейское совещание отраслевых профсоюзов. Но тут Американская военная администрация объявила о непризнании Корейской Народной Республики, и возвратившийся Ли Сынман отказался возглавить ее. Таким образом, руководимый Пак Хонёном Единый народный фронт Корейской коммунистической партии распался. Они горели одним желанием – построить новую родину, но те годы обернулись еще более мрачными и тоскливыми, чем последние годы колониальной эпохи. Восемьдесят процентов производственных мощностей, капитала, технологий и рабочей силы принадлежало японцам, и Япония, потерпев поражение, забрала капитал и инженеров, поэтому большинство предприятий остановилось. Кроме того, страна разделилась на промышленный Север и аграрный Юг, и снабжение Юга промышленной продукцией, в том числе электроэнергией, химикатами, удобрениями, прекратилось. С 15 августа до начала зимы 1945 года оптовые цены

– Следует сказать, что мы не конфликтуем с руководством, а скорее обращаемся к нему с мольбой. Поверив пустым обещаниям про два с половиной ярда бязи и сто вон в день, я с декабря ходил на фабрику, где давали рис пополам с гаоляном, и к марту получил всего двадцать ярдов бязи – как же мне жить?

Син Кыми помнила, как в смутном сне получила от Чуан-тэк рис, но не помнила, как принесла наполненный рисом мешок домой. В те дни, когда вся семья наконец стала есть досыта, произошло чудо. На заводе «Марубоси», располагавшемся возле железнодорожных путей, случился пожар. Среди ночи Син Кыми почувствовала, что ее кто-то трясет.

– Вставай быстрее, тебе нужно кормить семью!

Конечно, это была Чуан-тэк, Син Кыми сразу узнала ее по слишком высокой и плечистой для женщины фигуре.

– Что? Куда бежать?

Син Кыми спросонья села на постели, но Чуан-тэк подняла ее за подмышки.

– Все сейчас бегут к заводу «Марубоси».

Как только ошарашенная Син Кыми выскочила во двор, Чуан-тэк дала ей два мешка для риса.

– Наполни их доверху!

Выбежав на улицу, Син Кыми заметила повсюду белесые силуэты людей, а вдалеке на юго-востоке – пламя пожара. Со стороны Сэнмаля было хорошо видно, что пожар полыхает возле вокзала Ёндынпхо. В темноте бежали, окликая своих близких, люди, и среди них мелькали серые тени жертв этих невыносимых времен. Чуан-тэк была одним из серых призраков. К тому моменту, когда Син Кыми добралась до рыночного перекрестка, людей уже набежали сотни. Она обогнула здание вокзала, пересекла ряды железнодорожных путей и увидела, как люди вваливались в распахнутые главные ворота завода «Марубоси». Люди рвались к открытым воротам заводских складов. Пожар был в главном здании, отвратительно пахло горевшими маслами и механизмами. Завод «Марубоси», где раньше варили сакэ и пиво, в последнее время не работал, но его склады оставались до потолка заполнены мешками с крупой и мукой. В темноте Син Кыми взвалила себе на спину два мешка с мукой и выбралась наружу. Снова забежала внутрь, наполнила принесенные из дома мешки чем-то, на ощупь похожим на рис, не сумев поднять, выволокла из склада по земле. Доставить мешки в Сэнмаль было почти нереальной задачей. Подтаскивая мешки по очереди, Син Кыми кое-как перебралась через пути и оказалась на привокзальной площади. Ее муж несколько дней не появлялся дома, и она пожалела, что не разбудила и не взяла с собой Ли Пэнмана или Чисана, который уже учился в средней школе. И тут из темноты появилась куда-то запропавшая Чуан-тэк, схватила, взгромоздила на спину два мешка с мукой и решительно зашагала вперед. Син Кыми взвалила по мешку с крупой на каждое плечо и поспешила за призраком свекрови. Добравшись наконец до дома, вся вспотевшая Син Кыми затащила поклажу на кухню и позвала сына:

– Чисан, Чисан! Быстрее иди сюда!

Чисан проснулся и выскочил на террасу, а за ним вышел во двор спавший в той же комнате растрепанный Ли Пэнман.

– Чего расшумелась среди ночи?

– Отец, не будем терять время! Горит завод «Марубоси», люди сбежались туда за зерном. И нам нужно поспешить на завод.

Син Кыми дала Чисану кадку, а себе достала и накинула на плечи покрывало. Выходя из дома, торопливо сказала свекру:

– Отец, велосипед! Берите велосипед.

Они спешили к рыночному перекрестку, а им навстречу, заставляя нервничать, двигались люди с мешками на плечах, с чиге за спиной, а особо везучие – с тележками, нагруженными мешками с мукой. Они обогнули здание вокзала, пересекли железнодорожные пути и обнаружили, что люди заполонили улицу. Людской поток занес их на завод – двери всех складов были распахнуты, а горы муки и кучи зерна существенно уменьшились. Вдруг зазвучали выстрелы, из тьмы появились грузовики с включенными фарами. Пришлось хватать, что попалось под руки: Ли Пэнману кинули на багажник велосипеда мешки с мукой; Син Кыми водрузила себе на голову кадку и покрывало, наполненные крупой; Чисан взвалил на спину два мешка риса. Из грузовиков выскочили полицейские, а также американские солдаты, и, стреляя в воздух, ринулись к складам. Син Кыми, Ли Пэнман и Чисан едва успели выбраться за ворота завода. Пересекли пути, перед вокзалом перешли дорогу и нырнули в переулок. Доступ на завод, очевидно, был закрыт. Они осознали, как им повезло. Вернувшись домой, выяснили, что разжились четырьмя мешками риса и пятью мешками муки. Впоследствии оказалось, что им достался не цельный рис, а безвкусная сечка, которая все-таки годилась для приготовления вполне съедобной каши с овощами. Из муки можно было делать клецки или тонкую лапшу. В общем, весной того года везучая семья Ли Пэнмана не голодала.

Ли Ильчхоль стал членом Центрального комитета Всекорейского совещания профсоюзов, заместителем руководителя отделения отраслевого профсоюза в Ёндынпхо, а руководителем стал друг его младшего брата Ан Тэгиль. В руководство Всекорейского совещания профсоюзов в Сеуле вошли бывшие члены Группы воссоздания партии и «Кёнсонкома». Ведь именно они со второй половины 30-х годов последовательно боролись против японцев. За шесть месяцев, минувших после Освобождения, народ создал по всей стране народные комитеты, создал Всекорейское совещание профсоюзов и Всекорейский союз крестьянских объединений, получив недолгий опыт построения в соответствии со своими надеждами демократического общества и независимого государства. Скорое крушение этих надежд из-за американской оккупации преподало корейскому народу урок по истории и законам общественного развития. Со временем народ стал испытывать все большее давление, притеснение со стороны прояпонских сил, захвативших политическую власть при поддержке американской администрации, но не испугался. Правые политики сначала не проявляли интереса к созданию рабоче-крестьянских организаций и осознали значимость таких организаций, только когда из-за проблемы с резолюцией Московской конференции [116] возник конфликт между сторонниками и противниками опеки. Спешно основали молодежное объединение под названием Всекорейский молодежный союз по скорейшему достижению независимости Кореи, понабрали беглецов с Севера и безработных в такие правые молодежные объединения, как Северо-западная молодежная лига. Руководствуясь правой антикоммунистической логикой, стали создавать марионеточные рабочие организации с целью разрушения рабочего движения, направляемого Всекорейским совещанием профсоюзов. Подобные будто бы рабочие организации формировались не ради рабочих. По мере того как агрессивные правые молодежные объединения разрушали профсоюзы, подчиненные Всекорейскому совещанию, правые политики, расширяя влияние, заменяли их

Была середина апреля 1946 года. В актовом зале Управления железных дорог собрались члены Центральных комитетов действовавших в Ёндынпхо отделений отраслевых профсоюзов железнодорожников, текстильщиков, электроработников, печатников, металлургов, и не только. Они готовились к первому после Освобождения празднованию Первомая. В собрании принимало участие более двухсот человек, и все они были не простыми рабочими, а мастерами, техниками, деятелями профсоюзов. Кто-то с трибуны зачитывал письменное обращение к лидерам сформированного в феврале Временного народного комитета Северной Кореи Ким Ир Сену и Ким Тубону и лидерам южнокорейского левого Демократического национального фронта Ё Унхёну, Хо Хону, Пак Хонёну. В те же дни южнокорейский правый лагерь учредил Национальное собрание по скорейшему достижению независимости Кореи и избрал Ли Сынмана его председателем, а Ким Гу – заместителем председателя. Когда обращение было зачитано до конца и слушатели дружно зааплодировали, вдруг раздался грохот, и в зал через переднюю и заднюю двери ворвались молодые люди. Они расколотили стекла на дверях. На головах у них были белые повязки, в руках – дубинки, кирки и палки, а то и острые серпы. Молодых людей, снесших двери, возглавляли некий Хон и некий Ким. Ли Ильчхоль узнал Хона в лицо. Тот когда-то заявил, что в колониальный период занимался профсоюзной деятельностью в Вонсане и ёнсанским Управлением железных дорог был направлен в депо Ёндынпхо отвечать за трудовые ресурсы. Первым делом он нанял нескольких молодых людей и сформировал свою компашку. Опытные представители Всекорейского совещания профсоюзов больше не должны были заботиться о собственной безопасности, как в колониальный период, и проводили в бригадах дискуссии, распространяли литературу, по выходным устраивали для сплочения людей мероприятия на открытом воздухе. А эти не состояли в профсоюзе и видели, только лишь как люди работали на предприятии. Но, получая поддержку от руководства Управления, все-таки собрали вокруг себя с десяток приспешников. Так, на предприятии возникла рабочая организация, противодействовавшая Всекорейскому совещанию. Хон, стоявший впереди, выкрикнул на хамгёнском диалекте:

– Сучары! С чьего позволения вы заграбастали День труда?! Завод вам, что ли, принадлежит, красные ублюдки?

– Ведите себя потише, тут идет собрание. Не члены профсоюза должны покинуть зал.

– А ну расходитесь! Это собрание незаконно. – Хон покрутил в воздухе рукой. – Разгоните их!

Молодые люди бросились в зал, размахивая дубинами и палками, и принялись бить, лупить, колотить всех подряд. Рабочие – которых сбили с ног или, не дав встать с мест, отлупили по плечам и загривкам, поколотили по головам – подскочили и, схватив стулья, стали сопротивляться. А Ильчхоль и другие товарищи, которым исполком велел спасаться, выпрыгнули из окна на клумбу и были таковы. Позже выяснилось, что в тот день такое случилось не только в Ёндынпхо, но и на собраниях в других районах. Конечно, кое-где налетчиков возглавляли рабочие с примелькавшимися лицами, но в большинстве случаев банды состояли из незнакомых чужих людей. Налетчики были одеты по-разному. Одни – в перекрашенную американскую военную форму, другие – в студенческую форму, третьи – в какие-то бандитские европейские костюмы. Они получали указания от людей постарше, в полицейских или военных куртках.

1 Мая, в международный День труда, Всекорейский рабочий союз провел мероприятие на легкоатлетическом стадионе Сеульского спортивного комплекса, а Всекорейское совещание профсоюзов – на бейсбольном стадионе того же комплекса. На легкоатлетическом стадионе собралось около трех тысяч человек, а на бейсбольном – больше пятидесяти тысяч. Разница между мероприятиями правых и левых была не только в численности участников. В резолюции Всекорейского рабочего союза утверждалось: «Сейчас не время для пролетарской революции, время заниматься решением проблем нации, а не классовой борьбой», ведь этот союз, очевидно, не был рабочим. В поздравительном обращении говорилось: «Ради строительства государства рабочие должны трудиться больше восьми часов в день», а еще: «Рабочие должны вместо восьми часов в день трудиться шестнадцать часов, а при необходимости и двадцать четыре часа». Поддерживавшие правых корейские работники отдела трудовых ресурсов американской администрации были теми самыми работниками, которые в колониальный период в Министерстве труда Генерал-губернаторства занимались привлечением людей к трудовой повинности. С самого начала рабочее движение, затеянное американской администрацией и консерваторами, отвечало принципу «сотрудничества между рабочими и руководителями», в платформе движения упоминалось «установление дружеских отношений между рабочими и руководителями», а его единственной политической целью была борьба с коммунизмом и низвержение Всекорейского совещания профсоюзов. После 1 Мая правые молодежные объединения принялись разрушать профсоюзы, нападать на отдельных активистов рабочего движения, и Всекорейское совещание сформировало систему самообороны. Ли Ильчхоль разместил в офисе нескольких молодых рабочих, на улицу стал выходить в сопровождении двух охранников. Ближе к лету американская администрация обвинила коммунистов в печати фальшивых купюр в типографии «Чосон чонпханса», намереваясь свалить на коммунистическую партию вину за злостную инфляцию. В то же время Ли Сынман в Чоныпе призвал создать на Юге отдельное правительство. На Севере была учреждена Трудовая партия Северной Кореи, председателем ее Центрального комитета стал Ким Тубон, а заместителем председателя – Ким Ир Сен. Американская администрация спустила приказ об аресте Пак Хонёна и других руководителей Корейской коммунистической партии, после чего южнокорейские социалистические организации ушли в подполье. Несколько легендарных социалистов, антияпонских активистов были арестованы. Осенью развернулась всеобщая забастовка под эгидой Всекорейского совещания, а потом вспыхнуло народное восстание [117] и под кровавым гнетом была учреждена Трудовая партия Южной Кореи, председателем которой был избран Хо Хон, а заместителем председателя – Пак Хонён.

Ли Ильчхоль, в качестве представлявшего депо Ёндынпхо члена Центрального комитета, сидел в Доме Всекорейского совещания профсоюзов, где принималось решение о всеобщей забастовке. Начальник полицейского участка Ёнсана Ямасита-Чхве Тарён отправил к зданию не только сыщиков, но и полицейских в форме. Утром он по телефону получил распоряжение от Полицейского управления Военной администрации, но перед операцией запросил подтверждение. Предполагалось, что первыми в атаку бросятся члены правых молодежных объединений и члены Всекорейского рабочего союза. А полицейские силы окружат здание и после потасовки арестуют профсоюзных лидеров. С конца прошлого года Чхве Тарён читал подробные отчеты о деятельности Ли Ильчхоля в Ёндынпхо. После первомайских событий он даже навестил Ильчхоля. В то время начались аресты левых лидеров и политиков, тайные расследования в отношении массовых общественных организаций. Чхве Тарён не мог знать, как будут развиваться дела в стране, и очень интересовался слухами о Ильчхоле – брате Ичхоля, которого он арестовал и посадил в тюрьму, – и его окружении. Он послал к Ильчхолю в располагавшийся в Тансан-чоне офис Совещания профсоюзов сыщика следственного отдела. Этот сыщик

– Я хотел бы встретиться с заместителем руководителя отделения Ли Ильчхолем, – сказал сыщик, и молодой парень окинул его взглядом:

– Кто вы? Зачем пришли?

