Тот, кто ждет тебя на небесах

От автора

Митч Элбом

Тот, кто ждет тебя на небесах

Эту книгу я посвящаю нашей маленькой девочке Чике, чье сияние теперь озаряет небеса, а также всем медсестрам, которые, подобно тем, что ухаживали за Чикой, своей заботой и теплом согревают наши души, порой об этом даже не догадываясь.

Mitch Albom

THE NEXT PERSON YOU MEET IN HEAVEN

Copyright

. ООО «Издательство АЗБУКА», 2024

Написать эту историю – так же как и книгу «Пятеро, что ждут тебя на небесах» – меня вдохновила судьба моего дяди Эдди Байчмана, ветерана Второй мировой войны, который считал, что он ничего собой не представляет и за всю свою жизнь не сделал ничего стоящего.

Эдди как-то рассказал мне, что однажды, когда он лежал в госпитале и чуть не умер, он как бы отделился от своего тела и увидел близких ему людей, к тому времени уже покинувших этот мир. Они выстроились вдоль края его больничной койки в ожидании Эдди.

С тех пор, в моем представлении, на небесах мы вновь встречаемся с теми, кто был дорог нам на земле. Но это всего лишь мое личное мнение. Существует немало других, в том числе и всевозможные религиозные представления, и все они, по-моему, достойны уважения.

Таким образом, эта книга, как и предлагаемая в ней версия о жизни после смерти, – не догма, а скорее пожелание, чтобы дорогие нам люди так же, как и Эдди, обрели на небесах душевный покой, которого им так недоставало на земле, – и еще чтобы они поняли, насколько тесно переплетаются наши судьбы и как сильно мы влияем друг на друга каждый божий день.

Конец

Эта история о женщине по имени Энни, и начинается она с самого конца, с той минуты, когда Энни упала с небес. Поскольку Энни была молода, она никогда не задумывалась о том, что всему приходит конец, и никогда не думала о небесах. Но конец – это еще и начало.

И небеса постоянно думают о нас.

К тому времени, как Энни умерла, она была высокой и худой, немного угловатой, с мягкими чертами овального лица и вьющимися белокурыми волосами. И еще всякий раз, смущаясь, она заливалась краской. Ее светло-зеленые глаза то и дело искрились, и те, кто с ней работал, уверяли, что оценить красоту Энни можно, лишь узнав ее поближе.

Энни была медсестрой в местной больнице и на работе носила положенную голубую форму и серые кроссовки. Именно отсюда, из больницы, после трагического несчастного случая она и покинула этот мир всего за месяц до того, как ей должен был исполниться тридцать один год.

Возможно, вы скажете, что она ушла из жизни слишком молодой. А можно ли быть слишком молодой для самой жизни? Когда Энни была ребенком, она чудом уцелела во время другого несчастного случая в парке развлечений «Пирс Руби», расположенном на берегу огромного серого океана. Некоторые считали, что ее спасение было чудом.

Так что, вполне вероятно, она прожила дольше, чем предполагалось.

«Мы сегодня собрались…»

Если бы вы знали, что вот-вот умрете, как бы вы провели ваши последние часы? Так вот, Энни не знала, что умрет, и перед смертью она выходила замуж.

Ее жениха звали Пауло. Голубоглазый парень с копной густых иссиня-черных волос. Энни повстречала его, еще учась в начальной школе, на асфальтированной детской площадке, где играли в чехарду. Она была новенькой, очень стеснительной и замкнутой девочкой. Она стояла, наклонив голову, и повторяла про себя: «Если б только я могла исчезнуть».

И тут мальчишеские руки надавили ей на плечи, и прямо перед ней, точно мешок с картофелем, наземь упал какой-то парнишка.

– Привет, я Пауло, – встряхнув челкой, улыбнулся он.

И желания Энни исчезнуть как не бывало.

«Энни, ты согласна взять в супруги этого человека…»

Энни оставалось жить четырнадцать часов, а она произносила брачные обеты, стоя бок о бок с Пауло на берегу озера под свадебным балдахином.

Когда они были подростками, их дороги разошлись, и только недавно Энни и Пауло снова встретились. В те годы, что они были врозь, Энни пришлось очень тяжко. Мучительные отношения с мужчинами и одна потеря за другой. Энни больше не верила, что сможет кого-то полюбить, не говоря уже о том, чтобы выйти замуж.

И вот теперь Энни и Пауло, держась за руки, стояли перед пастором, отвечали на его вопросы и дружно кивали. Энни была в белом платье, Пауло в черном костюме; и так как церемония была долгой и под палящим солнцем, их кожа золотилась легким загаром. Энни повернулась лицом к своему будущему мужу, и взгляд ее упал на воздушный шар, скользивший прямо над закатным солнцем. «Как славно», – подумала она.

Энни перевела взгляд на Пауло – у него улыбка до ушей. А потом она услышала его нервный смех – он никак не мог надеть ей кольцо. Когда же ему это наконец удалось и она для всеобщего обозрения подняла руку вверх, все закричали: «Поздравляем!»

Энни осталось жить тринадцать часов. Они шли по проходу между рядами стульев, рука в руке, – молодожены, впереди у которых целая жизнь. Энни смахнула навернувшиеся слезы и вдруг заметила в заднем ряду старика в полотняной кепке. У старика был выпирающий подбородок, он дружелюбно улыбался, и Энни подумала, что где-то его уже видела.

– Пауло, – шепнула она, – кто этот человек…

Но ее перебили.

– Ты такая красивая! – восхитилась ее кузина-подросток со скобками на зубах.

Энни в ответ улыбнулась и беззвучно ответила: «Спасибо».

Но когда она снова взглянула в сторону старика, его уже не было.

Осталось двенадцать часов. Энни и Пауло вышли на середину танцевальной площадки, увешанной гирляндами белых лампочек. Пауло протянул Энни руку. «Ты готова?» И Энни вдруг вспомнился тот школьный вечер в гимнастическом зале, когда она подошла к Пауло и сказала: «В нашей школе ты единственный парень, который со мной заговаривает, так что отвечай сию же минуту: будешь танцевать со мной или нет? Если нет, я иду домой смотреть телевизор».

И тогда он ей улыбнулся, точь-в-точь как сейчас, и они закружились в танце, как две половинки единого целого.

К молодым

«Замечательно!» – воскликнул фотограф.

Энни осталось жить одиннадцать часов. Она прислонилась к Пауло и окинула взглядом танцевальный зал. Празднование подходило к концу: на столах недоеденные куски торта, а под столами сброшенные с ног туфли на высоких каблуках. Гостей на свадьбе было совсем немного. Родней Энни была небогата, и со всеми, кто пришел, она уже перемолвилась словечком. «Надо бы нам почаще видеться», – говорил то один, то другой.

«Эй, я кое-что для тебя смастерил», – повернувшись к Энни, сказал Пауло.

Энни улыбнулась. Он то и дело мастерил для нее маленькие подарки. Деревянные фигурки. Разные безделушки. В Италии, куда его семья переехала, когда он был подростком, Пауло научился резьбе по дереву и раскрашиванию своих изделий. В те далекие дни Энни считала, что с Пауло она рассталась навсегда. Но прошли годы, и однажды, уже работая медсестрой, она проходила мимо стройки, где возводилось новое крыло больницы, и увидела Пауло – он работал плотником.

– Эй, а мы ведь знакомы, – окликнул ее он. – Тебя зовут Энни!

Спустя десять месяцев они обручились.

Поначалу Энни была счастлива. Но чем меньше дней оставалось до свадьбы, тем больше она волновалась и тревожилась. Она потеряла сон.

– Что бы я в своей жизни ни планировала, – сказала она Пауло, – ничего мне не удается.

Пауло обнял ее за плечи.

– Но ведь ты не планировала встретить меня тогда на стройке, верно? – напомнил он.

– А откуда ты знаешь? – Она подняла брови.

Пауло рассмеялся.

– Узнаю мою Энни. На такой вот я и женюсь!

Но ее тревоги так и не улеглись.

– На, держи. – Пауло протянул Энни маленькую желтую вещицу – мягкое лохматое тельце с овальными ушками и овальными лапками.

– Зайчик? – спросила Энни.

– Угу, – кивнул Пауло.

– Из ершиков для чистки курительной трубки?

– Точно.

– А где ты взял этого зайчика?

– Сам смастерил. А что?

Энни вдруг стало не по себе. Она оглянулась и снова увидела того же самого старика. Серебристо-пепельная щетина на подбородке и костюм из тех, что носили лет тридцать назад. Но ее внимание больше, чем что-либо другое, привлекла его кожа – она была необычного цвета и разве что не светилась.

«Откуда я его знаю?»

– Тебе нравится? – спросил Пауло.

Энни заморгала в растерянности.

– Что-что? – переспросила она.

– Твой зайчик?

– А… зайчик… нравится. Да, очень нравится.

– Да, – задумчиво повторил Пауло, как бы размышляя над значением этого слова. – Мы сегодня это «да» произносили уже не один раз.

Энни потеребила зайчика и улыбнулась. И тут же ее тело пронизал холод.

Зайчика из ершиков для прочистки курительной трубки, точь-в-точь такого же, как тот, которого ей только что дал Пауло, Энни держала в руке в тот трагический день много лет назад, и подарил ей его тогда этот самый седобородый старик, что явился к ней теперь на свадьбу.

Человек, умерший двадцать лет назад.

Звали его Эдди. Он работал на «Пирсе Руби». В его обязанности входила починка механизмов в этом увеселительном парке. Каждый день он смазывал рельсы, потуже закручивал болты и обходил весь парк в поисках любых неполадок. А в нагрудном кармане рабочей рубашки он носил ершики для прочистки курительной трубки и мастерил из них игрушки для детей.

В тот роковой день мать оставила Энни одну, отправившись куда-то с очередным дружком. Эдди стоял на берегу океана и глазел на воду, когда к нему подошла девочка в шортах с бахромой и ярко-зеленой футболке с нарисованным на ней утенком – персонажем мультфильма.

– Проститя, Эдди-Техаслуживаня, – сказала она, читая надпись на его рубашке.

– Просто Эдди. – Он вздохнул.

– Эдди?

– Ну?

– А вы можете сделать мне… – И она сложила ладошки в мольбе.

– Давай, малышка, выкладывай. Я не могу здесь торчать целый день.

– Можете сделать мне зверя?Можете?

Эдди устремил взгляд в небеса, точно ему требовалось серьезно обдумать ответ. И тут же полез в карман рубашки, вытащил из него желтые ершики и смастерил ей зайчика – в точности такого, какого ей сейчас подарил Пауло.

– Спа-си-и-и-бо! – завопила девчонка и упорхнула.

А двенадцать минут спустя Эдди умер.

Роковой несчастный случай произошел оттого, что кабинка аттракциона «Свободный полет Фредди» на высоте двух сотен футов вдруг накренилась и стала болтаться в воздухе, словно засохший лист. Людей, сидевших в кабинке, вытащили и благополучно спустили на землю, но Эдди, наблюдавший за всем этим снизу, понял: оплетка стальных проводов кабеля стерлась. Если кабель порвется, кабинка рухнет на землю.

– ВСЕ ПРОЧЬ! – заорал Эдди.

Толпа расступилась.

Но Энни, растерявшись, бросилась не туда, куда следовало. Она ринулась к платформе в основании аттракциона и в страхе сжалась там в комочек, не в силах сдвинуться с места. Кабель порвался. Кабинка полетела вниз. И она раздавила бы Энни, если бы в последнюю секунду Эдди не кинулся через платформу и не оттолкнул девочку в сторону. Кабинка упала на Эдди.

Он погиб.

Этот несчастный случай не прошел даром и для Энни. От кабинки оторвалась металлическая планка и ранила глубоко, до самой кости, ее левую руку. Стоявшие рядом рабочие, не растерявшись, тут же положили на лед оторванный от руки кровоточащий ошметок, а парамедики мгновенно перенесли девочку в машину «скорой помощи» и помчались в больницу, где хирурги час за часом с помощью винтов и пластин старательно восстанавливали раздробленные кости руки и запястья, затем поврежденные сухожилия, нервы и кровеносные сосуды, а в конце, пересадив куски кожи, закрыли обширную рану.

Новость о несчастном случае разлетелась по всему штату. Журналисты называли Энни «маленьким чудом „Пирса Руби“». Незнакомые люди молились за нее, а некоторые даже хотели с ней повидаться, словно благодаря своему спасению Энни познала тайну бессмертия.

Но Энни, которой в то время было всего восемь лет, ничего не помнила. Пережитый ею шок, точно буйный ветер, погасивший пламя, начисто вытеснил из ее сознания все происшедшее. По сегодняшний день в ее памяти сохранились лишь отрывочные образы и туманное воспоминание о том, как она пришла в парк беззаботным ребенком, а вернулась домой совсем другим человеком. Доктора называли это «сознательным вытеснением» и «посттравматическим расстройством», не зная, что одни воспоминания предназначены для жизни земной, а другие – для жизни в мире ином.

Так или иначе, в тот трагический день одна жизнь была отдана взамен другой.

Небеса никогда не дремлют.

«Удачи!» «Да благославит вас Господь!»

Энни и Пауло двинулись к ожидавшему их лимузину, а гости черпали

– Эхма! – рассмеялся Пауло и сел рядом с ней.

Водитель повернулся к ним лицом – кареглазый мужчина с усами и пожелтевшими от табака зубами.

– Поздравляю, ребята!

– Спасибо! – ответили они в унисон.

Энни услышала, как кто-то стучит пальцем по стеклу. Ее дядя Деннис, с сигарой во рту, стоял возле машины.

– Ну, молодежь, – начал он, и Энни опустила стекло. – Будьте рассудительны. Будьте благоразумны. И будьте счастливы.

– И то, и другое, и третье вместе никак не получится, – сказал Пауло.

Дядя Деннис рассмеялся.

– Тогда просто будьте счастливы.

Он сжал руку Энни, и она почувствовала, как на глаза ей навернулись слезы. Деннис, брат ее матери, был уважаемым хирургом в больнице, где работала Энни. Не считая Пауло, он был самым любимым ее родственником. Для Энни дядя Деннис – лысый, с солидным брюшком и большой любитель посмеяться – скорее был отцом, чем ее собственный отец Джерри («Джерри-ничтожество», как называла его порой ее мать), который бросил их, когда она была еще ребенком.

– Спасибо, дядя Деннис, – сказала Энни.

– За что?

– За все.

– Твоя мама была бы счастлива.

– Я знаю.

– Она все видит.

– Ты думаешь?

– Думаю, что да. – Деннис улыбнулся. – Энни, а ты ведь теперь замужем.

– Да, замужем.

Он тихонько похлопал ее по затылку.

– Совсем другая жизнь, малыш.

Осталось всего десять часов.

Ни одна история не существует сама по себе. Будто нити на ткацком станке, наши жизни переплетены так, как нам и не снилось.

В то время, когда Энни и Пауло танцевали на своей свадьбе, в сорока милях от них человек по имени Толберт собирался в дорогу. Вспомнив, что в его грузовичке почти не осталось бензина, а бензозаправки в это время суток уже закрывались, он взял ключи от машины жены – маленькой, приземистой легковушки с полуспущенными шинами. Забыв запереть дом, Толберт вышел на улицу и бросил взгляд на небо и луну, обрамленную серыми облаками.

Если бы он поехал в своем грузовичке, история повернулась бы совсем по-другому. Если бы Пауло и Энни не стали еще раз фотографироваться, история повернулась бы совсем по-другому. Если бы шофер лимузина не забыл прихватить с собой сумку, что лежала возле двери его квартиры, история повернулась бы совсем по-другому. История нашей жизни пишется ежесекундно и может измениться молниеносно.

«А мы вот поже-е-е-енимся!» – запел Пауло, и Энни рассмеялась, так как он явно забыл слова песни. Она повернулась к нему спиной и положила его руки себе на плечи. Наверное, почти у каждого из нас в жизни есть кто-то, чьи прикосновения мы можем распознать даже с закрытыми глазами. Для Энни это были прикосновения рук Пауло, еще с тех пор, как они много лет назад играли в чехарду.

И сейчас тоже.

Взгляд Энни упал на его золотое венчальное кольцо, и она глубоко и радостно вздохнула. Все-таки это случилось. Они поженились. Она наконец может больше не тревожиться: а вдруг случится что-то непредвиденное?

– Я очень счастлива, – сказала она.

– И я тоже, – сказал Пауло.

Лимузин тронулся с места. Энни через окно махала всем на прощание, а гости аплодировали и жестами выказывали свою радость. Последний, кого увидела Энни, был старик в полотняной кепке, – он махал ей в ответ. Почти машинально.

Вы, наверное, слышали выражение «рай на земле». Оно подразумевает нечто чудесное, вроде отъезда молодоженов со свадьбы. Но «рай на земле» может означать и нечто иное, а именно то, что происходило с Энни в ту минуту, когда старик Эдди с «Пирса Руби» махал ей на прощание из толпы гостей.

В минуты приближения смерти приоткрывается завеса между этим миром и миром иным. Эти миры как бы перекрывают друг друга. И когда такое случается, можно увидеть тех, кто уже покинул мир земной. Нам уже видно, как они ожидают нашего прибытия.

А они видят наше приближение.

Осталось девять часов. Ночь была влажной, и начал накрапывать дождь. Водитель лимузина включил дворники. Под их мерное колебание Энни размышляла о будущем. Сначала будет медовый месяц – давно спланированное путешествие на Аляску, чтобы увидеть северное сияние. Пауло был на нем просто помешан. Он показывал ей сотни фотографий и шутливо экзаменовал ее, помнит ли она, откуда оно берется.

– Знаю, знаю, – скажет, бывало, Энни, вспоминая заученный ответ. – От Солнца отделяются частицы и летят к Земле, примерно пару дней, прорываются в нашу атмосферу там, где она всего уязвимее на…

– На макушке нашей Земли, – завершал описание Пауло.

– На макушке нашей Земли.

– Отлично! – объявлял Пауло. – Экзамен сдан.

А после Аляски у них начнется новая жизнь. Пауло и Энни вступили в организацию, которая снабжала водой обедневшие деревни. Они подписали договор на год, и в жизни Энни это была существенная перемена, так как до этого она ни разу не бывала за границей. Ее навыки медсестры могли оказаться там весьма кстати. А Пауло, веря в благотворительность, нередко строил для людей бесплатно, и его приятели шутили, что «каждый день он старается заслужить медаль за добрые дела». При воспоминании об этих словах Энни улыбнулась. Сколько раз в жизни она делала неудачный выбор, но Пауло совсем другое дело. Наконец-то у нее партнер, которым она гордилась.

– Не могу дождаться… – начала Энни.

Лимузин дернулся в сторону и пропустил выезд на шоссе.

– Черт! – глядя в зеркало заднего вида, выругался водитель. – Этот тип помешал мне свернуть.

– Ничего страшного, – сказал Пауло.

– Свернем на следующем выезде…

– Хорошо, свернем на следующем.

– Обычно я беру с собой навигатор…

– Ничего…

– Но я забыл его дома…

– Не беспокойтесь…

– Этот тип появился так неожиданно…

– Ничего страшного, – повторил Пауло, сжимая руку Энни, – нам нравится с вами ехать.

Он улыбнулся Энни, а она улыбнулась в ответ. Никто из них понятия не имел, какой оборот только что приняла их судьба.

Когда лимузин стал разворачиваться, чтобы вернуться на шоссе, Энни сквозь пелену дождя заметила впереди сигнальные огни машины. На краю дороги стояла маленькая приземистая легковушка, а рядом с ней на корточках – промокший до нитки мужчина. Лимузин приблизился, и незнакомец, встав во весь рост, помахал им рукой.

– Надо остановиться, – сказала Энни.

– Ты думаешь? – спросил Пауло.

– Он промок насквозь. И ему нужна помощь.

– Он, наверное, и сам разберется…

– Сэр, вы не могли бы остановиться? – попросила Энни.

Водитель встал перед застрявшей машиной.

– Почему бы не начать нашу супружескую жизнь с доброго дела? – сказала Энни.

– Это наверняка принесет нам

– Точно! – согласилась Энни и едва не добавила, что их брак уже сам по себе большая удача.

Пауло открыл дверцу лимузина. Дождь колотил по асфальту.

– Эй, парень! – крикнул он. – Проблемы?

Незнакомец кивнул, и Пауло подошел поближе.

– Машина жены, – крикнул незнакомец. – Спущенная шина. А домкрата в багажнике, конечно, нет. А у вас есть?

– Жена?

– Нет, домкрат.

– Шучу, – улыбнулся Пауло.

– А-а.

У обоих по лицам стекали струи дождя.

– В лимузине наверняка есть домкрат.

– Это было б здорово.

– Подождите минутку.

Пауло бросился к багажнику лимузина, при этом улыбаясь Энни и забавляя ее потешными, точно из замедленных киносъемок, жестами. Водитель нажал на кнопку, багажник открылся, Пауло нашел домкрат и побежал назад к застрявшей машине.

– Огромное спасибо, – сказал незнакомец. – Ох уж эти жены!

– Я еще в этом не специалист, – отозвался Пауло.

Осталось восемь часов. Сквозь заднее стекло Энни заметила, как Пауло и незнакомый водитель, поменяв колесо, вытирают руки о тряпку. Стоя под дождем, они продолжали болтать.

Энни, теребя венчальное кольцо, наблюдала, как ее муж и незнакомец над чем-то смеются. А потом Пауло, стоявший ближе к дороге, повернулся к Энни, взял незнакомца за запястье и поднял его руку вверх, объявляя победу. Энни на мгновение поразилась своей удаче: ее муж даже в насквозь промокшем смокинге был хорош собой и чуть ли не светился.

Но вдруг она поняла, что свечение шло от приближавшихся фар. За спиной Пауло на полной скорости неслась машина, она-то и освещала его силуэт. Энни охватил ужас. Она крикнула: «Пауло!» Но незнакомец схватил Пауло за руку и резким движением оттащил от дороги.

Машина пронеслась мимо.

Энни сжалась в комок.

– Ну-ка, взгляни сюда, – сказал Пауло; весь промокший, он уселся рядом с Энни и протянул ей визитную карточку. – Этот парень запускает воздушные шары…

Энни что было сил прижала к себе Пауло.

– Господи! – возбужденно заговорила она, целуя его то в мокрую щеку, то в голову, то в лоб. – Я думала, эта машина собьет тебя.

– Точно. Летела она как безумная. Хорошо, что этот парень… – Пауло заметил, как Энни с облегчением выдохнула. – Эй, Энни… – Он прищурился, будто стараясь проникнуть ей в душу. – Я в порядке. Ничего страшного. Со мной ничего дурного не случится. Мы только чтопоженились.

В глазах у Энни стояли слезы.

– Давай доедем до отеля, – прошептала она.

– В отель! – провозгласил Пауло.

И машина тронулась с места.

Вы знаете, откуда берется ветер? Воздух движется из области высокого давления в область низкого. Или теплый воздух встречается с холодным. Ветер вызван переменами. И чем резче перемена, тем сильнее ветер.

В жизни тоже происходит нечто подобное. Одна перемена ведет к другой. После того как у Толберта сдулась шина и ему пришлось ехать на запасной, он изменил свои планы и решил вернуться домой, вместо того чтобы отправиться на работу, как обычно делал по утрам в выходные. Он позвонил своему помощнику-пилоту и попросил его поработать за него до полудня.

Помощник Толберта, бородатый парень по имени Тедди, которому также пришлось изменить свои планы, сонно ответил: «Нет проблем» – и пошел одеваться и пить кофе.

Энни и Пауло, сбросив с себя свадебные одежды и впервые проведя ночь как супружеская пара, утром на восходе солнца тоже изменили свои планы. Энни погладила Пауло по волосам, а он уткнулся головой в подушку и пробормотал: «Господи, как я устал!»

Но Энни не унималась:

– Если мы сейчас не заснем, то наша первая брачная ночь как бы продолжится, правда же?

– Наверное…

– В таком случае…

Энни наклонилась над Пауло и достала со столика визитную карточку.

– Полет на воздушном шаре! – возвестила она.

– Не-е-е-ет…

– Да-а-а-а!

– Нет, нет и нет!

– Да, да, да!

– Энни, это такой бездумный…

– Я знаю. И это так на меня непохоже. Но когда мы давали супружеские обеты, я увидела в небе воздушный шар. Может быть, это был знак свыше. На карточке сказано: «Полеты на рассвете».

– Да, но…

– Пожа-а-луйста…

– Ладно. – Пауло зажмурился и тут же широко открыл глаза. – Хорошо!

Энни схватила телефон. Ее последний звонок перед смертью начался со слов: «У вас сегодня есть полеты?»

Осталось пять часов. Утро было прохладным, и перед полетом им выдали легкие куртки. Они стояли, взявшись за руки, посреди зеленой поляны рядом с корзиной для пассажиров воздушного шара. «Невиданная, предначертанная судьбой удача», – подумала Энни. Визитная карточка, телефонный звонок, пилот по имени Тедди, место отправки воздушного шара вблизи их отеля.Какая необыкновенная история: свадебная ночь завершилась в облаках.

Пилот включил газовые горелки, чтобы подогреть воздух в шаре, и через несколько минут шар, напоминая полусонного великана, стал неспешно надуваться. Наполнившись воздухом, он теперь походил на огромную грушу, и Энни с Пауло, прижавшись друг к другу, взирали на этот безмолвный воздушный корабль, который вот-вот поднимет их в небеса.

Они понятия не имели о том, что их пилот Тедди был новичком, желавшим доказать себя в деле, понятия не имели, что он согласился лететь, несмотря на неблагоприятный прогноз погоды и лишь потому, что они были молодоженами, а молодожены обычно щедро платят за полеты. А если еще они расскажут другим молодоженам, это пойдет на пользу бизнесу.

А то, что хорошо для бизнеса, хорошо для него самого.

– Готовы к полету? – спросил Тедди.

Он помог им забраться в корзину, закрыл за ними дверцу, отпустил канаты и усилил огонь в горелке.

Воздушный шар неторопливо поплыл ввысь.

Минут сорок спустя они уже скользили над бескрайним пастбищем.

– Боже мой! – восхищалась Энни. – Это невероятно!

Пауло сжал борт корзины.

– Почему люди называют «невероятным» то, что только что случилось? Разве оно не стало вероятным?

Энни усмехнулась:

– Ладно, гений ты мой.

– Я просто хочу сказать…

Неожиданный порыв ветра толкнул шар в западном направлении.

– Вот это да, – сказал Тедди.

– Вот это да? – удивленно повторил Пауло.

– Ничего страшного, – всматриваясь в облака, отозвался Тедди. – Ветер слегка усилился. Надо немного снизиться.

Тедди притушил огонь, и они стали снижаться. Несколько минут спустя небо потемнело, ветер снова набрал силу и понес их еще дальше на запад. Энни заметила, что они приближаются к лесной чаще.

– А воздушным шаром можно управлять? – спросил Пауло. – Я не хочу вас критиковать…

– Да, можно, вверх и вниз, – ответил Тедди, не отрывая руки от газовой горелки. – Не волнуйтесь, все в порядке.

Они продолжали двигаться на запад. Ветер крепчал. Тучи сгущались. Тедди выпустил немного горячего воздуха из шара, чтобы тот спустился пониже, туда, где порывы ветра были не столь сильны. Более

До деревьев теперь уже было рукой подать.

– Ничего страшного, – сказал Тедди. – Хотя все же пригнитесь, чтобы вас не задели ветки.

По мере приближения к лесу голос его становился все напряженнее.

– Пригнитесь! – выкрикнул он.

Энни и Пауло присели. Нижняя часть воздушного шара врезалась в высокие кроны, и пассажиры скатились к краю корзины.

– Не вставайте! – заорал Тедди. – Я постараюсь спуститься на землю!

Он выпустил еще немного горячего воздуха, и тот с оглушительным шипением вырывался наружу. Энни устремила взгляд вверх, и сквозь листву деревьев перед ней мелькнули длинные горизонтальные полосы.

Высоковольтные провода.

Воздушный шар налетел на провод и натолкнул его на соседний. Энни услышала треск и шипение. Слепящая вспышка. Посыпались искры, и Тедди упал на колени. «Господи!» – только и успел крикнуть он, как корзина понеслась вниз. Энни от страха завопила. А за ней и Пауло. Потом все полетело вверх тормашками и замелькало перед глазами: деревья, небо, дно корзины, чья-то рука, веревка, небо, ботинки, огонь.