Сыщик усмехнулся и вытащил удостоверение:

– Пришел обсудить кое-что.

Парень, посмотрев наверх, позвал второго парня, тот спустился. Они пошептались между собой. Второй парень поднялся обратно и через некоторое время, высунув голову, крикнул вниз:

– Разрешил пропустить!

Сыщик прошел в офис, и Ильчхоль, который сидел там с несколькими товарищами, спросил:

– Зачем пожаловали?

Товарищи Ильчхоля злобно уставились на посетителя.

– Вы же знаете Чхве Тарёна?

– Имеете в виду Ямаситу? Где он теперь и что делает?

Ильчхоль наклонился вперед, словно готовясь к прыжку, но сыщик был в курсе ситуации и не особо удивился.

– Он сейчас начальник полицейского участка. Я пришел передать вам его слова.

– Неужели этому мерзавцу есть что сказать?! – повышенным тоном спросил Чо Ёнчхун.

Сыщик, не переставая улыбаться, спокойно продолжил:

– Что было, то прошло. Чхве Тарён утверждает, что господин Ли был его близким другом, и предлагает встретиться.

– Если сообщите, где он, мы придем за ним! – бросил Чо Ёнчхун, а Ли Ильчхоль протянул сыщику клочок бумаги, на котором что-то написал:

– Передайте ему. Я тут указал место и время встречи.

Как только сыщик взял клочок бумаги и исчез, Чо Ёнчхун заявил:

– Это не личное дело. Ямасита – предатель, которого следует наказать.

Ли Ильчхоль вздохнул и встал.

– Мы должны сформировать правительство и наказать его по закону. Но нынешнее Полицейское управление Военной администрации ничем не отличается от генерал-губернаторского. Оно располагает властью и отвечает за общественное спокойствие. Я хочу встретиться с Чхве Тарёном лишь для того, чтобы узнать настрой той стороны.

– Лучше посоветуйтесь с руководителем!

– Разумеется.

В Ёндынпхо отделением Всекорейского совещания профсоюзов руководил Ан Тэгиль, сидевший, как и Ли Ичхоль, в тюрьме, но выживший. Он был одним из лидеров Корейской коммунистической партии, находился в розыске и не мог появляться на официальных встречах. Ли Ильчхоль вечером встретился с ним отдельно. Мать Ан Тэгиля держала на прежнем месте забегаловку, а сам он скрывался на втором этаже литейной в окрестностях Саок-чона, где располагалось множество мелких предприятий. Ильчхоль изложил предложение Чхве Тарёна, и Ан Тэгиль не смог сдержать гнева:

– Если мы не покараем этого гада, души наших погибших товарищей не упокоятся!

И Ли Ильчхоль отчетливо ощутил, что Ан Тэгиль и Чо Ёнчхун гораздо сильнее пострадали от Чхве Тарёна, чем он сам, будучи лишь братом погибшего в тюрьме Ичхоля. Ан Тэгиль сказал:

– Военная администрация лишила нас партийных помещений, спустила приказ арестовать всех лидеров, включая товарища Пак Хонёна. Думает, наверное, что получила шанс раздавить нас. Мы должны пойти в генеральное наступление.

– Как бы то ни было, давайте примем решение после того, как я встречусь с Чхве Тарёном.

– Мы должны создать специальные группы для покарания таких, как он.

Ли Ильчхоль осознал, что им предстоит серьезная битва.

Через три дня Ли Ильчхоль пошел в японский квартал, в то идзакая, где прежде встречался с Ямаситой. С уходом японцев хозяева многих заведений сменились, но это идзакая, перейдя под руководство корейского шефа, продолжало работать, как раньше. Ли Ильчхоль прошел внутрь, и Ямасита-Чхве Тарён приподнялся из-за перегородки. Он выглядел бодрее прежнего, был одет в опрятный европейский костюм, его зачесанные назад напомаженные волосы блестели на свету.

– Давненько не виделись!

Радушие Чхве Тарёна вызвало у Ли Ильчхоля неловкость, он бессильно вложил одну руку между протянутыми к нему двумя и позволил ее потрясти.

– А вы, достопочтенный Ямасита, все тот же… – пробормотал Ли Ильчхоль, и Чхве Тарён, расхохотавшись, протянул ему визитку:

– Это ведь было мое измененное имя. А твое было Риноуэ.

Ильчхоль взглянул на визитку. На ней значилось: «Начальник полицейского участка Ёнсана старший суперинтендант Чхве Ён».

– Чхве Ён? Да у тебя новое имя!

– Ну да, наступило Освобождение, и мы должны, смыв с себя прошлое, стать новыми людьми. Я тоже собираюсь внести вклад в строительство новой страны. Может, поможешь?

Ли Ильчхоль взял чашку и выпил половину сакэ, налитого ему Чхве Тарёном.

– Не ты ли поймал и убил Ичхоля?

– Эй-эй! Это долгая и запутанная история. Ты водил скорый поезд, чтобы заработать на пропитание, а я служил в полиции. Если бы Тусве переменился и, как ты, занялся делом да зажил спокойно, с ним ничего бы не случилось.

На Ильчхоля нахлынула тоска, но он не выдал своих чувств и спросил:

– Зачем ты предложил встретиться?

Чхве Тарён понизил голос:

– Скоро по всей стране начнутся аресты, я пришел предупредить тебя. Всему свету известно, что за вами стоит Корейская коммунистическая партия. На это невозможно закрыть глаза. Подумай о семье, брось Совещание профсоюзов. Я замолвлю за тебя словечко перед начальством, порекомендую тебя на руководящую должность в Управление железных дорог.

– Ты не обо мне беспокойся. Думаешь, давние товарищи Ичхоля спустят тебе все с рук?

Чхве Тарён невозмутимо ответил:

– Послушай-ка, ничего не изменилось, разве что япошки ушли. Теперь главной проблемой стали красные. Знаешь, как называют людей, подобных мне? Я, как и ты, профи. Специалист по ловле красных. Американцы нуждаются в нас, и влиятельные корейцы нуждаются в нас.

Тут Ли Ильчхоль выплеснул недопитое сакэ Чхве Тарёну в лицо и крикнул:

– Да неужели?! Чтоб тебе пусто было, холуй!

Когда Ли Ильчхоль подскочил со своего места, Чхве Тарён достал платок и, вытирая лицо, спокойно сказал:

– Не делай глупостей. Пожалеешь.

Впоследствии Ли Ильчхоль пожалел лишь о том, что дал волю чувствам.

Полицейские окружили Дом Всекорейского совещания профсоюзов, и тогда начали подъезжать военные грузовики. Они привезли сотни наглых молодых людей, вооруженных дубинками, железными трубами, кирками и палками. Они прикидывались членами Всекорейского рабочего союза, но в большинстве своем принадлежали к Северо-западной молодежной лиге и к другим молодежным объединениям консервативных партий, их возглавляли бандиты, прежде творившие в Сеуле насилие по указке Генерал-губернаторства. Рабочие из отрядов общественной безопасности, охранявшие вход в здание, лестницы и коридоры, быстро уступили натиску главарей – некоторые из этих бандитов имели ружья, загремели выстрелы. Десятки людей были ранены или убиты, в залитое кровью здание ворвались полицейские и арестовали более тысячи четырехсот простых рабочих, а также профсоюзных лидеров.

В тот день Ли Ильчхоль при поддержке товарищей сбежал, добрался до Сеульского вокзала, а оттуда, дождавшись ночи, на грузовом поезде вернулся в Ёндынпхо. Там в депо они забаррикадировались и начали протестную акцию.

Син Кыми среди ночи проснулась от стука в ворота. Она в растерянности обулась, подошла к воротам и тихонько спросила:

– Кто… кто там?

Услышав знакомый голос мужа, Син Кыми отворила засов, и Ильчхоль ворвался внутрь. Половина его лица была забинтована, рука с наложенной шиной – подвязана к шее. Только в комнате при тусклом свете лампы она с ужасом увидела, что сквозь бинты проступили бордовые пятна.

– Как ты? Что случилось?

– Дай мне воды. Осталось что-нибудь поесть?

Син Кыми долго не могла забыть, как Ильчхоль залпом опустошил латунную плошку, которую она для него до краев наполнила водой, бросил плошку на пол и, задрав голову, принялся тяжело дышать открытым ртом. У Син Кыми тогда душа разрывалась от сочувствия, как будто она смотрела на собаку, которая убежала из дома, вернулась, еле волоча израненные лапы, и под террасой, задыхаясь, лакала воду. В почти остывшем чугунке рассыпчатая ячменно-рисовая каша раскиселилась от накапавшей с крышки воды, из закусок остались только тушеная соленая скумбрия да подкисшее кимчи из ботвы редьки. Ильчхоль плеснул в кашу еще воды. Держа в одной руке и ложку, и палочки, стал попеременно пихать в рот то жидкую кашу, то скумбрию и редьку. Сразу было видно, как сильно он оголодал. Завершив ночную трапезу, Ли Ильчхоль попросил жену принести ему нижнее белье, переоделся, положил запасные майки, трусы, носки в узелок и поднялся.

– Куда ты опять собрался? – спросила Син Кыми, а Ильчхоль, приобняв жену и похлопав по плечу, спокойно спросил в ответ:

– Чисан спит? И мой отец?

– Да, они оба спят. И ты бы прикорнул до утра.

– Мне надо идти сейчас. Все меня ждут.

Син Кыми не посмела остановить мужа. Потому что представила лица товарищей, ждавших его, осознала критичность ситуации. Когда Ильчхоль повернулся к ней опухшим под бинтами лицом, она отвернулась, чтобы не видеть его наполненные слезами глаза.

– Я приду завтра в депо.

Ильчхоль, не ответив, выскочил за ворота и исчез, больше он домой не возвращался.

На следующий день налетчики явились к депо Ёндынпхо. Протестовавшие рабочие были готовы к встрече. Забаррикадировали всякой всячиной вход в депо, нагромоздили препятствий, сложили в кучи камни для метания, запаслись даже бутылками с зажигательной смесью. Более трех тысяч полицейских из всех восьми сеульских участков заняли позиции на улицах и вокруг зданий. Налетчики бросились на баррикады, но были встречены камнями и в ответ начали стрелять из карабинов. Позже заговорили о пулеметах, но это были автоматические карабины M2, которые могли стрелять очередями. Налетчики, перелезшие во двор депо через стену, на бутылки с зажигательной смесью ответили гранатами.

Битва длилась недолго, слишком уж многие пострадали. Рабочие, которые в колониальный период не сталкивались с такой убийственной агрессией, растерялись. Они оставляли одно оборонительное укрепление за другим, забирая раненых. Молодые рабочие обратились к Ильчхолю, который был ранен еще во время нападения на Дом Всекорейского совещания профсоюзов:

– Товарищ заместитель руководителя, спасайтесь!

– Нет, я останусь с вами до конца!

– Снаружи пришло сообщение. Вы должны спасти организацию.

Во время этого спора прибежал Чо Ёнчхун.

– Что вы делаете?! Скорее спасайтесь! Здесь я все возьму на себя. Сказали, что руководитель Ан уже арестован.

Двое парней увлекли Ильчхоля вглубь депо. Он увидел открытый канализационный люк, а в нем – небольшую железную лестницу. Первый парень спустился вниз, Ильчхоль наощупь последовал за ним. Второй парень, прикрывавший Ильчхоля сзади, тоже спустился и закрыл за собой люк. Все трое, согнувшись, двинулись вперед по каналу, по которому с предприятий текли доходившие им до щиколоток сточные воды. Открыв другой люк, вылезли в темной промышленной зоне и увидели, как вдалеке, в стороне депо, взметнулось алое пламя. Протестная акция в депо Ёндынпхо закончилась десятками ранений и смертей, массовыми задержаниями рабочих. Но охватившая Южную Корею всеобщая забастовка продолжилась, к экономическим лозунгам добавились политические. Забастовщики, которые сначала требовали увеличить норму распределения риса, гарантировать свободу рабочих союзов, ввести демократические трудовые законы, выпустить политзаключенных, выдвинули революционный лозунг: «Вся власть народным комитетам!» Пока шла забастовка, учащиеся по всей стране вносили вклад в борьбу, бойкотируя занятия, газеты в большинстве своем писали одобрительные статьи.

В Ёнсане и Ёндынпхо под арест попало более тысячи семисот железнодорожников. Но огонь борьбы не угас, пожар, распространившийся на всю страну, разгорелся в Тэгу.

Как только в Сеуле Всекорейским совещанием профсоюзов было принято решение о всеобщей забастовке, к ней подключились профсоюзы электроработников, почтовых работников, текстильщиков, а 30 сентября остановились почти все предприятия в Тэгу. По улицам прошел марш голодных, требовавших: «Дайте риса!» Школьники на мелодию выученной ими на уроках музыки итальянской песни «Санта-Лючия» положили слова: «Рис отворуем» и запустили свое творчество в массы.

На складах рис лежит, клейкий, неклейкий.

Ты очень голоден, я тоже голоден.

Мешочки мы возьмем, рис отворуем.

Военная администрация, уже начавшая реквизицию зерна и запретившая его переброску между регионами, под предлогом борьбы с разразившейся эпидемией холеры ввела комендантский час, что еще более затруднило ввоз продовольствия – Тэгу охватил жуткий голод. Такой, что работники табачной фабрики Монопольного управления жрали клей, предназначенный для намазывания на бумагу, в которую заворачивался табак. Американская администрация и полиция выдавали слегших от голода людей за заболевших холерой и вывозили туда, где находились на карантине настоящие больные. Мэр заявил участницам голодного марша, ворвавшимся в его кабинет, что выдаст им мыло вместо риса, и поинтересовался, как хорошие хозяйки могли остаться без риса, – все это вышло наружу и вызвало народный гнев.

1 октября работники более четырехсот предприятий после собрания в поддержку всеобщей забастовки, составив вместе со школьниками, студентами и простыми гражданами многотысячную толпу, вышли на демонстрацию под лозунгом: «Американские войска, вон отсюда!» Предупредительным выстрелом был убит рабочий угольной фабрики. Пятнадцать тысяч разгневанных людей простояли в протесте всю ночь, а в десять утра собрались на митинг перед полицейским участком Тэгу. Из бурлившей гневом толпы вышел парень и прокричал, что «другой возможности отомстить за смерть товарища может не представиться», и тут же рухнул, сраженный полицейской пулей. Вслед за ним пять человек попытались выступить, но пали один за другим под прицельными выстрелами. Разгневанная толпа стала швырять камни, и полиция на месте убила залповым огнем семнадцать человек. Граждане Тэгу, невзирая на стрельбу, ринулись в полицейский участок, некоторые парни успели выхватить у полицейских оружие. Граждане, разделившись на группы по несколько сотен человек, атаковали полицейские опорники, захватили весь город. С полуночи до рассвета было убито несколько сыщиков, вызывавших недовольство с колониальных времен. Нападениям подверглись резиденции глав города, провинции, Монопольного управления. Рис и ткани, захваченные гражданами, были свезены в парк Тальсон и организованно розданы. Во всех районах парни

Тут и там каналы пооткрывал, хозяин поля совсем пропал.

Осьминога и устриц взял, в дом к любовнице побежал.

Солнце село, уже темно, вьется дым из труб всех домов.

Родители наши пропали, свою печку не разжигали.

Черные псы бегут, бегут, запах крови с собою несут.

Брат, тебя полицаи связали, на веревке куда-то забрали.

Но ты, даже под страхом суда, борись за зерно всегда!

Лозунги крестьян были простыми и ясными:

«Прекратите реквизицию зерна!», «Проведите земельную реформу!», «Вся власть народным комитетам!»

Протесты охватили провинции Южная и Северная Кёнсан, распространились, конечно же, на Сеул и провинцию Кёнги, на Тэджон провинции Чхунчхон, на города Кванджу, Хвасун и Мокпхо провинции Чолла, а потом и на всю страну. Американцы, мобилизовав полицию, недавно созданные Силы национальной обороны, правые молодежные объединения и даже бандитов, приступили к подавлению протестов и на этот раз никак не препятствовали расправам над мирными жителями. В Масане по вышедшей на демонстрацию шеститысячной толпе был открыт беспорядочный огонь. По всей стране погибло или пострадало более двадцати восьми тысяч человек, более пятнадцати тысяч оказалось арестовано. Арестованные, доставленные в полицейские участки, подверглись жестоким пыткам, а их дома были безжалостно разграблены, разрушены полицейскими и бандитами. Из-за массовых арестов тюрьмы и камеры предварительного заключения переполнились, для забастовщиков и демонстрантов пришлось строить временные лагеря. Противостояние продолжалось три месяца.

3 октября Чисан, бойкотировавший занятия, все-таки явился в школу. Он получил сообщение от старшеклассников, которые прежде состояли в Союзе демократической молодежи. Выпускным классом средней школы был пятый, а третий, «серединный», класс, в котором учились Чисан и его ровесники, во всех школах считался проблемным. Чисан не входил в Союз молодежи, но достаточно хорошо владел теорией, чтобы вести со старшеклассниками дискуссии о ситуации в стране. Отец и погибший в тюрьме дядя оказали на него большое влияние. Триста явившихся в школу человек слились с учениками соседних школ в многотысячную толпу, которая направилась к зданию Военной администрации. Когда к толпе присоединились рабочие и другие граждане, ее численность превысила двадцать тысяч человек. Пройдя по улице Кванхвамун-тхон, люди встали перед администрацией и стали скандировать: «Дайте риса!», «Долой колониальное образование!», «Освободите политзаключенных!», «Нет терроризму!»

Пешие полицейские шагали, направив на толпу ружья, заряженные боевыми патронами, за ними следовали конники, вооруженные длинными палками, которыми они пользовались с колониальных времен. К зданию Американской военной администрации, где прежде располагалось Японское генерал-губернаторство, полицейские отряды приближались с флангов, двигались со стороны ворот Намдэмун. Полицейские окружили толпу, собравшуюся на площади перед администрацией, и начали стрелять в воздух. Толпа сбилась к центру площади. Конники прорвались в гущу толчеи и принялись колотить всех палками. В беспорядках того дня было забито до смерти более двадцати человек. Чисан разорвал майку, обвязал свою разбитую голову и переменным шагом с трудом вернулся домой. Была уже глубокая ночь. Син Кыми, которая в тревоге слонялась у начала переулка, заметив приковылявшего сына, бросилась к нему, чтобы обнять.

– Что у тебя за вид! Дай посмотрю!

Вроде бы тогда Чисан, догнавший по росту мать, в ее объятиях расплакался, как маленький ребенок. Сам Чисан, конечно, потом заявил, что ничего такого не было, и дед встал на сторону внука:

– С чего бы он плакал?! Задыхался, небось, от возмущения.

Чино, когда был младшеклассником, однажды спросил бабушку Син Кыми:

– Почему наша семья всегда, не только при японцах, была не за побеждавших, а за проигрывавших?

– А что, разве плохо быть на стороне слабых?

– Конечно! От этого один вред!

Бабушка прищурила глаза, окруженные морщинками, и улыбнулась:

– Слабые, которые вроде бы проигрывают, в итоге побеждают. Только небыстро и непросто. – И добавила: – Поживешь – узнаешь. Все знают, только виду не подают.

После того как протестная акция в депо оказалась подавлена молодежными объединениями и бандитами, Ли Ильчхоль, как и другие профсоюзные лидеры, подался в бега. В ситуации, при которой контакты с руководством были не прекращены, но ограничены, активисты разделились на тех, кто призывал усилить борьбу, и тех, кто предлагал взять перерыв и укрепить организацию. Новый исполком, который после бегства Пак Хонёна принял на себя руководство Трудовой партией Южной Кореи, попробовал договориться с Военной администрацией, когда пожар всеобщей забастовки поутих. Тогда партийный центр не имел возможности управлять протестами по всей стране. В регионах полиция действовала крайне жестко, аресты и убийства стали обыденностью, преследуемые люди уходили в горы и, вооружаясь чем попало, создавали партизанские отряды. Боевой дух передался нерешительному Сеулу – появились группы учащихся и молодых рабочих, готовые к противостоянию и насильственной борьбе. Объектами атак они выбирали людей, которые сделали карьеру, получив в качестве прояпонских коллаборационистов поддержку от Военной администрации. В первую очередь молодежь нацеливалась на оставшихся на службе полицаев бывшей японской жандармерии.

Ан Тэгиль, руководитель отделения Всекорейского совещания профсоюзов в Ёндынпхо, был арестован, Ли Ильчхоль, его заместитель, находился в бегах, делегаты рассеялись, однако центральный секретариат, контролировавший ячейки всех предприятий, продолжал действовать подпольно, как в колониальный период. Ответственным стал давний активист из металлургов Чи Чонхо, его заместителем – Чо Ёнчхун. Они вместе с Ан Тэгилем, Пан Учханом, Ли Ичхолем, Пак Сонок и другими были последними членами «Кёнсонкома». Пан Учхан умер в полицейском участке от пыток, Ли Ичхоль – в тюрьме от последствий пыток. Чо Ёнчхун прекрасно помнил, как знакомый сыщик, подчиненный Чхве Тарёна, приходил в офис Совещания профсоюзов зазывать Ли Ильчхоля на встречу. Чхве Тарён был важнейшим врагом, он сделал карьеру, руководя шпионской группой и арестовывая членов «Кёнсонкома», а также плотно взаимодействовавших с ними и имевших связи в Инчхоне и Ёндынпхо представителей интернациональной линии и Группы воссоздания партии. А еще Чо Ёнчхун и другие знали, что Чхве Тарён, являясь начальником полицейского участка

Чо Ёнчхун поручил двум женщинам проследить за перемещениями Чхве Тарёна и провести предварительную разведку, четырем мужчинам велел затаиться и готовиться к делу, на себя взял руководство, а также осуществление главного действия. Они разместились около Норянджина, на холме, в опустевшем японском доме. Отвели себе десять дней. Затянув дело, они могли бы привлечь внимание соседей. Прикинулись двумя семьями из тех, что стекались тогда в окрестности Сеула из-за тридцать восьмой параллели. Пак Сонок и Сон Ёнсун делали вид, что ходят на фабрику за Ханган, их «мужья» изображали торговцев вразнос, подмастерье-подросток будто бы был чьим-то младшим братом, а Чо Ёнчхун – иногда заходившим в гости родственником. Однажды вечером все они пришли домой примерно в одно и то же время, сели есть и завели обсуждение своего дела:

– Сначала надо разобраться с перемещениями гада, – сказал Чо Ёнчхун, и Пак Сонок отозвалась:

– Мы ходили к его дому в Чхонпха-тоне. Там бывает до семи человек. Чхве Тарён с женой, домработница, сын и дочь, которые ходят в школу. И еще водитель. Полицейские дежурят посменно.

Все отчитались о выполнении заданий.

– У него есть военный джип. Он всюду ездит на нем?

– Только на работу и с работы.

– Перед завтраком он в парке гуляет с собакой.

– Регулярно?

– Да, рано утром. Бывает, конечно, что не выходит.

– Его никто не сопровождает?

– Все три раза, когда я наблюдал, он был один.

Чо Ёнчхун сказал:

– Я слышал, что в юности он разводил свиней. И так любил этих животных, что мог с ними разговаривать.

– От свиновода до начальника полицейского участка – вот это карьера! Кто вам рассказал?

– Товарищ заместитель руководителя, они вместе учились в школе.

После пяти дней наблюдения они решили осуществить свое дело в парке Хёчхан. Однажды вечером, глядя на закат, Чо Ёнчхун заявил:

– Давайте покончим с ним завтра. Погода будет хорошей.

На следующий день в пять утра Чо Ёнчхун и четверо рабочих вышли из дома. Чо Ёнчхун умел предсказывать погоду – в осеннем корейском небе не было ни облачка. Позже он поведал Пак Сонок, что погоду следующего дня можно узнать, вечером посмотрев на закат. Перейдя по мосту через Ханган, около пяти сорока утра товарищи прибыли в Чхонпха-тон. Чо Ёнчхун и двое рабочих заняли позиции в сосновом бору у входа в парк Хёчхан, а еще один рабочий с подмастерьем по отдельности отправились ждать к дому Чхве Тарёна. Все нервничали, вдруг именно в этот день Чхве не выйдет или выйдет с сопровождающим. Ровно в шесть им был явлен знак. Из-за округло подстриженных густых можжевельников и бересклетов живой изгороди вражьего дома донесся собачий лай, а потом – сердитый мужской голос. В шесть двадцать железные ворота отворились, из них выбежала собака, за которой вышел мужчина, державший поводок. Собака оказалась полугодовалым щенком овчарки, уже крупным, но еще нескладным, незрелым. Чхве Тарён был в удобном спортивном костюме и баскетбольных кроссовках. Он шагал и одергивал собаку, которая рвалась вперед, натягивая поводок. Подмастерье прошел спереди мимо Чхве Тарёна и сообщил следовавшему сзади рабочему:

– Да, это он.

Рабочий и подмастерье, держа между собой дистанцию, двинулись за Чхве Тарёном. Они свои обязанности выполнили, подмастерье свернул к улице Намдэмун-ро, и переодетый торговцем рабочий с пустой заплечной рамой, прикрытой тряпкой, зашагал в одиночку помедленнее. Когда за полем омежника показался сосновый бор, торговец-рабочий решил, что товарищи наверняка заприметили гулявшего Чхве Тарёна, и сошел на боковую тропинку. Чхве Тарён двигался привычным маршрутом и ничего не опасался, ждал собаку, делавшую свои дела. То спокойно шел, то бежал, иногда одергивая собаку. Подойдя к подъему, начинавшемуся от входа в парк, увидел двух спускавшихся навстречу молодых мужчин с полотенцами на шеях. Окинул их острым взглядом опытного полицейского. Счел обычными парнями, вышедшими на утреннюю зарядку. Расслабился и двинулся дальше, и тут к нему приблизился одетый в униформу [118] мужчина со скрученной в рулон газетой в руке. Чхве Тарён, взглянув на мужчину, подумал: «Где-то я его видел. Мне знакомо это лицо». Вдруг сзади подскочили прошедшие мимо парни, схватили его за руки и плечи. Чхве Тарён, не успев даже вскрикнуть, выпустил поводок. Мужчина в униформе всадил ему в живот нож, который прятал в газетном рулоне. Парни, державшие Чхве Тарёна сзади, принялись, не отпуская, пырять его своими ножами в бока. Кровь хлынула, как вода из прорвавшейся запруды, Чхве Тарён повалился на землю. Когда он, лежа на спине, уставился в небо, мужчина, который первым всадил в него нож, оскалился и сказал:

– Ямасита! Я Чо Ёнчхун. Герои-патриоты Пан Учхан и Ли Ичхоль заждались тебя на том свете.

Чхве Тарён хотел что-то сказать, но уронил голову и тут же скончался. Три товарища схватили его за ноги и оттащили в сосновый бор. Осмотрелись вокруг. Сорвавшийся с поводка щенок носился по полю омежника, что-то вынюхивая, свидетелей не было. Они оглядели друг друга. У Чо Ёнчхуна, ударившего Чхве Тарёна в живот, хлеставшей кровью были испачканы передние полы униформы, а у рабочих, которые держали и пыряли врага с двух сторон, оказались испачканы, соответственно, правый и левый бока. Они забросили куртки в заросли травы и сбежали в рубашках.

На следующий день следственные отделы участков Ёнсана и Ёндынпхо бросили все свои силы на поиск подозреваемых. В следственных отделах двух участков работало в общей сложности более шестидесяти человек. Бывшие члены группы Ямаситы-Чхве Тарёна дослужились до начальников и заместителей начальников отделов. Опытные полицейские, перерыв хранившиеся у них протоколы допросов активистов и отчеты, пришли к выводу, что убийство Чхве Тарёна было связано с делом подразделения «Кёнсонкома» в Ёндынпхо. На их взгляд, подозреваемые имели отношение к Всекорейскому совещанию профсоюзов.

Сыщики перевернули вверх дном пустой офис Совещания, а также дома членов Центрального комитета и секретариата, делегатов и всех рабочих, внесенных в следственные списки. Забрали больше ста человек, все предприятия на территории Ёндынпхо прекратили работу.

В тот вечер, когда свершилось дело, Пак Сонок пришла к Син Кыми в поселок Сэнмаль. Она несла на спине вещмешок и явно собиралась в долгий путь. Две женщины уселись во дворе на корточки и зашептались. Пак Сонок сказала:

– Черные псы взбесятся.

В те времена черными псами

– Что-то случилось?

– Наши расправились с Чхве Тарёном.

– Ого!