Корзина неслась боком и врезалась в землю, отбросив всех троих на другой конец. Перед Энни пронеслись огонь, небо, канаты, Пауло, ее локоть, джинсы, небо, а потом вдруг Тедди перелетел через край корзины и исчез, а воздушный шар стал снова подниматься вверх.

Тут Энни почувствовала, как Пауло крепко обхватил ее за талию.

– Энни, прыгай! – закричал он.

На мгновение перед ней мелькнуло его лицо, но не успела она ему ответить, как он вытолкнул ее из корзины. Она полетела вниз и со всего маху спиной рухнула на землю.

Взгляд ее устремился вверх, на миллионы крохотных огней, заслонивших солнце. А когда ей удалось сосредоточиться, она в ужасе увидела охваченный пламенем воздушный шар и стремительно летящего вниз человека, дико махавшего руками.

С оглушительным стуком человек упал на землю. Ее муж Пауло.

Энни в ужасе закричала во весь голос.

В последующие смутные часы в голове Энни с неодолимой настойчивостью билась одна и та же фраза:«Это моя вина».Она ни на минуту не оставляла Энни ни под вой сирены в машине «скорой помощи», ни когда ее везли на каталке в больницу, ни в приемном покое, где ее окружили врачи.Это моя вина.Вокруг нее суетился персонал больницы, жужжали медицинские приборы, а когда дядя Деннис нежно обнял ее, на его бледно-зеленой хирургической форме осталось мокрое пятно от ее слез.

Это моя вина.

Я уговорила его.

Это все я…

Я все сгубила.

Энни, не сильно пострадав от падения, отделалась ушибами и синяками, а Пауло, упав с высоты сорока одного фута, повредил себе и кости, и мышцы, и внутренние органы. Резкий удар о землю привел к переломам костей ног, таза, челюсти и правого плеча, но больше всего пострадали его легкие: они были надорваны и кровоточили из-за удара о внутреннюю стенку грудной клетки. В его трахею вставили дыхательную трубку, но диагностические тесты показали, что спасти легкие не удастся, – чтобы выжить, ему нужны были новые. Доктора шепотом обсуждали, в какой центр трансплантации лучше всего обратиться и где им быстрее всего могли бы помочь. Энни в ужасе прислушивалась к разговору врачей.

– Возмите мое, – неожиданно сказала она.

– Что-что?

– Мое легкое. Возьмите мое.

– Энни, это невозможно…

– Нет, возможно. Оно может его спасти!

Дядя Деннис и другие врачи принялись спорить с Энни, пытаясь убедить ее, что этого делать не следует, но она не унималась и криком настаивала на своем. Как медсестра, она знала, что минимальные требования для трансплантации легких – это идентичность группы крови (а у них с Пауло она была одна и та же) и сходные размеры тела (они с Пауло были одного роста). Двери в операционную были приоткрыты, и Энни не сводила взгляда с окруженного медперсоналом Пауло. Он спас ей жизнь. А теперь по ее вине умирает.

– Энни, есть риск…

– Мне все равно…

– Это может не сработать.

– Мне все равно!

– Он в тяжелом состоянии. Даже если нам удастся это сделать, он может не…

– Может не… что?

– Может не выжить.

– Если он не выживет, – Энни сглотнула, – я не хочу жить.

– Не смей так говорить!

– Я говорю, что думаю. Дядя Деннис, пожалуйста!

Энни столько плакала, что слез у нее, судя по всему, уже не осталось. Она вдруг вспомнила, как счастливы они были с Пауло еще два часа назад. Два часа? Неужели жизнь могла так перемениться всего за два часа? Ей вспомнились слова, которыми Пауло пытался убедить ее, что все будет хорошо, и она повторила их про себя.

«Мы ведь только что поженились».

Ее всю передернуло, а Деннис, словно от удара в живот, тяжко выдохнул. Он повернулся к главному хирургу и произнес им обоим знакомое имя лучшего специалиста по трансплантации в их больнице.

– Сейчас же позвоню ему, – сказал главный хирург.

Все, что случилось потом, промелькнуло, как краткий ливень. Мониторы, каталка, спиртовые салфетки, иглы, трубки… Энни наблюдала за всем этим как бы со стороны, будто все это было не с ней, а лишь с ее оболочкой. Под гнетом сокрушительного несчастья даже крохотная надежда кажется спасением. Энни верила, что может спасти своего мужа. Она сможет исправить свою ошибку.Каждому из них по легкому. Они поделятся.И она сосредоточилась на этой мысли, как шахтер в обрушившейся шахте на пробивающемся лучике света.

На операционном столе Энни произнесла молитву. Господи, сделай так, чтобы Пауло остался жить. Пожалуйста, даруй ему жизнь. Наркоз уже брал свое: тело ее обмякло, глаза закрылись. Кто-то, легонько надавив ей на плечи, прижал ее тело к операционному столу, и мужской голос произнес: «До скорой встречи».

Затем все вокруг закружилось и потемнело, словно ее опустили в пещеру. И тогда в темноте она увидела нечто странное: старик, что явился к ней на свадьбу, с распростертыми объятиями бежал ей навстречу.

И тут же все вокруг заволокло белой пеленой.

Энни совершает ошибку

Энни два года. Она сидит на высоком детском стуле, а перед ней зеленая чашечка с яблочным соком.

– Смотри, Джерри, – говорит ее мать, снимая крышечку с чашки, – она может пить через соломинку.

Отец Энни бурчит что-то себе под нос.

– Дети ее возраста этого не умеют.

– Лорейн, я занят.

– Но ведь ты читаешь газету.

– Да, читаю газету.

Энни вертится

– Ей хочется, чтобы ты уделил ей внимание.

– Я уже видел, как она пьет.

– Но теперь она пьет через соломинку.

– Я уже это слышал.

– Джерри, пожалуйста, посмотри. Это займет всего лишь…

– Хватит. Мне надо уходить. – Отец бросает газету, и Энни слышит, как он с шумом отодвигается от стола.

– Что ж, – говорит мать, сдирая бумажную обертку с соломинки, – давай потренируемся и покажем ему в следующий раз, хорошо?

Мать гладит нежную щеку Энни, а девочка, радуясь вниманию, нечаянно взмахом руки опрокидывает чашку, и сок разливается по столу. Энни плачет.

– Что ты с ней сделала? – кричит из коридора Джерри.

– Ничего я с ней не делала!

– Что-то непохоже на «ничего».

Мать хватает бумажное полотенце и вытирает стол.

– Не огорчайся, лапочка моя, – шепчет она Энни. – Всякое случается.

Она целует девочку в щеку. В коридоре резко хлопает дверь. Мать опускает взгляд.

– Всякое случается, – повторяет она. – И все это уже в прошлом.

Странствие

Обычно, просыпаясь, мы открываем глаза, и все становится на свои места. Сны отлетают прочь, и их сменяет действительность.

Но в этот раз то, что происходило с Энни, не было обычным сном, и то, что случилось с ней, не походило на прежние просыпания. Она не открыла глаз, и тем не менее она все прекрасно видела.

К тому же она передвигалась в пространстве.

Земля у нее под ногами удалялась с невероятной скоростью, а сама она беспрепятственно летела вверх, словно стеклянный лифт, запущенный в космос. Она пролетала мимо всех цветов и оттенков: сиреневый, лимонно-желтый, бледно-зеленый…

Ветра она не чувствовала, но она его слышала. Он налетал шквалом, а потом отлетал, точно его засасывало в туннель, напоминая гигантский вдох и выдох. Как ни странно, все это ее не тревожило. На самом деле она не испытывала ни тени волнения и не ощущала никакой боли. И чувствовала себя почти невесомой.

А потом ее вдруг пронзило нечто настолько чужеродное, что она, если бы и захотела, не смогла бы это описать. Вся она вмиг деформировалась. Руки и ноги ее удлинились, и шея была уже не та, что прежде. А в мозгу проносились образы, которых она никогда раньше не видела: интерьер какого-то дома, незнакомые лица в классной комнате, пейзажи сельской местности в Италии.

А затем почти мгновенно она вернулась в собственное сознание, и снова мимо нее понеслись всевозможные цвета и оттенки: бирюзовый, желтый, оранжевый, винно-красный. Энни пыталась сосредоточиться на определенной мысли, на мысли о Пауло.«Ему больно? Он во мне нуждается?»Но она будто плыла против течения своей памяти. Воздушный шар. Огонь. Падение. Больница.

«Может быть, это добрый знак».

Пауло жив?

«Мы только поженились».

Я его спасла?

«До скорой встречи…»

Где я?

Энни совершает ошибку

Ей четыре года. Она сидит за обеденным столом. Родители ссорятся. А Энни вертит в руке вилку.

– Я не верю, – говорит мать Энни.

– Но это случилось, – говорит отец.

– Можно мне мороженое? – спрашивает Энни.

– Иди поиграй, Энни, – говорит мать.

– Иди играть, – эхом отзывается отец.

– Но мне можно мороженое?

– Энни!

Мать хмуро трет лоб.

– Что же нам теперь делать?

– Ничего нам не надо делать.

– Как в прошлый раз? Или в те другие разы?

– Папа, можно…

– Господи, Энни! – взрывается отец. – Заткнись же ты!

Энни сникает. Мать выскакивает из-за стола и бежит по коридору.

– Отлично! Давай, беги, – говорит отец и бросается ей вдогонку. – Чего ты от меня хочешь? А?

– Я хочу, чтобы ты помнил, что ты женат! – выкрикивает мать.

Энни, оставшись одна, вылезает из-за стола и на цыпочках подходит к холодильнику. Тянет за ручку морозильника, и тот с шумом открывается.

Воздух в морозильнике холодный. А вот и коробка с мороженым. Ей хочется взять хотя бы одно, но она знает, что ей не положено. На нижней полке она видит две замороженные плитки шоколада. Родители любят шоколад. Энни берет одну из плиток, чтобы отнести родителям. Может, они перестанут ссориться. И возможно, разрешат ей съесть мороженое.

Она толкает назад дверцу морозильника и отступает на шаг. Дверца с громким шумом захлопывается.

– Идиотка! – орет отец. Энни роняет шоколадку. – Я же тебе говорил не делать этого!

Энни получает пощечину. В глазах у нее темнеет. Еще одна. Из глаз ее льются слезы. Еще одна. Она плачет так громко, что даже ей самой больно слушать.

– Джерри, прекрати! – кричит мать.

– Если я говорю нет, это значит нет!

– Прекрати!

Еще одна пощечина. У Энни кружится голова.

– ДЖЕРРИ!

Он отступает, а Энни сжимается в комок. Она рыдает, сидя на полу, а ее родители продолжают ругаться. Она слышит приближающиеся шаги. Над ней, заслоняя свет, склоняется мать.

На следующее утро отец уходит из дома. Уходит, хлопнув дверью. Энни знает, почему он ушел. Потому что она хотела мороженого. Поэтому он и ушел.

Прибытие

Синий цвет. Все вокруг Энни было одного-единственного цвета – синего, и ей казалось, что и сама она раскрашена в синий цвет. Она чувствовала необычайную легкость и необъяснимую любознательность.

Где я?

Что случилось?

Где Пауло?

Себя саму она не видела, словно синяя пелена окутала все вокруг – все, кроме ее глаз. Неожиданно перед ней на уровне груди появилось крупное, светло-коричневое кожаное сиденье с серебристой планкой наверху. Сиденье походило на автобусное или самолетное.

Энни захотелось его потрогать, и тут она в изумлении обнаружила, что ее правая рука плывет прямо перед ней, и плывет она сама по себе – не видно было ни запястья, ни предплечья, ни локтя, ни плеча. Тогда она поняла, что синяя пелена вовсе не покрывает ее тело. Тела у нее просто-напросто не было. Ни живота, ни бедер, ни ног.

Что же это?

Где же все остальное?

Что я здесь делаю?

И вдруг синева вокруг нее рассеялась, точно смытая со стакана мыльная пена, и слева от себя Энни увидела покрытые снегом горы, а справа – городские небоскребы. Все это проносилось мимо с невероятной скоростью, словно она сама, стоя на месте, куда-то летела. Она взглянула вниз и увидела железнодорожные пути. И услышала хорошо знакомый звук.

Свисток паровоза.

Энни выпустила из рук сиденье, и оно исчезло. Перед ней появилось другое, Энни ухватилась за него, но оно тоже исчезло, а за ним появилось и третье. Эти сиденья как бы указывали направление, в котором ей следовало двигаться. Наконец она добралась до двери с резной бронзовой ручкой.

Энни нажала на ручку и проникла в комнатку, которая походила

Что это за странный сон?

Почему я ощущаю такую легкость?

Куда все пропали?

И тут внимание Энни привлекло что-то на сиденье кондуктора. Появилась маленькая голова. И исчезла.

– Да, – крикнул кто-то юным голосом. – Да!

Будь то обычный сон, Энни, наверное, в страхе, как это нередко бывает во сне, бежала бы от незнакомца. Но в загробной жизни опасность неощутима, и Энни продолжала двигаться вперед, пока не оказалась рядом с сиденьем машиниста. И тут она увидела нечто неожиданное.

За рулем сидел мальчик с карамельного цвета кожей и жгуче-черными волосами. На нем была полосатая с коротким рукавом рубашка, а на боку кобура игрушечного пистолета.

– Я не слишком быстро еду? – спросил он.

Энни совершает ошибку

Энни шесть лет. Она идет из школы домой. Ее, как обычно, сопровождают трое детей постарше: Уоррен Хелмс – ему одиннадцать, его девятилетняя сестра Дивон и их младшая сестра Лиззи, которой недавно исполнилось восемь.

– Это называется святое причастие, – объясняет Лиззи.

– И что там делают? – спрашивает Энни.

– Идешь в церковь, просишь прощения, и тебе дают печенье.

– Облатку, – поправляет ее Уоррен.

– А потом тебе дают подарки.

– Много подарков, – добавляет Дивон.

– Взаправду? – удивляется Энни.

– Мне подарили велосипед, – говорит Уоррен.

Энни завидно. Она любит подарки. Ей дарят их только на Рождество и еще на день рождения. Мать говорит, что с тех пор, как ушел отец, им приходится «потуже затягивать пояса».

– А мне можно сделать присятие? – спрашивает Энни.

– Не присятие, а причастие, дурочка.

– Это делают только католики. Ты католичка?

– Я не знаю, – пожимает плечами Энни.

– Если бы ты была католичкой, ты бы это знала, – говорит Уоррен.

– А как я знала бы?

– Знала бы, и все.

Энни ударяет носком туфли по поребрику. Ее удручает то, что она еще такая маленькая. Она это чувствует всякий раз в компании этих детей, которые каждый день отводят ее домой. Большинство ее одноклассников забирают матери, но ее мать работает, и Энни приходится ждать ее у соседей.

– Приближаемся к дому ведьмы, – говорит Уоррен.

Они устремляют взгляд на маленький коричневый одноэтажный дом с просевшими водостоками и обшарпанным крыльцом. Краска на нем облупилась, а дерево явно прогнило. По слухам, в этом доме живет старая ведьма, и много лет назад один мальчишка зашел в этот дом, и с того дня его никто больше не видел.

– Дам пять долларов тому, кто постучит к ней в дверь, – говорит Уоррен.

– Только не я, – отзывается Дивон.

– Мне это не нужно, – говорит Лиззи. – В воскресенье у меня и так будет полно подарков.

– Ну а ты, Энни? – Уоррен достает из кармана пятидолларовую купюру. – Сможешь накупить себе уйму всего.

Энни замирает. Уставившись на дверь, она думает о подарках.

– Ее небось и дома нет, – говорит Уоррен. Он размахивает перед ее носом пятидолларовой бумажкой. – Пя-я-ять зелененьких.

– А сколько игрушек я могу на них купить? – спрашивает Энни.

– Очень много, – отвечает Дивон.

Энни, покручивая завиток волос, не отрываясь глядит в землю, будто размышляя над ответом. Затем она идет по дорожке до самого крыльца. Оборачивается и смотрит на остальных. Уоррен жестом показывает, что она должна постучать в дверь.

Энни делает глубокий вдох. Сердце колотится. Она снова думает о подарках. Подносит кулак к двери.

Но не успевает она до нее дотронуться, как та распахивается и на пороге появляется седовласая женщина в халате.

– Что тебе надо? – хриплым голосом спрашивает она.

Энни не может пошевелиться. Потом она мотает головой, как бы говоря: «Нет, мне ничего не нужно». А женщина переводит взгляд на стремглав убегающих от дома детей.

– Это они тебя подговорили?

Энни кивает.

– А ты что, девочка, немая?

Энни сглатывает слюну.

– Мне хотелось подарков.

Старуха сердито хмурится.

– Людей попусту беспокоить нельзя.

Энни не может оторвать взгляд от лица старухи – от ее длинного кривого носа, тонких потрескавшихся губ, синеватых кругов под глазами.

– А вы вправду ведьма? – спрашивает Энни.

Женщина прищуривается.

– Нет, – говорит она. – А ты?

Энни отрицательно мотает головой.

– Я болею, вот и все, – говорит старуха. – А теперь уходи.

Женщина закрывает дверь. Энни облегченно выдыхает, потом разворачивается и бежит следом за остальными. Догнав их, она передает им слова старухи.

– Сделка отменяется, – говорит Уоррен. – Она не настоящая ведьма.

Энни горбится и опускает голову.

Этих денег ей не видать.

Первый человек, которого Энни встречает на небесах

– Я еду слишком быстро?

Энни уставилась на мальчика в полосатой рубашке.

Где я?

– Я тебя не слышу.

Где я?

– Не слы-ы-шу!

Я сказала…

Он широко улыбнулся.

– Я не слышу тебя, дурочка, потому что ты ничего не говоришь.

Он был прав. У Энни не было рта. И то, что, как ей казалось, она говорила, звучало только у нее в голове.

– Никто из новеньких здесь не умеет говорить, – сказал мальчик. – Это помогает им внимательнее слушать. По крайней мере, мне так объясняли.

Кто объяснял?

– Первые люди, которых я здесь встретил.

Значит, ты меня слышишь?

– То, о чем ты думаешь? Да, слышу.

А кто ты такой?

– Самир.

А почему ты здесь?

– Мне вроде как положено.

А где я нахожусь?

– Ты все еще не поняла?

Мальчик указал рукой на сменявшиеся за окном цвета и оттенки неба.

– Ты на небесах.

Я умерла?

– Господи, ну и медленно же до тебя доходит!

Мысли Энни растекались, как капли дождя на оконном стекле. Она умерла? На небесах? Воздушный шар упал на землю? Пауло?

Где мое тело? Почему я в таком странном виде?

– Я не знаю, – сказал мальчик. – Кто-то на земле разбирал тебя на части?

Энни вспомнила о трансплантации.

Что-то вроде того.

– Тогда понятно. Эй, смотри!

Мальчик нажал на кнопку. Раздался паровозный гудок.

– Здорово! – улыбнулся он.

Послушай, мне здесь не место. Я не должна была…

– Что именно не должна была?

Ты сам знаешь.

– Умереть?

Да, умереть.

– Почему не должна была? Я ведь умер.

Но мне еще не время. Я не была старой или больной. Я просто…

– Просто что?

Энни перебрала в памяти свадебную ночь, помощь автомобилисту, которая привела к падению воздушного шара, которое привело к трансплантации, которая привела к ее теперешнему положению.

Я просто человек, совершающий ошибки.

– Вот это да! – Мальчишка закатил глаза. – У кого-то, похоже, проблемы с самооценкой.

C этими словами мальчик вдавил руль, и поезд помчался с безумной скоростью, потом взлетел в воздух, то поднимаясь ввысь, то

– Эхма! – орал мальчишка.

Энни заметила вдалеке фиолетовый океан. Когда же они приблизились к берегу, она увидела огромные, сокрушительные, в белой пене волны.

Подожди…

– Не волнуйся. Я это проделывал тыщу раз.

Он резко въехал в океан, и Энни вся сжалась, готовясь к удару, но его не последовало. Они бесшумно вошли в воду, лишь за окнами все окрасилось в ежевичный цвет.

– Ну что?

Куда мы едем?

– Скорее не куда, а когда.

Мальчик потянул руль вверх, и они вынырнули из океана в какой-то новый, более земной на вид мир. Поезд замедлился и встал на рельсы на краю небольшого городка с белыми, опрятными, старомодного вида домами.

– Приготовься! – сказал парнишка.

Он выбил кулаком переднее стекло, и оно разлетелось тысячью осколков. Парнишка дернул на себя ручной тормоз, поезд со скрежетом остановился, а он и Энни вылетели в пробитое отверстие.

– Ух ты! – вопил мальчик во время полета. – Правда круто?

И тут же они мягко и безболезненно приземлились рядом с рельсами.

– А мне показалось, что было круто, – пробормотал мальчик.

Стало совсем тихо. Поезд исчез. Деревья стояли голые, а земля была усыпана листвой. Пейзаж, словно старая фотография, приобрел оттенок сепии.

Пожалуйста, объясни мне, подумала Энни, я ничего не понимаю.

– Что именно?

Хоть что-нибудь. Почему я здесь. Почему ты здесь.

– Я здесь, – сказал мальчик, – потому что, когда попадаешь на небеса, ты встречаешь пятерых людей, которые жили рядом с тобой на земле. И все они сыграли в твоей жизни важную роль.

Какую именно роль?

– Об этом ты здесь и узнаешь. Они объяснят тебе то, чего ты не понимала, пока была жива. И это поможет тебе разобраться в том, что ты пережила на земле.

Погоди, ты что, первый из этих пятерых?

– Не забегай вперед.

Прости, но я же… я же с тобой не знакома.

– Ты в этом уверена?

Мальчик провел рукой перед глазами Энни, и тут же вернулось ее лицо. Энни дотронулась до щеки.

Что ты…

– Расслабься. Я не заразный. А теперь смотри внимательно. Это важно.

Мальчик указал на железнодорожные пути. Зрение Энни обострилось. Вдалеке она увидела еще один поезд. Из его трубы валил дым. А рядом с поездом, словно наперегонки, бежал мальчишка; он тянулся руками к вагонам, спотыкался и снова бежал вперед. Черты лица мальчика, да и весь его вид, казались весьма знакомыми: черные волосы, кожа цвета карамели, полосатая рубашка, ковбойская кобура.

Погоди, это же ты?

– Только моложе и глупее, – сказал мальчик.

А что это ты делаешь?

– Я думал, что могу летать. Думал, ухвачусь за этот поезд и полечу, как воздушный змей. – Он пожал плечами. – Мне было тогда всего семь.

Бегущий мальчик попытался ухватиться за вагон, но снова безуспешно. А теперь мимо него несся последний вагон. Собрав все силы, парнишка ринулся к поезду и уцепился пальцами за поручень задней площадки последнего вагона.

Но удержаться он смог лишь на несколько мгновений.

Поезд прибавил скорость, сбросил мальчишку с площадки на землю и переехал ему руку. Лежа в грязи, он орал во весь голос, истекая кровью. Оторванная рука упала на гравий и окрасила его в алый цвет.

Мальчик перевел взгляд на Энни.

– Вот это да, – произнес он.

Воскресенье, 10:30 утра

Толберт расписался на квитанции. Женщина в окошке протянула ему копию.

– Все в порядке, – сказала она.

Толберт принялся ждать, когда ему выведут машину жены. Утром, еще дома, ему пришлось разбудить ее.

– Скоро вернусь, – прошептал он.

– Что-что?

– У твоей машины спустила шина.

– Спустила?

– Нужно купить новую.

– Хорошо. – Она повернулась на другой бок. – Езжай осторожно.

Теперь же, разглядывая комнату ожидания автомастерской, Толберт вспомнил о молодоженах, которые остановились, чтобы ему помочь. Муж, менявший шину в смокинге, сказал, что идея остановиться принадлежала его жене. Симпатичный парень. И занятный. «Добрые люди», – подумал Толберт. Надо сказать, что так он думал о людях далеко не всегда.

Механик подкатил его машину.

– Шина новенькая, с иголочки. А запаска в багажнике.

– Спасибо, – сказал Толберт.

Он сел в машину и набрал номер своего помощника Тедди.

Сразу же включился автоответчик.

Он набрал его номер еще раз.

Автоответчик.

Он набрал номер офиса.

Снова автоответчик.

– Надо же, – пробормотал он. – Чертов парень.

Взглянув в зеркало заднего вида, Толберт развернулся и вместо дома покатил в сторону поля, где они запускали воздушные шары, – его хорошего мнения о людях как не бывало.

Первый урок

Энни не сводила взгляда с мальчика, что лежал на гравии, без руки, истекая кровью.

Зачем ты мне это показываешь? Это же ужасно.

– Точно, – согласился Самир. – Я никогда раньше так не плакал. Выл точно волк.

Ты умер?

– Я мог умереть. Но…

Он указал на высунувшуюся из окна вагона пожилую женщину в темных очках. Ее лицо мгновенно исчезло.

Поезд замедлил ход и остановился.

Люди выскочили из вагонов.

Побежали к мальчику.

И эта женщина тоже побежала.

Она сняла жакет, схватила оторванную руку и плотно обернула ее жакетом.

– Давай посмотрим, что было дальше, – сказал мальчик. – Это уж очень противно.

И они тут же перенеслись в больницу, в комнату ожидания, где мужчины курили, а женщины или вязали, или читали разложенные на низком столике журналы.

– Это шестьдесят первый год, – сказал мальчик. – А вон там моя мама.

Он указал на женщину в красном пальто, в отчаянии прижимавшую руки к губам.

– А это мой отец, – добавил мальчик, указав на мужчину в коричневом костюме, с пышными усами и такими же жгуче-черными волосами, как у мальчика. Левая нога мужчины нервно подрагивала. Энни заметила женщину, сошедшую с поезда. Она стояла в углу, скрестив руки на груди.

Появился доктор, и все лица повернулись к нему. Он глубоко вздохнул и что-то сказал родителям мальчика. Затем широко улыбнулся. Отец и мать парнишки обнялись и принялись жать доктору руку и благодарить его.

А потом все замелькало, точно в скоростной прокрутке кинофильма. Репортеры с фотоаппаратами, вспышки, родители мальчика рядом с его больничной койкой.

– Историческое событие. Я стал знаменитостью, – сказал парнишка Энни.

Историческое событие?

– Первое удачное пришивание конечности. – Мальчик усмехнулся. – Совсем неплохо для такого дурака, как я, а?

Энни продолжала следить за сменой кадров: мальчик надевает куртку, позирует с футбольным мячом в руке, выходит из дверей больницы – и все это снимают фотографы и репортеры.

Но почему эти события показывают мне?

– Потому что ты прошла через то же самое.

Откуда ты это знаешь?

– Знаю что?

Знаешь, что случилось со мной?

– Проще

Мальчик потащил Энни по больничному коридору. Потолок больницы вдруг стал подниматься, а окна растягиваться, будто целлофановые.

– Техника моей операции вскоре стала общепринятым образцом, – сказал мальчик. – Благодаря моей глупой погоне за поездом врачи потом вылечили многих пациентов.

Энни заметила, что речь мальчика изменилась к лучшему. Да и лицо его – с длинной взлохмаченной челкой – выглядело как-то иначе.

Почему твоя речь…

– А что моя речь?

Она какая-то взрослая…

Мальчик улыбнулся.

– Поймала с поличным.

Коридор неожиданно загудел, и их начало трясти и подбрасывать, точно они проваливались в какую-то трубу. А тем временем мальчик в полосатой рубашке менял свой облик. Когда они снова вернулись в коридор, он уже был мужчиной средних лет; его черные волосы были гладко зачесаны назад, плечи раздались, а под белым халатом угадывался солидный живот.

Что же произошло?

– Помнишь эту строчку из Библии: «Когда я был младенцем, я говорил как младенец… Когда я стал мужем…»[1], и так далее, и так далее…

Ты врач?

– Был врачом. Инфаркт. Высокое давление. Врачи далеко не всегда заботятся о себе как положено.

Он указал пальцем на именной ярлычок на халате.

– Как я уже сказал тебе, меня зовут Самир. Или доктор Самир. Хотя здесь звания довольно неуместны. И извини меня, пожалуйста, за то, что назвал тебя дурочкой. Чтобы встретить тебя, я принял свой мальчишеский облик. А я был довольно противным ребенком.

У Энни голова шла кругом, и она едва держалась на ногах. Она вдруг поняла, что они уже в другой больнице – коридоры были освещены гораздо ярче. И на стенах были более современные картины.