Син Кыми рассказывала, что у нее тогда схватило сердце. Не столько потому, что враг ее деверя получил по заслугам, сколько потому, что усугубилось положение ее скрывавшегося с недавних пор мужа. Син Кыми накрыло трагическое ощущение, что с мужем она никогда больше не увидится.

– Завтра разразится буря. Мы не можем здесь оставаться. Быстрее увози родных.

Син Кыми постаралась успокоиться и задумалась. Мужу никак нельзя было появляться в окрестностях Ёндынпхо, тем более дома. Син Кыми поняла, что, только оставив дом, она сможет как-нибудь наладить связь с ушедшим в подполье мужем. И Пак Сонок была единственным членом организации, способным ей в этом помочь. Из дальней спальни не доносилось ни звука – Чисан, вероятно, спал, а вот в мастерской, располагавшейся на другой стороне двора, горел свет. Син Кыми подошла к двери мастерской, тихонько позвала: «Отец!» – и в ответ раздался голос Ли Пэнмана:

– Чего тебе?

Ли Пэнман снял увеличительные очки и положил их на доску, которую использовал в качестве верстака. Он занимался шлифовкой рога буйвола.

– Отец, сегодня члены профсоюза расправились с Ямаситой.

– Вот это да!

– Полицейские и так с вытаращенными глазами искали отца Чисана. На рассвете они заберут нас, станут измываться.

Ли Пэнман был молчаливым человеком, не реагировавшим ни на хорошие, ни на плохие события, но сразу осознал критичность ситуации. За несколько минувших лет он стал свидетелем антияпонской борьбы и смерти Тусве, испытал страшную боль, когда забирал из тюрьмы тело сына. За год, прошедший со дня Освобождения, все его мечты и надежды рассеялись, а старший сын пустился в бега, будто вовсе и не закончились колониальные времена.

– Сюда нагрянут следаки, нам надо скрыться на месяц или хотя бы на полмесяца.

Ли Пэнман помолчал, а потом бросил:

– Мой дом тут, и куда ты предлагаешь идти?

– Чисан уже взрослый, головастый парень, соображает, что происходит в мире. Эти сволочи не оставят его в покое.

– Куда ты предлагаешь идти?

– Отец, я отвезу вас в Кимпхо. Вернемся, когда все уляжется.

Услышав предложение невестки поехать к ее родителям, Ли Пэнман снова замолчал. Син Кыми не выдержала и поторопила его:

– Быстрее вставайте!

– Это, как бы сказать… Разве не должен кто-то остаться дома, чтобы поговорить с полицейскими?

– Они будут измываться над вами. И что вы ответите, когда вас спросят, куда мы делись?

– Ну, отвечу, что выходил по делам, а когда вернулся, вас уже не было.

– Они попытаются выяснить местонахождение отца Чисана.

Ли Пэнман отстраненно проронил:

– Отца Чисана уже с нами нет.

Впоследствии Син Кыми вспоминала, как у нее сердце ушло в пятки от этих слов. Октябрь, насыщенный забастовками и протестами, миновал, зимой пятьсот тридцать семь участников беспорядков были привлечены к суду, и шестнадцать из них получили смертные приговоры. На самом деле в те времена людей в регионах зачастую расстреливали без суда и следствия.

– Когда придут следаки, скажите, что мы уехали в провинцию Чхунчхон, в деревню к моей подруге, с которой я раньше вместе работала на фабрике. А что касается отца Чисана, так вы совсем не получаете от него вестей и не знаете, жив он или мертв.

Ли Пэнман пробормотал:

– Скажу то, что говорил японским властям.

Син Кыми сразу поняла свекра. Каждый раз, когда группа Ямаситы приходила, чтобы выведать местоположение и семейные обстоятельства Ичхоля, Ли Пэнман твердил одно и то же. Мол, красные не заботятся ни о родителях, ни о женах и детях, и я давно перестал считать Ичхоля своим сыном. Мол, он мне больший враг, чем вам.

Син Кыми и Пак Сонок, посоветовавшись, решили поспать несколько часов, а на рассвете отправиться в путь. Две женщины улеглись в главной спальне в надежде заснуть.

– Может быть, надо уходить за тридцать восьмую параллель? – спросила Син Кыми, и Пак Сонок ответила:

– Нет, не надо. Три миллиона партийцев остаются тут, разве мы имеем право сбежать, чтобы спасти собственные жизни? Партийный центр продолжает функционировать подпольно. Уходить можно только в крайнем случае.

– Все больше людей бежит с Севера сюда, на Юг.

– Там недавно провели земельную реформу, национализировали все средства производства. Наверное, многие не способны принять революцию.

– А если Ильчхоль сбежит за тридцать восьмую параллель, когда же мы с ним встретимся?

Пак Сонок уверенно заявила:

– Очень скоро. Наш народ не так-то прост. Вот уйдут янки, и народные комитеты Севера и Юга договорятся об объединении страны.

– Конечно, носатые уйдут!

Так женщины обменялись несколькими словами о неопределенном будущем. И когда Син Кыми уже стала проваливаться в сон, Пак Сонок вдруг тихо окликнула ее:

– Сестра!

– А? Чего?..

– Мне нравился Ичхоль. Было очень тяжело.

С Син Кыми сон как рукой сняло.

– С каких пор?

– Я думала, ты лишь притворялась, что не знала. С тех пор, как у нас дома стал собираться читательский кружок.

Син Кыми вдруг вспомнила, как однажды, когда они с Ильчхолем только поженились, деверь, находившийся в бегах, пришел к ним домой. Тогда она увидела за спиной Ичхоля, сидевшего за столом, двух женщин, что-то невольно пробормотала о них себе под нос и получила нагоняй от мужа, а Ичхоль положил ложку и ушел. За то время, пока Ичхоль отсидел в тюрьме, Хан Ёок потеряла сына и ушла, а Ичхоль, снова попав в тюрьму, умер, Син Кыми несколько раз задавалась вопросом, кем же были те две женщины? Но даже и подумать не могла на всегда находившуюся рядом Сонок. Как же та, наверное, страдала!

– Ой!.. Получается, он нравился тебе с самой первой встречи…

– Да, с тех пор как он ответил на мой вопрос. Ты тоже при этом присутствовала.

– Я не помню…

– Я спросила, что значит слово «пролетариат». Когда он объяснил, что пролетариями называют неимущих, таких, как мы, у меня замерло сердце.

Син Кыми, окончательно проснувшись, села на постели.

– Ты должна была признаться ему! Ты ведь до самого конца была его связной.

– Мама Чансана была нашим товарищем, мы все состояли в одной организации. Я не осмелилась.

Женщины улеглись. И стали тихо плакать.

– Тяжелые были времена! – всхлипывая, сказала Син Кыми.

Как только занялся рассвет, Пак Сонок открыла глаза. Син Кыми подняла не отошедшего от сна Чисана, водрузила на голову узелок, взвалила на спину вещмешок и вышла из дома. Ли Пэнман ждал их во дворе.

– Отец, не забывайте готовить себе еду. Если что случится, обратитесь за помощью к работникам депо.

– Ладно. Не беспокойтесь обо мне, ступайте быстрее!

Син Кыми и Чисан, а с ними

– Кыми приехала! Мама, Кыми приехала, говорю! Вместе с Чисаном!

Старший из братьев и невестки выскочили кто из спален, кто из кухни. Поприветствовав Кыми, родные тут же спросили ее об Ильчхоле. Мать расстроенно сказала:

– Мой зять, наверное, очень занят, ведь он водит поезда.

– Ну мама, у тебя же есть Чисан, зачем тебе Ильчхоль? – проронил младший из братьев.

Он читал о деятельности Совещания профсоюзов и понимал, что его лидеры оказались в критическом положении. Гостей поместили в стоявший на заднем дворе двухкомнатный домик, переселив из него детей в главный дом. Через несколько дней Пак Сонок уехала в Инчхон. Пак Сонок пообещала, что, если наладит связь с Ильчхолем, даст ему знать, где находятся его жена и сын, а если получит от него сообщение, приедет в Кимпхо.

Конечно же, на следующий день после отъезда Син Кыми, Чисана и Пак Сонок из Сэнмаля рано утром у дома появились четыре сыщика из следственного отдела участка Ёндынпхо. Они молча потарабанили в ворота и, когда Ли Пэнман отворил засов, ворвались во двор. Не разуваясь, обыскали спальни, мастерскую и даже заднюю комнату. Перерыли шкафы и комоды, оставив одежду и всякую всячину валяться на полу.

– От Ли Ильчхоля не было вестей? – спросил похожий на руководителя группы мужчина в возрасте, и Ли Пэнман ответил:

– Вы же в прошлый раз обыскали весь дом. Он не появлялся здесь больше трех месяцев. Отправился в Дом Совещания профсоюзов и пропал с концами.

Другой сыщик спросил:

– А его жена… То есть ваша невестка. Куда делась?

– Несколько дней назад сказала, что в провинции Чхунчхон живет ее давняя подруга, и уехала туда с ребенком.

Сыщики сидели рядком на террасе и по очереди задавали каверзные вопросы, а Ли Пэнман стоял перед ними и послушно отвечал, чувствуя себя гостем в собственном доме.

– А может быть, Ли Ильчхоль забрал семью и ушел за тридцать восьмую параллель?

Ли Пэнман вдруг раздраженно заорал:

– Проклятые красные! Эти ублюдки не заботятся ни о родителях, ни о женах и детях. Я давным-давно лишился сына, и моя невестка не считает его своим мужем. Хватит терзать мне душу!

Сыщик, который когда-то служил помощником в шпионской группе Ямаситы, был знаком с делом Ли Ичхоля и счел слова Ли Пэнмана вполне искренними, ведь тот, в отличие от двух своих сыновей, неизменно работал на железной дороге и, пока жил в городке железнодорожников, вел себя как добропорядочный гражданин. Выкопанный «Отчет об умонастроениях» содержал те же сведения. В деревнях тогда уже случались жестокие расправы, которых в военные годы стало гораздо больше, но в городах откровенное насилие не применялось. Сыщики, как и предполагали, ушли ни с чем. Собираясь шагнуть за ворота, руководитель группы замешкался, вернулся и тихо сообщил Ли Пэнману:

– Мы знаем, что Ли Ильчхоль не причастен к этому преступлению. Но кто-то должен понести ответственность. И этот кто-то не может здесь оставаться. Для него было бы спасением перейти на другую сторону.

Позже Син Кыми, услышав от свекра эту историю, сказала:

– Это и верно, и неверно, что среди полицейских и прочих прихвостней есть и хорошие, и плохие люди. Они ведь распределяют между собой роли, но этот сыщик просто хотел подстраховаться. В те времена мир мог перевернуться в любой момент.

Ли Ильчхоль скрывался в деревне Наккуль у подножия горы Кванаксан. Его взаимодействие с Совещанием профсоюзов обеспечивали по очереди два связных, как повелось с колониальных времен. Учитель Хо Сану в начальной школе сначала был классным руководителем у него, а потом – у его младшего брата Ичхоля. Поэтому Ильчхоль попросил вести церемонию своего бракосочетания с Син Кыми именно учителя Хо. В колониальный период Ичхоль, находясь в бегах, прятался у учителя дома. Потом учитель Хо стал директором школы, а когда состарился и вышел в отставку, вернулся из служебного жилья в Торим-тоне в свой дом в деревне Наккуль в уезде Сихын. Сын пошел по его стопам и стал учителем, а младший брат, который присматривал за домом, переехал в центр Сеула. Когда Ильчхоль, участвовавший в протестной акции в депо Ёндынпхо, появился в деревне Наккуль, учитель встретил его с распростертыми объятиями. После Освобождения во всех регионах были созданы Комитеты по подготовке к строительству государства, председателем такого Комитета в уезде Сихын стал учитель Хо. Ученики, знавшие о порядочности своего учителя, рекомендовали его. Когда Ли Ичхоль, которого он укрывал, явился с повинной и в первый раз сел в тюрьму, учитель Хо ходил к нему на свидания. И он помнил своего подопечного Чхве Тарёна. Прочитав однажды в газете напечатанную крупным шрифтом новость о том, что некий старший суперинтендант Чхве был убит левацкими террористами, учитель Хо с газетой в руке бросился в пристройку, где жил Ли Ильчхоль.

– Вот дела! Пишут, что был убит Чхве Тарён. Это ведь тот Чхве Тарён, который звался Ямаситой? А потом взял себе имя Чхве Ён?

Ильчхоль схватил газету, залпом прочитал новость и глубоко вздохнул:

– Чувствую облегчение… но и досаду.

– Его жизнь была фальшивкой.

– Левые авантюристы. Похоже, мы дали им повод.

– Правда?

– Лучше бы мы продолжали страдать, пробуждая народный гнев.

– Судя по тому, как живет корейский народ, Советский Союз считает это небесполезным, а Америка вообще, похоже, собирается сформировать на Юге сепаратное правительство. Ли Сынман поэтому, небось, в Америку и поехал.

– Высадка советских войск в Раджине, а американских в Инчхоне стала началом войны. Это было ясно еще до того, как Япония потерпела поражение.

Ли Ильчхоль прожил в доме учителя Хо в Наккуле всю

В день праздника левые провели торжества на Намсане, а правые – в Сеульском спортивном комплексе. Левые организации после окончания торжеств стали спускаться к воротам Намдэмун, а правые – им наперерез по Ыльджи-ро, мимо банка «Чосон» и универмага «Мицукоси» к Намдэмун-ро. Когда «левая» колонна, которую возглавляли студенты и рабочие, двинулась мимо ворот Намдэмун в сторону мэрии, на нее сбоку обрушились, орудуя дубинками, сотни возглавлявших «правую» колонну членов молодежных объединений. Столкновение в этом месте было запланировано, и вооруженная полиция, ожидавшая наготове, открыла стрельбу по «левой» колонне. В тот день десятки человек оказались ранены или убиты. Арестованные были привлечены к суду за нарушение Прокламации. Потом прокатилась целая волна арестов, во всех регионах стал рутиной розыск ушедших в подполье членов Трудовой партии Южной Кореи и Народных комитетов.

В тот день Ли Ильчхоль с учителем Хо играли в падук в имевшей выход на веранду дальней спальне, которая использовалась в качестве гостиной. Дом учителя Хо располагался на правом краю деревни, по левую сторону от современной дороги. Впрочем, что это была за деревня – дом учителя Хо и два-три других дома с черепичными крышами, да с десяток лачуг, крытых соломой, и все знают, кто с какими закусками ест свой рис! Когда разлаялись деревенские собаки, учитель Хо поставил обратно фишку, которую держал в руке, и прислушался.

– Похоже, кто-то пришел.

Из-за плетня донесся топот, и Ильчхоль, живший в постоянном напряжении, подскочил и отодвинул дверь, которая вела на задний двор. Сквозь покрывавшую двери бумагу невозможно было увидеть, что происходило снаружи, но тут послышалась возня, и со стороны переднего двора одновременно открылись двери спальни и внутренней террасы. На террасе стояли два человека, на пороге спальни – еще один, а за ними вооруженные патрульные. Сыщики держали в руках пистолеты.

– Ни с места!

Как только двери открылись, Ли Ильчхоль выскочил через наружную террасу на задний двор. Сыщик, стоявший впереди, выстрелил. Пуля пронзила грудь учителя Хо, закрывшего собой Ильчхоля. Один из сыщиков, остававшихся на внутренней террасе, повернулся и толкнул северную дверь, но та на всю зиму закрывалась снаружи на железный засов и на какое-то время задержала его. Ильчхоль заранее приглядел и даже опробовал путь побега – он промчался через двор и взобрался на северную гору.

– Куда он побежал?

Сыщики и полицейские, выбравшиеся через комнату на задний двор, проканителились и упустили решающий момент.

– Туда, вон туда!

На горе среди деревьев мелькнул и исчез человек.

– Чего вы ждете?! Быстрее за ним!

В тот день за Ильчхолем пришло пятнадцать полицейских и пять сыщиков следственного отдела во главе с инспектором. Инспектор в досаде застыл посреди комнаты. У его ног лежал, скрючившись, и истекал кровью Хо Сану. Он был еще жив. Сыщик носком ботинка перевернул учителя Хо на спину, наклонился и принялся орать ему в лицо:

– Когда к тебе пришел Ильчхоль? Куда он сбежал?

Учитель Хо тихо закашлялся, захлебнулся кровью и перестал шевелиться. Другой сыщик с наружной террасы сказал:

– Похоже, умер.

– Встрял, куда не следовало, вот и умер. Он же был тут, в Сихыне, председателем Комитета по подготовке к строительству государства?

Полицейские устроили облаву на дом Хо Сану, переворошив за несколько дней все хранившиеся с колониальных времен в участке Ёндынпхо подшивки жандармских протоколов и «отчетов об умонастроениях». Они выяснили, что Ли Ичхоль, находясь в розыске, жил в доме Хо Сану, пока не явился с повинной, что Хо Сану был классным руководителем у братьев и, когда Ли Ильчхоль женился, вел церемонию бракосочетания. В тот день утром, обойдя деревню, полицейские выведали, что в доме учителя Хо уже давно живет гость. Пришли к выводу, что этот гость и есть разыскиваемый ими Ли Ильчхоль, и вызвали подкрепление для его ареста.

В доме могли еще оказаться жена учителя и помощница по хозяйству, но они, к счастью, как раз ушли на поле собирать пастушью сумку.

Ли Ильчхоль поднялся на север по отрогу горы Кванаксан и двинулся окольным путем на юго-запад. Подождал в лесу, пока стемнеет, и стал спускаться к деревне Квенмэй [120]. Он не успел обуться и выскочил из дома в носках. Эти носки испачкались и порвались. У восточного входа в деревню Кванмён он наткнулся на молодого прохожего и купил у него обувь. Во внутреннем кармане куртки спецовки у Ли Ильчхоля всегда лежали деньги на экстренный случай, и самого страшного не произошло. Он направился в сторону Инчхона, поужинал в деревне Соса. Ильчхоль знал, кого искать. Давняя связная Ким Кынсика, руководившего отделением «Кёнсонкома» в Инчхоне, контактировала с Пак Сонок. Ли Ильчхоль встретился с женщиной в церкви, передал Пак Сонок сообщение и благополучно обосновался в Пэдари [121]. В Инчхоне было относительно спокойно и безопасно, потому что местное отделение Совещания профсоюзов, проводившее собственную линию, не последовало решению о всеобщей забастовке. Оно сосредоточилось на укреплении и массовом расширении организаций на предприятиях. Ким Самнён и другие товарищи, руководившие из подполья Трудовой партией Южной Кореи, доверяли методам Ким Кынсика. Все они были в розыске и контактировали через связных, как в колониальные времена. Ким Кынсик при встрече с Ли Ильчхолем разрыдался:

– Кажется, будто только вчера мы расстались с товарищем Ли Ичхолем.

Ли Ильчхоль был растроган тем, что Ким Кынсик не сдержал слез при воспоминании о его брате. Сколько же раз Ичхоль оказывался в такой тупиковой ситуации, в какую сейчас попал он сам?!

– Подробности деятельности брата я узнал от окружающих только после Освобождения. Причем все они утверждали, что нынешняя ситуация почти не отличается от существовавшей при японцах.

Ким Кынсик покачал головой:

– Это не совсем так. Сейчас за нами стоят миллионные народные массы. Неизвестно, сколько продлится эта неразбериха. Может быть, хотя бы после нашей смерти сложится новое общество.

Ким Кынсик постоянно покашливал. Впоследствии Ли Ильчхоль узнал, что прямо перед началом войны он, занимаясь подпольной деятельностью, умер от застарелого туберкулеза. Ким Кынсик усмехнулся и сказал:

– Иногда мне в голову лезут странные мысли. Этот несовершенный мир всегда меняется не так, как нам хотелось бы. Но даже на это уходит слишком много времени. Мы всего лишь пылинки в бесконечном потоке времени. – А потом перешел к делу: – Лидеры организации, которым

– И я не смогу оттуда вернуться?

– Что вы, это всего лишь временная мера.

Ли Ильчхоль не осмелился спросить насчет семьи. Никогда и нигде активисты не имели возможности заботиться не то что о близких, а даже о самих себе. Ким Кынсик догадался о причине его замешательства.

– Когда ситуация улучшится, сможете вернуться и жить со своей семьей, разве нет?

– Когда и как я попаду на Север?

Ким Кынсик ответил с улыбкой:

– Есть один человек по имени Ли Симман… Думаю, вы его хорошо знаете.

– Это мой младший дядя. Я очень давно с ним не виделся.

– Он еще не раз поможет.

Ким Кынсик достал клочок бумаги и, что-то написав на нем, протянул Ли Ильчхолю.

– Это его адрес. Отсюда совсем недалеко.

Прежде чем попрощаться на улице, Ким Кынсик сообщил Ли Ильчхолю:

– Завтра вечером я заранее позвоню вашему дяде. Но я уже переговорил с ним несколько дней назад, так что не беспокойтесь.

Ильчхоль отправился по написанному адресу в Юльмок-чон. Дядин дом в корейском стиле стоял не за каменной оградой, а на высоченной насыпи, лестница вела по склону к живой изгороди. Подойдя к железным воротам, Ильчхоль позвонил в звонок, вышел немолодой мужчина и через сад повел его в дом. На краю террасы современного дома со стеклянными окнами стоял, высматривая Ли Ильчхоля, хорошо запомнившийся ему дядя Ли Симман. Ли Симман представил своей жене племянника, и, как только все они уселись в гостиной, разразился упреками:

– Что за жизнь вы с братом вели?! Посмотрели бы на своего отца, моего брата Пэнмана! Тусве, пока не умер, болтался в Инчхоне, а ко мне ни разу не заглянул.

– Да, мы с моей свадьбы не виделись. И вот встретились наконец.

Ильчхоль встал, сложил руки, опустился на колени и до пола поклонился дяде и тете. Ли Симман молча покивал, а потом сказал:

– Я выжил в колониальные времена и сейчас как будто хожу по канату. Тогда я торговал зерном, сейчас почти ничего не изменилось – вожу контрабанду между Югом и Севером.

Ичхоль, конечно, знал, что его младший дядя разбогател на перепродаже и очистке риса. Однако Ильчхоль решил, что брат обходил дядин дом стороной не из классовых соображений, а из нежелания подвергать себя и организацию опасности. Разразившаяся через несколько лет война напрочь разрушила и вековые деревенские общины, и кровные узы. До появления с двух сторон отдельных правительств тридцать восьмая параллель охранялась не слишком строго, американские и советские войска контролировали только автомобильные и железные дороги. Ли Симман снова заговорил:

– Я вожу товары между Югом и Севером, торгую, но не знаю, сколько еще смогу этим заниматься. С Севера переправляю сюда промышленные товары, отсюда на Север – зерно. Твои товарищи попросили переправить тебя в Хэджу. И чего тебе не жилось спокойно со своей семьей?

– Мои взгляды сильно изменились после смерти Тусве. А кроме того, наступило Освобождение.

– Но мир, как ты сам видишь, не изменился. И предупреждаю тебя сразу: я ни на чьей стороне. И даже не подумал бы выполнить просьбу твоих товарищей, если бы ты не был моим родственником.

Судно с зерном должно было отправиться в начале следующей недели. Син Кыми, получив сообщение от Пак Сонок, успела за день до того приехать в Инчхон, чтобы повидаться с мужем. Не зная, чего ждать от будущего, она взяла с собой Чисана. Ли Симман выделил им троим на ночь отдельный домик. На рассвете, когда Ли Ильчхоль собрался идти в порт, Син Кыми попрощалась с ним у ворот дома. С Ли Ильчхолем были пришедший за ним моряк и Ли Симман. Но Син Кыми все равно спустилась за мужем по лестнице.

– Когда вернешься? Как будешь передавать весточки?

Син Кыми потом долго сожалела о том, что напоследок задала мужу эти бестолковые вопросы. И ничего больше не сказала в тот краткий драгоценный миг. Любое расставание – это лишь миг. Они оставили друг другу только развеявшиеся на ветру неуловимые выражения лиц.

– Это все ненадолго.

Кыми стояла у лестницы, глядя вслед удалявшемуся мужу. Ли Симман сделал несколько шагов за племянником.

– Я подумываю перебраться в Японию, наш старший брат Чхонман уже обосновался там. Здесь ситуация слишком тревожная. Береги себя… Мой опыт подсказывает, что лучше бы тебе не высовываться.

Ли Ильчхоль, добравшись до Хэджу, явился в центральный офис партии. Пак Хонён знал о прибытии Ли Ильчхоля и ждал его в офисе. Пак Хонён хорошо помнил Ичхоля, умершего в тюрьме до Освобождения, и вкратце рассказал несколько историй из бытности Ичхоля его связным. При этом Пак Хонён, который не являлся лидером масс, не проявил чувств и сохранил холодное выражение лица. После этой встречи, продлившейся минут десять, его посетитель получил указания от другого партийного руководителя. Ли Ильчхоль, который со своими трудовыми навыками мог принести пользу в сфере транспорта, был направлен в Пхеньян. Тогда в Северной Корее было меньше двадцати техников локомотивов и всего шесть машинистов. Ли Ильчхоль получил распределение в Управление транспорта Временного народного комитета и возглавил Училище работников железной дороги. Ведь он имел большой опыт работы не только на линиях Кёнсон – Пусан и Кёнсон – Синыйджу, но и на континентальной линии Аньдун – Синьцзин, водил лучший на континентальной железной дороге скорый поезд «Хикари». Помогло и то, что он принадлежал к семье выходцев из крестьянской бедноты, его отец перешел в рабочий класс в самом начале колониальной индустриализации, а младший брат был безупречным революционером, борцом с японцами.

Железнодорожные линии на Корейском полуострове, кроме основных, обеспечивавших сообщение с материком, таких как Кёнсон – Пусан, Кёнсон – Синыйджу, Кёнсон – Вонсан и Хамгёнская, строились и управлялись частными компаниями, но на Юге они в большинстве своем соответствовали стандартам. Лишь в некоторых регионах угольные шахты с побережьем соединяли узкоколейки. А на Севере в горах было множество узкоколейных участков, да еще и не соединенных друг с другом. При преобразовании Временного народного комитета в правительство Управление транспорта приняло экстренный план по модернизации и соединению линий в единую систему. После ухода японцев на железной дороге крайне не хватало квалифицированных специалистов. Первоочередными задачами Управления транспорта стали модернизация путей, а также подготовка работников, которых можно было бы срочно отправить на места. Ли Ильчхоль, хоть и был лидером Совещания профсоюзов, отошел от политической партийной деятельности и превратился обратно в технического специалиста, что впоследствии, вероятно, оказалось к лучшему.

Через несколько месяцев после бегства Ли Ильчхоля на Север левоцентрист Ё Унхён [122], пытавшийся

После отъезда Ли Ильчхоля на Син Кыми легла забота о свекре Ли Пэнмане и сыне Чисане. Ли Пэнман безвылазно сидел в мастерской, делал металлические безделушки, и Син Кыми, потратив все накопленные деньги, открыла на рынке Ёндынпхо лавку. Полицейские сначала притащили Син Кыми в участок и несколько дней допрашивали насчет мужа, но отпустили, некоторое время приходили в дом в Сэнмале с обысками, а потом отстали. С Севера через тридцать восьмую параллель все шли и шли люди, недовольные революционной системой и условиями жизни, в Кэсоне [128] и в окрестностях Сеула стали появляться поселения и лагеря для беженцев. При этом южные корейцы не переставали сопротивляться американской администрации. Ли Чисан хотел перевестись в Училище железнодорожного транспорта. Это было то самое генерал-губернаторское Училище работников железной дороги, в которое ходил его отец Ли Ильчхоль; оно сменило название, но не учебную программу. Чисан с детства находился под сильным влиянием деда и отца, сохранил яркие воспоминания о том, как мальчишкой мчался по маньчжурским степям на скором поезде, который вел его отец. Он мечтал устроиться на железную дорогу и стать, подобно отцу, машинистом, но понял, что в ситуации, сложившейся в стране после Освобождения, эта мечта вполне могла оказаться несбыточной. И, конечно, по результатам проверки данных, сына находившегося в розыске деятеля Совещания профсоюзов, в училище не взяли.

США добились принятия Малой ассамблеей ООН резолюции о проведении выборов только на территории Южной Кореи. Это вызвало сильное недовольство даже среди союзников США. Отмечалось, что план США разделит Корейский полуостров навечно, создаст угрозу миру на планете. Из девяти стран – членов назначенной Генеральной Ассамблеей Временной комиссии ООН по Корее [129] только четыре – меньше половины – одобрили решение о сепаратных выборах на Юге. Это решение, которое США протащили через ООН, противоречило как изначальным целям, так и порядкам организации. Корейский народ, разгневанный разделением территории и разрывом родственных связей, восстал по всей стране. Левые назвали эти события «Борьбой за спасение Отечества 7 Февраля». Еще до сепаратных выборов и формирования отдельных правительств на Юге и Севере репрессии усугубились, дошло до вооруженной борьбы, а с провалом переговоров между южнокорейскими националистами и северокорейскими коммунистами перед страной замаячила полномасштабная война.