Где мы находимся?

– Ты не помнишь?

Как я могу помнить? Это же твои воспоминания.

– Воспоминания могут пересекаться.

Они проскользили по коридору и очутились в частной палате. Самир подошел к кровати, на которой лежала пациентка – девочка со светлыми кудряшками. Ее левая рука была забинтована от локтя до кончиков пальцев.

– Ну как дела, Энни? – спросил он.

Девочка беззвучно зашевелила губами, а Энни вдруг почувствовала, что отвечает: «Мне страшно».

Энни совершает ошибку

Энни восемь лет, и она едет на поезде в парк «Пирс Руби». На ней шорты с бахромой и ярко-зеленая футболка с нарисованным на ней утенком – персонажем мультфильма. Напротив сидит ее мать, а рядом с ней – ее последний ухажер Боб.

У Боба пушистые, скрывающие верхнюю губу усы. А Тони, предыдущий ухажер, всегда носил темные очки. А у Дуэйна, того, что был ухажером до Тони, на запястье была татуировка. Ни один из них не заводил с Энни разговоров. Правда, если она задавала им вопросы, они отвечали.

В поезде Боб берет за руку мать Энни и принимается ее ласкать, но Лорейн, кивая на дочь, его отталкивает. «Это потому, что он ей не нравится?» – думает Энни.

Они входят в парк «Пирс Руби» под гигантской аркой с каннелюрами и остроконечным куполом наверху. Энни не отрываясь глядит на портрет женщины в платье с высоким воротником и зонтиком в руке – это и есть Руби. Она приветствует посетителей парка. После того как их бросил отец, Энни с матерью частенько приходили в этот парк – только вдвоем. Они катались на карусели, пили сок со льдом и ели сосиски, запеченные в тесте. И Энни это было по душе. Но в последнее время они стали приходить сюда вместе с ухажерами матери. Энни же хотелось, чтобы все было как раньше.

Мать покупает двадцать билетиков на парковые развлечения и предупреждает Энни, чтобы она держалась подальше от аттракционов для взрослых вроде американских горок и «Свободного полета Фредди». Энни кивает. Ей все в этом парке знакомо. Она знает, где продают еду. Знает, где толкающие друг друга машинки. И еще она знает, что мать с Бобом уйдут и вернутся только в четыре часа и тогда мать ее спросит: «Хорошо провела время?» Хотя на самом деле ей совершенно безразлично, получила Энни в парке удовольствие или нет.

К полудню солнце уже печет нещадно, и Энни садится за стол под зонтом. Ей скучно. Мимо проходит старик, который чинит аттракционы и у которого на груди нашивка «ЭДДИ. ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ». Он садится напротив Энни и осматривается, как будто разглядывает аттракционы. Энни подходит к нему в надежде, что у него с собой есть ершики для прочистки курительных трубок.

– Простите, Эдди-Техаслуживаня.

– Просто Эдди. – Он вздыхает.

– Эдди?

– Ну?

– А вы можете сделать мне… – И она складывает ладошки в мольбе.

– Давай, малышка, выкладывай. Я не могу здесь торчать целый день.

Когда она просит смастерить ей зверя, он начинает скручивать ершики для прочистки трубок и протягивает ей фигурку – маленького зайчика. Девочка радостно благодарит и убегает назад, к столу под зонтом.

Поиграв немного с зайчиком, девочка снова заскучала. Еще только два часа. Она возвращается к дорожке посреди парка и выбирает себе игру – набрасывать деревянные кольца на стеклянные бутылки. За игру она отдает один билетик, но зато тут вручают призы независимо от твоего успеха.

Энни три раза бросает кольцо и три раза промахивается, но ей вручают целлофановый пакетик, в котором разобранный на две части деревянный самолетик. Энни вставляет одну часть в другую и бросает самолетик вверх. Он описывает в воздухе круг. И Энни бросает его снова.

Когда же она бросает самолетик в последний раз, он летит над головами посетителей парка и приземляется за перилами, ограждающими аттракцион «Свободный полет Фредди». Энни оглядывается. Вокруг нее только взрослые.

Она подлезает под перила.

Поднимает самолетик.

Слышит крик женщины.

Все вокруг указывают друг другу куда-то вверх, в небеса.

Энни вдруг поняла, кто такой Самир и почему они оказались в этой больнице. Душа ее теперь в детском тельце на больничной койке. Она оглядела комнату и пошевелила ступнями в желтых больничных носках.

– Ты был моим врачом, – прошептала она.

– К тебе возвращается голос, – сказал Самир.

Энни прокашлялась, пытаясь придать своему голосу прежнюю силу:

– У меня голос как у ребенка.

– На небесах все происходит постепенно.

– Почему я должна пережить все это заново?

– Потому что все в жизни связано. Когда я вырос, я понял, как мне в свое время повезло. Я повзрослел. Стал всерьез заниматься. Пошел в колледж, а потом в медицинскую школу. Получил специализацию в реплантации.

– В реплантации?

– Это замысловатое слово означает воссоединение частей тела.

– Так это ты спас мою руку?

– Я вместе с еще тремя врачами. У нас было всего несколько

Энни бросила взгляд на свежую перевязку на руке.

– Я не помню того, что случилось, – сказала она. – Все это вытеснилось из памяти.

– Так бывает.

– Мне очень неловко, но я тебя тоже не помню.

Самир пожал плечами.

– Многие дети не помнят своих докторов, начиная с тех, что принимали их роды.

Энни внимательно всмотрелась в зрелые черты лица доктора, в его слегка обвислые щеки и поседевшие виски. Однако в темных глазах Самира все еще мелькали искорки озорного ребенка.

– Но если я на небесах, – спросила Энни, – почему меня встречаешь ты? А не Бог? Или Иисус? Или по крайней мере тот, кого я помню?

– Всему свое время, – сказал Самир. – Но те пятеро, которых ты встретишь здесь, выбраны по вполне определенной причине. Они так или иначе повлияли на твою жизнь. Возможно, с кем-то из них ты была знакома, а с кем-то нет.

– Если я с ними не была знакома, как они могли повлиять на мою жизнь?

– А-а, – Самир сложил вместе ладони, – тут-то и начинается важный урок. – Он обошел ее кровать и устремил взгляд в окно. – Энни, ответь мне на такой вопрос. Наш мир начался с твоего рождения?

– Конечно нет.

– Правильно, не с твоего и не с моего. И тем не менее мы, люди, придаем такое большое значение «нашему» времени на земле. Мы его измеряем, сравниваем с временем других людей, вырезаем на надгробных камнях. Мы забываем, что «наше» время связано с временем других людей. Мы приходим из времени других и уходим из жизни во времена других. Именно таким образом взаимосвязь во Вселенной приобретает смысл.

Энни перевела взгляд на белую простынь и синее одеяло, на покоившуюся на ее детском животе забинтованную руку и подумала, что как раз сейчас ее собственная жизньпотерялавсякий смысл.

– А тебе известно, – продолжал Самир, – что сотни лет назад люди прикрепляли оторванные носы с помощью гипса и пластырей? Позднее они сохраняли оторванные пальцы в вине и моче. А прежде чем врачевать людей, они пришивали уши кроликам. И еще незадолго до моего рождения китайские врачи пытались вернуть на место оторванные части тела, пришивая их иголками. Некоторые порой с горечью сетуют: если б только дорогие им люди родились на пятьдесят лет позже, их бы спасли. Но возможно, именно потому, что их не спасли, ученые и врачи принялись искать способы спасения. Больше всего в жизни я навредил себе той погоней за поездом. Но врачи с помощью своих знаний спасли меня. А я, усовершенствовав их знания, спас тебя. Мы применили для твоей руки новую хирургическую технику, которой до этого ни разу не пользовались, и это помогло крови лучше проходить через поврежденную артерию. Наш способ сработал.

Наклонившись над Энни, Самир коснулся ее пальцев, и Энни почувствовала, как покидает свое детское тельце и превращается в прежнее почти невидимое существо.

– Мне хочется, чтобы ты запомнила следующее: то, что мы делаем, покоится на опыте тех, кто это делал до нас, а когда наша жизнь разваливается на части, те, кто жил до нас, помогают ее восстановить.

Самир снял белый халат и расстегнул рубашку настолько, чтобы стянуть правый рукав и обнажить плечо. Энни увидела сильно побледневшие за прошедшие годы извилистые шрамы.

– Узнаёшь ты меня или нет, Энни, наши судьбы связаны.

Он натянул рукав рубашки.

– Урок закончен.

Энни ощутила покалывание. Ее левая рука вдруг стала видимой. Впервые на небесах она испытывала боль.

– Боль скоро пройдет, – сказал Самир. – Это просто напоминание.

– О моей потере? – спросила Энни.

– Нет, о твоем приобретении, – ответил он.

Едва он произнес эти слова, как они очутились там, куда в потусторонней жизни Энни прибыла в самом начале: между покрытыми снегом горами и огромными небоскребами. Неожиданно появились железнодорожные пути, а на них двигающийся им навстречу поезд.

– Я себе представляла небеса совсем по-другому, – проронила Энни.

– Что ж, – заметил доктор, – здесь ты сможешь сама выбрать подходящее для себя место. На земле у меня развилась боязнь поездов. Я больше никогда на них не ездил. Но здесь бояться нечего. Так что я решил полностью поменять свое существование и теперь, куда бы мне ни надо было добраться, я еду на поезде.

Энни посмотрела на него в недоумении.

– Тебе непонятно, о чем я говорю? – спросил он. – Это не твои небеса, это мои.

Подъехал поезд. Двери медленно открылись.

– Пора ехать.

– Куда же мы едем?

– Не мы, а я, Энни. Это был мой этап пути, и он закончен. Но тебе еще предстоит кое в чем разобраться.

Самир поднялся на ступеньки вагона.

– Желаю удачи.

– Подожди! – крикнула Энни. – Моя смерть. Я пыталась спасти своего мужа. Пауло. Он жив? Пожалуйста, скажи мне! Скажи, я его спасла?

Послышался шум мотора.

– Не могу, – сказал Самир.

Энни потупилась.

– Но будут и другие.

– Кто же эти другие?

Не успел он ответить, как поезд умчался. Небо приняло коричневато-красный оттенок. Все вокруг Энни поднялось в воздух и посыпалось вниз зернистым песком.

Теперь ее окружала коричневая пустыня.

И она была совсем одна.

Энни совершает ошибку

Через три недели после несчастного случая ее рука все еще забинтована и подвязана косынкой. Энни сидит в постели. Делать ей совершенно нечего. На улицу ее не пускают, а телевизор по непонятной причине мать отключила, перерезав ножницами провод.

Энни подходит к окну и видит, как на заднем дворе ее мать курит сигарету. На коленях у Лорейн пачка газет, но взгляд ее устремлен на соседские веревки для сушки белья. Энни кажется, что порой матери трудно на нее смотреть. Наверное, родителям хочется, чтобы их дети были идеальными. Энни вглядывается в свою распухшую левую руку – вид у нее довольно нелепый. До идеала ей теперь далеко.

Энни слышит какой-то шум на первом этаже. Кто-то стучит в дверь. Странно. Обычно люди звонят в дверной звонок. Энни спускается вниз. Стук повторяется – тихий, неуверенный. Энни поворачивает ручку двери.

На крыльце стоит женщина. На ней ярко-красный жакет, сверкающая помада, а лицо покрыто густым слоем косметики.

– Боже мой! Ты Энни, верно? – спрашивает женщина.

Энни кивает.

– Как ты себя чувствуешь, милочка?

– Нормально, – бормочет Энни.

– А мы о тебе тревожились.

– Почему тревожились?

Женщина, все еще улыбаясь, заводит руку назад и жестом как бы подгоняет к себе воздух.

– Ты знаешь, как тебе повезло? – изрекает она.

– Я так не думаю, – говорит Энни.

– Ты так не думаешь? Что ж, это можно понять. Рука все еще болит? А вот и мой приятель.

Энни в растерянности. Она видит, как к ним приближается какой-то мужчина. На плечах у него большая кинокамера. А за ним уже бегут и другие.

– Давай начнем с того, что ты помнишь, – продолжает женщина. – Ты приехала в парк «Пирс Руби» и…

Энни пятится. А все эти люди уже на крыльце, тычут микрофонами и камерами ей в лицо. Вдруг кто-то дернул ее за футболку. Мать, оттеснив Энни назад, встает перед ней. От одежды матери несет сигаретным дымом.

– Оставьте нас в покое! – орет она. – Я вызову полицию! Клянусь Богом, я это сделаю!

Она с шумом захлопывает дверь и сердито поворачивается к Энни.

– Сколько раз я тебе говорила! Не открывай дверь! Никому! Это не люди! Это хищники! Никогда больше такого не делай! Ты поняла меня?

Энни плачет.

– Прости меня… прости меня…

У матери на глаза наворачиваются слезы. Энни бежит наверх и захлопывает дверь своей комнаты. Такое теперь случается постоянно. Каждый день кто-то из них плачет. Энни все это ненавистно. Она ненавидит свою руку. Ненавидит повязки. Ненавидит направленные на нее взгляды. И ненавидит то, что случилось в парке «Пирс Руби», притом что она даже не помнит, что именно там произошло.

На следующее утро мать, уже одетая в пальто, будит ее раньше обычного.

– Собирайся, – говорит она. – Мы уезжаем.

Следующая вечность

Небо над Энни неожиданно приобрело новые оттенки – металлически-серый и кофейно-коричневый. Левую руку жгло, а прежней легкости не было и в помине. Она уже не чувствовала себя маленьким ребенком – скорее школьницей, неуверенной в себе, но любознательной, точно она продолжала взрослеть и после смерти.

Теперь Энни была одна в пустыне, и в этой безлюдной местности не видно было ничего, кроме какой-то кучки вдали. И она, разгребая песок руками, двинулась к этой кучке.

Приблизившись к ней, Энни заморгала, не веря своим глазам: перед нею, аккуратно сложенные в стопку, лежали ее ноги, руки, шея и торс.

Ее собственное тело, разобранное по частям.

«Что это значит?» –подумала Энни. Она попыталась приблизиться к кучке, но почему-то не смогла. Песок, будто просыпанный из сахарницы сахар, сочился у нее меж пальцев. Энни огляделась и почувствовала мучительное одиночество. То самое, что она нередко ощущала многие годы после несчастного случая – всеми забытая, отверженная, неспособная делать то, что делали ее сверстники. Но почему она ощущает его теперь? Разве на небесах не приходит конец страданиям?

Она была не в силах пошевелиться, как ей казалось, целую вечность, пока вдруг не услышала приближающийся к ней шум. Поначалу она не могла понять, что происходит, но вскоре точно его распознала.

«Не может быть,– подумала Энни.– Собачий лай?»Да, лаяла собака. Затем к ней присоединилась другая. И вот уже поднялась целая какофония лая и воя.

Справа и слева от нее в воздухе клубился песок. Возбужденно лая, орава собак – всех пород и размеров – окружила ее и принялась хватать и подбрасывать в воздух части ее тела.

– Прекратите! – заткнув уши, завопила Энни.

Голос ее звучал глубже и взрослее, чем в разговоре с Самиром, но собаки не обращали на нее никакого внимания. Они выли, лаяли и то тут, то там вздымали вихри песка.

Шоколадного цвета лабрадор пробежал мимо Энни, держа в зубах ее ногу. «Отдай! – вырывая из его пасти ногу, закричала Энни. – Это моя!» Афганская борзая с длинной волнистой шерстью пронеслась мимо Энни, держа в зубах ее вторую ногу. «Отдавай! Немедленно!» – крикнула Энни, пытаясь высвободить ногу из пасти собаки.

И тут, словно по команде, собаки собрались в стаю и, прихватив с собой остальные части тела Энни, ринулись к горизонту.

– Не смейте! Остановитесь! – услышала она собственный крик.

Собаки оглянулись, будто приглашая ее следовать за ними. Энни осмотрелась вокруг: ничего, кроме безлюдной пустыни. Может, там, куда бегут эти псы, она сможет получить ответы на свои вопросы? Энни поставила перед собой обе ноги и усилием воли встала на них.

– Эй, шевелись! – приказала она себе.

И побежала.

Второй человек, которого Энни встречает на небесах

Веками люди воображали картины жизни после смерти и весьма редко представляли себе, что в загробном мире умерший находится в одиночестве. Как бы мы ни изолировали себя на земле, в мире ином рядом с нами Бог, или Иисус, или святые, или ангелы, или любимые нами люди. Одиночество на небесах кажется невообразимо мрачным.

Наверное, именно поэтому Энни и гналась за стаей собак по небесам, понятия не имея, куда они могут ее привести. Она бежала за ними вверх по крутому склону, через горный хребет к долине. Цвет неба над ней опять переменился: от горчично-желтого к сливовому, а потом к темно-зеленому. Начиная с ее прибытия эти цвета, как и все прежние цвета и оттенки небес, отражали эмоции, пережитые Энни на земле, и менялись они в том же порядке, в каком проигрывалась теперь ее земная жизнь. Но Энни об этом не догадывалась.

Она продолжала следовать за собаками, пока они неожиданно не разбежались врассыпную. При этом земля разбилась на маленькие лужайки, похожие на клетки шахматной доски, а перед лужайками стояли двери самого разного вида: деревянные, металлические, крашеные, лакированные, а некоторые даже с витражами. Одни из них были современные, другие – старинные, одни прямоугольные, другие с закруглением наверху. Собаки, словно ожидая гостей, по одной послушно расположились перед каждой дверью.

– Энни, – произнес кто-то бархатным голосом. – Ну наконец-то.

Энни обернулась. Перед ней стояла элегантная старушка. На вид ей было лет восемьдесят или девяносто, у нее были густые серебристые волосы, покатый нос, маленький острый подбородок и большие грустные глаза.

– Кто вы такая? – спросила Энни.

Женщина, похоже, была разочарована.

– Не припоминаешь?

Энни вгляделась в ее улыбающееся, испещренное морщинками лицо.

– Вы, наверное…

Женщина вздернула голову.

– Второй человек?

– Правильно.

Энни вздохнула.

– Простите, но я вас не знаю.

– Мы встретились в трудную пору твоей жизни.

– А когда это было? Что мы с вами делали? И если вы участвовали в моей жизни, почему я этого не помню?

Женщина грустно усмехнулась.

Она принялась ходить взад-вперед, как будто обдумывая, что делать дальше. Потом она остановилась и указала на синевший вдали горизонт – оттуда к ним приближался автомобиль.

– Давай прокатимся.

Энни мгновенно оказалась на пассажирском сиденье. Но в машине она была одна. За рулем никого не было. Машина неслась сквозь ватные облака и палящее солнце, а

– Вы не хотите сесть со мною рядом? – крикнула ей Энни.

– Нет, спасибо. Мне и так хорошо, – крикнула в ответ женщина.

В конце концов машина остановилась (правда, Энни не могла понять, сколько времени прошло, – ей казалось, что на небесах все случается скоропалительно и притом тянется бесконечно долго). Энни вышла из машины, а старушка, тяжело дыша, встала рядом с ней. Поблизости виднелось одноэтажное здание с неасфальтированной парковкой. Сине-белая надпись гласила: «УБЕЖИЩЕ ДЛЯ БЕЗДОМНЫХ ЖИВОТНЫХ ОКРУГА ПЕТУМА».

– Я помню это здание, – прошептала Энни. – Мы отсюда взяли мою собаку.

– Верно, – подтвердила женщина.

– Клио.

– Угу.

– Это убежище принадлежало вам?

– В те времена? Да, принадлежало мне. – Старушка села на землю. – А что еще ты помнишь?

А помнила Энни следующее. Прожив годы в одном и том же доме на одной и той же улице, они с матерью покинули свой дом в одночасье – собрали весь скарб в чемоданы и черные мешки для мусора, погрузили в машину и укатили.

Ехали они не один день, питались на бензоколонках или в дешевых кафе, а спали в машине. Наконец они остановились в штате Аризона и немного пожили в придорожном мотеле с бледно-зеленым ковровым покрытием и телефоном на замке.

А после этого переехали в трейлер. Он стоял на массивных подпорках в безлесном парке рядом с другими трейлерами. В этом трейлере они спали, ели, мылись и стирали одежду. Их общение с внешним миром сводилось к походам в супермаркет, в местную библиотеку (взять книги для Энни) и в близлежащую больницу, где Энни меняли повязку и заново подвязывали косынку. Энни все еще не могла пользоваться левой рукой, а порой не чувствовала кончиков пальцев. Она не раз задумывалась о том, не придется ли ей до конца жизни пользоваться только правой рукой и придерживать локтем раскрытую книгу.

Одновременно ужесточились правила ее жизни. Энни не позволялось гулять в парке одной. Ей запретили ходить в носках (чтобы не поскользнулась). Кататься на скейтборде считалось для нее опасным, так же как и лазать по деревьям. Лорейн сочла опасными и все снаряды на детской площадке. Проводя почти все время в одиночестве, Энни читала библиотечные книги, придерживая их больной левой рукой и переворачивая страницы правой.

Однажды утром Лорейн повела дочь в суд подписать нужные бумаги.

– Для чего нам идти в суд? – спросила Энни.

– Поменять имя, – ответила мать.

– Меня больше не будут звать Энни?

– Я имела в виду фамилию.

– Почему?

– Это не важно.

– Почему?

– Я объясню тебе позже.

– Когда позже?

Но мать так никогда ей этого и не объяснила. Месяц за месяцем они продолжали жить в парке трейлеров, и Энни чувствовала себя там все более несчастной. В Аризоне постоянно стояла жара, а в парке жили почти одни старики – наверняка скучные люди. С соседями Лорейн не общалась. И запретила говорить с ними Энни. По ночам Энни слышала, как мать плачет, и ее это злило.

«Травма-то у меня, а не у нее», – думала Энни.

Так зародилась ее молчаливая неприязнь к матери. Из-за нее девочка чувствовала себя еще более одинокой, а от этого одиночества еще больше росла горечь в ее душе. И чем больше ее мать плакала, тем меньше слов находила для нее дочь.

Вскоре они почти перестали разговаривать. Из-за обиды на мать Энни решила пренебречь правилами, и, когда та уходила из дома, она выбиралась на улицу. В библиотечной книге девочка вычитала, что, оторвав листок у цветка, можно вырастить новый цветок. Спрятав под футболкой ножницы, Энни срезала несколько листьев в саду у соседей. Она посадила их в лунки и поливала водой из бумажного стаканчика. Она делала это день за днем, неделю за неделей в надежде увидеть хоть какие-то признаки жизни. И всякий раз при шуме машины она стремглав бежала в трейлер.

Но как-то в полдень она замешкалась, и мать, вернувшись с работы, заметила, как Энни хлопнула дверью.

На следующий день Лорейн заперла дверь снаружи.

Так они и жили.

Однажды вечером, когда они ели в своей крохотной кухне и было так тихо, что Энни слышала, как жует ее мать, девочка не удержалась и спросила:

– Когда же наконец я пойду в школу?

– Не в ближайшее время.

– Почему?

– Я должна разобраться с работой.

– Но я здесь ни с кем не знакома.

– Я это знаю.

– Когда мы вернемся домой?

– Никогда.

– Почему? У меня тут нет никаких друзей! Я хочу домой!

Лорейн побледнела и молча поднялась из-за стола. Положила грязную тарелку в раковину. Затем вошла в спальню и захлопнула дверь.

На следующее утро мать разбудила Энни рано и приготовила яичницу с тертым сыром. Ни слова не говоря, она сбросила кусок на тарелку Энни. Когда девочка закончила есть, Лорейн объявила:

– Мы едем прокатиться.

Моросил дождь. Энни всю дорогу сидела хмурая, со скрещенными на груди руками. Наконец машина подъехала к одноэтажному зданию с неасфальтированной парковкой и сине-белой надписью, гласившей: «УБЕЖИЩЕ ДЛЯ БЕЗДОМНЫХ ЖИВОТНЫХ ОКРУГА ПЕТУМА».

Мать повела Энни к заднему входу. Послышался лай. Энни широко открыла глаза.

– Мы берем собаку? – спросила она.

Мать замерла на месте. Лицо ее сморщилось. Закусив губу, она с трудом сдерживала слезы.

– Мам, что случилось? – спросила Энни.

– Ты улыбнулась, – ответила мать.

В тот день Энни прошла мимо десятков спасенных или брошенных собак. Она наблюдала, как они вскакивают и бросаются к дверцам клеток. Женщина, заведовавшая убежищем, сказала, что Энни может выбрать любую собаку, какую только пожелает. И Энни внимательно приглядывалась к каждой из них. Она поиграла с несколькими щенками, позволяя им лизать ей руку и щеки. А потом в конце ряда Энни заприметила клетку с тремя щенками: три малыша шоколадного цвета с белыми пятнами. Двое из них с лаем кинулись к дверце клетки и встали на задние лапы. Третий же не двинулся с места. На шее у щенка был воронкообразный ошейник.

– Что это такое? – спросила Энни.

– Елизаветинский ошейник, – ответила женщина. – Чтобы она не кусала и не лизала.

– Не кусала и не лизала что? – спросила Лорейн.

– Свою рану. Когда мы нашли эту малышку, ей понадобилась операция. – Женщина побренчала связкой ключей. – Грустная история.

Лорейн нежно похлопала Энни по плечу.

– Пошли, доченька, тут есть немало других.

Но Энни стояла как завороженная. Раненая собака. Точь-в-точь как она сама. Девочка, подражая щенку, слегка наклонила голову и причмокнула губами. Собака сделала шаг вперед.

– Хочешь с ней поиграть? – спросила женщина.

Мать Энни бросила на нее раздраженный

– Иди сюда, Клио, – позвала она. – Кто-то хочет с тобой поиграть.

Энни рассказывала эту историю старушке, и перед ними возникали одна сцена за другой. Хозяйка собачьего убежища – в синих джинсах, выцветшей байковой ковбойке и черных кроссовках, с длинными, с легкой проседью волосами – с улыбкой протянула щенка Энни.

– Это вы? – спросила Энни.

– Да, это я, – сказала старушка.

Энни огляделась вокруг.

– А где же моя мама? Она же меня сюда привезла.

– Это твои небеса, Энни. Та их часть, что пересекается с моими. Других людей тут нет.

Энни смутилась.

– Я что-то вам сделала? – набравшись храбрости, спросила она.

– Ну… да.

– И я попала сюда, чтобы извиниться?

– Извиниться?

– За свою ошибку. Не знаю, правда, за какую.

– Почему ты считаешь, что совершила ошибку?

Как могла Энни сказать ей то, о чем сразу подумала? Всю свою жизнь она только и делала, что совершала ошибки.

– Расскажи-ка мне о Клио, – попросила старушка.

По правде говоря, почти целый год Клио – помесь бигля с бостонским терьером – была единственной компаньонкой Энни. Лорейн удалось найти работу только на полставки – утренние часы на автомобильном заводе. Она уходила из дома, когда Энни еще спала, и возвращалась к вечеру. Она заставляла Энни каждое утро звонить ей на работу и докладывать, что она позавтракала. Энни терпеть этого не могла, но звонила. Правда, еще больше она ненавидела свое одиночество. Теперь же в трейлере было живое существо – маленький щенок с длинными шоколадного цвета ушами и веселой мордочкой.

На другой день после поездки в убежище для бездомных собак Энни на завтрак насыпала себе в миску кукурузные хлопья, а своей новой компаньонке – собачью еду и наблюдала, как та, в своем нелепом ошейнике, никак не может до нее дотянуться. Шрам после операции был все еще хорошо заметен. «Что же случилось с Клио? – размышляла Энни. – Может, она врезалась во что-то острое? Или на нее напала другая собака?»

Из-за ошейника Клио не могла дотянуться до еды и тихонько выла. Энни было приказано его не снимать – мать напомнила ей об этом раз шесть, не меньше. Но собака с мольбой смотрела на Энни, и девочке было так ее жаль, что она наклонилась к Клио и здоровой рукой расстегнула ошейник. Клио бросилась к миске.

Когда с едой было покончено, Энни похлопала Клио по спине, и та, отойдя от миски, уткнулась девочке в колени, а потом принялась обнюхивать пальцы на ее покалеченной руке. И даже когда Энни легонько ее оттолкнула, отправив поиграть, Клио вернулась к больной руке и снова принялась тыкаться в нее мордочкой и лизать.

– Хочешь посмотреть? – спросила Энни.

Девочка вынула руку из косынки. Клио облизала ей запястье и заскулила. Энни вздрогнула: неужели собака понимает больше, чем ей положено?

– Мне все еще больно, – прошептала Энни. – А я даже не знаю, что я натворила.

Она вдруг почувствовала, что плачет. Возможно, она расплакалась потому, что произнесла вслух эти слова:«А я даже не знаю, что я натворила».И чем больше Энни плакала, тем громче скулила Клио. Она тянулась к девочке мордочкой и слизывала ее слезы.

– А ты знаешь, – обратилась к уже взрослой Энни старушка, – что собака скорее побежит к плачущему человеку, чем к тому, который улыбается? Собакам грустно, когда кто-то рядом с ними грустит. Так уж они устроены. Это называется сопереживанием. Взрослые тоже испытывают подобное чувство, только ему нередко мешает эгоизм, жалость к себе и желание в первую очередь утешить самого себя. А с собаками этого не случается.

Энни заметила, что Энни-девочка потерлась щекой о мордочку Клио.

– Мне было так одиноко, – прошептала она.

– Я это видела.

– Я все потеряла.

– Это очень грустно.

– А вы когда-нибудь такое испытывали?

Женщина кивнула.

– Только один раз.

– Когда?

Женщина указала на окно трейлера.

Энни приблизилась к трейлеру. Ей не видно было, что происходит снаружи, зато через стекло она разглядела темную комнату в заброшенном доме. Мебели в ней не было. Окно разбито.

На задней стене граффити. В углу едва различимо поблескивала пара глаз. Энни с трудом рассмотрела большую собаку, лежавшую на грязном полу и окруженную сосавшими ее щенятами.

– Она их родила неделю назад, – сказала старушка.

– А почему она лежит в этом доме?

Не успела женщина ей ответить, как дверь дома с грохотом отворилась и двое парней в футболках, джинсах и грубых ботинках, с кружками пива в руках – один из них в лыжной шапке – ввалились в дом. Услышав ворчание собаки, они отпрянули к двери.

Парень в лыжной шапке пошатнулся. А потом достал из заднего кармана револьвер.

– Не надо… – прошептала Энни.

Парень выстрелил трижды – три оранжевые вспышки, – и оба незваных гостя рассмеялись. Потом выпили пива и снова выстрелили. Еще пять выстрелов, и они вывалились наружу.

– Что это было? – в ужасе спросила Энни. –Что это было?

Старушка отвела взгляд. Энни услышала приглушенный смех снаружи и тихий вой из угла комнаты. Она увидела, как щенки скребут безжизненное тело матери. По лицу Энни покатились слезы.

– Они ее убили?

– Да, убили. И нескольких ее щенков, – ответила старушка. – Только трое выжили.

– Несчастная мать.

– Что правда, то правда. Я тогда ее видела в последний раз.

–Что вы сейчас сказали?– изумленно спросила Энни.

Старушка оттянула воротник и наклонилась к Энни, чтобы та увидела у нее на плече пулевую рану. Женщина дотронулась до мокрой щеки Энни.

– Я плакала о тебе. А ты поплачь обо мне.

Энни совершает ошибку

Энни натягивает на себя футболку и надевает ошейник с поводком на Клио.

– Пошли, малышка.

Со дня несчастного случая прошло восемь месяцев. С Энни сняли повязки. А с Клио – пластмассовый ошейник. Ее рана заросла свежей шерстью. Но рука Энни испещрена красноватыми шрамами, кожа на ней из-за плохой циркуляции крови безжизненно-бледная. Пальцы ее порой непроизвольно сгибаются, и тогда рука напоминает лапу животного. Вот бы и у нее, как у Клио, поверх шрамов выросла шерсть.

– Держись возле меня, – говорит Энни, садясь на велосипед. – Не убегай вперед.

Энни не велено ездить на велосипеде без матери и не велено гулять с Клио за пределами парка трейлеров. Но одиночество хитро на выдумки. И еще Энни хочется кое-что увидеть.

– Давай, малышка. Вперед!

Клио несется рядом с Энни, а та жмет на педали и почти все время рулит одной рукой, чему она уже неплохо выучилась. Они пересекают небольшую рощицу, оказываются на улице, потом объезжают

Перед ними школа. Вот-вот начнется перемена. Энни знает это. Она бывала здесь и прежде.

Звенит звонок, и дети высыпают во двор. Одни несутся к качелям, другие принимаются гонять мяч. Громкие, веселые голоса. Энни приседает пониже. Она замечает двух девочек ее возраста. Они подходят к боковой части здания. У одной из них прямые светлые волосы, на ней черные джинсы и розовые кроссовки. Энни очень хотелось бы такие.

– Стой здесь! – шепотом приказывает она Клио и привязывает ее за поводок к забору.

Клио скулит, но Энни шикает на нее и на цыпочках уходит прочь.

Она обходит забор по периметру, обогнув влажный, только что политый из разбрызгивателя участок земли, покрытый мульчой. Теперь ей видно, что девочки стоят возле стены школы. Одна из них достает что-то из кармана и мажет губы другой. Помада? Чтобы разглядеть получше, Энни взбирается на пенек. Девочки смотрят на какой-то предмет и строят рожи. Зеркало? «Интересно, какого цвета помада», – думает Энни.

Девочки неожиданно оборачиваются в сторону Энни, и она, потеряв равновесие, падает на землю, подвернув больную руку. Ее пронзает невыносимая боль. Она закусывает губу. Сырая мульча прилипает к телу. Энни лежит не шевелясь, в страхе, что девочки могут ее заметить.

Наконец звенит звонок, и детские голоса смолкают. Преодолевая жгучую боль, Энни медленно поднимается и бредет к тому месту, где она оставила Клио.

Но Клио там больше нет.

Сердце ее стучит как бешеное.

– Клио! – кричит она. – Клио!

Энни обегает вокруг ограды. Клио там нет. Возвращается назад. Никого. Она бежит вверх по холму к велосипеду. Никого. Целый час она кружит по ближайшим улицам, глаза ей застилают жгучие слезы. Она кричит: «Клио!» – и молит собаку отозваться.

В конце концов, вспомнив, что скоро вернется мать, Энни, рыдая, рулит домой. Доехав до трейлера, она останавливается как вкопанная и с шумом выдыхает. Перед дверью сидит Клио, ее поводок вьется по земле, точно кожаная змейка.

– Эй, Клио, ко мне!

Собака несется к ней, прижимается всем телом и слизывает у нее с руки мульчу. «Она любит меня, – думает Энни, – она рада меня видеть, а это в сто раз лучше всяких девчонок и их дурацкой помады. В сто раз лучше!»

Второй урок

Энни не сводила взгляда со старушки.

– Вы хотите сказать…

– Я Клио.

– Но вы ведь женщина.

– Я подумала, что в таком виде тебе будет проще…

– А как же хозяйка убежища? Я спросила, были ли это вы…

– Она держала меня на руках. Ты спросила: «Это вы?» И я решила, что ты спросила обо мне. Прости. Мы часто думаем, что речь идет о нас, когда на самом деле вовсе не о нас.

Энни всмотрелась в морщинистую кожу женщины, покатый нос и дыры между зубами.

– Клио, – прошептала она.

– Да, Энни.

– Получается, что мы можем с тобой общаться.

– Мы всегда с тобой общались. Разве ты не знала, когда я была голодна? Или испугана? Не понимала, что я рвусь на прогулку?

– Пожалуй что понимала, – отозвалась Энни. – А ты? Ты понимала то, что я тебе говорила?

– Нет, слов я не понимала, но я понимала твои намерения. Собаки слышат не так, как люди. Они воспринимают эмоции. По звуку твоего голоса я могла определить, сердишься ли ты или испугана, легко ли у тебя на душе или тяжело. А по запаху кожи я могла определить, что ты делала в тот день, что ела, когда принимала душ. А помнишь, как ты духами своей матери спрыскивала запястья? Бывало, проберешься тайком в ее комнату, сядешь у зеркала и протянешь мне руку, чтобы я понюхала, – помнишь?

Энни продолжала всматриваться в глаза Клио, пытаясь представить ее шоколадного цвета шерстку, ее тонкие длинные уши. Она вспоминала то же самое, что и Клио. И вспоминала, как собака старела. И даже тот день, когда она умерла. Энни вспомнила, как в машине матери она везла Клио к ветеринару. А потом Клио сидела у нее на коленях и едва дышала. Но Энни никак не могла понять, какое значение эти воспоминания имеют сейчас.

– Клио, зачем ты здесь? – спросила Энни.

– Чтобы кое-чему тебя научить. И это сделает каждая душа, которую ты встретишь на небесах.

– Выходит, у животных есть души?

Клио удивленно взглянула на Энни.

– А как же, – ответила она.

Окрестный ландшафт неожиданно переменился. Не видно было ни трейлера, ни заброшенного дома. Энни и Клио парили в бледно-зеленом небе над чем-то вроде гигантского матраса с оранжевой простыней и розовыми, напоминавшими холмы подушками.

– Послушай, это же моя старая кровать… – изумилась Энни.

– Точно.

– Но она огромная.

– Такой она мне и казалась. Когда ты звала меня, я мчалась к тебе и мне приходилось на нее запрыгивать.

– Но почему…

– Энни, все дело в одиночестве. Именно об этом я и хочу с тобой поговорить. Ты от него страдала. Ты себя им изводила. Но ты так и не сумела в нем разобраться.

– А что в нем разбираться?! – взорвалась Энни. – Оно ужасно, и все тут.

– Не всегда. Как ты думаешь, если бы ты не была одинока, ты выбрала бы меня тогда в собачьем убежище? Или сняла бы с меня тот ошейник, чтобы накормить меня в мое первое утро в вашем доме? Благодаря твоему одиночеству у меня появился дом. И я была счастлива. Помнишь, что я сказала о сопереживании? Оно работает в обе стороны. Я была ранена. Я отличалась от других собак. И ты почувствовала ко мне…

Энни бросила взгляд на свою левую руку.

– Ранена, – прошептала она. – Отличалась от других.

– И еще…

– Одинока.

Клио кивнула в сторону гигантских подушек, и Энни вспомнилось, как она ночь за ночью обнимала и прижимала к себе свою любимую лохматую подружку.

– Нет, ты не была одинока, – сказала Клио.

Ландшафт снова поменялся на тот, что они видели прежде: лужайки, напоминавшие шахматную доску, и множество собак, терпеливо ожидающих у дверей клеток.

– Ты когда-нибудь задумывалась о том, сколько на земле всевозможных живых существ? – спросила Клио. – Люди, звери, рыбы, птицы, деревья… Как же при всем при этом кто-то может чувствовать себя одиноким? А ведь многие люди чувствуют. Очень жаль.

Клио устремила взгляд в небо. Оно теперь было густо-фиолетовым.

– Мы страшимся одиночества, Энни. Но его самого по себе не существует. У него нет формы, это всего

– Что значит в истинном свете? – спросила Энни.

– Это значит понять, что одиночество уходит, когда кто-то в тебе нуждается. – Старушка улыбнулась. – А в мире столько тех, кто в ком-то нуждается.

Лишь только Клио произнесла эти слова, как двери на всех лужайках отворились, и Энни увидела множество мрачного вида людей, детей на костылях, взрослых в инвалидных колясках, солдат в забрызганной грязью форме, вдов в черных вуалях. Было ясно, что все они нуждаются в заботе и утешении. И тут же к ним, виляя хвостами, бросились собаки. Они принялись тереться об этих несчастных людей и лизать им руки, а люди в свою очередь обнимали их и гладили. И мрачные лица осветились благодарными улыбками.

– Это и есть мои небеса, – сказала Клио.

– Наблюдаешь, как люди возвращаются домой? – спросила Энни.

– Радуюсь тому, что они вернулись. Воссоединению душ. Это божественно.

– Но ведь такое случается каждый день.

– А разве божественное не случается каждый день? – с улыбкой спросила Клио.

Все вокруг Энни радовались, а ей взгрустнулось. В этой жизни после смерти столько незнакомцев, но в ее собственной нет того, кого она любила больше всего на свете, – Пауло. А разве она может быть счастлива без Пауло?

– В чем дело, Энни?

– В моем муже. Я пыталась спасти ему жизнь. Но не знаю, удалось мне это или нет. Я лишь помню, как меня привезли в операционную, как доктор положил мне руку на плечо и сказал: «До скорой встречи». И больше ничего. – Энни подыскивала нужные слова. – Если Пауло жив, я вовсе не против умереть. Но мне хотелось бы знать, что моя смерть не была бесполезной.

Старушка улыбнулась.

– Ни один поступок во благо других не может быть бесполезен.

С этими словами Клио кивнула на последнюю запертую дверь. Та мгновенно открылась нараспашку, и Энни увидела, как в тот день, когда она думала, что потеряла собаку, она, девятилетняя девочка, спрыгивает с велосипеда, бежит к Клио и обнимает ее.

В ту же минуту старушка прижалась к Энни, и та почувствовала, как ее пронизывает тепло. И вдруг появились ее запястья, а затем целиком обе руки и плечи.

– Мои руки! Они вернулись!

– Чтобы ты могла в них держать того, кого ты любишь, – прошептала старушка.

И тогда на глазах у Энни женский образ Клио начал меняться: пальто превратилось в шерстку, уши удлинились, лицо вытянулось в собачью мордочку, а ноги – в собачьи лапы. Теперь Клио выглядела в точности так, как на земле. Энни взяла щенка на руки, и Клио радостно запыхтела.

– Здравствуй, моя милая Клио!

На Энни нахлынули воспоминания: вот она едет на велосипеде, а Клио бежит рядом с ней, вот Клио хватает кусок пиццы с ее тарелки, вот переворачивается на спину, и Энни щекочет ей животик. На душе у Энни так же радостно, как в те далекие годы. После стольких лет разочарований и обид она снова держит в руках свою любимую собаку. Может быть, Клио была права: их воссоединение – дар свыше.

– Умница моя, – шепчет Энни, а Клио благодарно лижет ей щеки. – Умница моя.

Энни закрывает глаза, чтобы еще полнее насладиться этой давно забытой радостью.

Но когда она их открывает, в руках у нее ничего нет. Она снова в пустыне. Совсем одна.

Воскресенье, 11:14 утра

Толберт разозлился не на шутку. Целый час он пытался дозвониться своему помощнику Тедди, и все без толку.

Как он смеет не отвечать на звонки? А если звонит клиент?И хотя Толберт знал, насколько непросто найти пилота воздушного шара, он поклялся себе, что, как только разыщет Тедди, тут же его уволит.

Толберт занялся запуском воздушных шаров только в пятьдесят два года, после того как ушел в отставку с военно-морской службы. Всю свою жизнь он работал пилотом, но теперь, по словам начальства, он уже был стар для полетов; тем не менее интерес к авиации у него не пропал. Воздушный шар, конечно, не военный истребитель, но он тоже летает, и к тому же в этой области Толберт мог применить свои знания по метеорологии и навигации. И еще ему нравилось, что теперь он сам себе хозяин и зависит только от себя самого.

Почтитолько от себя самого, поправил себя Толберт, закипая от гнева из-за безответственности Тедди. К сожалению,это только почти.

Он свернул на проселочную дорогу в нескольких милях от ангара, где хранилось оборудование для полетов на воздушном шаре. Прищурился. И тут же резко нажал на тормоз.

Впереди, перегородив дорогу и мигая аварийными огнями, стояли четыре полицейские машины.

Один из полицейских помахал Толберту рукой, приглашая подойти поближе.

Следующая вечность

Налетел дикий ветер и неизвестно куда унес песок. А Энни вдруг начала подниматься вверх в ало-розовом вихревом потоке. Она крутилась, будто карманные часы на цепочке. И тогда – впервые на небесах – она стала сопротивляться. Энни билась, словно рыба, пытающаяся сорваться с крючка. Она молотила вернувшимися к ней ногами до тех пор, пока не освободилась от пут и не начала падать.

Она пролетела сквозь кораллового цвета облака, а потом увидела под собой большой розовый остров с пятью острыми, похожими на велосипедные спицы мысами. Энни, готовясь к удару, сжалась в комок, но в последнюю секунду она вдруг перевернулась и мягко приземлилась на спину.

Теперь она лежала в розовом снегу.

– Эй! – крикнула Энни подростковым голоском. – Есть тут хоть кто-нибудь?

Она подрыгала руками и ногами, желая убедиться, что они в порядке, и встала на ноги. Энни чувствовала, что повзрослела и что тело ее окрепло; передвигаясь в небесах, она как будто заново конструировала свое тело. И мысли ее тоже становились более зрелыми. Она вдруг ощутила свойственные молодым людям напряженность и нетерпение. Ей срочно нужны были ответы на мучившие ее вопросы.

Она опустила взгляд на замерзшую розовую поверхность под ногами.

Ее тело отпечаталось на ней снежным ангелом.

Энни огляделась вокруг. Неужели никто не пришел ее поприветствовать? Она двинулась размеренным шагом, потом побежала трусцой, а потом все быстрее и быстрее, высоко подымая колени и стряхивая с себя снег. В памяти замелькали зимы ее отрочества, и вот уже на ней ее старая розовая куртка, черные лыжные штаны и меховые сапоги – воспоминания словно одели ее с головы до ног.

Куда

Энни двинулась с места, и взгляд этих глаз устремился за ней.

– Вы здесь из-за меня? – спросила Энни.

– Вы здесь из-за меня? – эхом отозвался чей-то голос.

Энни оглянулась.

– Я с вами знакома? – спросила она.

– Я с вами знакома? – снова повторило эхо.

Энни подалась вперед и прищурилась. И глаза тоже прищурились. Энни отпрянула. Она же видела эти глаза каждый день в зеркале.

– Вы – это… я? – спросила Энни.

Ответа не последовало.

– Скажите хоть что-нибудь.

Глаза устремили взгляд вверх.

– На что вы смотрите?

Розовый снег неожиданно исчез, а пять мысов превратились в пять пальцев. И тогда Энни поняла, что находится вовсе не на острове, а на ладони гигантской руки.

– Здравствуй, солнышко.

Энни задрожала.Не может быть, подумала она, мгновенно узнав этот голос. Она поглядела в ту сторону, куда смотрели глаза ангела, и на небе появилось самое знакомое Энни лицо.

– Мама? – прошептала Энни. – Это ты?

Энни совершает ошибку

Энни двенадцать лет. Она идет в среднюю школу, в шестой класс, и надеется, что там ей будет лучше, чем в младших классах. Но мать записывает ее в школу только к середине года, и Энни приходит в класс «новичком». В первый же день учительница раздает бумагу и краски для рисования, и Энни из-за больной левой руки у всех на глазах роняет краски на пол. Дети смеются.

– Дети, – строго говорит учительница, – если кто-то в классе отличается от вас, это вовсе не значит, что вы должны над этим человеком смеяться.

Но Энни понимает, что именно это они теперь и будут делать. И она становится еще более стеснительной, чем прежде.

В последующие недели Энни старается приобрести друзей – порой с помощью подарков. Она потихоньку приносит из дома печенье и раздает его на переменке. А нечаянно услышав, как девочки обсуждают маленьких плюшевых кукол – персонажей мультфильма, – она, отправившись с матерью за покупками, крадет в магазине коробку с куклами, засунув ее под свитер. Этих кукол Энни тоже начинает раздавать детям, а учительница, заметив это, вызывает в школу ее мать. Лорейн приходит в ужас и тащит Энни в магазин к менеджеру – вернуть кукол и извиниться.

Весь четвертый класс и частично в пятом и шестом Энни для выпрямления скрученных после травмы пальцев приходится носить лангетки. Дети глазеют на ее розовые шрамы, и Энни при любой возможности старается спрятать левую руку за спиной или в карман куртки либо прикрыть ее тетрадкой. И несмотря на аризонскую жару, она часто носит футболки с длинными рукавами.

Мать требует, чтобы Энни каждый день делала лечебные упражнения, соединяя большой палец с остальными, имитируя таким образом знак «окей». Энни потихоньку делает упражнение и в школе под партой – в надежде, что никто этого не заметит.

Но вот однажды она поссорилась с девочкой по имени Трейси, и та, передразнивая жесты Энни, закричала на весь класс:

– Окей, Энни, окей!

Дети рассмеялись. И прозвали ее Энни-окей. Многие из класса теперь только так к ней и обращались.

Но Пауло – мальчик, с которым она познакомилась во время игры в чехарду, – никогда этого не делал. Рядом с ним Энни чувствовала себя в безопасности. Он был улыбчив и, судя по всему, уверен в себе. Однажды в школьном кафетерии он, даже не спросив согласия Энни, взял ее левую руку в свою.

– Ничего такого страшного, – сказал он.

– Она отвратительна, – прошептала Энни.

– Я видел намного хуже, – сказал Пауло.

– Где?

– Я видел фотографию парня, на которого напал медведь. Вот это было отвратительно.

Энни чуть не рассмеялась.

– На меня медведь не нападал.

– Уж в этом я уверен. В Аризоне нет медведей.

Тут уж Энни не выдержала и рассмеялась.

– А ты бы хотела, чтоб она была как прежде? – спросил Пауло.

– Ты спрашиваешь, хотелось бы мне, чтобы у меня была нормальная рука?

– Да, нормальная рука. Если б это было в твоих силах?

– Смеешься? Конечно хотела бы.

– Не знаю, – пожал плечами Пауло. – С такой рукой ты особенная, не такая, как все.

«Так ведь именно в этом и беда», – подумала Энни. И все же было приятно, что Пауло к ней отнесся с сочувствием. Познакомившись с ним поближе, Энни узнала, что он любит американский футбол и интересуется космосом. В местной библиотеке она пролистала несколько книг по астрономии, пока не нашла ту, в которой была глава о северном сиянии – Пауло то и дело заводил о нем разговор. На следующий день до начала уроков Энни положила книгу ему на парту.

– Посмотри, что я нашла, – сказала она.

– Что это? – Пауло широко улыбнулся.

– Да вот читала эту книгу…

Энни пролистала страницы, дошла до нужной главы и подвинула книгу Пауло. Он широко раскрыл глаза.

– Не может быть! – изумился он.

У Энни потеплело на душе.

– Возьми, это для тебя.

– Я думал, что ты ее читаешь…

– Я могу дочитать ее, когда ты прочтешь.

– Здорово! – сказал Пауло, забирая книгу. – Спасибо, Энни.

Он не назвал ее Энни-окей. Просто Энни.

Теперь, когда оба они учатся в средней школе, Энни надеется, что будет чаще видеться с Пауло, но мать продолжает контролировать каждый ее шаг. Она отвозит дочь в школу каждое утро, а после полудня ждет ее перед главным входом, гудком возвещая о своем прибытии. Энни, втянув голову в плечи, сама не своя, движется к машине, уверенная, что за ее спиной раздаются смешки.

Как-то раз после уроков Энни стоит в вестибюле и смотрит в окно. На улице перед входом – группа хорошеньких девочек, и у всех у них за плечами сиреневые рюкзачки. Энни не решается выйти наружу: ей не хочется, чтобы они слышали, как мать гудком призывает ее в машину.

– Ждешь, пока они уйдут? – спрашивает подошедший Пауло.

Энни заливается краской.

– Как ты угадал?

– Брось, идем. Я хочу поговорить с твоей матерью.

Энни не успевает сказать ни слова, как Пауло уже за дверью. Он уверенным шагом направляется к машине, а Энни едва поспевает за ним. Девочки с рюкзачками изумленно провожают их взглядом.

Дойдя до машины, Пауло наклоняется к водительскому окну и протягивает руку Лорейн.

– Здравствуйте, мама Энни. Меня зовут Пауло.

– Здравствуйте, Пауло, – неуверенно отвечает Лорейн.

– Теперь, когда

У Энни колотится сердце. Пауло предлагает провожать ее домой?

– Спасибо, Пауло, – говорит Лорейн, – но нам не нужна помощь. Энни, садись в машину. У нас сегодня полно дел.

Энни не хочет садиться в машину. Не хочет даже открыть дверцу. Пауло делает это за нее. Энни медленно влезает внутрь и неохотно позволяет Пауло закрыть за ней дверцу.

– Если вы вдруг передумаете… – говорит Пауло.

Машина трогается с места.

– До свидания! – кричит Пауло.

Энни пылает от гнева. То, что предложил Пауло, было сверх всяких ее ожиданий, а ее мать, ни минуты не подумав, отказала ему.

– Зачем ты его так обидела? – взрывается Энни.

– Что ты такое говоришь? Я его не обижала.

– Нет, обидела!

– Энни…

– Нет, ты его обидела!

– Он всего лишь мальчик…

– Господи, мам, для чего ты сюда все время приезжаешь? Ты мне так тут надоела! Ты относишься ко мне как к младенцу! Из-за тебя у меня нет друзей!

Лорейн закусывает губу, словно пытаясь удержаться от резкого ответа. Ее руки нервно скользят по рулю.

– Делай упражнения для пальцев, – говорит она.

Третий человек, которого Энни встречает на небесах

– Мама, – прошептала Энни.

Куда бы она теперь ни взглянула, везде она видела лицо матери. И хотя слово «мама» уже давным-давно не слетало с ее губ, сейчас оно прозвучало совершенно естественно.

– Здравствуй, мой ангел, – ответила мать; так она называла Энни только в раннем детстве. Голос ее звучал теперь совсем близко.

– Это и вправду ты?

– Да, Энни, это я.

– Мы на небесах?

– Да, Энни, мы на небесах.

– И ты тоже испытала это? Встретила пятерых…

– Энни… – перебила ее мать.

– Да, мама?

– Где твое тело?

Сквозь свою просвечивающую зимнюю куртку Энни увидела, что тела-то у нее и нет.

– Мама, я совершила ошибку, – сказала она дрожащим голосом. – Произошел несчастный случай. Падение… Пауло… Я пыталась спасти Пауло. Помнишь Пауло? Он учился со мной в одной школе. Мы поженились. Мы провели только одну ночь вместе. А потом полетели на воздушном шаре. Это моя вина…

Энни замолкла и опустила голову, точно эта история пригнула ее к земле.

– Посмотри на меня, солнышко, – сказала Лорейн.

Энни подняла голову. На лице у матери не было ни морщинки. Красиво очерченные губы, а в густых каштановых волосах ни единого седого волоса. Энни почти забыла, какой привлекательной была когда-то ее мать.

– Почему ты такая большая? – спросила Энни.

– Именно такой я тебе казалась на земле, – ответила Лорейн. – Но настало время увидеть меня такой, какой я видела себя сама.

Мать подняла свою гигантскую руку и поднесла ее к лицу. А Энни сделала шаг вперед и как бы вошла в глаза матери, которые вдруг превратились в глубокий колодец и полностью ее поглотили.

Дети сначала нуждаются в своих родителях, со временем отталкивают их от себя, а в конечном счете становятся на них похожи.

Энни тоже прошла через все эти стадии. И, подобно многим детям, она понятия не имела, чем мать ради нее пожертвовала.

Лорейн было всего девятнадцать, когда она познакомилась с Джерри, которому тогда было двадцать шесть. Она работала в булочной, Джерри развозил хлеб. Лорейн никогда не была дальше чем в тридцати милях от их городка и мечтала сбежать от его скуки и жесткой противной формы, которую ей приходилось носить каждый день на работе. Как-то вечером Джерри заявился в булочную в замшевом пиджаке и добротных ботинках и предложил ей прокатиться. Они ехали всю ночь и остановились, только когда добрались до Восточного побережья. Они пили. Они хохотали. Они плескались в волнах океана. А потом вместо одеяла бросили на песок замшевую куртку Джерри.

Через три недели они поженились. Гражданская церемония в здании городского суда. На Лорейн было разноцветное платье, а Джерри был в темно-красном спортивном пиджаке. Отпраздновав событие шампанским, они провели уикэнд в прибрежном мотеле, попивая вино в постели и плавая в море. Их взаимная страсть была сильной, но, как и большинство страстей, продлилась недолго. Она начала увядать уже год спустя, когда родилась Энни.

Джерри при рождении девочки не было. Он находился за городом, в ночном рейсе, который обернулся пятидневным отсутствием. Из больницы домой Лорейн привез ее брат Деннис.

– Не могу поверить, что его до сих пор нет, – проворчал Деннис.

– Он придет, – уверила его Лорейн.