С конца января того года Ли Чисан получал сообщения от товарищей из Союза демократической молодежи. Чисан был членом Совета учащихся столичного региона, участвовал в работе отделения Союза демократической молодежи в Ёндынпхо. Молодые активисты заранее знали, что Совещание профсоюзов проведет всеобщую забастовку. Объединяя учеников разных сеульских школ, они распространяли листовки и агитационные плакаты, а в день начала забастовки планировали выйти на демонстрацию. Забастовка, как это случилось в октябре 1946 года, положила начало восстанию. Работники железной дороги и телеграфа первыми отказались исполнять свои обязанности, парализовав деятельность и коммуникацию Американской военной администрации. В Сеуле остановились все большие и малые предприятия. В промышленной зоне Ёндынпхо забастовали рабочие прядильных, текстильных, кожевенных фабрик, электрозавода и железнодорожного депо. В Сеуле и в Ёндынпхо на десятках демонстраций рабочие, учащиеся и простые граждане протестовали против приезда в Корею Временной комиссии, против формирования сепаратного правительства, требовали одновременного вывода всех иностранных войск. Общее число бастовавших рабочих и служащих, учащихся, бойкотировавших занятия, и простых граждан, участвовавших в массовых протестах по всей стране, превысило два миллиона. Ожесточенные столкновения происходили не только в крупных городах, но и в уездных центрах, и в деревнях.

Ли Чисан во главе колонны демонстрантов двигался по Намдэмун-ро в сторону Ёнсана и, когда к полудню стычки с карателями поутихли, с несколькими товарищами перешел по мосту через Ханган. Потому что узнал, что в Ёндынпхо столкновения разгорелись с новой силой. Площадь перед вокзалом Ёндынпхо и рыночный перекресток были заполнены народом. Стемнело, но толпа, окружившая полицейский участок, налоговую инспекцию, окружную администрацию, не расходилась. Полицейские, которые охраняли государственные учреждения, оказались заблокированы и открыли предупредительную стрельбу. В тот день сотни людей по всей стране были ранены или убиты. А потом еще десять дней продолжались аресты. В розыскные списки попали не только профсоюзные лидеры, но и члены исполкома Союза демократической молодежи, члены комитетов учащихся школ, училищ, университетов – за ними охотились молодежные объединения и полицейские. По всей стране было арестовано более восьми с половиной тысяч рабочих, учащихся и прочих граждан. Чисан прятался в Ёндынпхо по домам школьных друзей, но, когда друга, который приютил его на несколько дней, забрала полиция, решил: «Поеду искать отца». Ли Чисан укрылся в церкви, неподалеку от поселка Сэнмаль, и стал ждать комендантского часа. После того как люди разошлись с улиц, в домах погасли огни и наступила глубокая ночь, он отправился домой. Опасаясь, что его услышат соседи, не стал стучать в ворота или звать мать, а просто перелез через ограду. Осторожно пересек двор, как вдруг дверь спальни открылась, и раздался шепот Син Кыми:

– Чисан, это ты? Заходи быстрей!

Чисан зашел в комнату, плюхнулся на пол и невольно разрыдался. Мать подсела к нему поближе и взяла его руки в свои. Потом направилась в холодную часть комнаты и сняла платок со стола, который заранее уставила едой, как будто зная, что придет сын.

– Ты,

Когда Син Кыми ушла на кухню, со стороны мастерской раздалось покашливание Ли Пэнмана. Дедушку разбудили доносившиеся из главного дома звуки. Син Кыми не сразу, а позже призналась, что рано вечером того дня ее разбудила явившаяся Чуан-тэк. И она поняла, что сын оставит ее, как и муж. Чисан молча покидал в себя еду и обратился к матери, которая сидела и ждала, глядя на него:

– Мама, я поеду… искать отца.

Син Кыми ничего не ответила, только склонила голову, из ее глаз на колени закапали слезы.

– Ладно. Соскучился по отцу?

– Да, а еще здесь нас всех отчислят и пересажают.

Син Кыми походила по комнате, открыла шкаф и стала собирать сыну нижнее белье и одежду. На кухне насыпала в чугунок рис и сою, обжарила, истолкла – приготовила мисуткару [130] и тоже положила в вещмешок, а потом сказала сидевшему в унынии сыну:

– Поезжай в Инчхон. Тетя Сонок поможет тебе. Встреться с отцом… И скорее возвращайся…

Син Кыми замолчала, едва крепясь, и тут дверь спальни открылась. Вошел Ли Пэнман, который все это время подслушивал за дверью. Син Кыми потеряла самообладание и разрыдалась.

– Ну и куда ты собрался?! – Пэнман, опустившись на пол, принялся бить внука кулаками в грудь и кричать: – Эх, ну что вы за люди! Что за люди!

Отправлявшийся в путь Чисан, дедушка и мать перемолвились всего несколькими словами. Чисан по очереди поклонился до земли дедушке и матери. Ли Пэнман растерянно застыл посреди двора, а Син Кыми вдруг бросила уже готовому выйти за ворота сыну:

– Попрощайся и с бабушкой тоже.

Чисан понял, о чем она. В обычный день он с усмешкой сказал бы: «Да брось ты!» – и убежал, а тут вдруг подобрался и поклонился до земли в сторону начинавшейся от ворот стены. Син Кыми подошла к сыну, прошептала ему на ухо:

– Быстрее возвращайся ко мне!

Ли Чисан впоследствии рассказал, что эти слова застряли у него в голове, как какое-то заклинание.

Чисан добрался через Хэджу до Пхеньяна, где на вокзале его встретил отец. Ли Ильчхоль, сдержанный и молчаливый, был в форме и непривычной «ленинской» кепке. Отец и сын сели на трамвай и поехали в Училище работников железной дороги. В столовой училища Чисан съел вместе с отцом поздний ужин, а потом в директорском кабинете, попивая ячменный чай, рассказал семейные и прочие новости. Услышав, что мать открыла лавку на рынке Ёндынпхо, отец запрокинул голову и посмотрел в потолок. Как будто приняв решение, Ли Ильчхоль спросил сына:

– Ты ведь мечтал работать на железной дороге?

– Да, я никогда не оставлял мысли стать машинистом.

– Железнодорожные пути оборваны. И некому позаботиться о твоей матери… – посетовал Ли Ильчхоль, а потом добавил: – Как бы то ни было, ты должен усердно заниматься. Налаживание железнодорожных перевозок – важнейшая задача для страны.

Один из сотрудников училища пришел, чтобы проводить Чисана в общежитие, и разговор отца и сына прервался.

Ли Чисан за шесть месяцев, на протяжении которых проходил ускоренный курс вождения локомотива, виделся с отцом всего четыре раза. Три раза они вместе поели, и один раз сын перед отъездом туда, куда был распределен, переночевал у отца в его директорском жилье. А распределен Чисан был в грузовой сектор линии Пхеньян – Вонсан, по которой ходили поезда, отправлявшиеся из Чиннампхо. Во время стажировки он работал помощником машиниста грузового поезда на участке Чиннампхо – Пхеньян, а по ее окончании перешел на участок Пхеньян – Вонсан. Проходившая преимущественно по равнинам линия Кёнсон – Синыйджу теперь на севере заканчивалась в Синыйджу, а на юге обрывалась в Пхёнсане, не достигая Кэсона. Дни, когда можно было, подобно отцу, нестись по бескрайним маньчжурским степям, остались в прошлом. Управление транспорта, стремясь довести уровень перевозок до существовавшего перед Освобождением, одобряло круглосуточные смены, и даже местные крестьяне принимали участие в восстановлении и соединении путей. Вдоль путей и на локомотивах висели написанные красной краской лозунги: «Даешь ударное производство!» Один за другим следовали тяжелые утомительные дни работы на линии Пхеньян – Вонсан, на которой приходилось то с трудом ползти, то петлять по гористой местности.

Ли Чисан хорошо запомнил момент, когда узнал о начале войны. Не успел он проснуться в общежитии, как всем железнодорожникам велели собраться во дворе. Партийный руководитель, поднявшись на трибуну, сообщил, что началась «Отечественная освободительная война», что «непобедимая Народная армия» прорвалась через тридцать восьмую параллель и, сметая все на своем пути, наступает на Сеул. Подчеркнул, что с этого момента все железнодорожники становятся борцами революции на снабженческом фронте. Ли Чисан, которому было лишь восемнадцать, в начале войны оставался помощником машиниста грузового поезда на линии Пхеньян – Вонсан. Но уже в конце июля его повысили до машиниста и отправили в Южную Корею, в Тэджон, ждать распоряжений.

Ли Ильчхоль перешел с поста директора Училища работников железной дороги на ответственную должность в Управлении транспорта. В Пхеньяне Чисан пришел встретиться с отцом в разбомбленный городок железнодорожников, неподалеку от депо сортировочной станции. Половина дома обрушилась, и в единственной уцелевшей комнате Ли Ильчхоль на керосиновой печке сварил рис и тубу-ччигэ [131] со свининой. Поставил под стол бутылку соджу в один тве.

– Поздравляю! Ты стал машинистом.

Чисан безэмоционально сказал: «Ну да». Посмотрел на накрытый отцом стол. Увидел две плошки свежесваренного риса, плошку кимчи, а посередине большую кастрюлю с тубу-ччигэ. Рядом с каждой плошкой риса стояла алюминиевая чашка для алкоголя. Отец наполнил чашку сына, а потом пододвинул к нему свою. Чисан налил соджу Ильчхолю. Они переглянулись и опустошили чашки.

– Тебе сколько лет?

– Восемнадцать.

– Точно. А ты уже стал машинистом и отправился на фронт. То ли время летит слишком быстро, то ли с этим миром что-то не так…

– Говорят, если мы прорвемся за Нактонган [132], объединим страну, – пробормотал Чисан, и Ильчхоль потрепал сына по голове:

– Посмотрите-ка, у него уже усы растут. Ты становишься похож лицом на Ичхоля.

Ильчхоль, молча выпив с сыном еще по несколько чашек соджу, посмотрел на него и сказал:

– Это чужая земля. Мы не можем тут умереть.

Отец и сын изрядно напились в тот вечер. Ли Ильчхоль тихонько пел «Лунную ночь в Силла» и «Цветы в горах». Чисан, впервые отведавший алкоголя, спьяну завалился спать прямо на месте. Когда он на рассвете проснулся от жажды, отец спал, сидя рядом с ним. Хотя было не холодно, Чисан подтянул сползшее к ногам покрывало и укрыл отца. Когда отец и сын прощались в Пхеньяне на дороге перед городком железнодорожников, Ильчхоль, похлопав Чисана по плечу, бросил:

Во сне Ли Чино увидел двух женщин: одна была высокой, с широкими угловатыми плечами, другая – пониже, с узкими покатыми плечами, худой и изящной.

– Кто вы?

Ли Чино приподнял голову, но невысокая женщина протянула руку и легонько толкнула его в грудь:

– Спи дальше! До рассвета еще далеко.

Это была бабушка Син Кыми.

– Скоро придут хорошие новости.

Облик и голос бабушки Син Кыми остались прежними, и одета она была в белую кофточку и удобные штаны, в которых всегда сидела на рынке. В другой женщине Ли Чино узнал часто упоминавшуюся родными прабабушку Чуан-тэк. Та была одета в белую чогори без завязок и черную юбку. В отличие от своей невестки Син Кыми, согбенной и совсем седой, прабабушка Чуан-тэк с черными волосами выглядела молодой и здоровой. Женщины улыбнулись Чино, развернулись и ушли в пустоту.

– Бабушка, куда ты? Возьми меня с собой! – крикнул, приподнявшись, Ли Чино, но не смог пошевелить конечностями. Ему помешал спальник. Ли Чино расстегнул молнию спальника и лежа уставился вверх. Его плечи обдавала приятная прохлада летней ночи.

Прадедушка Ли Пэнман скончался в тот год, когда Чино пошел в начальную школу. Прадедушке было семьдесят восемь лет, так что он мог считаться долгожителем. Чино не застал его кончину, позже узнал подробности от бабушки Син Кыми. Он стал задыхаться, сказал невестке: «Прости!», два раза позвал старшего сына детским именем: «Хансве! Хансве!» и оставил этот мир. Ли Чино помнил, что его отец Ли Чисан вслед за дедушкой Ли Ильчхолем уехал на Север, претерпел множество бед, потерял ногу и, вернувшись домой, стал работать в мастерской на пару с прадедушкой Ли Пэнманом. Из разговоров, которые они потихоньку вели за работой, Ли Чино узнал о жизни своего дедушки Ли Ильчхоля и двоюродного дедушки Ли Ичхоля. А еще он слышал истории, которые его отец Ли Чисан, дорогой и любимый сын, рассказывал своей матери Син Кыми, когда по возвращении ее с рынка разминал ей спину и плечи. Одну историю Чисан рассказывал Син Кыми много раз.

Станция Тэджон была разрушена американскими бомбардировками, но к северо-востоку от города скрывались временные пути. Днем их маскировали ветками и травой, использовали только ночью, после захода солнца. Первый перегон тянулся от Тэджона до Окчхона, а второй – от Окчона через тоннель Хванган и по извилистой долине до перевала Чхупхуннён. Эта линия, по которой доставлялись фронтовые грузы, была настоящей «дорогой жизни», разрушенные рельсы и мосты ночами восстанавливались инженерными отрядами Народной армии и местными крестьянами. Днем поезда, накрытые несколькими слоями маскировочных сетей, ветками и травой, стояли между холмами на изгибах путей. А силы подкрепления и трудовые отряды, тащившие грузы, двигались пешком вдоль путей или по горным отрогам. Если по ходу движения поезда пути оказывались разрушены, грузы на тележках, на заплечных рамах, на шестах перетаскивались в спрятанные в подлесках машины. Чисан вторую половину дня проспал в тени дерева на большом камне возле железной дороги. Всю предыдущую ночь он возил грузы – десятки раз съездил до Ёндона и обратно. Он проснулся от военной песни, глянул вниз и увидел ополченцев в новенькой форме, которую дополняли фуражки и вещмешки, прикрытые травой. Почти все ополченцы были молодыми новобранцами с Юга. Чисан, окончательно проснувшись, сделал глоток воды из фляжки и принялся рассеянно наблюдать за отрядом, но вдруг подскочил и бросился вниз.

– Тетя Сонок!

На плечах новенькой, еще пахшей хлопком формы тети были погоны с тремя маленькими звездочками. Сонок сняла пропитавшуюся потом фуражку и схватила Чисана за руку.

– Ой, Чисан, это ты?!

По значку на груди тети Сонок Чисан понял, что она политрук. Они некоторое время посидели в тени на обочине дороги, обменялись новостями. Чисан рассказал о жизни отца в Пхеньяне, Сонок рассказала о его матери и о Ёндынпхо. Сонок направлялась к Нактонгану. За недолгое время они успели поговорить и о живых, и о мертвых. Когда тетя Сонок упомянула Чо Ёнчхуна, ее глаза вдруг покраснели, по щекам потекли слезы. Чисан хорошо помнил «дядю из Янпхён-тона», приходившего и в городок железнодорожников, и в поселок Сэнмаль. Он был революционером с горячей кровью и близким человеком сначала для дяди, а потом для отца. За несколько месяцев до начала войны его вместе с Ким Самнёном и другими арестовали, заключили в Тэджоне в тюрьму и расстреляли. Чисан рассказал о руководителе отделения Совещания профсоюзов в Ёндынпхо Ан Тэгиле, которого вместе с отцом случайно встретил в Пхеньяне. Он сидел в тюрьме Содэмуна и попал в число левых активистов, которым удалось спастись, когда танки, двигавшиеся в авангарде Народной армии, разнесли тюрьмы Кэсона и Сеула. Загорелая и коротко стриженная Сонок пожала Чисану руку:

– Мы победим и вернемся домой!

– Конечно, берегите себя.

Сонок сделала несколько шагов и обернулась, вытащила из-за уха шпильку, протянула Чисану:

– Когда встретишься с Кыми, передай ей.

Чисан хранил шпильку в верхнем кармане, но в какой-то из смертельных перипетий потерял. Из отправленных к Нактонгану ополченцев почти никто не вернулся.

Вплоть до Инчхонской десантной операции, обрушившей фронт и заставившей северокорейскую армию начать отступление, транспортные отряды были заняты перевозкой грузов от Ёндона до Хвангана через длинную узкую долину и дальше до Чхупхуннёна, потом они стали ездить туда-сюда по короткому участку через тоннель Хванган до начала долины, которая вела от Чхунпхуннёна к Кимчхону. Тем временем ситуация на фронте стала критической. Однажды Чисан, проработав до рассвета, вывел поезд из туннеля и направил к концу участка, как вдруг прилетело звено бомбардировщиков и начало атаку. Чисан увидел, как перед локомотивом взорвалась бомба, и дернул тормозной кран. Раздался скрежет колес о рельсы, под страшный грохот все впереди застлал черный дым, локомотив, оторвавшись от рельсов, подскочил вверх и рухнул на бок. Чисан очнулся на следующий день в американском полевом госпитале. Забинтованная правая нога оставалась при нем. Но к моменту отъезда Чисана в тыл нога, лечение которой запоздало, оказалась безжалостно отрезана. Он еще долго порывался почесать большой палец этой отрезанной ноги.

В лагере для военнопленных Чисан значился пациентом, он был освобожден от всех работ и помещен с другими ранеными. Когда было подписано Соглашение о перемирии [133], администрация лагеря занялась проверкой пленных. Южнокорейский дознаватель, сидевший рядом с американским офицером, спросил Чисана:

– Местом твоего проживания значится Сеул, Ёндынпхо. Куда поедешь, если тебя освободят?

Ли Чисан ответил просто:

– Поеду домой.

После возвращения Чисана в Ёндынпхо, в Сэнмаль, прошло два месяца. В южнокорейских газетах и радионовостях сообщили, что в Пхеньяне объявили об аресте Пак Хонёна и других руководителей Трудовой партии Южной Кореи, но проверить, правда ли это, было невозможно. На следующий

– Как же там Хансве?..

После того как Ли Пэнман, которого Ли Чино звал «Старшим дедушкой», скончался, Ли Чисан, хоть и был калекой, продолжил один работать в мастерской. Когда ковка как домашний промысел перестала приносить доход, Ли Чисан стал вместе с матерью Ли Чино, Юн Понне, заниматься одежной лавкой на рынке, бабушка же Син Кыми начала все чаще оставаться дома. Ли Чисан, передвигавшийся на костылях, отпраздновал шестидесятилетний юбилей и дожил почти до семидесяти, а Син Кыми, похоронив сына, оставила этот мир в девяносто с лишним. Чино попрощался с ней на пять лет раньше. Все это случилось за одну эпоху, в которую жила их семья, времена тогда неслись, словно бурный поток по глубокой долине.

На прошлой неделе на пустыре, за ограждением ТЭЦ, прошло мероприятие в честь четырехсотого дня протестной акции Ли Чино, а три дня назад от компании, которая с тех пор, как он залез на трубу, не реагировала ни положительно, ни отрицательно, пришло предложение встретиться. Не было необходимости снова обсуждать условия и пункты соглашения, многократно проговоренные за годы противостояния между работниками и работодателями. Возможно, в год семидесятилетия августовского Освобождения [134] власть имущие захотели в июле, до усиления шумихи, разобраться с проблемой этого затянувшегося протеста, который будоражил рабочий класс и гражданское общество. Потому что других причин менять мнение и предлагать переговоры у компании не было. Решили, что от той стороны будут присутствовать генеральный и исполнительный директора, а от этой стороны – председатель переговорного комитета из секретариата профсоюза металлургов и рабочий Ким Чхансу в качестве представителя уволенных. Компания примирительно сообщила, что создаст дочернюю компанию, наймет работников обратно и поддержит профсоюз, а к началу следующего года подготовит новый коллективный договор. Заявила, что, если протестующий без шума и пыли слезет с трубы, она отзовет поданные иски о привлечении его к гражданской и уголовной ответственности. Они составили соглашение и сообщили о договоренностях репортерам. Ким Чхансу, ровесник Ли Чино, товарищ по работе и по профсоюзной деятельности, первым рассказал ему новости. На четыреста десятый день сидения Ли Чино на трубе в полицию было доложено о завершении протестной акции. Профсоюз вознамерился устроить Ли Чино торжественную встречу возле трубы, но полиция сказала, что протестующий должен получить законное наказание за нарушение общественного спокойствия и препятствование работе людей, а встреча может быть устроена разве что на пустыре за ограждением. Профсоюз парировал, что, раз так, продолжит протестную акцию, чтобы не допустить подобного злоупотребления правом. Весь предыдущий день Ли Чино по телефону раздавал репортерам интервью. Профсоюз выпустил заявление, что при наличии договоренностей между работниками и работодателями арест и заключение в тюрьму человека, который в течение года и сорока пяти дней жил в ужасных условиях, провел самую долгую в мире высотную протестную акцию, явится досадным инцидентом, демонстрирующим антигуманность правительства Республики Корея. С такими вводными занялся новый день.

Проснувшись, Ли Чино отцепил от перил и снял сверху тент, сложил стоявшую под тентом палатку, свернул и обвязал веревкой постельные принадлежности. За долгое время пребывания на трубе у него накопилось множество вещей. Две забитых книгами двухярусных полки, какие студенты устанавливают на письменные столы. С десяток обрезанных пластиковых бутылок, в которые он сажал цветы и салат, а еще нож, разводной ключ, молоток, плоскогубцы, отвертка и прочие инструменты, теплая одежда, не отправленная вниз после смены сезона, – вещей было так много, словно кто-то переезжал из одного жилья в другое. Он посмотрел на ряд привязанных к перилам пустых бутылок, с которыми иногда разговаривал. Произнес их имена:

– Малыш Стригаль, бестолочь Чинги, сестра Ёнсук, прабабушка-призрак Чуан-тэк, бабушка-кудесница Син Кыми.

На этот раз никто не появился. Они, наверное, знали, что он собрался спуститься обратно, к живущим на земле. Ли Чино не мог выбросить их вместе с мусором. Он сел и складным ножиком вырезал кусочки, на которых были написаны имена. Бережно положил эти кусочки в карман.

Медленно светало, наступило утро. Ли Чино, пережив долгую зиму, с весны снова стал делать комплексное упражнение. Отжаться, подобрать под себя ноги, из скрюченного положения выпрыгнуть с поднятыми руками, а потом присесть и, вытянув ноги назад, встать в планку, чтобы снова отжаться. Весной, после зимнего перерыва, он с трудом осиливал десять повторений подряд. Теперь же запросто делал двадцать, а в хорошие дни – на два-три, а то и на пять повторений больше. Сегодня после двадцати положенных повторений он остановился. Вставая, пробормотал: «Пожалуй, с меня хватит. Сил больше нет».

Ли Чино снова пересмотрел вещи, отобрал те, что следовало выкинуть. Остальные сложил в картонные коробки, которые ему днем ранее передали снизу. Уселся на коробки. Ровно в восемь Ким и их младший товарищ Чха принесли завтрак, приготовленный в приюте. Ли Чино привычно смотрел, прислонившись к перилам, как они проходят через главные ворота ТЭЦ и приближаются к трубе. Завидев Ли Чино у перил, Ким и Чха помахали ему, а тот в ответ, подняв руки, покачал ими влево-вправо. Дежуривший полицейский-срочник бегло взглянул на предъявленное. Ли Чино подтянул на веревке свой завтрак. Чха, сложив ладони рупором, крикнул:

– Говорят, если до полудня договорятся, в два вы сможете спуститься.

Ким крикнул одно слово:

– Позвоню!

Они ушли тем же путем, которым пришли. Через некоторое время зажужжал телефон. Ким сказал:

– Понятно, что ты устал, но потерпи еще немного.

– Прошло четыреста и еще десять дней, даешь пятьсот!

Чино улыбался, но на самом деле, пообщавшись с товарищами, он нутром почувствовал нетерпение сродни позыву в туалет.

– Полиция до вчерашнего дня не поменяла мнение. Ты спустишься, и мы в три проведем торжественную встречу, на которой ты всех увидишь.

– Если меня арестуют, что ж, буду жить в тюрьме.

Голос Кима изменился:

– Что за ерунду ты несешь?! Мы одержали ценную победу. Не только члены профсоюза, но и десять миллионов других рабочих смотрят на тебя. Подумай о других предприятиях, которые так же долго ведут борьбу. Это не только наша борьба.

– Ладно. Уж и пошутить нельзя!

У Ли Чино засвербело в носу.

Он сосредоточенно поел. Нужно было подождать до обеда. Ким сказал, что следовало думать о других предприятиях, ведущих борьбу, но Ли Чино и сам знал это лучше, чем кто бы то ни было. На множестве предприятий тяжелой, электронной, автомобильной промышленности договоренности между работниками и работодателями толком не соблюдались. Соглашения заключались, но

В обед две уволенные женщины, отвечавшие в приюте за готовку, принесли узелок с едой.

– Давно не виделись. А куда делись все остальные? – громко спросил с трубы Ли Чино, и одна из женщин, сложив ладони рупором, крикнула в ответ:

– Несколько человек пошли в полицейский участок. В профсоюзе готовятся к мероприятию.

Корзина спустилась и поднялась. Ли Чино поверить не мог, что это его последняя трапеза на трубе. Он залил рис бульоном из термоса. Потому что сегодня не смог бы запихать в себя сухомятку. И к тому же беспокоился о женщинах из приюта, ждавших внизу, пока он поест. Корзинка опустилась, женщины помахали Ли Чино и ушли. В час за ограждением раздался шум – вереницей подъехали автозаки. Этих так называемых «курятников» с решетками на окнах оказалось больше десяти. Они встали друг за другом вдоль ограждения ТЭЦ. Вышедшие из автобусов полицейские-срочники построились и по команде промаршировали через открытые для них главные ворота. Они были полностью экипированы для подавления митинга. Каждый из них был одет в толстый защитный костюм, имел на голове шлем с решетчатым забралом, в одной руке держал дубинку, а в другой – щит. Полицейские приблизились к трубе и окружили ее. Один отряд перекрыл проход к трубе от ворот, а второй – встал перед воротами и установил железные заграждения. Одетые в штатское люди с рациями, а также омоновцы в легкой форме и шлемах расположились за проходной. С лязгом медленно подъехал громоздкий кран. Омоновцы раздвинули заграждения и открыли ворота, кран миновал их и осторожно приблизился к трубе. Под конец появился похожий на командный автомобиль минивэн, и из него вышли несколько полицейских во главе со старшим инспектором. Они отправились на проходную.

Издалека зазвучал рокот мегафона, послышалась маршевая песня рабочего движения, и показалась колонна рабочих. Колонна надвигалась на полицейских-срочников, перегородивших дорогу. Полицейские сомкнули щиты, и рабочие, подойдя вплотную к щитам, стали выкрикивать лозунги. Со стороны полиции загремел мегафон: «Соблюдайте порядок! Проведите митинг в дозволенном месте! Зачинщики беспорядков будут наказаны по закону». Ким пошел влево вдоль щитов, обратился к похожему на руководителя человеку в спецовке и проследовал за ним в ворота, а потом на проходную. Наверное, они что-то между собой уточнили. Ким выглянул, махнул рукой и участники протестной акции Чон, Пак, Чха, а также мать Ли Чино Юн Понне и его жена протиснулись сквозь толпу митингующих и прошли на территорию ТЭЦ. Они достигли трубы и, встав среди полицейских, замахали руками. Юн Понне крикнула: «Сынок, ты молодец! Спускайся быстрее!», и жена Ли Чино замахала руками с удвоенной силой. Две женщины обнялись и расплакались. На пустыре за ТЭЦ началось мероприятие, подготовленное в знак солидарности общественными организациями. Ким Чхансу сказал Ли Чино по телефону:

– Пока не будет отозвано постановление об аресте, не спускайся. Сейчас это обсуждается наверху.

– Ладно. Летом можно потерпеть.

Прошло три часа, и кран зашевелился. Ким и Чон забрались в люльку, за ними двое оперативников. Как только люлька поднялась до площадки, Ким вышел из нее, а Чха перегородил путь оперативникам.

– Дайте им переговорить.

Оперативники, которые и так не испытывали рвения лезть на узкую площадку, облокотились на перила люльки и бросили:

– Только давайте побыстрее!

Ким прошептал Ли Чино:

– Они вопят, что уже спущен ордер на твой арест. Мы должны потянуть время и предать это широкой огласке. Они испугаются общественного мнения и вскоре отпустят тебя. Ничего не поделаешь… Внизу тебя ждут родные, но ты даже поесть с ними не сможешь…

– Сказал же им сидеть по домам, мама-то зачем вообще пришла?

– Ты понял? Будут тащить насильно, вались на землю. Ты должен упираться и тянуть время. Мы тоже будем сопротивляться.