Проходили дни, а Джерри не появлялся. Ей звонили друзья, просили разрешения навестить, спрашивали, как назвали девочку. Лорейн знала, как она хочет назвать свою дочь. Ее бабушка любила рассказывать ей об Энни Эдсон Тейлор, которая в 1901 году, когда ей было шестьдесят три года, в бочке спустилась с Ниагарского водопада и была первым человеком, который остался жив после столь рискованного трюка.

«Какую надо иметь храбрость!» – восхищалась бабушка. И слово «храбрость» она произносила так, как будто это было нечто редкое и необычайно ценное. Лорейн очень хотелось, чтобы это качество было у ее дочери. Да и ей самой его тоже недоставало.

Когда во вторник вечером Джерри наконец вернулся домой, от него вовсю разило алкоголем. Лорейн качала на руках дочку.

– Это наша девочка, – с вымученной улыбкой сказала она. – Правда хорошенькая?

Джерри наклонил голову.

– А как назовем ее?

– Энни.

Джерри фыркнул.

– Как ту в кино. С какой стати?

С того дня у Лорейн появилось ощущение, что она растит дочь одна. Джерри уезжал в долгие рабочие поездки. Порой он отсутствовал неделями. Возвращаясь же, он требовал, чтобы, когда он спит, в доме была мертвая тишина, чтобы еду ему подавали вовремя и чтобы Лорейн – когда Джерри это вздумается – уделяла ему все свое внимание. Если Энни начинала плакать и Лорейн поворачивала к ней голову, Джерри хватал ее за подбородок и разворачивал к себе: «Эй, я с тобой говорю, не видишь, что ли?»

Его раздражение и гнев росли с каждым днем. И его грубость – тоже. Лорейн было стыдно, что она его боится и что старается мгновенно исполнить любое его требование, лишь бы он не хватал и не толкал ее. Они не ходили ни в кино, ни в рестораны. И Лорейн без конца стирала и мыла посуду. Время от времени ее начинал мучить вопрос: как же так случилось, что ее свободная беспечная жизнь всего за несколько лет превратилась в тягостное, рабское существование? Она размышляла

Но Лорейн тут же начинала ругать себя за то, что посмела вообразить свою жизнь без Энни. Она хватала девочку на руки, притягивала к себе ее хрупкое тельце и прижималась щекой к ее нежной щечке, а девочка обнимала мать за шею, и мысли Лорейн о другой жизни тут же исчезали.

Обезоруживающая сила детей: их нужды заставляют нас забыть о наших собственных.

К тому времени, когда Энни исполнилось три, у Лорейн появилось предчувствие, что брак ее не будет долговечным. К тому времени, когда Энни исполнилось четыре, у нее уже в этом не было сомнений. Джерри теперь отсутствовал не только из-за работы. А когда она заговаривала с ним об его изменах, он взрывался. Лорейн терпела его из ложного чувства вины и из-за того, что, по ее мнению, девочке нужен был отец – каким бы дурным человеком он ни был.

Но после того, как ее муж выместил свою злобу на Энни и избил ее из-за того, что она без разрешения открыла холодильник, Лорейн нашла в себе силы и решимость, о которых и не подозревала, и выгнала Джерри из дома. Она сменила замки и в тот вечер, посадив девочку себе на колени и прижав к груди ее кудрявую головку, горько плакала. Энни тоже плакала, правда не понимая, из-за чего именно она плачет.

Развод тянулся до бесконечности. Джерри заявлял, что потерял работу и с деньгами стало очень туго. Лорейн теперь работала на дому – машинисткой. Она знала, что ее дочь не понимает, почему отца нет дома, и старалась сделать жизнь девочки как можно счастливее. Она разрешала ей громко петь и танцевать сколько душе угодно. Они вместе с хохотом бегали под разбрызгивателем и часами играли в настольные игры. Как-то раз Лорейн разрешила Энни, стоя перед зеркалом, накрасить губы розовой помадой и самой выбрать костюм на Хеллоуин. Много месяцев подряд мать с дочерью спали в одной постели, и каждый вечер перед сном Лорейн пела Энни колыбельную песню.

Однако со временем стало ясно, что денег, которые Лорейн получала, работая дома, не хватает, чтобы оплатить все счета, и ей пришлось выйти на работу в офис. Она попросила соседей присматривать за девочкой после школы, а когда вечером возвращалась домой, была уже без сил. Энни теперь спала в своей комнате. Со временем мужчины из офиса, где работала Лорейн, стали приглашать ее на свидания, и она принимала их приглашения – особенно тех, что предлагали оплатить приходящую няню. Ее романы были скоротечны и безуспешны. Но она продолжала встречаться с мужчинами в надежде изменить свою жизнь к лучшему.

А потом случилось несчастье в парке «Пирс Руби», и жизнь ее действительно переменилась, но только совсем не так, как ей мечталось.

На небесах можно увидеть события глазами другого, и Энни вдруг оказалась в одном из воспоминаний своей матери. Они сидели за столом на заднем дворе их самого первого дома. Небо казалось каким-то белесым. На веревке сушилось постельное белье. И в соседних дворах – та же картина. На Лорейн – белая блузка, синяя юбка и туфли на высоких каблуках, так она обычно ходила на работу. На коленях у нее большой желтый конверт, а в руках – какие-то бумаги.

– Энни, знаешь, что я держу в руках?

Энни, все еще недоумевая, как они очутились в этом месте, отрицательно мотает головой.

– Это документы, посланные адвокатом. По требованию твоего отца.

– Для чего они? – изумляется Энни.

– Он заявляет, что я никудышная мать. Из-за того несчастного случая. И требует полной над тобой опеки.

– Надо мной?

– Да, над тобой. Полной опеки.

– Но я не видела отца…

– Годы. Я знаю. Но он хочет засудить парк развлечений, и для этого ему нужна ты. Он считает, что может хорошо на этом заработать. А когда Джерри втемяшится в голову, что он может разбогатеть, его не остановишь. Но я-то знаю, какая тебя ждет жизнь, если он заберет тебя к себе. Он жестокий человек. И я приняла решение.

Энни взглянула на окно спальни и увидела там себя – девочку-подростка, высматривающую что-то на улице.

– Я помню этот день… Тогда еще к нам заявились репортеры.

– Верно.

– А на следующее утро мы уехали.

– И я так и не объяснила тебе почему. – Лорейн положила бумаги на стол. – Теперь ты знаешь, почему я это сделала. – Она встала и расправила юбку. – По крайней мере, это начало, – сказала она.

– Начало чего? – спросила Энни.

– Я хочу покончить со всеми тайнами. Пошли. Я покажу тебе еще кое-что.

Энни почувствовала, как плывет рядом с матерью. Они поднялись над домом. Полуденное небо сменилось на рассветное, и Энни увидела, как от дома отъезжает их машина.

– Мне так не хотелось уезжать, – сказала она.

– Я знаю, – отозвалась мать.

– Все в моей жизни переменилось.

– По-другому и быть не могло.

– Мы оставили позади себя все самое дорогое.

– Нет, не все.

Они опустились ниже, и стало видно, как Лорейн ведет машину, а Энни спит на пассажирском сиденье рядом с ней.

– Мы не оставили друг друга.

Энни совершает ошибку

Ей четырнадцать. Семья Пауло собирается переезжать в Италию.

Энни с ужасом ждет этого дня. Они с Пауло теперь вместе едят ланч в кафетерии. Встречаются на переменах. Она считает его больше чем другом. Он ей очень нравится, и она в него по-детски влюблена. Но дальше этой влюбленности дело не идет. Она таится в ее сердце, словно растение, что прячется от солнца и способно расти исключительно в тени.

Тем не менее Энни думает о Пауло каждый день: воображает, как они идут, держась за руки, как, шутливо толкая друг друга, бродят по зоопарку или торговому центру. Но теперь он уезжает, и Энни теряет не только близкого друга, но и свою защиту от других девчонок в школе.

Утром в последний день перед его отъездом Энни подходит к своему школьному шкафчику, чтобы достать учебники. И тут Меган, популярная девочка, которая ни разу в жизни с Энни не заговаривала, приближается к ней со словами: «Могу поспорить, ты будешь скучать по Пауло». Энни заливается краской. «Нет, серьезно, он ведь очень симпатичный парень. Если бы он обращал на меня внимание так, как на тебя, я бы точно

Энни изумляется ее словам и ее дружескому тону. Неужели у нее появится новый друг? Меган улыбается, и Энни хочется сделать ей что-то приятное.

– На, посмотри. – Энни перелистывает страницы своего блокнота и показывает Меган карандашный рисунок, портрет Пауло, который она от скуки сделала на одном из уроков. У Энни талант к рисованию, и портрет очень хорош, особенно удались глаза Пауло, большие и выразительные.

– Господи, потрясающий рисунок! – восклицает Меган. – Я должна его сфотографировать.

Она вынимает из кармана телефон, и Энни не успевает вымолвить и слова, как Меган нажимает кнопку. Энни никогда прежде не видела телефона со встроенным фотоаппаратом.

– Новенький, – говорит Меган и протягивает телефон Энни. – Классный, правда?

Она показывает Энни фотографии своих подружек, позирующих для снимков. Энни кажется, что ее ввели в некий привилегированный круг.

Звенит звонок.

– Пока, – бросает Меган и убегает.

Энни провожает ее взглядом и думает: может, отъезд Пауло – не конец света, как ей казалось раньше? Может, они с Меган будут вместе вспоминать Пауло и говорить на разные другие темы, на которые обычно говорят популярные девочки? Такое новое приятное ощущение. Энни купается в нем весь день, и настроение у нее теперь намного лучше.

Уроки закончены, и Энни идет к шкафчику Пауло, где они обычно встречаются после занятий. Она кое-что задумала. Они немного поговорят, может, чуть дольше обычного, а потом она отдаст ему его портрет. Энни попросит его писать ей из Италии, а она будет отвечать на его письма. Но больше всего ей хочется его поцеловать. В этом же нет ничего странного? Он ведь уезжает. Люди же целуются, верно? Она чмокнет его в щеку. А может, в губы? Она думает об этом целый день. На самом деле уже много дней подряд.

Энни направляется к шкафчику Пауло.

И замирает.

Рядом со шкафчиком Пауло собралась целая компания. Пауло – посредине. Все они смеются, девочки и парни, а кое-кто из парней хлопает Пауло по плечу. В центре этой группы – Меган. Она демонстрирует всем свой телефон.

– Старик, он и вправду похож на тебя! – восклицает один из парней.

– Она в тебя втрескалась! – орет другой.

– Да она на тебе помешана!

Все смеются. Энни не сводит глаз с Пауло. Он не говорит ни слова.

Вдруг один из них замечает Энни.

– Вот это да! – говорит он, и все оборачиваются в ее сторону.

Энни – будто ее проткнули стрелами – не может и вздохнуть. Она видит, как Меган прячет телефон за спину.

Случись это прежде, Энни, наверное, съежилась бы и убежала. Но Пауло стоит среди них… У нее словно отобрали последнюю в жизни ценность. И ее ноги, точно управляемые кем-то другим, несут ее вперед, а девочки и парни перед ней расступаются. Теперь она лицом к лицу с Меган.

– Можно мне тоже посмотреть? – сглотнув, спрашивает Энни.

Меган закатывает глаза и протягивает ей телефон. На экране фотография – портрет Пауло. Его выразительные глаза.

– Зачем ты его всем показываешь? – дрожащим голосом спрашивает Энни. – Это же не твой рисунок. – Она поворачивается к Пауло. – Я это нарисовала для тебя.

Пауло изумленно смотрит на Энни. На миг все замирают. А у Энни – она стоит теперь в двух шагах от Пауло – внутри что-то обрывается и толкает ее вперед. И в следующую минуту Энни целует Пауло в губы. Поцелуй длится всего одно мгновение. Энни чувствует, как у нее на глазах выступают слезы.

– Прощай, – шепчет она.

Энни разворачивается и уходит, изо всех сил удерживаясь, чтобы не побежать.

– Иди-иди, придурочная, – бросает ей вслед одна из девчонок. – Боже мой!

Энни заворачивает за угол, и теперь, когда ее никто не видит, она стремглав летит к задней двери, выбегает наружу и, глотая обжигающие слезы, несется по улице.

Добежав до парка, она бросается на скамейку, зажатую между двух мусорных баков. И домой она возвращается, когда на улице уже совсем темно.

Дома мать вне себя от гнева.

– Почему ты пришла так поздно?! – кричит она.

– Потому что мне так захотелось! – кричит в ответ Энни.

Лорейн наказывает ее на целый месяц.

А на следующий день уезжает Пауло.

У всех детей есть тайны. И у всех родителей – тоже. Мы придумываем версию, в которую нам хотелось бы, чтобы другие поверили, и мы обряжаем ее в затейливые одежды, тщательно маскируя ими правду. Таким образом мы сохраняем любовь самых близких нам людей, хотя порой и вводим их в заблуждение.

Во время их поспешного отъезда и нескончаемого путешествия в Аризону Лорейн ни разу не выдала своей тайны. Она приложила все старания, чтобы уничтожить следы прошлого. Она сожгла старые фотографии. Перестала звонить старым друзьям. Ни словом не упоминала о бывшем муже. И никогда не заговаривала о «Пирсе Руби».

Она надеялась, что в другом штате их жизнь пойдет по-новому. Но события нашего прошлого всегда где-то рядом; они, словно тень, повсюду следуют за нами.

Энни же в конце концов рассталась с прошлыми надеждами. К шестнадцати годам она смирилась со своей ролью отверженной. У нее была пара приятельниц, но не более того. Почти все время Энни проводила дома за чтением, рядом со свернувшейся в клубок Клио. Фигура девушки оформилась, и стоило ей надеть облегающую одежду, как парни без конца на нее глазели. Их внимание ее смущало – ей хотелось, чтобы ее не только заметили, но чтобы с ней еще и общались, а никто из них с ней даже не заговаривал.

Как-то раз на уроке истории учительница завела разговор о семейных корнях.

– Энни, а какие у тебя корни?

Энни съежилась. Она терпеть не могла, когда ее вызывали отвечать. Она отвела взгляд и встретилась глазами с одним из парней – он смотрел на нее в упор.

– Я мало что о них знаю, – сказала Энни.

Один из учеников тут же затянул строчку из популярной песни: «Я мало что об этом знаю…» Все рассмеялись. Энни залилась краской.

– Ты ведь родилась не в Аризоне, верно? – продолжала учительница.

– Нет, не в Аризоне, – подтвердила Энни, нарушив одно из правил матери.

– А где же?

Чтобы скорее покончить с этим мучением, Энни назвала город, в котором родилась, когда родилась и возможное место рождения родителей ее матери.

– А почему вы переехали сюда? – спросила учительница.

Энни замерла. Что она могла выдумать с ходу?

– Это не такой уж трудный вопрос, – хмыкнул кто-то у нее за спиной.

– Из-за несчастного случая, – пробормотала Энни.

Воцарилась неловкая пауза.

– Так, кто следующий? – прервала паузу учительница.

Энни

Перед концом урока учительница дала всем задание узнать, какие знаменательные события произошли в их день рождения. Она предложила разыскать эти сведения в библиотеке – или запустить компьютерный поиск, что тогда еще было в новинку.

У Энни компьютера не было, и она отправилась в библиотеку. Она узнала, что в день ее рождения кончился кризис в Южной Африке, а известный хоккеист побил рекорд своей лиги. Энни записала в блокнот оба события.

В конце недели учительница попросила учеников рассказать о своих находках. Энни встала, назвала оба разысканных ею факта и торопливо села на место, радуясь тому, что дело сделано. Размышляя о своем, она задумчиво смотрела в окно, как вдруг услышала голос Меган, той самой Меган, что разрушила ее отношения с Пауло.

– Пользуясь компьютером, – заканчивая свой доклад, сказала Меган, – я еще обнаружила, что несчастный случай Энни произошел в парке развлечений. И что из-за нее кто-то погиб.

В классе все как один ахнули.

– Что-что?! – раздался чей-то возглас.

Энни пробрала дрожь. Она закашлялась и начала задыхаться. Мысли ее метались между глазевшими на нее одноклассниками и событиями того дня в парке «Пирс Руби»: они в поезде по дороге в парк, мать уходит с Бобом… Энни почувствовала, что теряет сознание. Ее рука соскользнула с парты.

– Энни, что с тобой? – встревожилась учительница. – Подойди сюда. Давай пойдем…

Она обняла Энни и поспешно повела ее к двери.

Когда Энни вернулась домой, она ворвалась в трейлер, бросила портфель на стол и начала кричать, требуя, чтобы мать объяснила ей, о чем в классе говорила Меган. Лорейн, склоненная над пачкой счетов, на мгновение замерла, но тут же поправила очки и, не поднимая головы, снова принялась что-то записывать на листках бумаги.

– Ты ведь знала, что это случилось в парке развлечений, – наконец сказала она.

– Ну а все остальное?

– Что именно?

– Я что, кого-то убила?

– Конечно же нет! – Лорейн сжала в руке авторучку. – Наглая ложь наглой девицы.

– Ты уверена?

– Как ты могла такое даже подумать?

– Кто-то умер?

– Это был серьезный несчастный случай, Энни. Там были рабочие. Сотрудники парка. Посетители. Он коснулся многих людей. Ты была пострадавшей, разве ты не помнишь? Мы могли засудить этот парк. Наверное, я должна была подать иск. Со всеми этими счетами…

– Кто-нибудь умер?!

– Мне кажется, сотрудник парка. Но ты его не знала.

– Что еще там случилось?

Лорейн сняла очки.

– Неужели тебе нужны подробности? Теперь, ни с того ни с сего? Разве мы мало с тобой пережили?

– Мы?! – выкрикнула Энни. – Что ты такое говоришь, мам?Мы?

– Да, мы! – крикнула в ответ Лорейн. – Именно, чтомы!

– Мам, у меня нет друзей! Я хочу друзей!

– И я, Энни, я тоже хочу друзей!

– Я в этот класс больше не пойду!

– Ты в эту школу больше не пойдешь!

– Отлично!

– Отлично!

Покрасневшие, они обе теперь задыхались от гнева. Лорейн ринулась в кухню, с силой открыла кран и принялась старательно мыть руки.

– И что это, скажите на милость, за занятия? Изучать свои дни рождения! Уж лучше ты будешь учиться дома.

– Ну уж нет, только неэто!

– Ничего, мы найдем какое-нибудь хорошее место.

– О господи! Мам! Боже мой!

Энни плюхнулась на диван и зарылась лицом в подушку.

В конце той же недели она перешла в другую школу. А когда ей разонравилась и эта, она перешла в третью. И они с матерью больше ни разу не заводили разговор о несчастном случае.

Однако заглушить воспоминание вовсе не значит от него избавиться.

Смена школ придала Энни решимость бороться с ограничениями и запретами матери. А в последний год учебы Энни нашла способ начисто от них избавиться.

У нее появился парень, а у парня была машина.

Звали его Уолт, и он был на год старше Энни. Худой, высокий, с заостренным носом и треугольными бакенбардами. Энни теперь проводила с ним почти каждый вечер и выходные. Он любил курить самокрутки и увлекался музыкой в стиле гранж. Он считал Энни занятной («Ты чудачка, – как-то сказал он, – но в хорошем смысле слова»).

Энни это польстило – парень проявил к ней внимание, и их отношения – впервые в ее жизни – не были чисто платоническими.

К тому времени Энни расцвела и превратилась в высокую стройную девушку, с длинными вьющимися волосами и ровными белоснежными зубами, за которые она нередко получала комплименты. Одевалась Энни скромно: чаще всего носила лосины и стоптанные кроссовки. Она окончила школу с отличными отметками и за годы учебы приобрела двух приятелей: Джуди, девушку в роговых очках и старомодной одежде, и Брайана, математического «гения» с тонкими усиками, которые он без конца подкручивал.

После церемонии вручения дипломов Энни не подошла ни к одному из них. Она лишь дождалась своего диплома и рукопожатия директора школы, который прошептал ей: «Желаю тебе удачи, Энни. Ты далеко пойдешь».

И, спустившись со сцены, Энни тут же пошла на парковку, где в зеленом «ниссане» ее ждал Уолт.

– Дело сделано, – безразличным тоном сказал он.

– Слава богу! – отозвалась Энни.

– Куда поедем?

– Куда угодно.

– Тебе нужно подойти к матери?

– Я велела ей не приходить. Но, думаю, она все равно пришла.

– Она все еще сидит в зале?

– Наверно.

Уолт бросил взгляд через плечо Энни.

– Наверно?

Энни обернулась и увидела мать: в голубой юбке и нарядном жакете, в фетровой шляпке, на высоких каблуках, Лорейн, спотыкаясь и проваливаясь в дерн, неслась по школьной лужайке.

– Энни! – размахивая руками, крикнула она. – Куда ты?!

Порыв ветра чуть не сдул с Лорейн шляпку, и она обхватила ее обеими руками, пытаясь удержать на голове.

– Поехали, – пробормотала Энни.

– Ты не хочешь ее подождать? – спросил Уолт.

– Я же сказала: поехали.

Энни вскочила в машину и с шумом захлопнула дверцу. Уолт завел мотор, они тронулись с места и понеслись мимо плаката с надписью «ПОЗДРАВЛЯЕМ ВЫПУСКНИКОВ!» А Лорейн, прижимая шляпку к голове, стояла как вкопанная и провожала их взглядом.

И с того дня Энни целый год не разговаривала с матерью.

Вскоре после выпускной церемонии Энни переехала к Уолту; его квартира была в подвале маленького бунгало его отца, в часе езды от парка трейлеров. Энни знала, что там, вдали от матери, она вряд ли с ней столкнется, и наслаждалась долгожданной свободой. Она отрезала челку и покрасила волосы в фиолетовый цвет. А Уолт подарил ей футболку с надписью «Я тебе ничем не обязана». И Энни носила ее чаще всех других.

Отец Уолта работал по ночам на молочной фабрике, а сам Уолт

Прошли месяцы, и Энни стала подумывать о том, чтобы позвонить матери, – особенно в те дни, когда Уолт вел себя как малое дитя, ворча на еду или отказываясь принимать душ перед походом в ресторан. Но, как нередко бывает в этом возрасте, ее жажда свободы перевешивала потребность в родительском совете. К тому же с какой стати она будет говорить с матерью о мужчинах? Она была уверена, что мать скажет: «Энни, неужели ты хочешь прожить всю жизнь в подвале у своего парня?» Стоило ей только подумать о подобном разговоре, как рука сама опускала трубку на рычаг.

А когда наступило лето, Энни решила без предупреждения навестить своего дядю Денниса. Несколько лет назад он переехал в Аризону и работал в одной из местных больниц. После пяти часов вечера в регистратуре уже никого не было, и Энни прошла прямо к его кабинету и постучала.

– Войдите, – донеслось изнутри, и Энни нажала на ручку двери и вошла в кабинет.

– Энни?! – изумленно воскликнул Деннис.

– Привет. Я была тут не…

Она застыла и оборвала себя на полуслове. В двух шагах от Денниса сидела ее мать. Лицо ее исхудало, глаза запали. Из рукавов синего свитера торчали тоненькие руки, а из бежевых брюк – тощие лодыжки. Такой болезненно худой мать никогда прежде не была. Она словно таяла.

– Здравствуй, доченька, – тихо проговорила Лорейн и повернулась к брату. – Видишь, теперь тебе не придется ей рассказывать.

Рак атаковал Лорейн с невероятной скоростью. За шесть месяцев он распространился так, что об излечении уже не могло быть и речи – можно было лишь утишить ее боль.

Энни, сраженная таким поворотом событий, совершенно растерялась. Она винила себя в том, что ее не было рядом с матерью, когда это случилось, и считала должным сделать для нее сейчас все возможное: сходить в аптеку, сводить в кафе после работы – в общем, все, что матери было нужно. Они снова были вместе, но разговаривали только о пустяках. О важном они умалчивали.

– Тебе нравится этот чай? – спрашивала Энни.

– Хороший, – отвечала Лорейн.

– Как занятия в колледже? – спрашивала Лорейн.

– Нормально, – отвечала Энни.

Ни одна из них не решалась заговорить о том, что они чувствовали на самом деле. Они держались друг с другом вежливо. Чмокали друг друга в щеку. Энни открывала матери дверцу машины, а когда они куда-либо шли, брала мать под руку. Если бы Лорейн было отпущено больше времени, разделявшая их стена рано или поздно, вероятно, рухнула бы.

Но в жизни далеко не всегда можно распорядиться временем так, как тебе хочется.

Как-то вечером, когда Энни принесла матери в постель тарелку с тушеными овощами, Лорейн хрипловатым голосом прошептала: «Я люблю тебя, доченька».

– Ешь, мама, – сказала Энни. – Тебе нужны силы.

– Силы мне придает любовь, – проронила Лорейн.

Энни тронула ее за плечо – оно было такое острое, будто кожа на нем стала тоньше пергамента.

Через два дня перед рассветом ее разбудил телефонный звонок.

– Приезжай скорее в больницу, – прошептал Деннис.

И зарыдал. Энни зарыдала вслед за ним.

Из-за того что Лорейн окружила их жизнь тайной, на кладбище собралось совсем немного людей. Когда пастор читал молитву, лишь Энни, Уолт, дядя Деннис и несколько коллег Лорейн стояли возле могилы.

– Не странно ли, – заговорила Лорейн, когда на небесах перед ними возникла эта сцена, – что некоторые люди пытаются представить свои похороны? Сколько придет народу? Кто именно придет? А ведь на самом деле это не имеет никакого значения. Стоит умереть, как понимаешь, что твои похороны предназначены для кого угодно, только не для тебя.

Они увидели, как Энни, одетая в черное платье, плачет на плече у дяди Денниса.

– Ты выглядишь такой грустной, – заметила Лорейн.

– А как же могло быть иначе? – отозвалась Энни.

– Тогда почему же ты так надолго вычеркнула меня из своей жизни?

– Я об этом сожалею, мам.

– Я знаю, что ты сожалеешь. Я спросила почему.

– Ты знаешь почему, – вздохнула Энни. – Ты без конца ставила меня в неловкое положение. Ты опекала меня как младенца. Запрещала мне все подряд. Любые удовольствия. Детство казалось мне тюрьмой. Мне не удавалось ни с кем подружиться. Ты ничего мне не разрешала. Все считали меня чудачкой, которой мать не дает самостоятельно ступить и шагу. – Энни подняла вверх левую руку. – И это тоже…

Лорейн отвела взгляд.

Сцена на кладбище пропала из виду.

– Что именно ты хотела бы узнать о том дне?

– В парке «Пирс Руби»?

– Да.

– Мам, разве ты забыла, что я вообще ничего о нем не помню? Он в моей жизни вроде огромной черной дыры. Ты ведь отказывалась о нем говорить. Мы приехали туда на поезде. Купили билеты. А потом я проснулась в больнице с повязками…

Энни почувствовала, как в ней снова закипает гнев. Она покачала головой. Ну какой смысл сердиться на небесах?

– В любом случае это все, что я помню, – пробормотала она.

– А я знаю кое-что еще. – Лорейн взяла руку Энни в свою. – И настало время рассказать тебе об этом.

Третий урок

Неожиданно они оказались в парке «Пирс Руби» под палящим летним солнцем. По широкой дощатой дорожке вдоль океана разгуливали пляжники. Родители толкали перед собой детские коляски, а бегуны и мальчишки на скейтбордах лавировали среди гуляющих.

– Я кого-нибудь из них знаю? – спросила Энни.

– Посмотри вон туда, – ответила мать.

За дощатой дорожкой по песку брела ее молодая мать, а рядом с ней Боб – мужчина, который ехал с ними на поезде. Лорейн шла босиком, держа в руках туфли. Боб то и дело прижимал ее к себе, а Лорейн игриво его отталкивала. Потом она вдруг посмотрела на часы и устремила взгляд на океан. А Боб развернул лицо Лорейн к себе и страстно ее поцеловал.

– Тебе когда-нибудь хотелось изменить то, что случилось в прошлом? – спросила Лорейн у дочери. – Трудно поверить, как я могла пропустить то, что важно, и какими ничтожными кажутся теперь некоторые из моих поступков.

Энни кивнула.

– Это и был тот самый поступок, – продолжала Лорейн. – В ту минуту я думала

– Но ты не вернулась.

– Нет, – едва слышно произнесла Лорейн, – не вернулась.

Они продолжали наблюдать, как Боб прижимает к себе Лорейн и целует ее в шею. Он дернул ее за руку, и оба они упали на песок.

– После того как твой отец нас бросил, я наделала много глупостей, – сказала Лорейн. – Мне казалось, что я непривлекательна и никому не интересна. Какому мужчине нужна мать-одиночка? И я перестаралась. Я стала охотиться то за одним мужчиной, то за другим. Я безумно хотела изменить свою жизнь.

Энни вспомнила, что, после того как ее укладывали спать, являлись ухажеры матери. Она потихоньку подкрадывалась к лестнице и видела, как мать уходит из дома с очередным ухажером, а приходящая няня закрывает за ними дверь.

– Я была еще молода, – снова заговорила Лорейн. – Я мечтала начать жизнь сначала. Мне хотелось обрести то, чего я была лишена с твоим отцом, – любовь и надежность. Твой отец предпочитал мне других женщин, и, наверное, в глубине души я хотела доказать ему, что он не разглядел во мне чего-то важного. И это было глупо. Любовь не рождается из мести. И ее невозможно создать искусственно, для того чтобы решить свои проблемы. Это все равно что сорвать цветок, а потом ожидать, что он снова начнет расти.

Энни увидела, как там внизу, на песке, Боб на минуту прекратил свои приставания, снял с себя куртку и бросил ее на песок. И тут ее молодая мать вдруг замерла. На лице ее появился испуг.

– В тот миг до меня вдруг дошло: несколько лет назад, когда я только познакомилась с твоим отцом, он сделал в точности то же самое: снял куртку, бросил ее на песок… Пляж. Его куртка. Мы легли на песок… С этого все и началось. Я вдруг поняла, что совершаю те же самые глупости, что и тогда. Так почему я ожидаю, что теперь все обернется по-другому? – Лорейн посмотрела в глаза Энни. – Прости меня, доченька. Я так отчаянно искала человека, который мог бы полюбить меня, совершенно забыв, что самый лучший для меня человек был рядом со мной. Ты.

– Мама, – прошептала Энни. – Я ведь ничего этого не понимала.

Лорейн кивнула.

– Я и сама мало что понимала… до того самого дня.

Она указала на сцену, которая разворачивалась за дощатой дорожкой. Лорейн вскочила с земли и схватила туфли. Боб сердито дернул ее за ногу, но она вырвалась и побежала. Боб в сердцах стукнул кулаком по песку, и тот разлетелся во все стороны.

– В ту минуту, Энни, – снова заговорила Лорейн, – мне хотелось лишь одного – схватить тебя в охапку, увезти домой, купить тебе мороженого… Мне хотелось, чтобы ты стала самой счастливой на свете. С моих глаз как будто спала пелена. Зачем мне все эти никчемные мужчины и этот флирт по телефону? Я наконец-то увидела все в истинном свете.

– Что же случилось? – спросила Энни.

Лорейн смущенно отвела взгляд.

– Увидеть все в истинном свете еще не значит увидеть это вовремя.

Внизу под ними Лорейн бежала к «Пирсу Руби». Мимо нее с сиреной пронеслась «скорая помощь». Полицейские кричали что-то в рупор. Толпы людей устремились на центральную дорожку парка, а Лорейн металась по ней взад-вперед, не понимая, что происходит. Наконец она пробилась сквозь толпу зевак и побежала мимо аттракционов с толкавшимися машинками, мимо крутившихся «чашек», мимо павильона, где продавали еду, – она носилась по парку и не переставая кричала: «Энни! Энни!»

После часа бесплодных поисков она вдруг увидела полицейского: он говорил о чем-то с работником парка, поджарым парнишкой, на рубашке которого красовалась нашивка «Домингес». Они стояли возле оградительной желтой ленты, и в глазах парнишки были слезы.

– Простите, вы не могли бы мне помочь? – перебила их Лорейн. – Я знаю, что вы заняты чем-то важным, но я никак не могу найти свою дочь. Я обошла весь парк. Я очень волнуюсь.

Полицейский бросил взгляд на Домингеса.

– А как она выглядит? – спросил он.

Лорейн описала Энни. Джинсовые шорты с бахромой. Ярко-зеленая футболка с утенком.

– Боже мой! – прошептал Домингес.

Энни увидела, как небо приняло тускло-багровый оттенок.

– Это была самая страшная минута моей жизни, – сказала Лорейн. – В то время как моя дочь нуждалась во мне больше всего на свете, я была с человеком, который ничего для меня не значил. Когда я добралась до больницы, уже началась операция. Мне пришлось спросить, что именно они оперировали. Как будто я была посторонней. Я плакала навзрыд. И не только из-за твоей боли, но и из-за своего стыда. Знаешь, почему я заставляла тебя подчиняться всем этим правилам и ограничениям? Я не хотела больше совершить ни единой ошибки.

– Я тебя за это ненавидела, – еле слышно произнесла Энни.

– А я себя ненавидела еще больше, чем ты. Я тебя не защитила. Я оставила тебя одну. После этой истории я уже никогда не считала себя хорошей матерью. Мне было так стыдно. Требуя от себя самой невозможного, я того же требовала и от тебя. Наши обиды и сожаления, доченька, нас ослепляют. Мы не понимаем, что, наказывая себя, мы наказываем и кого-то еще.

Энни на мгновение задумалась.

– Ты здесь для того, чтобы мне это объяснить?

– Нет, – тихо проговорила Лорейн. – Я просто поделилась с тобой моей самой горькой тайной.

Энни всмотрелась в гладкое молодое лицо матери – той, пожалуй, не было и тридцати, – и у нее неожиданно появилось желание сделать то, что ей еще не раз предстояло делать на небесах, – исповедаться.

– У меня тоже есть тайна, – сказала она.

Энни совершает ошибку

Энни двадцать лет. Она беременна. Она выходит из кабинета врача, а старушка следом за ней в очереди, входя в кабинет, придерживает для нее дверь.

– Это вовсе ни к чему, – говорит Энни.

– Проходи, деточка, – отвечает женщина.

Энни дотрагивается до живота. Она этого не планировала. Они с Уолтом по-прежнему живут вместе в подвале, скорее всего, по инерции: за неимением лучших вариантов им проще продолжать их совместную жизнь, чем расстаться.

Но вот как-то раз, почувствовав непривычную усталость, Энни идет в клинику при колледже. Она полагает, что у нее грипп, и ей предлагают сдать анализ крови. На следующий день она снова приходит к врачу.

– Гриппа у вас нет, – говорит ей врач.

До самого вечера Энни, одной рукой держась за живот, а другой

Разговор с Уолтом довольно безрадостен. Сначала он нервно смеется, потом долго ругается, затем в течение получаса марширует вверх-вниз по лестнице и в конце концов обещает жениться на Энни. Ради ребенка.

– До того, как моя беременность станет заметной, – настаивает Энни.

– Ладно, пусть так, – соглашается Уолт.

Через месяц они идут в здание суда (точно так же, как в свое время Лорейн и Джерри) и заполняют нужные бумаги. А еще через две недели они официально женаты.

Уолт рассказывает о женитьбе отцу.

Энни не рассказывает никому.

Так же, как и у Лорейн, материнство Энни было случайностью, и так же, как и у Лорейн, ее муж не проявлял по этому поводу никакого энтузиазма. Энни порой хотелось, чтобы ее мать была жива и рассказала ей, чего ждать от материнства. Но чаще она радовалась тому, что Лорейн уже нет в живых и она не видит того, что происходит с ее дочерью. Мысль о том, что она разочарует мать, была ей невыносима. Наверняка мать сказала бы: «Разве я тебя не предупреждала о том, что надо быть осторожной?» Все материнские страхи перешли Энни по наследству. Глупая дочь, лишенная всякого здравого смысла. И вот теперь она живет в подвале у своего свекра, а на стене рядом с ее постелью приклеен листок бумаги с телефоном гинеколога.

Уолт, точно шкодливый пес, стал вдруг тихим и кротким. Вечером, придя домой, он по большей части молчал и, словно приклеенный к спинке дивана, часами смотрел телевизор. Энни не говорила ему на это ни слова. К чему?

Она уже успела прийти к выводу, что суть жизни с мужчиной вовсе не в любви, а в терпении и что в ее жизни замужество – не более чем очередной провал.

И вот теперь старушка, придерживая дверь врачебного кабинета, улыбается Энни.

– Сколько месяцев? – спрашивает она.

– Семь, – отвечает Энни.

– Осталось совсем немного, – говорит женщина.

Энни кивает.

Старушка улыбается и желает ей удачи.

Энни медленно бредет по коридору. Она не помнит, когда в последний раз ей сопутствовала удача.

В тот вечер Энни решает не ужинать, а вместо этого собрать пластиковый книжный шкаф из магазина «ИКЕА». Из-за неловкого движения она вдруг чувствует резкую боль в животе – такую сильную, что она сгибается в три погибели.

– Ой, боже… – стонет она. – Боже мой… Уолт!

Уолт везет ее в больницу. Оставляет машину возле входа в отделение скорой помощи. И минуту спустя Энни уже на каталке, летящей по коридору.

Мальчик родился сразу после полуночи – крошечный малыш весом меньше трех фунтов. Энни разрешают его увидеть только много часов спустя. Он лежит в инкубаторе в отделении интенсивной терапии. Он родился недоношенным, и легкие у него не успели как следует развиться. «Ему нужно помочь дышать», – говорит ей врач.

Энни, одетая в синий больничный халат, сидит перед инкубатором. Она уже мать этому младенцу или еще нет?

Она даже не может дотронуться до своего ребенка. Для тепла у малыша на голове голубая шапочка. Его кормят и лечат через трубочки, а дыхательная маска – чтобы удержать ее на месте – приклеена липкой лентой к его розоватым щечкам. Энни чувствует себя никчемной. Всю работу делают приборы.

День сменяется ночью, ночь – новым днем. Приходят врачи, медсестры и другой персонал больницы, а Энни все неподвижно сидит перед инкубатором.

– Может, вы хотите кому-то позвонить? – спрашивает ее медсестра.

– Нет, не хочу.

– Хотите кофе?

– Нет.

– Хотите пойти отдохнуть?

– Нет.

Больше всего Энни хочется сейчас протянуть руку под стеклянный колпак, схватить малыша и бежать. Ей вспомнилось, как они с матерью запаковали вещи и бежали куда глаза глядят.

А потом в 10:23 утра начинает сигналить монитор. В комнату вбегает медсестра, за ней вторая, а за ней врач. Через минуту-другую инкубатор увозят в операционную. Энни просят подождать.

Но малыш больше не возвращается.

Через три дня после рождения мальчик умирает. У врачей мрачные лица. Они уверяют Энни, что сделали все возможное. Медсестра шепчет ей: «Самое страшное, что может случиться». Энни держится стоически. Она бесстрастно встречает их сочувствующие взоры и невидящими глазами обводит опустевшую комнату. Уолт без конца повторяет: «Просто не могу поверить». Энни сосредоточенно рассматривает окна, пол, металлические раковины, как будто хочет взглядом проделать в них отверстия. Наконец несколько часов спустя приходит незнакомая женщина – социальный работник. В руках у нее блокнот, и она начинает осторожно задавать Энни вопросы, как она выражается, «для заполнения бумаг», имея в виду свидетельство о смерти.

– А как звали ребенка? – спрашивает она.

Энни растерянно моргает. Она не успела придумать имени. Ей кажется, что в эту минуту труднее вопроса просто не придумать. Имя… Как же его назвать? Почему-то единственное имя, которое приходит ей на ум, – это имя ее матери. Лорейн. И у нее вырывается нечто похожее.

– Лоренс, – тихо бормочет Энни.

– Лоренс, – повторяет за ней медсестра.

«Лоренс», – проносится в мыслях у Энни. И ее словно ударяет струей воды. У мальчика появилось имя, значит, он действительно родился. А теперь его больше нет.

– Лоренс, – произносит Энни так, словно зовет его. И ее вдруг начинают сотрясать рыдания.

А потом день за днем Энни не произносит ни слова.

Когда Энни завершает свой рассказ, она вдруг сознает, что плачет так же горько, как плакала в тот день в больнице. Ее слезы, падая на землю, образуют озерцо, которое, превратившись в поток, перетекает в необычайно прозрачную реку цвета бирюзы. На берегах реки появились деревья с широкими разноцветными листьями, напоминающими зонтики.

– Сколько же лет ты ждала, чтобы со мною этим поделиться? – сказала Лорейн.

– Целую вечность, – прошептала Энни.

– Я знаю. Я это чувствовала.

– Чувствовала здесь?

– Даже здесь.

– Я не рассказывала об этом никому, только дяде Деннису. Не сказала даже Пауло. Не смогла.

Лорейн устремила взгляд на деревья.

– Тайны, – снова заговорила она. – Мы считаем, что, скрывая наши тайны, мы можем контролировать нашу жизнь, а на самом деле тайны властвуют над нами.

– Малыш не мог дышать, – продолжала Энни. – А после падения воздушного шара мне объявили, чтоПаулоне может дышать. И весь этот ужас мне пришлось пережить заново. И тогда я сказала то, что хотела сказать, когда умирал Лоренс: «Возьмите мои легкие. Пусть он

Лорейн нежно провела рукой по щеке Энни.

– Мне ничего об этом не известно.

Они немного помолчали. Лорейн опустила руку в речную воду.

– Я когда-нибудь говорила тебе, почему я назвала тебя Энни?

Энни отрицательно покачала головой.

– В честь женщины, которая спустилась по Ниагарскому водопаду в бочке. Вдова. Ей тогда было шестьдесят три. Она хотела стать знаменитой и заработать денег себе на старость. Моя бабушка любила повторять: «Ну и старушка! Какую надо иметь храбрость!» И мне хотелось, что ты обладала этим свойством – храбростью.

Энни нахмурилась.

– Похоже, я твоих надежд не оправдала?

Лорейн удивленно подняла брови.

– Что ты! Очень даже оправдала.

– Не надо, мама. О храбрости не было и речи. Я только и делала, что сбегала от трудностей. Я жила в подвале. Я вышла замуж не потому, что хотела, а потому, что надо было. Я слишком рано родила ребенка и даже этого не смогла сделать так, как следует. Год за годом я вела совершенно бесполезную жизнь.

Лорейн скрестила руки на груди.

– А что случилось потом?

А потом, по правде говоря, Энни нашла свое предназначение. Ее брак был аннулирован, так как Уолт заявил, что его заставили жениться из-за беременности Энни. И еще Уолт потребовал вернуть ему тренировочные штаны.

Она подписала нужные документы и переехала к дяде Деннису. Первые месяцы Энни целые дни проводила дома, лежа в постели. Она горевала о своем ребенке. Горевала о матери. И горевала о том, что у нее нет никакого будущего. Для чего ей выходить из этой комнаты? Все, что было за пределами дома дяди, казалось ей жалким, ничтожным. Ее будто взломали изнутри.

И все же она не была окончательно сломлена.

Зима сменилась весной, а за весной явилось лето. Энни начала раньше вставать с постели. Как-то раз из окна своей спальни она увидела, как дядя Деннис уходит на работу в больницу. И ей вдруг вспомнился день, когда он переехал в Аризону. Энни в то время училась в старших классах школы. Она спросила его, почему он уехал с Восточного побережья, где родился и вырос. А он ответил: «У меня здесь семья. Твоя мама». Тогда ей хотелось сказать ему: «Ты шутишь? Ты переехал сюда радинее?» Но сейчас она была рада, что он это сделал. Кто еще мог ее здесь поддержать?

По вечерам она слышала, как дядя Деннис разговаривает со своими пациентами по телефону. Терпеливо отвечает на их вопросы. И нередко в конце беседы говорит: «А как же иначе? Это то, что я призван делать». Энни им гордилась. Дядя Деннис был хорошим, порядочным человеком. И с каждым днем Энни восхищалась им все больше и больше. А со временем семена дали ростки. «Это то, что я призван делать»,– вспоминала она его слова.

Однажды вечером Энни зашла в кухню, где Деннис смотрел по телевизору футбол.

– Привет, – сказал он и выключил телевизор.

– Можно, я тебя кое о чем спрошу? – сказала Энни.

– Конечно.

– А стать медсестрой очень трудно?

Лорейн зачерпнула синеватую воду из небесной реки и следила, как она просачивается сквозь пальцы.

– Это твои небеса? – спросила Энни.

– Правда красиво? – отозвалась Лорейн. – После всех несчастий и потрясений моей жизни мне так хотелось безмятежности. Здесь я наслаждаюсь покоем, которого у меня никогда не было на земле.

– И все это время ты ждала меня?

– Когда речь идет о матери и дочери, время не имеет никакого значения. Его не бывает слишком много, его всегда слишком мало.

– Мама…

– Что, доченька?

– Мы же без конца ссорились.

– Знаю. – Лорейн взяла левую руку Энни в свою и окунула в реку. – Неужели это все, что ты помнишь?

Пальцы Энни плавно скользили по воде, и так же плавно потекли ее воспоминания. В реке теперь отражались многочисленные сцены из ее детства – одна отраднее другой: мать нежно целует ее перед сном, дарит ей новую игрушку, кладет взбитые сливки на блинчики, впервые сажает Энни на велосипед, зашивает ей порванное платье, делится с ней помадой, включает ее любимую радиостанцию. Словно кто-то впустил Энни в волшебную кладовую и перед ней чередой прошли все эти славные видения прошлого.

– Почему я никогда раньше всего этого не вспоминала? – шепотом спросила Энни.

– Потому что мы чаще вспоминаем болезненные раны, чем их заживление, – сказала Лорейн. – Мы четко помним день, когда пострадали, но кто же помнит день, когда рана затянулась? С той минуты, как ты пришла в себя в больнице, я держалась с тобой по-другому, а ты по-другому стала относиться ко мне. Ты была мрачной. Ты злилась. Ты постоянно со мной ссорилась. Ты ненавидела мои ограничения и запреты. Но главная причина твоего гнева была не в них, верно же? – Лорейн сжала руку Энни в своей. – Ты можешь открыть мне эту последнюю тайну? Можешь объяснить, почему ты испытывала ко мне неприязнь с того дня в парке «Пирс Руби»?

У Энни ком застрял в горле.

– Потому что ты не спасла меня, – едва слышно прошептала она. – Тебя не было рядом.

Лорейн закрыла глаза.

– Это правда, – наконец произнесла она. – А ты можешь меня простить?

– Мам, неужели тебе важно, чтобы я сказала это вслух?

– Нет, мне это не важно, – тихо проговорила Лорейн. – Это важно тебе.

Энни снова заплакала, на этот раз слезами облегчения – благословенного облегчения. Тайны, годами закупоренные в ее душе, наконец-то выплеснулись наружу. Она вдруг осознала, чем пожертвовала мать и до несчастного случая в парке «Пирс Руби», и после него: она рассталась с мужем, оставила родной дом, перестала общаться с друзьями, перечеркнула свое прошлое и, пренебрегая собственными желаниями и нуждами, сосредоточила свою жизнь на дочери. Энни вспомнила, как на похороны матери пришла лишь горстка людей. От чего только не отказалась Лорейн, чтобы защитить Энни!

– Конечно, мама, конечно, я тебя прощаю. Я ведь всего этого не понимала. И я люблю тебя.

Лорейн сложила вместе ладони.

– Это ведь и есть милосердие?

– Да, это милосердие, – согласилась Энни.

– Именно ему я и должна была научить тебя на небесах, – с улыбкой сказала Лорейн.

С этими словами Лорейн оторвалась от земли, на мгновение повисла над Энни, нежно провела рукой по ее подбородку, а потом взметнулась ввысь, и лицо ее на миг заслонило небесный свод.

– Доченька, мне пора.

– Мама, останься!

– Тебе надо помириться

– Но мы же с тобой помирились!

– Не только со мной.

Энни не успела ответить матери, как река понеслась бурным потоком и грянул ливень. Энни отнесло в сторону, и она почти ничего уже не различала в пелене дождя. Вдруг что-то легонько толкнуло ее в бок. Большая деревянная бочка. Она приподняла ее крышку и влезла внутрь. Стенки бочки были окрашены в коричневый цвет, и всюду лежали подушки. Подушки казались очень старыми, судя по всему, они остались со времен, когда ее тезка совершила свой знаменитый спуск по водопаду. Энни уселась поудобнее и прислушалась к шуму бушующей вокруг реки.

И тут бочка резко покатилась.

Энни слышала, как речной поток бьется о камни. Его зловещий грохот становился все громче и громче. И тогда впервые на небесах она почувствовала подлинный страх. Бочка покатилась по водопаду с оглушающим рокотом, будто это кричал сам Господь Бог. Потеряв всякий контроль, совершенно беспомощная, Энни стремглав летела вниз.

Перекатываясь от одной стенки бочки к другой, она вдруг подняла голову и сквозь белую водную пелену увидела лицо матери. Лорейн смотрела вниз и шептала одно единственное слово.

«Храбрость».

Воскресенье, 2:14 пополудни

После разговора с полицейскими Толберт отошел в сторону и его вывернуло наизнанку. Эта катастрофа останется в его памяти навсегда.

Взлетное поле было все в заплатах сожженной травы. В центре его лежала обгоревшая до неузнаваемости пассажирская корзина. А вокруг валялось несколько рваных лент – все, что осталось от изумительной красоты воздушного шара.

Свидетель несчастья – парень в желтой футболке с логом «Рибок», пробегавший мимо поля, – уже дал показания полиции. «Воздушный шар наткнулся на что-то в верхушках деревьев, и я увидел, как взвилось пламя. Шар опустился, стукнулся об землю и снова поднялся в воздух. Кто-то выпал из корзины. Кого-то из нее вытолкнули. А последний вроде как выпрыгнул. Потом все это загорелось».

Бегун заснял инцидент на телефон и набрал 911. Всех трех пассажиров – двоих мужчин и одну женщину – увезли на «скорой помощи» в университетскую больницу.

Шок Толберта перемежался с гневом. Откуда взялись эти два пассажира? Все это случилось рано утром. У него не было никаких заказов. И он отлучился всего на несколько часов. Что же такое натворил Тедди?

Толберт несколько раз провел ладонями по лицу, а потом вернулся к полицейским.

– Если у вас больше нет ко мне вопросов, – сказал он, – я бы хотел поехать в ту больницу.

– Я вас отвезу, – предложил один из полицейских.

– Спасибо.

Толберт сел в полицейскую машину и откинулся на сиденье, все еще силясь понять, каким образом могла произойти эта воскресная трагедия. Он и не догадывался, что сам сыграл в ней некую роль.

Еще одна вечность

Деревянная бочка, скатившись с бурного потока, опустилась в тихое плавное течение. Энни выскочила из бочки и оказалась в необъятных зеленоватых водах, напоминавших скорее море, а не подножие водопада. Она принялась махать руками и вертеть головой, а ее длинные волосы разметались по воде, точно щупальца осьминога. Над головой ее вдруг появился световой круг, напоминавший линзу телескопа. Энни поплыла в его сторону.

Не успела она высунуться из воды, как ее кожа мгновенно высохла. Вода отступила, и Энни оказалась на берегу серого океана в джинсовых шортах с бахромой и ярко-зеленой футболке, прикрывавшей полую часть ее тела. Небо было голубым и прекрасно освещенным, только не солнцем, а одинокой белой звездой.

Энни почувствовала, что ступает по песку, а лицо ее обдувает легкий бриз. Она двинулась вдоль берега, и перед ней неожиданно появилась великолепная пристань с позолоченными башенками, шпилями и куполами, с деревянными скоростными горками и парашютной вышкой.

Старый парк развлечений, тот самый, в котором она в свое время бывала не один раз. Она подумала о матери. Наконец-то они помирились. Как камень с души свалился. Но Лорейн тут же исчезла. Это так несправедливо. Кому нужны такие небеса и встречи с этими пятерыми, если они бросают тебя в ту минуту, когда ты уже почти достигла душевного покоя?

Мать ей сказала: «Тебе надо помириться и обрести душевный покой». С кем помириться? Почему? Энни захотелось, чтобы все вокруг утихомирилось. Она была совсем без сил, словно прожила длинный тяжкий день.

Энни сделала еще один шаг и споткнулась о зарытый в песок предмет. Она наклонилась. Могильный камень. Как только его омыло морской волной, она прочла:

ЭДДИ

ТЕХОБСЛУЖИВАНИЕ

– Эй, малышка, – раздался грубоватый голос. – Может, сойдешь с моей могилы?

Энни совершает ошибку

Энни двадцать пять лет, и она работает в поликлинике при больнице. Дядя Деннис оплатил ей курс обучения на медсестру, и Энни, к своему удивлению, обнаружила, что работа медсестры – именно то, что ей надо. В школе Энни всегда легко давались биология, химия и физика, и потому заниматься в колледже не составило для нее большого труда, но ее умение обращаться с больными оказалось для нее полной неожиданностью. Энни к ним внимательна и с сочувствием выслушивает их жалобы. Она улыбается их шуткам и ласково гладит по руке, когда хочет их успокоить или подбодрить. Ее поведение частично объясняется тем, что в детстве и отрочестве у нее не было ни с кем близких отношений, а ей так этого хотелось. Теперь же пациенты жаждут ее внимания, ее добрых слов и даже ее советов. И ей это необыкновенно приятно.

Ее начальница Беатрис – высокая, полная южанка; она красит губы яркой помадой и даже зимой носит блузки без рукавов. У нее отличное чувство юмора, и она то и дело хвалит Энни за ее работу.

– Пациенты тебе доверяют, – говорит она. – А это необычайно важно.

Энни Беатрис по душе. Иногда они задерживаются после работы поболтать в комнате отдыха. Как-то раз вечером у них заходит разговор о подавленных воспоминаниях. Энни спрашивает Беатрис, верит ли она в то, что люди порой блокируют свои воспоминания, и Беатрис говорит, что верит.

– Каких только поступков люди не совершают именно потому, что не помнят того, что с ними случилось в прошлом, – поясняет Беатрис. – Так поступает по крайней мере половина моих родственников.

Энни решается заговорить о своей детской травме.

– Когда мне было восемь лет, со мной кое-что случилось.

– Что именно?

– Какой-то несчастный случай. Серьезный. Из-за него у меня вот это. – Энни указывает на свою левую руку.

– И тебя это до сих пор беспокоит?

– В холодные дни. И когда я долго не шевелю пальцами…

– Нет-нет, я имею в

– Ну в этом-то и дело. Я не знаю, что именно случилось. Я это воспоминание заблокировала.

Беатрис на минуту задумывается.

– Ты можешь об этом поговорить со специалистами.

– Я знаю. Но…

Энни закусывает губу.

– В чем дело, Энни?

– Это еще не все…

– Не все?

– Мне кажется, кто-то погиб.

Беатрис изумленно смотрит на Энни.

– Вот так история.

– Если я с кем-то поговорю…

– Ты боишься узнать, что на самом деле произошло?

Энни утвердительно кивает.

– Но ведь именно поэтому, девочка, ты и заблокировала это воспоминание. – Беатрис ласково берет искалеченную руку Энни в свою. – Когда ты будешь готова вспомнить, что произошло, ты вспомнишь.

Энни натянуто улыбается. Теперь, наверное, Беатрис уже не будет о ней такого хорошего мнения, как прежде, ведь у нее есть тайна, которую она сама от себя скрывает.

Четвертый человек, которого Энни встречает на небесах

– По правде говоря, это не моя могила.

Энни обернулась и увидела коренастого старика – ноги его утопали в песке, а руки, похожие на плавники, были скрещены на груди. На нем была светло-коричневая форма и льняная кепка. Тот самый старик, что явился к ней на свадьбу и то и дело попадался ей на глаза.

– Я здесь умер, – сказал старик. – Ну не совсем здесь. Там, в парке. Парни, что со мной работали, положили этот камень в мой день рождения. Я, бывало, дразнил их твердокаменными упрямцами, вот они и решили меня этим камушком порадовать. Тоже мне шутники.

Старик пожал плечами. Седоволосый, с крупными ушами, плоским носом с кривой переносицей – точно ее ломали, и не один раз, – и мелкими морщинками, что разбегались от глаз к усам. Старик дружески улыбнулся.

– Привет, малышка, – сказал он так, будто был знаком с Энни давным-давно.

– Вы приходили на мою свадьбу, – шепотом проговорила Энни. – И помахали мне рукой.

– Я надеялся, ты будешь постарше.

– Постарше?

– Ты для этих мест слишком молода.

– Это все из-за несчастного случая.

Энни отвела взгляд.

– Не стесняйся. Рассказывай.

– Воздушный шар… загорелся. А мы с мужем были в корзине…

– И что дальше?

– Пауло пострадал. Серьезно. Он не мог дышать.

– А ты?

– Они взяли мое легкое. Чтобы его спасти. А во время трансплантации я, наверное…

Старик нахмурился.

– Ты умерла?

Энни вздрогнула.

– Да, умерла. И я не знаю, что случилось с мужем. Я помню только операционную, помню, как доктор дотронулся до моего плеча и сказал: «До скорой встречи». Я должна была проснуться через несколько часов. Но я не проснулась.

– Так-так… – Старик потер подбородок. – А теперь ты тут на небесах всех спрашиваешь: «Мой муж жив? Я спасла его?»

– Откуда вы знаете?

– Когда я впервые прибыл сюда, меня тоже встретили пятеро. И каждому из них я задавал один и тот же вопрос, потому что не мог вспомнить свои последние минуты на земле. «Что там случилось? Я спас ту маленькую девочку? Моя жизнь прошла впустую?»

– Постойте, – перебила Энни. – Вы сказали «маленькую девочку»?

Старик не сводил с нее глаз, и Энни тоже не в силах была отвести от него взгляд. Ее внимание приковала нашивка у него на груди. Те самые два слова, что и на надгробном камне на берегу океана.

– Эдди… Техобслуживание, – едва слышно проговорила она.

– Маленькая девочка, – произнес в ответ старик.

Он протянул ей руку с мясистыми пальцами, и Энни невольно протянула навстречу свою. И когда их руки соприкоснулись, Энни почувствовала себя такой защищенной, какой, пожалуй, никогда не чувствовала себя прежде, – словно птенец, забравшийся под могучее родительское крыло.

– Все в порядке, малышка, – прошептал старик. – Теперь все встанет на свои места.

Когда люди оказываются на пороге смерти, а потом выживают, они нередко говорят: «Передо мной промелькнула вся моя жизнь». Даже ученые изучали этот феномен, понимая, что при серьезной травме некоторые участки коры головного мозга могут страдать от пониженного кровообращения и, следовательно, недостатка кислорода и это может спровоцировать поток неожиданных воспоминаний.

Но науке известно лишь то, что ей известно. И поскольку она пока ничего не знает о загробном мире, она не может объяснить, каким образом молниеносный поток воспоминаний позволяет мельком увидеть то, что таится за завесой, ведущей на небеса, где твоя жизнь перемежается с жизнями тех, кто сыграл в твоей судьбе важную роль. И одно воспоминание при этом может вместить в себя воспоминания всех остальных.

В тот день, когда с Энни случилось несчастье, в минуту неминуемой опасности Эдди, механик в парке «Пирс Руби», принял мгновенное решение ринуться на платформу аттракциона «Свободный полет Фредди» и спасти девочку от падавшей на нее кабинки. Перед смертью в его мозгу пронеслось все, что с ним произошло при жизни на земле.

А теперь, когда пальцы Энни коснулись пальцев старика, все эти события замелькали перед ее глазами.

Она увидела, как в 20-е годы двадцатого столетия он родился в бедной семье, и как обрадовалась рождению Эдди его мать, и как без конца его колотил пьяный отец.

Энни увидела, как Эдди мальчишкой играл в салочки с работниками «Пирса Руби» и как подростком помогал отцу чинить аттракционы. Увидела, что ему это было скучно и что он мечтал о совсем другой жизни. А потом услышала, как отец его спрашивает: «Ну ты чего, парень? Чего тебе не хватает?»

Энни увидела, как однажды вечером Эдди встретил любовь всей своей жизни – девушку в желтом платье по имени Маргарет – и как они танцевали под музыку большой джазовой группы на летней эстраде «Звездная пыль». Узнала, что их роман прервала война и что Эдди отправили воевать на Филиппины.

Энни увидела, как их отряд был захвачен врагами и как их пытали в тюремном лагере, а потом они взбунтовались и убивали своих мучителей. Узнала, что Эдди поджигал лачуги, где их держали в заключении, и что во время побега его подстрелили. С войны Эдди вернулся хромым, с тяжелыми воспоминаниями.

Она увидела, что Эдди и Маргарет, горячо любившие друг друга, поженились и стали жить вместе, но детей у них не было. А потом, когда умер отец, Эдди пришлось стать вместо него механиком в парке «Пирс Руби». Ей было ясно, что эта работа его тяготит и он страдает оттого, что после стольких стараний изменить свою жизнь к лучшему вынужден довольствоваться той же участью, что и его отец. А ведь этого отца Эдди не раз называл ничтожным человеком, который ничего в своей жизни стоящего не совершил.

Энни узнала, что Маргарет – ей

Энни наблюдала, как Эдди год за годом, не один десяток лет, ходит на кладбище, приносит на могилу Маргарет цветы, а возвращаясь домой в такси, садится рядом с водителем, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество.

Потом перед глазами Энни прошел последний день жизни Эдди. Ему в тот день исполнилось восемьдесят три. Он проверил аттракционы скоростного спуска, а затем сел на пляжный стул, смастерил из желтых ершиков для прочистки курительных трубок зайчика и отдал его маленькой девочке.

Маленькой девочке по имени Энни.

– Спа-си-и-и-бо, Эдди-Техаслуживаня! – завопила девчонка и упорхнула.

Мелькнувшие перед ними видения приостановились и застыли.

– Это было последнее, что ты сказала мне на земле, – не выпуская руку Энни из своей, сказал Эдди.

– А что случилось потом? – спросила Энни.

Эдди выпустил ее руку. И видение исчезло.

– Давай пройдемся, – сказал он.

Волны океана отхлынули, дав им возможность идти по берегу. Одинокая звезда на тускло-синем небосводе освещала им путь. Эдди рассказал Энни о своем странствии на небесах, о том, что и он встретил там пятерых, в том числе Синего Человека из передвижного цирка, своего армейского капитана и еще Руби, в честь которой был назван парк развлечений. И к концу этого странствия почти все представления Эдди о его жизни переменились.

Затем Эдди стал расспрашивать Энни о том, как она жила все эти годы, заметив, что часто думал о ней. И Энни, чувствуя себя рядом с ним легко и свободно, не стесняясь, рассказала ему о многих событиях своей жизни: о своем раннем детстве, веселом и беззаботном, и о годах после несчастного случая, совсем не похожих на эти прежние времена.

– Что же изменилось? – спросил Эдди.

– Все. – Энни подняла вверх искалеченную руку и добавила: – Начиная вот с этого.

Эдди, обхватив мозолистой ладонью ее тонкое запястье, принялся разглядывать шрамы, точно перед ним была потерянная и вновь обретенная карта.

– После этой истории, – заговорила Энни, – за что бы я ни бралась, мне ничего не удавалось. Я не могла завести друзей. Я без конца ссорилась с матерью. Мое первое замужество было ужасным. Я потеряла…

Эдди внимательно посмотрел на Энни.

– Я потеряла ребенка. У меня началась депрессия. И пока я снова не встретила Пауло, я считала, что никогда не буду счастливой. Но с Пауло у меня был шанс. Я его хорошо знала. Я ему доверяла. Я его любила. – Энни помолчала. – Я его люблю.

Эдди отпустил ее руку. Он о чем-то задумался.

– А ты бы хотела это изменить? Я имею в виду твою руку? Если бы могла?

Энни посмотрела на него в упор.

– Странно… Когда мы были еще детьми, Пауло задал мне точно такой же вопрос.

– И что ты ответила?

– То же самое, что отвечу сейчас. Конечно хотела бы. Кто согласился бы все это пережить, если бы этого можно было избежать?

Эдди неторопливо кивнул, но Энни не была уверена, что он с ней согласился.

– А ваша жена здесь? – спросила она.

– Она к твоему странствию не имеет отношения.

– Но она здесь, с вами? На небесах?

Эдди улыбнулся.

– Мои небеса без нее ничего не стоят.

Энни попыталась улыбнуться в ответ, но ей вдруг стало не по себе. Больше всего ей хотелось, чтобы Пауло выжил, чтобы трансплантация сохранила ему жизнь. Но это означало бы, что здесь, на небесах, она будет одинока. А как сложится его жизнь на земле? Он найдет себе другую женщину? А когда умрет, выберет себе другие небеса, те, где ее может и не быть?

– Что случилось? – спросил Эдди. – Вид у тебя не очень-то веселый.

– Просто… Я сама все испортила, – ответила Энни. – Даже то хорошее, что у меня было. Даже день моей свадьбы. Этомнепришло в голову помочь тому человеку на шоссе. И этоянастояла на том, чтобы мы полетели на воздушном шаре. – Энни потупилась. – Я совершила столько ошибок.

Эдди устремил взгляд на единственную звезду на небосклоне.

– Я раньше думал о себе точно так же.

День неожиданно сменился ночью. Воздух стал горячим и влажным, а ландшафт пустынным. На голых холмах вдали вспыхнули язычки пламени. Энни почувствовала, как земля под ногами становится чуть плотнее.

– Что происходит? – спросила она.

– Наше странствие еще не закончено, – ответил Эдди.

Энни совершает ошибку

Энни двадцать восемь. Со дня смерти ребенка прошло ровно восемь лет, и сегодня годовщина. Энни меняет свое дежурство в больнице на вечернее и после утреннего часа пик едет на кладбище.

Сырой, туманный день. Под мерный звук собственных грузных шагов Энни неспешно идет к могиле. Она доходит до могильного камня с именем мальчика и осторожно ступает на траву рядом с камнем, словно боясь потревожить усопшего. На камне выгравировано «Лоренс» и две даты, знаменующие его краткую жизнь на земле.

4 февраля – 7 февраля

Длина черточки между датами, в общем-то, равна длине его жизни.

– Если б только я умела молиться, – шепчет Энни. – Если б только я знала, что именно для тебя попросить!

Тысячу раз она твердила себе, что не была его матерью: она ни разу не поменяла ему подгузника, ни разу не поила его из бутылочки, ни разу не баюкала перед сном. О чем тогда она горюет? Это же, наверное, нелепо.

По дороге на работу, застревая в пробках, Энни, расстроенная визитом на кладбище, начинает нервничать. Она лезет в сумочку и достает успокоительную таблетку. Энни обычно принимает ее перед сном, но сейчас ей предстоит дежурство, и она должна быть спокойна и сосредоточенна. К тому же сегодня ей это лекарство нужно больше, чем когда-либо.

– Представляешь, Терри заболела и не вышла на работу, – говорит ей сослуживица, когда Энни заходит в отделение.

– И никого не присылают взамен?

– Нет, только ты да я.

Следующие шесть часов, переходя из палаты в палату, они работают без передышки. Энни за весь день не удается ни разу присесть. Красные лампочки на дежурном пульте загораются непрерывно, и медсестры спешат на каждый вызов. Энни укладывает лекарства в пластиковые мешочки и разносит их по палатам.

Когда она заходит в палату 209К/Л, пациент, что лежит на кровати справа, спит. Этого исхудавшего старика теперь кормят только через трубку. Энни решает ввести ему лекарство с помощью шприца и достает

– Сестра, мне срочно нужна помощь! – кричит пациент с соседней кровати, полный лысый мужчина с огромным, вздымающим простынь животом. – Мне неудобно спать на этой подушке.

– Подождите минуту, – отзывается Энни.

– Я не могу спать на этой подушке.

– Одну минуту, пожалуйста.

– Можете мне дать другую подушку?

Энни продолжает крошить таблетку. Берет в руки бутылку с дистиллированной водой, чтобы растворить лекарство.

– Я хочу спать, – ноет пациент слева.

Энни тяжко вздыхает и нажимает кнопку вызова медперсонала – в надежде, что придет другая медсестра, хотя прекрасно знает, что вызовов сегодня через край.

– Ну так что? – не унимается толстяк.

– Сейчас, еще минуту, – отвечает Энни.

– Черт подери! Этот парень может подождать! Он же ничего не соображает!

Энни начинает трясти – от крика пациента и от принятого ею лекарства. Она трет рукой лоб и сводит вместе брови, точно этим жестом хочет вытолкнуть из себя головную боль, а потом растворяет раскрошенную таблетку в воде и вводит раствор в шприц.

– Я не могу повернуть шею, – стонет пациент слева.

Энни плотно вставляет носик шприца в трубку, готовясь ввести лекарство пациенту.

– ЭЙ, МЕДСЕСТРА!

«Надо же, чтобы такое случилось именно сегодня», – думает Энни и, стараясь избежать взгляда лысого, всматривается в наклейку на мешочке с лекарством и удивленно моргает. Что-то тут не так. Дата на мешочке. На нем не сегодняшнее число. Надо же, чтобы именно сегодня… Она же знает, что сегодня седьмое февраля, годовщина самого страшного в ее жизни события. А дата на мешочке – третье февраля. Четыре дня назад. Что могло измениться за эти четыре дня? И еще на мешочке буквы П и Д, означающие, что таблетка продолжительного действия. Такие таблетки можно только глотать. Их нельзя вводить шприцем. Но этот человек больше не может глотать. Однако, когда ему прописывали это лекарство, он, наверное, мог…

Энни выдергивает шприц.

– Сестра! Какого черта! Эта подушка…

– ЗАТКНИТЕСЬ! НЕМЕДЛЕННО ЗАТКНИТЕСЬ!

Энни не слышит собственных слов. Все ее мысли сосредоточены на чуть было не случившейся промашке. Она едва не ввела этот продолжительного действия наркотик в трубку для питания, и тогда его эффект, рассчитанный на двенадцать часов утоления боли, возник бы мгновенно и мог нанести спящему больному непоправимый вред, а то и лишить его жизни.

– Вы не имеете права говорить пациенту «заткнитесь»! – орет толстяк. – Я буду на вас жаловаться! Я добьюсь, чтобы…

Энни его не слышит. Она задыхается. Она чувствует, как колотится вот-вот готовое выскочить из груди сердце. Она хватает шприц и пустой мешочек, бежит по коридору и выбрасывает их в мусорную корзину, словно преступник, пытающийся избавиться от орудия убийства.

Энни берет двухнедельный отпуск за свой счет, хотя больничное начальство от нее этого вовсе не требует. Когда же она возвращается на работу, она дает себе слово, что все ее мысли будут сосредоточены только на пациентах. Ничто больше не будет ее отвлекать.

Никакие личные дела. «Энни, – говорит она себе, – хотя бы здесь у тебя должно быть все в порядке. Хотя бы здесь».

Четвертый урок

Земля под ногами Эдди и Энни теперь стала влажной и вязкой. Впереди на холме видны были металлические бочки с нефтью, а вокруг них повсюду горели бамбуковые хижины.

– Где мы? – спросила Энни.

– На войне.

– Когда это? Где именно?

Эдди вздохнул.

– Война – везде война. – Он сделал шаг вперед, и ноги его увязли в топкой грязи. – Это Филиппины. Вторая мировая война.

– Вас взяли в плен.

– Да, взяли в плен.

– Но вам удалось сбежать.

– Да, в конце концов сбежал.

– Я все это видела, когда вы держали меня за руку. Вы поджигали эти хижины.

– Точно, – подтвердил Эдди. – Поджигал.

Он пробрался сквозь топкую грязь и нашел простенькую «зажигалку» – шланг, прикрепленный к рюкзаку с бензиновым баллоном.

– Когда меня поймали, я с ума сходил от страха. А оказавшись на свободе, мы дали себе волю. Нападали, разрушали, сжигали все до основания. Я думал, что имею на это право. Я даже считал это храбростью. Но на самом деле я совершал нечто ужасное, чего никогда прежде не делал.

Эдди указал в сторону хижины, и Энни увидела метнувшуюся сквозь пламя тень.

– Подождите… Кто это? Человек?

Эдди потупился, явно не в силах смотреть на эту сцену. К ним медленно приближалась девочка с нежной цвета корицы кожей и темно-сливовыми волосами. Одежда ее была объята пламенем. Она подошла к Эдди, пламя потухло, но у нее на коже остались чудовищные ожоги. Она вложила свою руку в ладонь Эдди.

– Это Тала, – тихо проговорил Эдди. – Она пряталась в хижине, которую я поджег.

Он не отрываясь смотрел на Энни.

– Она на небесах, – сказал он. – Из-за меня.

Энни отступила назад. Ей стало страшно. Неужели она ошиблась в этом старике? Ей казалось, что рядом с ним она в полной безопасности. Неужели она обманулась?

– Ошибки, – заговорил Эдди, – именно о них я и призван с тобой поговорить. Тебе всегда казалось, что ты совершаешь одну ошибку за другой, верно? Вот и сейчас ты думаешь, что совершила ошибку, так ведь?

Энни отвела взгляд.

– Я тоже так думал, – продолжал Эдди. – Я считал, что вся моя жизнь – это сплошная ошибка. Со мной случалась то одна беда, то другая, пока я просто не махнул на себя рукой. – Эдди пожал плечами. – А о самой страшной своей ошибке я и понятия не имел.

Он повернулся к девочке и погладил ее по растрепанным волосам.

– Тала пряталась в той хижине. А я узнал об этом только после своей смерти. Она встретила меня на небесах. Рассказала, что из-за меня она сгорела. – Эдди закусил губу. – Я от этой новости чуть снова не умер.

– Почему вы мне все это рассказываете? – спросила Энни.

Эдди подвел Талу совсем близко к Энни, и той стали еще заметнее ожоги девочки.

– Всю жизнь тебя угнетало то, чего ты никак не могла вспомнить, и из-за этого ты была о себе низкого мнения, верно?

– Откуда вам это известно? – едва слышно спросила Энни.

– Я об этом знаю потому, что всю жизнь испытывал то же самое. Мне казалось, что в парке «Пирс Руби» я как в ловушке, что мне там не место. Починка аттракционов. Кому нужна такая паршивая работа? Я считал, что было ошибкой даже взяться за такую работу. А потом я умер. И Тала объяснила мне, для чего я работал в этом парке. Я там охранял и спасал детей – то, чего я не сделал для нее.

– Что же она вам сказала?

Эдди улыбнулся.

– Она сказала, что я умер, спасая тебя.

Энни задрожала. Эдди взял ее руки в свои.

– Теперь ты можешь на это посмотреть.

– Не могу.

– Нет, можешь.

– Я ничего не помню.

– Помнишь.

– Я не хочу помнить, – тихо простонала Энни.

– Я знаю. Но настало время.

Небо стало огненно-красным, и Энни, точно кто-то дернул ее за волосы, резко подняла голову. Она снова оказалась в парке «Пирс Руби», и взгляд ее обратился туда, где ее ждала неминуемая смерть. Она увидела, как накренилась кабинка на самом верху аттракциона «Свободный полет Фредди», как спасают пассажиров этой кабинки, как в ужасе на все это взирают посетители парка. Она увидела, как Эдди пробирается сквозь толпу и кричит людям, чтобы они отошли в сторону как можно дальше, и посетители, расталкивая друг друга, бегут в одном направлении, а она – в противоположном, к пустой платформе, и ложится на нее, свернувшись в клубок. Она увидела, как маленькая Энни дрожит и бормочет: «Ма… ма… ма…»

Но вот Эдди с перекошенным лицом бежит в ее сторону. А черная кабинка, словно бомба, летит вниз, к платформе. Эдди, растопырив свои большие руки, бросается к Энни и отпихивает ее от платформы. Она скатывается на землю и в ту же самую секунду видит распростертое тело Эдди.

Словно жук, раздавленный каблуком ботинка, Эдди лежит на платформе, распластанный кабинкой.

В тот же миг к Энни с молниеносной скоростью подлетел какой-то маленький предмет. Он резанул ее по запястью, и она закричала так, как никогда в жизни не кричала. Тут же глаза ее закрылись, и все вокруг, будто уничтоженное взрывом бомбы, исчезло. Не стало ни Энни, ни Эдди, ни того страшного дня, ни самой жизни.

– Боже мой! Так вот что случилось, – простонала Энни, словно очнувшись ото сна. – Теперь я вспомнила. Вы меня оттолкнули. Вы спасли мне жизнь. А эта оторвавшаяся от кабинки железка покалечила мне руку, и я потеряла сознание.

– Да, здесь все видится намного яснее, – сказал Эдди.

Энни стояла, изумленно приоткрыв рот, с бегающим взглядом, заново прокручивая в уме только что увиденную сцену.

– Но тогда… – Она высвободила руку из ладони Эдди. – Но тогда выходит, что я вас убила, – еле слышно проговорила она.

– Меня убила кабинка.

– Это была моя вина.

– Нет, это случилось из-за кабеля.

– А я ведь все это заблокировала в своей памяти.

– Ты не была еще готова.

– Готова к чему?

– Узнать правду.

– Узнать, что вы умерли?

– Это далеко не вся правда. – Эдди, слегка проваливаясь в топкую землю, отошел в сторону. – На земле мы нередко видим только то, что произошло. Апочемуэто произошло, понимаем гораздо позже.

– Нет, – возразила Энни. –Почемуздесь ни при чем! Суть в том, что я оказалась там, где не положено. А все от меня это скрывали. Никто мне ничего не рассказывал. Я этих событий вспомнить не могла, а мать их хранила в тайне.

– Она старалась тебя защитить.

– Защитить от чего?

– От того, что ты делаешь сейчас. Ты ведь во всем этом винишь себя.

– До меня дошли слухи… В старших классах школы.

– И что же?

Энни помолчала.

– Я сделала вид, что ничего не слышала. Я перешла в другую школу. По правде говоря…

Энни в отчаянии обхватила себя руками.

– Я была рада, что ничего не помню. – Она не решалась посмотреть на Эдди. – Вы за меня отдали свою жизнь, – едва слышно прошептала она. – Пожертвовали всем на свете. А я даже не решалась посмотреть правде в глаза. – Энни опустилась на колени в топкую грязь. – Простите меня. Если б только я побежала в другую сторону… Вам не надо было бы меня спасать.

– Ты не понимаешь сути, – мягко произнес Эдди. – Мненадобыло тебя спасти. Я убил невинного человека, а тем, что спас тебя, я загладил свою вину. Мы совершаем зло, а потом делаем доброе дело. Это и есть искупление.

Тала взяла руку Эдди и провела его ладонью по своему лицу и рукам, сметая с них омертвевшие струпья. Кожа девочки, очищенная от обгоревшей кожи, стала нежной и гладкой.

Она шутливо толкнула Эдди в живот.

– Тала была пятой из тех, кого я встретил на небесах. Следующая – ты.

– Следующая? – изумилась Энни.

– Ты встречаешь на небесах пятерых, а потом становишься одним из пятерых для кого-то еще. Таким образом небеса всех соединяют.

Энни потупилась.

– Третий человек, которого я тут встретила… Она сказала что-то о примирении с вами.

– Кто же это сказал?

– Моя мать.

– Что ж, она была права насчет примирения. Но она не имела в виду меня. Душевного покоя можно добиться, только примирившись с самим собой. И мне это понимание далось нелегко. – Эдди бросил взгляд на Талу. – Я ведь, честно говоря, долгие годы считал, что ничего в жизни стоящего не совершил потому, что сам ничего не стою. А ты долгие годы считала все свои поступки ошибками. – Эдди вздохнул. – И мы оба были не правы.

Он наклонился к Энни и помог ей подняться.

– Послушай, девочка…

Энни подняла на него взгляд.

– Каждый человек чего-то да стоит. И каждый человек может ошибаться.

Едва он произнес эти слова, как окружавший их ландшафт исчез, пропали и ужасающие приметы войны. А Тала – чье имя на родном ей языке означает «звезда» – медленно поднялась на небосвод, озарив его синеву ярким сиянием.

Энни почувствовала, что и она поднимается ввысь, а потом мягко опускается в кабинку колеса обозрения. И вот уже она парит над парком «Пирс Руби». Взгляд ее устремляется вниз, на разноцветные палатки и аттракционы. Приближаясь к земле, она видит множество крохотных сверкающих огоньков. Теперь она уже совсем близко, и огоньков все больше и больше. Это глаза детей, что плещутся на водной горке, катаются на каруселях и других аттракционах, – глаза детей, что веселятся и смеются от души. Похоже, их тысячи и тысячи.

– Я здесь проработал всю свою жизнь, – из толпы малышей прокричал Эдди. – Благодаря мне эти аттракционы были прочными и надежными, а значит, и дети были в безопасности. Поэтому они выросли, стали взрослыми и у них тоже родились дети. А у их детей – свои дети. И у этих детей тоже будут

Кабинка Энни опустилась на платформу.

– Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Не совсем, – призналась Энни.

Эдди отвернулся от нее, но продолжал говорить:

– Поскольку я тебя спас, ты, несмотря на свое трудное детство и проблемы с рукой, тоже выросла. А так как ты выросла…

Эдди снова повернулся к ней лицом, и она замерла на месте. У Эдди на руках лежал младенец в голубой шапочке.

– Лоренс? – прошептала Энни.

Эдди подошел к ней и вложил младенца в ее дрожащие руки. И Энни мгновенно осознала, что каждая частица ее тела наконец-то снова на месте. Она прижала малыша к груди так, как прижимают только матери, и почувствовала то, что может почувствовать только мать. Она улыбалась и плакала, не в силах остановить слезы.

– Мой малыш, – Энни снова и снова повторяла. – Боже мой, мой малыш…

Она щекотала его крохотные пальчики, а мальчик стряхивал со лба капавшие на него слезы, и в глазах его плясали озорные искорки. Непонятно каким образом, но ребенок явно узнавал Энни. Ее сын несомненно существовал здесь, на небесах, и он был в безопасности. Энни ощутила такой душевный покой, о каком в своей земной жизни и не мечтала.

– Спасибо, Эдди, – едва слышно проговорила она.

Но не успел он ей ответить, как неведомая сила увлекла Энни прочь от парка развлечений. Она пронеслась мимо единственной яркой звезды по имени Тала и очутилась в ином мире, темном и безрадостном. Она взглянула на свои руки – малыша в них уже не было – и завыла от тоски и отчаяния.

Только что она была самой счастливой и богатой на свете, а теперь стала самой несчастной и нищей – участь матери, у которой умер ребенок.

Воскресенье, 3:07 пополудни

Полицейская машина подъехала к больнице. Толберт увидел в небе за окном длинную череду облаков. Он молча помолился, зная, что в эту минуту вопреки всему случившемуся в последний раз может еще на что-то надеяться. Как только он войдет в больницу, самые страшные его предположения станут необратимой явью.

Машина остановилась. Толберт глубоко вздохнул, открыл дверцу, натянул куртку, поспешно вышел наружу и зашагал рядом с полицейским. Ни тот ни другой не произнесли ни слова.

В больницу они вошли через вход в отделение скорой помощи. Еще не дойдя до регистратуры, Толберт углядел в палате за занавеской своего помощника Тедди. Он сидел на каталке, опустив голову и зажав руками уши.

В первую минуту Толберт почувствовал облегчение. Парень жив. Слава богу, он жив. Но его тут же охватил гнев, и он ворвался в палату.

– Эй, подожди! – позвал его полицейский.

Но Толберт схватил Тедди за плечи и заорал:

– Какого черта, Тедди! Какого черта!

Тедди открыл рот от удивления, и его начало трясти.

– Ветер, – забормотал он. – Электрические провода… Я пытался их обогнуть…

– А ты проверил прогноз погоды?

– Я…

– Ты, черт подери, проверил прогноз погоды?

– Там было…

– Почему ты запустил шар? Что это были за люди? Какого черта, Тедди?

Полицейский со словами: «Ты, брат, полегче» – оттащил Толберта от помощника.

Тедди, тяжело дыша, вытащил из нагрудного кармана рубашки визитную карточку.

– Они сказали, что с вами знакомы, – прохрипел он.

Толберт замер на месте. Потрепанная карточка явно побывала под дождем. На обратной ее стороне рукой Толберта было нацарапано его имя.

– Извините, вы хозяин воздушного шара?

Толберт обернулся. Перед ним стоял уже другой полицейский.

– Нам нужны ваши показания.

– Почему? – остолбенело спросил Толберт.

Полицейский не спеша открыл блокнот.

– Смертельный случай.

Последняя вечность

Энни упала на холодную жесткую поверхность. Душа ее разрывалась на части. Она только что держала на руках своего сына, и на сердце ее было легко и безмятежно. В эти благословенные минуты она считала, что обрела наконец душевный покой, что теперь она будет жить в освещенном звездами парке «Пирс Руби» с малышом Лоренсом, стариком Эдди и теми детьми, которых он спас, и это будут ее небеса.

Но эти небеса она покинула, и было ясно, что туда возврата нет. Из нее словно вырвали душу и лишили ее всего на свете. У Энни не было сил даже открыть глаза. Когда же она их все-таки открыла, вокруг было черным-черно, воздух стал мутным, а на небе ни единой яркой краски.

«К чему все это продолжать?» – откинувшись навзничь, подумала Энни. Она уже встретила людей, которые показали ей, какой на самом деле была ее жизнь; все заслоны в мозгу, что тщательно хранили ее тайны, рухнули, и все ее тайны раскрыты.

Ей теперь известно все, что с ней в жизни случилось и какое участие в ее судьбе приняли другие люди. Она не знала только, каким образом связаны все эти отдельные события, а главное – и это казалось ей самым мучительным, – как именно закончилась ее жизнь. «И это все?» – задавалась она вопросом. Вся суть ее существования? Этот оборванный, болтающийся в воздухе провод?

Когда она была ребенком, ее уверяли, что после смерти Господь Бог возьмет ее к себе и на душе у нее будет легко и спокойно. Наверное, такое было уготовано лишь тем, кто на земле исполнил свою миссию. А если ты этого не сделал, то с какой стати небеса сделают это за тебя?

Энни провела руками по телу и содрогнулась. У нее вдруг заболела голова, заныли плечи и спина – именно так она себя почувствовала после падения с воздушного шара. Но, дотронувшись до бедер, она нащупала знакомую мягкую шелковистую ткань, а скользнув рукой чуть ниже – расклешенную, в оборках юбку.

Этот наряд она узнала бы даже на ощупь. Свадебное платье.

«Вставай и доведи дело до конца», – услышала она свой внутренний голос. В полной темноте, слабая и растерянная, Энни поднялась с земли. Платье прилипало к телу. Ноги были босы.

А где-то внизу, у нее под ногами, видны были крохотные огоньки. Звезды. Сначала совсем немного, а потом тысячи, мириады звезд.

Энни сделала первый шаг.

Земля покатилась.

Энни замерла.

И земля тоже остановилась.

Энни сделала еще один шаг, и земля снова завертелась; Энни теперь шагала по верхушке какого-то шара – гигантского стеклянного шара, внутри которого помещалась целая вселенная. В прежние времена это вызвало бы в ней необычайный интерес, но сейчас, когда она не ощущала ничего, кроме пустоты, ей все было безразлично. Она делала шаг за шагом, не чувствуя ни ясности мысли, ни безмятежности, ни того искупления,

Энни уже решила, что этот безрадостный путь и есть ее судьба на небесах, как вдруг то тут, то там стали появляться неожиданные предметы: бежевый, опрокинутый набок шезлонг, поваленный на землю пюпитр, обрезки белых лент, что были в свое время натянуты между двумя металлическими столбиками. Энни стало не по себе: похоже, это не были чьи-то небеса. Скорее всего, перед ней была сцена из ее жизни на земле.

И тут она увидела навес, а под ним – спины людей: мужчин в смокингах, а женщин – в нарядных платьях подруг невесты.

– Здравствуйте! – крикнула Энни.

Тишина.

– Вы меня слышите?

Молчание.

– Пожалуйста, скажите мне, где я? – подходя поближе, взмолилась Энни. – Хоть кто-нибудь из вас меня знает?

Фигуры, превратившись в крохотные частицы, растворились. Остался лишь один человек в смокинге, с высоко поднятой головой.

– Я тебя знаю, – сказал Пауло.

Пятый человек, которого Энни встретила на небесах

Любовь приходит, когда меньше всего ее ждешь. Любовь приходит, когда ты в ней больше всего нуждаешься. Любовь приходит, когда ты к ней готов или когда уже не в силах от нее отвернуться. Именно так нередко описывают любовь, и в каждом из этих утверждений есть доля правды. Что же касается Энни, то долгое время – почти десять лет – она не ждала никакой любви и не была никем любима.

После смерти матери и сына Энни перестала общаться с кем бы то ни было и полностью ушла в работу. Каждый день она одевалась в одно и то же: синюю форму медсестры и серые кроссовки; ехала она по одной и той же городской дороге и в одном и том же кафе покупала себе чашку одного и того же вида чая.

День за днем Энни ухаживала за своими пациентами и общалась с их лечащими врачами. Из-за болезненных воспоминаний она всеми силами избегала работы в педиатрическом отделении. Зато она прекрасно ладила с пожилыми и стариками; Энни давала им возможность высказаться и охотно их слушала. Она обнаружила, что беседы для стариков – так же как и для нее – были своего рода лекарством. В этих беседах проявлялось их внимание к ней, и в них не было для нее ничего мучительного или обидного. А это последнее теперь стало для Энни необычайно важным.

Она брала дополнительные смены, чтобы работа, насколько возможно, заполнила ее дни и ночи. Она редко встречалась с приятельницами, а на свидания и вовсе никогда не ходила. Она затянула свои вьющиеся золотистые волосы в простенький конский хвост, а сердце заперла на замок.

Но вот однажды по дороге на работу, с бумажным стаканчиком едва теплого, почти допитого чая в руке, Энни, проходя мимо стройки, нечаянно бросила взгляд на стропила и увидела там парня в выцветших джинсах, прибивавшего что-то к доске. Взрослый Пауло. Сердце Энни екнуло, кровь прилила к лицу, а по телу пробежала дрожь.

«Не смотри на меня, – пронеслось у нее в голове. – Только не смотри на меня, тогда, может быть…»

– Эй, а мы ведь знакомы, – с улыбкой окликнул ее Пауло. – Тебя зовут Энни!

Энни спрятала левую руку за спину.

– Да, меня зовут Энни.

– Мы учились в одной школе.

– Верно, в одной школе.

– Меня зовут Пауло.

– Я помню.

– В той школе…

– В той самой школе.

– Энни! Вот так встреча!

Энни почувствовала, что краснеет. Она никак не могла взять в толк, почему ее так волнует встреча с парнишкой, с которым она когда-то училась в школе. Но когда он произнес: «Энни! Вот так встреча!», она изумилась еще больше.

И хотя тогда Энни еще до конца этого не понимала, тем не менее она уже начинала постигать кое-что новое о любви. Любовь приходит тогда, когда ей вздумается.

Да, так оно и случается.

Их роман не был романом в привычном смысле слова, скорее он был встречей после долгой разлуки. В тот первый вечер они вместе поужинали, а потом стали встречаться каждый день. Они подолгу говорили и смеялись, и оттого, что давно знали друг друга, в их отношениях не было никакой неловкости или скованности.

Пауло рассказывал Энни одну историю за другой, а когда он заканчивал рассказ, Энни, подперев рукой подбородок, спрашивала: «А что было потом?» После того как семья Пауло переехала в Италию, у них одно приключение сменялось другим: то происшествие с местными крестьянами, то с конюхами, а то с командой футболистов. А когда они на год перебрались в горы, то жизнь их не раз подвергалась опасности. Энни казалось, что все эти истории Пауло приберег специально для нее.

– А как протекала твоя жизнь? – спросил Пауло. – Как поживает твоя мама?

– Она умерла.

– Очень жаль.

– Да, жаль.

– Она мне нравилась.

– Она же тебя прогнала.

– Твоя мать, конечно, была строгая. Но ведь она старалась тебя защитить. – Пауло пожал плечами. – За это она мне и нравилась.

В тот первый вечер на прощание они обнялись и, как старые приятели, похлопали друг друга по плечу. Но через несколько дней вечером, после ужина, подойдя к машине Пауло, они поцеловались. И Энни сразу отпрянула, словно это был первый поцелуй в ее жизни, а потом сказала, что этого поцелуя ждала с тех пор, как Пауло ушел из их школы. «Та ужасная история возле твоего шкафчика не в счет», – добавила она. А Пауло признался, что история эта его жутко расстроила. Ему было стыдно и за себя, и за других.

– Эта Меган настоящая ведьма, – сказала Энни.

– А твой рисунок был просто классным. Он у тебя сохранился?

Энни рассмеялась.

– Ты спрашиваешь, сохранился ли у меня этот рисунок?

– Да, он у тебя еще есть?

– А почему ты о нем спрашиваешь?

– Потому что я хотел у тебя его попросить.

– Ты хочешь его взять себе?

– Конечно хочу. Ведь, взглянув тогда на этот рисунок, я понял, что ты меня любишь.

Энни потупилась.

– Но вот этого ты знать никак не мог, – еле слышно сказала она.

– Конечно мог. Я ведь знал, что люблю тебя.

Энни подняла глаза на Пауло.

– Это шутка?

– Нет, вовсе не шутка.

– Почему же ты мне тогда ничего не сказал?

– Энни, – Пауло широко улыбнулся, – мне тогда было четырнадцать!

Как это обычно случается, когда люди искренне любят друг друга, жизнь Энни без всяких на то усилий переплелась с жизнью Пауло, и, хотя они ни разу не упоминали об этом, было ясно, что именно так теперь и будет.

Как-то

– Как вам нравится эта палата? – спросила Энни. – Она больше вашей старой…

Энни запнулась. На полу, сидя на корточках, Пауло устанавливал плинтуса.

– Привет, красавица! – переведя взгляд на Энни, сказал он.

– Увы, это не обо мне, – вздохнула миссис Величек.

– Откуда вы знаете? – улыбнулась Энни.

– Действительно, откуда вам это известно? – поднимаясь и протягивая старушке руку, сказал Пауло.

– Миссис Величек, познакомьтесь, это Пауло, – представила его Энни. – Мы с ним друзья.

– Похоже, вам уже принесли еду, – кивнув на встроенную в стену полку, сказал Пауло.

Энни перевела взгляд на полку: хлеб и нарезанная ломтями ветчина.

– Это не для нас, – сказала она.

– А может, и для нас, – лукаво возразил Пауло.

– Хотите есть, миссис Величек?

И через минуту Энни и Пауло, перебрасываясь шутками, принялись сооружать сандвичи. Пауло, не жалея, накладывал один кусок ветчины за другим.

– Пауло, не надо так много, – попросила Энни.

– Ты ее не слушай, – отозвалась миссис Величек.

– Я ее всегда слушаю, – улыбнулся Пауло.

– Попробовал бы он не послушать, – смеясь и толкая локтем Пауло, сказала Энни.

– Говоришь, вы друзья? – усмехнулась миссис Величек. – Милочка, ну кому ты дуришь голову?

Месяц спустя Энни и Пауло стали жить вместе, и их повседневные жизни, точно две краски, смешанные на палитре, слились в одну. Теперь у них был один и тот же адрес и одна и та же зубная паста; они вместе завтракали и одновременно болели простудой.

Наступила осень, за ней зима, а потом и весна, плавно перешедшая в лето. Однажды утром перед работой Пауло вынул из конского хвостика Энни эластичную резинку, и она, встряхнув вырвавшимися на свободу локонами, спросила: «Так лучше?» И Пауло ответил: «Да, так лучше». Они могли говорить о чем угодно и понимали друг друга с полуслова.

На самом деле их супружество было бы всего лишь формальностью, но Пауло любил театральные эффекты. И вот как-то раз вечером, когда все его приготовления были закончены, он повел Энни на крышу их здания, где к тому времени уже горели маленькие факелы и из огромного динамика лилась классическая музыка. Пауло сдернул простыню с какого-то гигантского предмета, и перед Энни предстала необычная скульптура: две лягушки из папье-маше играют в чехарду. Пауло смастерил этих лягушек в честь их первой встречи. Лягушка с галстуком-бабочкой прыгала через ту, что поменьше. А у той, что покрупнее, к галстуку была прикреплена записка.

«Если маленькая лягушка согласна на еще один шаг, то вместе они совершат огромный прыжок», – прочла Энни.

Она рассмеялась, а когда повернулась к Пауло, он уже держал в руках коробочку с обручальным кольцом.

– Согласна! – не дожидаясь вопроса, воскликнула Энни. – Да! Да! Да!

А теперь Энни прошептала: «Нет-нет, тебе здесь не место».

Пауло удивленно сморгнул и раскрыл руки для объятий.

– Я не хочу, чтобы ты былздесь! – вскричала Энни.

Пауло потянулся рукой к ее щеке.

– Не трогай меня! Уходи отсюда! Ты должен жить! Ты должен жить!

Пауло провел рукой по ее щеке, и Энни почувствовала, что у нее потеплело на душе.

– Энни, посмотри. Северное сияние!

Прямо под ними за тонкой стекловидной пластиной, застилая звезды, сверкали зеленые и красные сполохи.

– Знаешь, откуда оно берется? – спросил Пауло.

Энни чувствовала, как по лицу ее текут слезы.

– Ты мне столько раз об этом рассказывал, – дрожащим голосом ответила Энни. – От солнца отделяются частицы и несутся к земле. У них уходит на это два дня. Они врываются в атмосферу… – Энни задохнулась, – над верхушкой земли.

– А мы именно там и находимся, – сказал Пауло.

Он взмахнул рукой, и небо под ними расцветилось изумительными красками. Энни всмотрелась в Пауло: он выглядел в точности как на их свадьбе, но только еще моложе и безмятежней. Как ей хотелось, чтобы он был здесь, рядом с ней! И как ей этого не хотелось.

– Почему ты здесь? – шепотом спросила она. – Почему?

– Принесло ветром, – ответил он.

Пятый урок

Потери стары как мир. Но, несмотря на тысячелетия эволюции, мы так и не научились с ними смиряться.

Теперь, когда стало ясно, что ей не удалось спасти от смерти Пауло, Энни поглотили мысли обо всех ее потерях. В раннем детстве от них ушел отец, потом – несчастный случай и травма левой руки, вслед за этим ей пришлось покинуть родной дом и друзей, затем ушла из жизни мать, а вскоре за ней умер ребенок, и, наконец, трагедия после свадьбы, и ее муж здесь, на небесах, рядом с ней. Последняя потеря.

Ее очередной провал.

– Сколько времени ты уже здесь? – спросила Энни.

– Не очень долго.

– Ты тоже встретишься с пятерыми?

– Уже встретился.

– Как же так? Разве ты умер раньше меня?

– Энни, здесь время течет совсем по-другому. Несколько минут на земле могут обернуться веками на небесах. Это потрясающе! Занятней всех моих заумных книг о космосе.

Он улыбнулся, и Энни почувствовала, что и ее лицо расплывается в улыбке. Но тут она вспомнила, где они находятся.

– Нет, это несправедливо, – твердо сказала она. – Наша семейная жизнь длилась всего одну ночь.

– За одну ночь многое может измениться.

– Но одна ночь – слишком мало! – Энни посмотрела на мужа молящим взглядом маленького ребенка. – Я этого не понимаю, Пауло! Почему мы не могли быть просто счастливы? Почему у меня отобрали все самое дорогое?

Пауло уставился в черный небосвод, будто пытался там что-то разглядеть.

– Помнишь тот последний день в школе? – наконец сказал он. – Я ведь тогда побежал за тобой. Увидел, как ты сидишь на скамейке в парке и плачешь. Но я не решился к тебе подойти. Я же знал, что подвел тебя – не сумел защитить. На следующий день мы уехали, и мой поступок мучил меня все последующие годы. Хотя мы и были совсем молоды, я знал, что потерял дорогого, близкого мне человека. Я вернулся в Америку с надеждой когда-нибудь снова встретиться с тобой. И вдруг, совсем неожиданно, ты появилась в тот день возле больницы. И тогда я понял, что, если любишь кого-то по-настоящему, рано или поздно ты этого человека найдешь.

– А потом опять потеряешь, – хмуро добавила Энни.

– Энни, мы каждый день что-то теряем. Порой эта потеря едва заметна, вроде нашего выдоха, а порой она настолько велика,

Энни захлестнула волна любви. Ее муж был рядом с ней. По крайней мере, они были теперь рядом. И все же…

– Мне так хотелось тебя спасти, – прошептала Энни.

– Ты отдала мне свое легкое.

– А ты все равноумер.

– Но это не меняет сути твоего поступка.

– Почему же ты со всем этим смирился? Тогда как я чувствую…

– Что именно?

Энни помолчала, подыскивая правильные слова.

– Я чувствую, что сердце мое разбито.

Пауло на минуту задумался.

– Давай я тебе кое-что покажу.

Он сунул руку в карман куртки и вытащил проволочного зайчика.

– Ты мне его уже дарил, – сказала Энни.

– А теперь смотри.

Неожиданно проволочки таинственным образом распрямились, и зайчик превратился в пять ершиков для чистки курительных трубок. Пауло взял один из них и согнул его в маленькое сердечко.

– Вот с таким сердечком, Энни, мы рождаемся. Оно маленькое и пустое, потому что мы ничего еще не пережили.

Он вложил сердечко ей в руку.

– А с таким… – Пауло взял остальные четыре ершика и смастерил из них большое сердце с множеством пересекающихся линий внутри его контура. – А с таким сердцем мы умираем. После того, как пережили смерти любимых нами людей. После всех наших потерь. Видишь, оно гораздо больше первого?

– Вижу. Но сколько боли оно испытало, – возразила Энни.

– Да, испытало.

– Поэтому оно и разбито.

Пауло приложил проволочное сердце к груди Энни.

– Нет, это не так. Испытания придают ему цельность.

Ершики вдруг ярко засияли, а у Энни в груди что-то тихонько застучало.

– Пауло, что происходит?

– Спасибо, Энни. Мне вдруг удалось немного подышать. Это было удивительно.

– Пауло, подожди…

– Тебе пора, Энни.

– Я хочу быть с тобой…

– Я буду здесь и никуда не денусь. Но тебе надо еще пожить.

– Пожить?

– Однажды тебя спасли от смерти, а теперь ты обязана спасать других. Именно поэтому ты и стала медсестрой. И именно поэтому тебе следует вернуться и спасать тех, кто в этом нуждается.

– Так нельзя, Пауло! Пожалуйста…

Пауло выпустил ее руку из своей. Энни увидела, как части ее тела – все, что вернулись к ней в потусторонней жизни, – одна за другой исчезают. Прозрачная пластина под ней сплющилась и растаяла, а вокруг нее – будто на множестве проигрывателей одновременно – зазвучали странные мелодии. И Пауло, освещенный северным сиянием, стал тоже медленно таять, пока не осталось видно лишь его лицо. Оно приблизилось к Энни, и Пауло ее нежно поцеловал. Энни, не сводя с него глаз, пыталась удержать его взглядом, но ее веки вдруг отяжелели, глаза сами собой закрылись, и все вокруг потемнело. Чьи-то руки легли Энни на плечи и легонько толкнули ее с небес на землю.

Такие знакомые руки.

– До скорой встречи, – прошептал Пауло.

Энни открыла глаза, уставилась на яркую лампу под потолком и услышала тихое жужжание приборов.

– Доктор, посмотрите! – донесся до нее удивленный женский голос.

Эпилог

Новость о разбившемся воздушном шаре быстро разнеслась по всему штату, а потом достигла и самых дальних уголков мира. Люди разглядывали снимки и сокрушались о недолговечности жизни.

Все теперь знали, что на воздушном шаре летели молодожены, что пилот был неопытным и что в живых остались двое из троих. Пилот, из-за которого шар врезался в высоковольтные провода, выпрыгнул из корзины, и ему удалось избежать смерти. Молодая жена смогла выжить лишь потому, что бесстрашный муж вовремя вытолкнул ее из корзины. А сам он спрыгнул на землю и, несмотря на многочисленные травмы, прожил еще несколько часов, а потом еще несколько минут, после того как ему заменили поврежденное легкое на легкое жены. Он умер на операционном столе ровно в ту минуту, когда его жена из-за осложнений, вызванных трансплантацией, впала в кому.

Но лишь немногие знали, что Энни пережила клиническую смерть и что ее вернула к жизни бригада врачей, среди которых был ее дядя Деннис. Услышав, как снова забилось ее сердце, он заплакал.

– Все в порядке, Энни. – Деннис натужно улыбнулся. – Ну и напугала же ты нас!

Энни удивленно заморгала.

Впервые за долгие годы она не чувствовала никакого страха.

Прошло время. И, подобно бурному горному потоку, спустившемуся на равнину, жизнь каждого из участников трагедии постепенно вошла в новое, более спокойное русло.

Тедди переехал в другой штат, начал ходить в церковь и нередко проводил дискуссии о необходимости давать людям шанс искупить их вину или исправить совершенную ошибку. Толберт продал свой бизнес и пять месяцев собирался с духом, чтобы написать письмо вдове погибшего. А через неделю после того, как он на это решился, получил ответ.

Энни пригласила его в гости, и, когда он подъехал к ее дому и Энни открыла ему дверь, он с изумлением увидел, что она беременна. Она встретила его доброжелательно и, вопреки всему тому, что с ней произошло, казалась удивительно спокойной. Толберт сказал ей, что, несмотря на краткость их встречи в тот дождливый день, он успел понять, что Пауло отличный парень, и снова и снова просил у нее прощения за случившееся. А перед уходом спросил ее, сможет ли она простить ему смерть своего мужа. Энни ответила, что прощать ей нечего.

– Это случилось из-за ветра, – добавила она.

А Толберт так и не узнал, что в день свадьбы молодой пары, когда он рывком притянул к себе Пауло, он спас его от другого порыва ветра, из-за которого Пауло могла насмерть сбить машина, и тогда бы случилась совсем иная трагедия и у Энни не было бы ни первой брачной ночи, ни ребенка. В судьбе каждого человека столько невидимых поворотов. Один конец карандаша пишет, а другой – тот, что с ластиком, – стирает.

Вскоре после визита Толберта Энни купила карту, упаковала маленькую дорожную сумку и поехала в парк развлечений на берегу огромного серого океана. Подойдя к парку, она загляделась на шпили и минареты «Пирса Руби», на разукрашенную разноцветными камнями арку входа и на возвышавшийся над всем этим высоченный аттракцион «Рискованный полет».

Энни спросила работников парка, помнит ли кто-нибудь из них Эдди – того человека, который когда-то чинил аттракционы. Ее проводили к ремонтной мастерской позади детского автодрома – строению с низкими потолками, тусклым освещением и бесчисленными банками из-под кофе, набитыми болтами и шурупами. Энни представили мужчине средних лет по имени Домингес, и тот, вытерев руки тряпкой, поздоровался с Энни и сказал, что работал с Эдди до

С минуту-другую он лишь повторял: «Боже мой, боже мой!» А потом заплакал.

– Какое это было несчастье… Я думаю… если бы Эдди узнал, что с вами все в порядке, он был бы счастлив.

Энни улыбнулась.

А чуть позже Домингес повел Энни в дальний угол мастерской и показал ей сундучок с пожитками Эдди. В сундучке среди прочего лежали поздравительные открытки, безделушки и пара армейских ботинок. Энни спросила, может ли она взять на память ершики для чистки курительных трубок, а Домингес предложил – если ей хочется – забрать сундучок со всеми вещами Эдди.

– Можно я задам вам личный вопрос? – спросил Домингес перед тем, как проститься.

Энни кивнула.

– Что чувствует человек, которому спасли жизнь? Я ведь видел, что произошло в тот день в парке. Если бы не Эдди, вы бы погибли.

Энни сказала, что это трудно объяснить и что прежде она готова была отдать все на свете, лишь бы этого несчастья не случилось. Но теперь чаще всего, добавила Энни, положив руку на живот, она чувствует благодарность.

Времена года сменяли друг друга, и, когда наступило лето, в парках развлечений на берегу моря снова стало многолюдно и дети опять устремились на «Рискованный полет» – новый современный аттракцион в парке «Пирс Руби»; и, как это нередко бывает, они понятия не имели о том, что однажды случилось на старом аттракционе, которому он пришел на смену.

А Энни тем временем родила девочку, которую назвала Джованной, что в переводе с итальянского означает «Божья милость». Пауло ведь так и считал, что Энни вернется с небес на землю для того, чтобы родить этого ребенка.

Как-то раз, когда Джованне было четыре года, Энни вывела ее на улицу полюбоваться звездами.

– Мамочка, они так высоко! – воскликнула девочка.

– Да, очень высоко.

– А в небе есть что-нибудь выше звезд?

Энни в ответ лишь улыбнулась. Она никому еще не рассказывала о своем путешествии в потусторонний мир. Но это не означало, что она будет хранить молчание до конца жизни.

Наступит время, Джованна повзрослеет, и тогда Энни расскажет ей о своем путешествии на небесах. Она расскажет девочке о тех, кто оказался там раньше нее: о бабушке Джованны, о ее старшем брате и об отце, который любил смотреть на звезды. Она расскажет дочери о тайнах, которые ей открылись на небесах, и о том, что судьбы людей переплетаются и каждая жизнь оставляет след в жизни других.

Энни объяснит Джованне, что конец одной истории нередко может стать началом другой, даже если мы этого в свое время не понимаем. И какие бы Джованне ни пришлось претерпеть страхи и пережить потери, всю свою жизнь она будет помнить, что на небесах, хранимые Богом, ее ждут пятеро – как ждут они всех нас – и что там, на небесах, она найдет ответы на все свои земные вопросы и обретет покой и вечную обитель.

Благодарности

В самую первую очередь автор благодарит Бога за дарованные ему здоровье и творческие способности, благодаря которым он смог написать о небесах.

Кроме того, я необычайно благодарен за вдохновение и помощь в создании этой книги физиотерапевту и руководителю центра реабилитации «Мотус» в г. Уорон штата Мичиган Кей МакКонначи, чья работа с пациентами, перенесшими реплантацию руки, помогла мне ярко описать физические и душевные травмы, от которых Энни страдала всю свою жизнь.

Я благодарен Гордону Борингу, пилоту воздушных шаров и президенту центра воздушных шаров «Уикер Баскет» в Уиксоме, штат Мичиган (поверьте, несчастные случаи, подобные тому, что описан в моей книге, случаются чрезвычайно редко!), и Лизе Алленспах, главврачу и директору программы по трансплантации легких больницы имени Генри Форда в Детройте, а также Вэлу Гокенбаху, старшему медбрату военного медицинского центра «Бейлор Скотт & Уайт Олл Сейнтс» в Форт-Уэрте, штат Техас. Я особенно признателен Джо Энн Барнас за ее интересные вопросы и скрупулезные исследования. Должен добавить, что прототипом Самира, одного из персонажей моей книги, в какой-то мере стал ныне покойный Эверетт (Эдди) Ноулс, чей несчастный случай в 1962 году привел к прорыву в области реплантации конечностей.

Кроме того, автор благодарит Дэвида Блэка, литературного агента и преданного друга, и сотрудников его агентства – Гэри Морриса, Дженифер Херрера и Мэтта Белфорда; а также сотрудников издательства «Харпер-Коллинз», в первую очередь моего замечательного редактора и издателя Карен Ринальди, которая дала мне бесценные советы относительно героинь моих книг, и, конечно, Джонатана Бернема, Брайана Мюррея, Ханну Робинсон, Дага Джонсона, Фрэнка Албанезе, Лию Василевски, Стефани Купер, Сару Ламберт, Тину Андреадис, Лесли Коэн, Лию Карлсон-Стэнисик, Майкла Сиберта и Милана Бозика (за его прекрасную обложку).

Что же касается моих домашних, я благодарен Керри Александер за то, что она помогает мне упорядочить мою жизнь, а Марку Розенталю (Рози) за то, что он не дает моей жизни развалиться на части; а также Винсу и Фрэнку; и Антонелле Ианнарино, непревзойденному компьютерному специалисту, и даже бездельнику Менделю.

Разумеется, тема книги «Пятеро, что ждут тебя на небесах» появилась исключительно благодаря моему дяде Эдди, который первым рассказал мне историю о жизни после смерти. И когда персонаж Эдди говорит, что небеса для него ничего не стоят без его жены, это именно то, что я думаю о своей Джанин, неиссякаемом источнике моего вдохновения. Я благодарен членам моей семьи, первым читателям этой книги, и моим родителям, научившим меня рассказывать истории, – родителям, которые вскоре после издания моей последней книги воссоединились на небесах, и я уверен, что там, в иной жизни, они, так же как и на земле, неизменно рядом друг с другом.

И наконец, я искренне благодарю моих читателей, которые не перестают меня удивлять, неустанно благословляют и меня, и мои труды и, конечно, вдохновляют на творчество. На сегодняшний день жизнь на небесах, возможно, лишь наша догадка и молитвенное пожелание, но благодаря вам для меня это пожелание уже частично сбылось.

Примечания

1

1 Кор. 13: 11.