Он передал собранные вещи товарищам в люльку. И сам перебрался туда. Люлька начала медленно опускаться, и Чон протянул Ли Чино маленький беспроводной микрофон. Оперативник попытался его выхватить:

– Нельзя. Это нарушение договоренностей.

– Затеем здесь драку – все сдохнем! – заорал Ким, и оперативники отпрянули.

Ли Чино принялся кричать людям, собравшимся за ограждением на мероприятие. Почему залез на трубу, что его радовало и огорчало во время протеста. Стал называть имена рабочих, погибших в борьбе в других местах. Толпа начала вторить ему.

– Я провел сотни дней в воздухе и видел драгоценные звезды.

Ли Чино указал пальцем на предзакатное небо.

– Они, став звездами, смотрели на нас.

Люлька опустилась ниже, и стена закрыла ему обзор.

Примерно через месяц Ли Чино после многих перипетий вышел на свободу. Теперь, в соответствии с договоренностями, одиннадцать уволенных, боровшихся до конца, должны были быть восстановлены на работе. Они встретились в Сеуле, сели на скоростной автобус и поехали на завод в регион. На безлюдном заводе стояло лишь несколько ржавых станков. Предоставленное жилье оказалось давно заброшенной малоэтажкой, в которой стены были покрыты плесенью, а полы с ободранным линолеумом проваливались тут и там. Они в гневе позвонили в главный офис компании, но связаться с руководством не смогли. Рядовой сотрудник несколько раз повторил, что скоро на завод наберут новых рабочих, а до тех пор придется подождать. Одиннадцать человек горестно посмеялись и даже поругались между собой. Некоторые ушли, а некоторые остались и, выбравшись из руин, на автобусной остановке решили, прежде чем расстаться, выпить соджу. Трое оставшихся мужчин, стараясь не смотреть друг на друга, уставились на рюмки. А потом Ким, сидевший с понурой головой, взглянул на Ли Чино и сказал:

– Надо опять лезть наверх. На этот раз полезу я.

Чха добавил:

– Я тоже. Тоже полезу.

На этом разговор и кончился. Никто больше не сказал ни слова.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

Ли Чино делает популярное упражнение «бёрпи».

Ттакчи – корейская игра с квадратными фишками, свернутыми из листочков бумаги. Цель игры: бросая свои фишки, перевернуть фишки противника.

Чаджанмён – лапша в черном соусе.

Тубу – соевый творог, больше известен в России как «тофу».

Пхён – мера площади, примерно равная 3,3 кв. м.

Рами – ткань из волокон китайской крапивы.

Момпэ – широкие рабочие женские штаны, пользовались особой популярностью в Японской империи в годы Великой Восточноазиатской войны.

Раньше в Корее считалось, что в момент рождения ребенку исполняется год, а очередной год прибавлялся в Новый год. Так что русский возраст всегда на год или два меньше корейского.

Ччигэ – густой острый суп.

Чольпхён – вид ттока. Тток – традиционное корейское блюдо из рисовой муки, которая формуется множеством разных способов и пропаривается с добавками или без.

Юката – легкое повседневное кимоно без подкладки.

Ёт – традиционные корейские сладости-тянучки, могут изготавливаться из разных злаков.

Чосон – название корейского государства с конца XIV в. до конца XIX в. В колониальный период японцы также называли Корею Чосоном.

Кёнсон – официальное название Сеула в колониальный период (1910–1945). Однако японцы и прежде называли так столицу Кореи. Железнодорожные линии, построенные Японией в Корее до аннексии, изначально имели названия, включающие иероглиф «кён» со значением «столица», и сохранили эти названия после Освобождения.

Хотток – корейская уличная еда, лепешка со сладкой начинкой.

Удон – толстая пшеничная лапша.

В прежние времена в Корее женщин часто именовали по месту их рождения. Чуан-тэк – женщина из Чуана.

Хамба – столовая, в которой посуточно сдавались комнаты или спальные места.

Твенджан – соевая паста.

Пунтхан – неострый суп, заправленный пшеничной мукой.

Маджиги – корейская единица площади возделываемых земель, колеблется в зависимости от региона. 1 маджиги рисовых полей – 5–10 соток, 1 маджиги суходольных полей (огородов) – 3,3 сотки.

Ли – мера длины, не совпадающая в разных странах Азии, в Корее с колониального периода составляет примерно 393 м.

Корейская империя – название корейского государства с 1897 г., в котором король Коджон вернулся в свой дворец из Русской миссии, до 1910 г., в котором Корея была аннексирована Японией.

Кукпап – суп с рисом.

Соджу – корейская рисовая водка.

Хве – нарезка из сырой рыбы, подается с соусами и приправами.

Мэунтхан – острый рыбный суп.

Чиритхан – неострый рыбный суп.

Тве – мера объема, примерно равная 1,8 л.

Чхок – мера длины, примерно равная 30,3 см.

Ссирым – традиционная корейская борьба.

Чиге – заплечная деревянная рама для переноски тяжестей.

Дзика-таби – тканевая обувь с раздвоенным носком на резиновой подошве, предназначалась для людей, занимавшихся физическим трудом.

Комусины – резиновая обувь, повторяющая форму традиционных корейских туфель-лодочек.

Имеется в виду Движение за независимость Кореи от Японской империи, развернувшееся 1 марта 1919 г.

Инджольми, чольпхён – виды ттока.

Здесь и далее упоминаются названия годов в шестидесятилетнем цикле.

Твенджан-ччигэ – густой суп на соевой пасте с овощами, тубу, а также моллюсками.

Макколи – рисовая бражка.

Ссамджан – соевая паста, смешанная с пастой из красного перца.

Сикхе – традиционный сладкий корейский рисовый напиток.

Миёккук – суп с морской капустой, готовится на день рождения.

Набак-кимчи – кимчи из капусты и редьки с рассолом.

1 татами имел ширину чуть менее 1 метра, длину – чуть менее 2 метров.

Мукденский инцидент – подрыв принадлежавшей Японии железной дороги 18 сентября 1931 г. возле озера Лютяоху под Мукденом, который стал поводом для вторжения японской армии в Маньчжурию. Мукден – он же Фэнтянь, в настоящее время Шэньян.

Пиндэтток – оладьи из маша с добавлением овощей или мяса.

Инцидент в Синыйджу – избиение коммунистами в ресторане прояпонски настроенного адвоката, приведшее к массовым арестам в Корейской коммунистической партии.

«Синганхве» – «Общество обновления» – было создано в 1927 г. для борьбы с японскими колонизаторами, объединяло представителей разных слоев населения, имело отделения по всей стране. Просуществовало до 1931 г.

Речь о Резолюции Политсекретариата ИККИ по корейскому вопросу и Постановлении ИККИ о внутрипартийном положении корейской коммунистической партии от 10 декабря 1928 г.

После окончания Корейской войны (1950–1953 гг.) было достигнуто соглашение об обмене военнопленными, однако на Юге Ли Сынман просто освободил тех военнопленных, которые заявили о себе как об антикоммунистах.

Все это разные виды ттока.

Кэндо – фехтование на бамбуковых мечах.

«Парнокопытными» корейцы обзывали японцев потому, что те носили обувь, в которой большой палец отделялся от остальных, – например, гэта или дзика-таби.

Имеется в виду освобождение Кореи от японского владычества в 1945 г.

Турумаги – традиционное корейское мужское пальто-халат.

Чтоб ты сдохла, дура! (яп.)

Коммунистический университет трудящихся Востока – учебное заведение Коминтерна, работавшее в 1921–1938 гг.

Сонбэ – старший товарищ по университету или старший коллега.

Голубой дом – резиденция президента Республики Корея.

Кочхуджан – перечная паста.

Якква – полезное печенье с медом.

Пер. на рус. яз. А. Я. Коца.

Хорошо!(яп.)

См. сноску на стр. 41.

Харухи-тё (яп.) – в кор. чтении Чхуниль-чон – квартал в Тэджоне, где располагались публичные дома и питейные заведения.

Котацу – низкий стол, между каркасом которого и столешницей

Чхунхян – героиня традиционной корейской повести, символ женской добродетельности. Пройдя через испытания, она сохранила верность своему возлюбленному Ли Моннёну.

Вот дурак! (яп.)

Нрав (яп.).

Купхо – это название не селения, а моста и станции, через которые возили знаменитые груши, выращенные в окрестностях Пусана.

В настоящее время Вонсан является административным центром провинции Канвон (КНДР).

Фракция «Хваёхве» (досл. «Сообщество вторника») получила свое название в честь дня недели, в который родился Карл Маркс.

Кэйдзё (яп.) – произношение колониального названия Сеула «Кёнсон».

Куксу – лапша.

Кхон-куксу – холодная лапша в супе-пюре из соевых бобов.

Соллонтхан – наваристый белый бульон из говяжьего колена, подается с луком и кусочками мяса.

Падук – корейское название стратегической настольной игры, придуманной в Китае еще до н. э. и известной на Западе как го.

МОПР – Международная организация помощи борцам революции, созданная по решению Коминтерна в 1922 г.

29 апреля 1932 г. в Шанхае, в парке Хункоу, Юн Понгиль во время торжеств по случаю дня рождения японского императора бросил бомбу в высокопоставленных гостей-японцев.

В Корее есть традиция использовать общий иероглиф в именах родственников одного поколения.

Чхусок – праздник урожая, отмечается 15 числа 8 лунного месяца, по Григорианскому календарю обычно выпадает на сентябрь.

Кын – традиционная мера веса, для мяса составляет около 600 г.

Штаны-танко, широкие на бедрах и зауженные снизу, пришли в Корею из Японии. Получили такое название, потому что по покрою напоминали штаны шахтеров («танко» –с яп.«шахта»).

Cкотина! (яп.)

Корейский индустриальный банк – возник в 1918 г. в результате слияния шести банков и стал ведущим финансовым учреждением в колониальной Корее.

Идзакая – японское питейное заведение.

Набэ – любой густой суп, который варится на столе в чугунке на всю компанию.

Мук – желе из орехового, зернового или бобового крахмала. Самым распространенным видом мука является желудевый.

Практичность прежде всего (яп.).

Хэджанкук – суп от похмелья.

Чхонджу – прозрачное рисовое вино.

Ямасита (яп.) – досл. «под горой». Японские фамилии изначально в большинстве своем указывали на места, где проживали их обладатели.

Период просвещения в Корее датируется 1876–1910 гг.

Кукхва-ппан – имеющая форму цветочка (хризантемы) печеная сладость с фасолевой начинкой.

Сайто Макото (1858–1936) – генерал-губернатор Кореи в 1919–1927, 1929–1931 гг., проводил политику «культурного управления», создал гражданскую полицию.

Мэунтхан – см. прим. на стр. 53.

Рис хаяси – блюдо, состоящее из риса и тушенного в подливке мяса с луком и грибами.

Чанчунь носил название «Синьцзин», пока был столицей Маньчжоу-го (1932–1945).

«Годзоку кёва» (яп.) – «Гармония пяти народов» – лозунг, выдвинутый Японской империей в Маньчжоу-го.

100

Имеется в виду партизанское формирование Северо-восточная антияпонская объединенная армия.

101

В районе Чондон располагались дипломатические миссии США, СССР.

102

Цзяньдао(кит.)– в кор. чтении Кандо – регион Китая, который с середины XIX в. стали заселять корейцы, в настоящее время – корейский автономный округ Яньбянь.

103

Тхакчу – рисовая бражка.

104

Дурак!(яп.)

105

Во время празднования сотого дня перед ребенком выкладывают различные предметы – считается, что ребенок, выбрав один из них, выберет свое будущее.

106

См. сноску на стр. 280.

107

Чон Тхэиль и Ким Чуик – активисты рабочего движения. Чон Тхэиль в знак протеста совершил самосожжение, Ким Чуик повесился.

108

Похоронная доска «чхильсонпхан» (досл. «доска с семью звездами») – доска с дырочками, расположение которых соответствует расположению звезд Большой Медведицы. Такую доску клали на дно гроба, чтобы божественная сила Большой Медведицы защитила усопшего от злых духов.

109

Имеется в виду война 1936–1939 гг.

110

«Юльмок» – иерогл. «каштан».

111

По-рус. – Амур.

112

«Длинный дом» (по-яп.«нагая») – представлял собой дом барачного типа, разделенный на маленькие комнатки, жильцы которых совместно использовали колодец, туалет, помойку.

113

Кокутай (яп.) – «тело нации» – комплекс идей, составляющих национальную идентичность японцев. Предполагает неразрывность связей между японским императором и его подданными.

114

Хаори – жакет, надевавшийся поверх кимоно.

115

Маль – мера объема, колеблется в зависимости от региона. В столице в 1 мале было приблизительно 8 кг риса.

116

Имеется в виду Конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании, проходившая в Москве 16–26 декабря 1945 г. За два дня до обнародования ее резолюции газета «Тона ильбо» опубликовала искаженную информацию о решении, принятом на Конференции по поводу опеки над Кореей.

117

Имеется в виду народное восстание, охватившее 1 октября 1946 г. город Тэгу и другие территории провинции Северная Кёнсан.

118

Национальная униформа была введена в Японии для мужчин в 1940 г. с целью упрощения, унификации стиля одежды в условиях военного времени.

119

См. сноску на стр. 63.

120

Искаж. «Кванмён».

121

Пэдари – центральный район Инчхона в те времена.

122

Ё Унхён был убит в 1947 г.

123

Ким Гу был убит в 1949 г.

124

125

Восстание на Чеджудо началось 3 апреля 1948 г. и было подавлено более чем через год. В карательных операциях погибли десятки тысяч жителей острова.

126

Республика Корея была провозглашена 15 августа 1948 г.

127

Корейская Народно-Демократическая Республика была провозглашена 9 сентября 1948 г.

128

До Корейской войны Кэсон находился под властью Южной Кореи, сейчас находится под властью Северной Кореи.

129

Во Временную комиссию ООН по Корее (ВКООНК) входили представители Австралии, Индии, Канады, Китая, Сальвадора, Сирии, УССР, Филиппин, Франции.

130

Мисуткару – предназначенная для приготовления напитка мука из злаков, таких как рис, ячмень и проч.

131

Тубу-ччигэ – острый суп с овощами и тубу (соевым творогом).

132

По реке Нактонган проходил т. н. «Пусанский периметр», который в августе – сентябре 1950 г. удерживали войска Южной Кореи и ООН.

133

Соглашение о перемирии было подписано в Пханмунджоме 27 июля 1953 г.

134

День Освобождения Кореи от японского владычества отмечается как на Севере, так и на Юге 15 августа.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге