Только дальний свет фар

Илья Мамаев-Найлз

ТОЛЬКО ДАЛЬНИЙ СВЕТ ФАР

1

Стекла запотели, и воздух был мокрым. Наверное, наступил тот час, когда на траве появляется роса. Кира положила ноги на бардачок, и ее колени закрыли боковое зеркало. Это раздражало Яна Трояновского километров сорок назад, но он ничего не сказал, потому что других машин не было, и ехал с этим раздражением, потом забыл, а теперь, посмотрев в боковое зеркало, вспомнил, но думал уже о другом.

Он думал о ногах. У Киры были странные ноги. Худые, длинные. Кривоватые. По-своему красивые. Просто странные. Ян представлял их другими и, глядя на реальные ноги, каждый раз удивлялся, что они не совпадают с образом в его голове.

— В детстве как-то раз зимой моя одноклассница стояла на остановке, ждала маршрутку, и тут к ней подошел какой-то дед, пнул ее под жопу и убежал.

Кира ждала продолжения, но Ян уставился на дорогу, как будто ничего и не сказал. Только качал головой и улыбался.

— Ага?..

— А? — спросил он.

— Дед пнул ее под жопу и убежал?

— Да, пнул под жопу и убежал.

— И?

— И все. Конец истории.

— И ты мне это рассказал зачем?

— Вспомнилось, не знаю. До сих пор не могу понять эту ситуацию. Дед видит школьницу на остановке, пинает ее под жопу и убегает. Зачем?

— Да просто больной.

— Понятно, что больной. Но зачем? Я не к тому, чтобы его осудить. Просто зачем?

— Понятия не имею. Та девочка нормально?

— Да-да, она была в пуховике, даже ничего не почувствовала, то есть я имею в виду — физически. Ее больше задела бессмысленность всей этой ситуации. Абсурд. Она, знаешь, когда это рассказывала, у нее на лице была какая-то вселенская злоба. Злоба на абсурд этой жизни.

— Я бы тоже разозлилась.

— Да, и я.

— Ты смеешься? — спросила Кира, видимо не веря своим глазам.

— Да. Помимо прочего все это очень смешно.

Вокруг до самого горизонта тянулись холмистые поля. Ветер свободно несся через них и ударял фургон сбоку, бросая его в сторону.

— Я не думаю, что это смешно, — сказала Кира.

— Потому что, типа, какой-то мужик обижает девочку, патриархат, мужики говно и все такое?

— Я что, похожа на феминистку?

Ян повернулся и оглядел Киру. Она была в коротких джинсовых шортах и широкой рубашке с ярко-красными, желтыми и зелеными пятнами, взрывающимися на хлопке, как фейерверк. С головы до самых локтей тянулись густые черные кудри.

— Не знаю.

— Нет, не поэтому. Я просто не думаю, что это смешно. Видишь? Я не смеюсь. Мне от этого не смешно.

— Ладно, — сказал Ян. — Ладно. А от чего тебе смешно?

— Я люблю китайские анекдоты.

— Ни одного не знаю.

— Я знаю один.

— Расскажи.

— Сейчас, — сказала Кира и повернулась к окну, положив подбородок на большой палец. — Сейчас, — повторила она с полминуты спустя.

Полоска маршрута на навигаторе стала серой, и музыка перестала играть. Ян зашел в музыкальное приложение и включил загруженные песни. Кира до сих пор молчала.

— Ты создаешь завышенные ожидания.

— Короче, — начала Кира, — человек поднял голову и уставился на небо. Другие это увидели и тоже посмотрели наверх. Но там ничего не было.

Ян почувствовал взгляд Киры на лице. Она улыбалась.

— У человека просто потекла кровь из носа, — сказала она.

Было слышно дорогу под ногами. Колеса терлись об асфальт прямо под ступнями.

— Ага, — сказал Ян, — значит, от этого тебе смешно?

— Да.

— Ладно.

— Что? Тебе нет?

— Я бы так не сказал. В том смысле, что в этом что-то есть.

— Но?

— Но? Почему «но»? Я не говорил «но».

— Я вижу это на твоем лице. Оно все в форме одного большого «НО».

Ян взял телефон, включил фронтальную камеру и посмотрел на себя.

— Кажется, я понимаю, о чем ты, — сказал он. — Это забавно.

— Вернемся к китайским анекдотам.

— Так. Да, в этом что-то есть, но…

— Ха, я же говорила! Но!

— …но, — сказал Ян громко, — от этого не хочется смеяться. И еще — в этом есть что-то грустное. Пронзительное. Мне забавно и грустно. Прикольный так-то анекдот.

— Я хохотала, когда впервые его услышала.

Ян отглотнул кофе и помурыжил его между щек прежде, чем глотнуть.

— Я могу это понять, — сказал он и вернул стакан кофе в подстаканник.

Через несколько часов стало душно, и дорога казалась Кире чуть длиннее, чем бесконечность. Задние кресла были сложены. Сверху лежал тонкий матрас, на который Кира накинула индейский плед. Сбоку располагались шкафчики и небольшой холодильник, а сверху две газовые конфорки, на которых Ян готовил завтраки и ужины, не вылезая из кровати. Кира легла и залипла в телефон. У нее разболелась голова. К горлу то и дело подступала жидкость, потом стекала обратно, и дыхание Киры было кислым на языке и в носу. Она открыла окно. Пахло соленой землей.

— Где мы? — спросила Кира.

— Почти в Воронеже. Хочешь искупаться?

— Где? Сейчас? Не очень.

— Ну я все равно остановлюсь. Весь потный.

Они свернули и проехали по пескам к берегу реки Воронеж. Вдалеке был виден город. Ян разделся до трусов и зашел в воду. Чем глубже он заходил, тем выше поднимал руки.

— Как?

— Ничего. Привыкаешь.

Его голос чуть сдавило, и он звучал тоньше и звонче. Ян не то чтобы дрожал. Стоял неподвижно. Но то и дело изнутри него пробивалась судорога.

— Залезай?

— Нет, спасибо, — сказала Кира.

Ян зашел глубже и нырнул. Легкий туман катился по воде. Как пар из морозилки. Он охлаждал, и это было приятно, но пахло чем-то испортившимся. Едва уловимо. Забытой под пакетами ягод, льдом и пельменями упаковкой замороженного мяса. Может, самими пельменями. Что-то мертвое было в воздухе. Кира отбежала к кусту, и ее вырвало.

— В порядке?

Кира еще не закончила. Она придерживала одной рукой волосы, а другой срывала широкие листья и использовала их как салфетки.

— Укачало в машине, — сказала Кира.

Ян принес ей воды. Целую пятилитровку. Полил на ладони, потом Кира взяла бутыль и попила.

— Ты в порядке? — спросил Ян.

— Да.

— Не отравилась?

— Нет. Говорю, укачало.

Ян достал две сигареты и протянул одну Кире, но она покачала головой. Он сунул сигарету обратно в пачку.

— Я тут подумал, — сказал он, — у нас же что-то вроде медового месяца.

— Да?

— Нет?

— Ну, мы же не женаты.

— И что?

— Ладно.

— В общем, я к тому, что нужно что-то сделать. Отметить. С бывшей женой мы закупились кучей

— Я не хочу пить.

— Окей. Я не к тому, чтобы пить. Это как пример. Просто думаю, что нужно чем-то себя побаловать. Знаешь, типа, что-то, что мы обычно не делаем. Что-то из красивой жизни.

— Например?

— Я уже привел пример.

— Если честно, я не хочу ничего делать.

Они сняли номер премиум люкс в отеле «Марриотт Воронеж», представившись новобрачными. Ян прочитал в отзывах, что за это полагается шампанское и фруктовая тарелка. Девушка на ресепшене улыбнулась и поздравила их, но было очевидно, что ей нет дела до счастья. Не конкретно их, а до счастья в целом. Она даже не проверила штампы в паспортах.

Они поднялись на лифте на свой этаж и зашли в номер. Кира упала на кровать лицом вниз. Ян стал бродить по комнатам и осматривать их, как квартиру под съем. Он на все так смотрел. Всегда пытался найти, где его пытаются обмануть.

— Гугл-карты говорят, что этот отель закрыт навсегда.

— Они, типа, тоже ушли? — ответила Кира, не отрывая лица от покрывала.

— Типа, да. То есть они реально ушли. Просто наши название не убрали.

Кира вздохнула, приподнялась на локтях и посмотрела в панорамное окно девятнадцатого этажа.

— Ты когда-нибудь останавливался в таких местах?

— Пару раз по работе, — ответил Ян из-за стены.

— Свадебным фотографам снимают номера?

— Иногда. Когда какая-нибудь люксовая свадьба на несколько дней. Или просто свадьба на выезде.

— Звучит круто.

— Может, первые несколько раз, потом надоедает, как и все остальное. Посмотри на это. Позор.

— Что?

— В ванной дыра в потолке.

— Вот прям дыра?

— Прям дыра. Посмотри.

Кира вздохнула, но встала с кровати. В ванной действительно была дыра. Отсутствовала одна из секций потолка. В темноте ползли пыльные коммуникации.

— Ты же не будешь просить заменить номер? Пожалуйста, не проси заменить номер.

— Без толку. Там тоже что-то будет. Не потолок, так стена. Смотри на свои ноги.

Белые носки Киры потемнели в форме ее стопы.

— Они даже не пылесосят нормально.

— Не знаю. Меня все устраивает.

Фруктовая тарелка и комплимент от шефа появились в номере спустя сорок минут после заселения. Еще через полчаса и два звонка на ресепшен принесли сухое шампанское.

— За новую жизнь, — сказал Ян, и они чокнулись стройными бокалами.

— Оно теплое.

— Оно бесплатное.

— Окей, справедливо.

Шампанское вернуло Кире силы. Она переоделась и стала бродить по комнате по ломаной траектории. На ней было короткое платье в цветочек, и на бледных ногах краснели укусы комаров.

— Мы же не будем сегодня с тобой спать, да?

— В каком смысле?

— В смысле трахаться.

— Не знаю. А что, ты хочешь?

— Я? Не знаю. Думала, если ты хочешь, то начнешь вот все это ваше, комплименты там, случайные касания, намеки.

— Не моя тактика.

— Да ну? А какая у тебя тактика? Кроме толстовских метафор.

— В смысле?

— Ну, про реку.

— Что про нее?

— Это же из Толстого. Люди как реки.

— Он это говорил?

— Да. Ты не знал?

— Нет. Я читал что-то в школе, но ничего не помню. А что у него было про реки?

— Что-то про то, что не надо осуждать людей. Типа, они как реки, текут, и ты осудил кого-то, а вот он уже другой. Сейчас, подожди. Найду цитату.

Кира достала телефон, и ее лицо озарил цифровой свет.

— Черт. Нет. Другая цитата. А о чем я тогда думала?

— А что за цитата?

— Пытаюсь вспомнить.

— Нет, я имею в виду, та, которую ты нашла.

— А, ну вот. Кхм. Люди как реки: вода во всех одинаковая и одна и та же, но каждая река бывает то узкая, то быстрая, то широкая, то тихая, то чистая, то холодная, то мутная, то теплая… и бла-бла-бла, дальше в том же духе.

— Забавно. Не помню этого. Не думаю, что я имел в виду то же самое.

— А что ты имел в виду?

Ян сморщил нос и помассировал его.

— Я не знаю. Узнаю — скажу.

Это показалось Кире смешным.

— Мужик-загадка, — сказала она. — Так какая у тебя тактика? Кроме того, чтобы выкрасть невесту прямо со свадьбы случайной толстовской метафорой с другим, неизвестным даже тебе самому смыслом.

— Я никого не крал. Это ты предложила уехать.

— Я это помню по-другому.

— Ладно.

— Так какая тактика?

— С чего бы я стал тебе рассказывать?

Кира обернулась к нему, раскрыла руки, и пара ямок появились на ее лбе, когда она подняла брови. Ян подумал, что это мило. Кира покачала головой, и все стряхнулось.

— Нет у тебя никакой тактики.

— Как скажешь.

— Ну расскажи.

Кира подсела к нему на диван, распушила свои длинные черные кудри и глубоким голосом повторила. Ян чувствовал на губах тепло ее дыхания.

— Ладно, женщина. Это просто происходит. Либо происходит, либо нет. Вот моя тактика.

— Пф. — Кира встала и взяла бокал. — Это не тактика. Это противоположность тактики. Ты просто отдаешь все на волю судьбы.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Но это не тактика.

Пузырьки взрывались в ее мыслях, и от этого было не столько весело, сколько щекотно. Она уставилась вниз на загорающийся ночными огнями город, и то ли он, то ли что-то еще приводило ее в ступор, потому что ничего как бы не имело смысла, а Кира ожидала, что должно быть по-другому.

Странность — все, что испытывал Ян Трояновский, когда нырял и плыл в голубой воде теплого бассейна на двадцать первом этаже. Хлорка пощипывала глаза, и кожа сохла, соприкасаясь с жидкостью. Ян подплывал к бортику и смотрел вниз, пока с волос по рукам текли ручейки. Крыши домов, улицы, люди. Все было слишком далеко, чтобы занимать в его глазах больше места, чем точки, но на секунду он увидел их как туман, как вечные облака, и вот их раздуло, и осознание больно ударило светом внутрь его лица. Все это и было пиком его жизни. Не потому что нет ничего лучше пятизвездочного отеля в Воронеже. Просто дальше дорога вела вниз. Ян всегда был уверен, что пик придаст значение его существованию. Хаотичные телодвижения станут извилистой дорогой, у которой всегда было направление, просто оно было скрыто от него самого. Но если пиком было вот это вот все, то зачем — зачем?

Они вернулись в номер без сил. Ян дал Кире первой сходить в душ, а сам сел на кровать, но это ощущалось неправильно — сидеть. Нужно было идти. Нужно было что-то делать. Это не были телесные импульсы, то есть не то чтобы от отсутствия движения

Распаренная, Кира приоткрыла дверь и выглянула. Ее туловище и голова были обмотаны полотенцами.

— Фен, — сказала она. — Какой тут ужасный, неудобный, крохотный фен!

— Что с ним не так?

— Смотри. — Кира повела его в ванную, взяла фен и подставила к нему сырую голову. — Смотри. Видишь?

— Что? — спрашивал Ян. — Что?

— Провод короткий!

— Да, я вижу. Действительно. Наверное, это самый короткий провод фена, который я когда-либо видел.

— Это невыносимо! Я беру фен, и, чтобы посушить волосы, мне нужно встать прямо к стенке и смотреть на себя не по центру зеркала, а сбоку. Понимаешь?

— Да. Это отвратительно.

— Да! У меня отваливается рука держать фен в таком положении. Рука и шея. Шею как будто уже даже защемило. Ужас. Мне нужен другой фен!

Кира тряслась от смеха.

— Думаешь, они так разговаривают?

— Кто? — спросила она.

— Все эти люди. Которые останавливаются здесь.

— Ну сейчас здесь мы. И мы так разговариваем.

После того как помылся Ян, они сели на диван и туповато уставились в бездельные перспективы вечера.

— Знаешь, это все как в американских фильмах, — сказала Кира. — Отель, халаты, вид на ночной город.

— Да.

— Думаешь, у них там тоже грязные ковры и дырявые потолки?

— Не знаю. Возможно.

— Я просто думаю, если так, то в чем вообще разница?

Ян сделал несколько глотков, прежде чем ответил.

— В виде.

Кира встала и прошлась по комнате к окну.

— Знаешь, что они еще делают в фильмах? — спросила она.

— Что?

— Идут в бар.

— Ты хочешь пойти в бар?

— Я говорю, что это то, что они делают в фильмах.

— Ладно, пойдем в бар.

— Может, я не хочу идти в бар.

— Так ты хочешь или нет?

— Не знаю. Хочу ли я?

Вместо бара они вышли на улицу и погуляли по Воронежу. Город был красивым и теплым. Пока Ян курил за остановкой, с другой стороны подошел мальчик и приткнулся к исцарапанной пластиковой стенке. Светловолосый. Голубые глаза. Он улыбался всем лицом. Можно было услышать смех в его взгляде. Ян чувствовал себя обнаженным.

Посреди ночи, сквозь сон, Ян обнаружил, что обнимает Киру. Потом она повернулась, и ее губы очутились там же, где и его — в поцелуе, случайном, ничего не значащем поцелуе. Тот, наверное, мог бы и утонуть просто, распасться, как все, но они прижались сильнее друг к другу, и он продолжался. Не было пота. Только сухой жар. Их глаза еще видели другой мир, но тела уже были здесь. Кира смотрела на Яна, как если бы поймала за чем-то, но не осуждала, а просто забавлялась самим фактом, что она его поймала. Они стянули нижнее белье и мокли друг под другом, пока все это не стало казаться реальнее, чем сон.

— Ага, — сказала Кира. — Что это было?

— Ты мне скажи. Ты начала.

— Я? Нет. Я проснулась на середине.

— Ну я тоже.

— Ага, конечно. Но это было приятно.

— Мне тоже понравилось.

Они еще лежали в кровати.

— Тебе не нужно идти пи́сать?

— Нужно.

Она не двигалась.

— Ладно, я пойду первый.

Ян помылся в раковине и вытерся халатом, который принял за полотенце. Кира зашла в этот момент и села на унитаз.

— Фу, Ян, — сказала она.

— Мы тут всего на одну ночь в любом случае.

Ее трусы скомкались под коленями, и на них была кровь.

— Принести тебе прокладки, или чашу, или что ты используешь?

— Что?

Ян показал на трусы, но Кира и так уже на них уставилась. Она долго не поднимала голову, а когда подняла, выглядела так, будто видела такое впервые.

— Так принести что-нибудь?

— Нет, — сказала Кира и после добавила, показав на шопер под зеркалом: — У меня все здесь.

Ян вернулся в комнату. За его спиной захлопнулась дверь. «Окей», — подумал он и развел руками. Попытался на ощупь найти свои трусы, но сдался и включил свет. Они были под одеялом.

— Нормально, — сказал он. На простыне сырело несколько капель крови.

Кира вышла голая и встала посреди прохода. К шее между грудями ползла татуировка в виде змеи. Соски возбудились от включенного кондиционера. Руки тоже были забиты, но чтобы понять, что значат все эти черные картинки, нужно было спросить, а Ян не спрашивал. Кира морщилась от света. Она открыла рот что-то сказать, но заорала сигнализация.

— Как же меня это заебало, — сказала она.

Ян не до конца был уверен, это ли она хотела сказать изначально.

Они оделись и вышли на улицу по мигающим коридорам и лестнице. Заспанные люди отсвечивали кожей и шортами красные мигалки трех пожарных машин. Ян закурил.

— Можно сигарету? — спросила Кира и закурила, упершись затылком в плечо Яна.

Пожара не было. Ложное срабатывание датчика в спа-центре. Им разрешили вернуться в номер. Было около четырех. Ян и Кира легли в кровать, но сна больше не было.

— Хочешь МакЗавтрак? — спросил Ян.

— Они до сих пор его так называют?

— Мне пофиг, как они его называют.

Кира накрасилась и собрала вещи. Ян потупил в телефон, в котором нечего было читать и смотреть с тех пор, как он отписался от всех СМИ. Просто листал короткие видео, которые должны были быть смешными, но не были, и испытывал то же, из-за чего перестал следить за новостями. Как будто он как человек представлял собой только мозг с пальцами.

Ян надел кроссовки и спустился вместе с Кирой вниз. Они оставили ключи на пустой стойке ресепшена и поехали в ближайший «Вкусно — и точка». Кафе еще не открылось, и они ждали у кассы «МакАвто», когда из динамика раздастся голос.

— Что ты будешь?

— Просто кофе, — сказала Кира.

— Серьезно? Там офигенная булочка на завтрак. Типа бургера, но другая. Английский маффин.

— Я буду просто кофе. Потом нам надо в аптеку.

Они проехали две аптеки по пути на платную трассу и заметили обе слишком поздно, чтобы свернуть, и неслись дальше, рассчитывая заскочить в следующую, но город кончился и вокруг протянулись поля.

— Заедем по пути, — сказал Ян.

— На трассе нет аптек.

— Есть. На новых заправках есть всё. Ты еще не видела их? Это как маленькие международные аэропорты. Рестораны разных кухонь мира, новые чистые туалеты, столики с диванчиками, как в американских

— А аптеки там есть?

— Да, и аптеки тоже есть, — сказал Ян. — Что тебе нужно, кстати? У меня есть пакет с лекарствами.

— Там нет того, что мне нужно.

— Ты посмотри, вдруг есть. У меня большая аптечка.

— Там нет. Я проверила.

Аптечка лежала в багажнике. Яну не было дела до того, почему Кира сказала, что проверила ее, хотя не могла ее проверить. Он приоткрыл окошко и закурил вишневый «Чапман». Пару тяжек спустя Ян вспомнил про кофе в бумажном стаканчике, взял его свободной рукой, подул внутрь и сделал глоток. Выкурил еще одну сигарету прежде, чем бумажный стаканчик опустел, затем вставил его в подстаканник и выкинул в него бычок.

— Вот так, — сказал Ян и, оглядевшись, повторил: — Вот так.

Земля в Воронежской области была черной. Что-то возбуждало в ней Яна, не цвет, но какое-то тепло, которое шло из нее наружу — и в него. Это было одно из интимных мест планеты. Можно было потрогать его и сжать в руке горстку этой черной почвы, и из нее пошла бы вода.

Он съехал с обычной дороги на платную. Проезд был недешевый, но это того стоило. Никаких пробок, никаких выглядываний из-за фур, чтобы найти свободный участок для обгона. Никаких светофоров. Ян платил за то, чтобы ни о чем не переживать.

В машине играл Боб Дилан. «Girl From The North Country». «Девушка из северной страны». Ян однажды нашел перевод песни. Обычно ему не было дела до слов. В музыке для него главной была мелодия. Она говорила больше, чем слова. Давала почувствовать, пережить то, что слова пытаются ухватить. Ритм. Как север. Ян знал север не как сторону света. Как состояние. Частоту биения сердца. В этом был настоящий север. И где-то там была девушка. Он думал о ней и тихо пел.

— Что?

Ян не ответил, и Кира не переспросила.

Возле заправки стояло много машин, но казалось, что там пусто. Здание было огромным. В два раза больше обычной заправки. Кира зашла внутрь, пока Ян вставлял пистолет в бензобак.

Внутри все было, как Ян и сказал. Кира окинула взглядом ряды с омывайками, маслом для двигателя, дворниками, свернула к продуктам и побрела мимо чипсов, сухариков, тульских пряников, воды «Байкал» и закончила в углу «Армии России». Разный мерч для детей и взрослых, игрушечные БТРы, вертолеты, танки. Коробки сухпайка. Аптека оказалась за углом.

— Всё? — спросила продавщица.

— Ага, спасибо.

Кира зашла в кабинку туалета, задрала платье и стянула трусы. Что-то и правда напоминало аэропорт. Тишина. Трескучий скрип дверей. Не как у старых. Это был новый скрип. Слышно, что материал толстый, качественный. Слышно даже слой ламинированной краски на двери, когда та хлопается о металлический замок. И запах. Смесь туалетного ароматизатора, вымытого пола и несовместимых жизней.

— Сука.

Кира выкинула первый тест в модную мусорку, вскрыла второй и сунула его между ног. Она иногда могла пописать дважды подряд. Не сейчас. Она достала из сумки бутылку воды и выпила залпом.

Второй тест показал то же самое. Она выкинула его, натянула трусы и вышла из кабинки. Кира выглядела ужасно. Смотрела в зеркало и даже не пробовала ничего исправить. Просто смирилась с тем фактом, что утренний макияж был худшим со времен ее первых попыток краситься.

Кира помыла руки и, не суша, вернулась в остекленный холл с диванчиками и столиками. За одним сидела семья с пятью детьми. Они уже поели и теперь рвали салфетки, пока мама глядела в панорамное окно на бесконечные ряды заправочных помп. С другой стороны стекла появился черный человек. Как тень кого-то, кого Кира знала. Это был мужчина. Ног Кира увидеть не могла, но не сомневалась, что он носит черные резиновые тапочки с носками. Все в его виде говорило именно об этом. Он сломал бычок пальцами, помахал той же рукой и ушел, и женщина с неуклюжим отчаянием в каждом шаге повела детей на выход. Только тогда Кира снова смогла пошевелиться.

— Я тебя потерял, — сказал Ян. Он сидел в кресле-массажере, и его туловище ходило из стороны в сторону.

— А я тебя нашла.

— Сейчас, я почти закончил, — сказал он и сладко закрыл глаза, но массаж закончился. — А, все. Идеально.

Он поднялся и потянулся. В нем было что-то очень живое. Упругое. Кира обняла его. Губы Яна были прохладными. Она провела рукой по его затылку. Кожа была толстой и теплой. На ощупь как мопс. Больше никаких сходств с мопсом у него не было, и Кира находила это странным. Может, и не это. Жизнь вообще казалась Кире странной штукой.

Дорога шла по две полосы в каждую сторону. Она была ровной и твердой и на руле ощущалась мягко.

— Ну что за дорога, — то и дело говорил Ян. — Ты посмотри на нее. Дорога будущего. Вот это дорога. Это то, что все должны представлять, когда слышат слово «дорога».

Они нашли на картах кемпинг по пути и теперь искали его по пыльным улицам пригорода. Было темно, уличные фонари светили серым, и оттого песок был серым, и одноэтажные и двухэтажные дома были серыми, и ночь тоже была серой.

Район представлял собой что-то вроде частного сектора, который строили не разом, по плану, а который строился сам. Улицы шли не параллельно, а криво, утыкались друг в друга, выворачивали и вели в тупик. Яну несколько раз пришлось сдавать задним ходом и снова искать дорогу. Наконец они подъехали к точке. Справа был бесхозный участок, огороженный разросшейся травой. На въезде лежал бетонный блок с торчащей наружу сваей.

— Мда, — сказала Кира.

Машина громко дрожала. Музыка нервировала, и Ян ее выключил.

— Давай уже где-нибудь встанем и поспим, — сказала Кира. — Куда ты едешь?

— Дальше.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Проезжая часть была слишком узкой для фургона. Они искали, куда можно приткнуться, но прежде чем нашли, началась трасса. На первом же съезде они свернули и, чуть отъехав, встали на обочине разбитой дороги, которая пропадала в темноте.

Ян вышел помочиться в куст, посреди процесса откинул голову и посмотрел на небо. Оно было синим и все в звездах — будто все звезды, когда-либо жившие, нависли сейчас над его лицом. Южная ночь. Ошарашенный, Ян простоял с минуту, не помня себя, и когда хлопнула дверца машины, он не знал, что это значит.

— Ты будешь разводить костер? — услышал он.

Он не узнавал этого голоса. Не различал слов. Все казалось ему чужим. Он ощущал себя чем-то мелким — настолько, что нельзя

— Нет, — в конце концов ответил он.

Это уже было неважно. Кира тоже смотрела наверх, и все, что заботило ее минуту назад, всю ее жизнь, больше не имело значения.

— Вау, — сказала она.

Солнце было беспощадным. В фургоне не работал кондиционер, и даже с открытыми окошками жар никуда не девался. Наоборот, теперь он не только припекал через лобовое стекло, но и залетал внутрь. У Яна снова и снова потел лоб, и на пассажирском кресле образовалась кучка использованных бумажных полотенец, которыми Ян протирал лицо.

Впереди ехал военный грузовик. Пыльные брезентовые дверцы были открыты, и оттуда смотрели солдаты. Обычные мужики в камуфляже. Как будто ехали на рыбалку или охоту. Их лица были в сухой грязи. Видимо, их перебрасывали с одного участка фронта на другой. Один закинул руку на плечо сослуживца и улыбался половиной рта, подняв большой палец. Он сидел чуть в глубине в кузове, то пропадая, то появляясь из тени.

Прямо у бортика сидел молодой рыжий парень. Худой, но не хрупкий, не худощавый, а почти неземной. Что-то в его глазах. Даже издали легко было различить костяные тени вокруг глаз. А сами глаза… Ян чувствовал, что, если надавить на них пальцами, можно просунуть руку по локоть. По плечо. Хоть целиком залезть внутрь, и глаза того парня смотрели бы точно так же. Ян не знал как именно. В его глазах никогда не было такого взгляда. Ему было неоткуда знать, что он значит.

Соседняя полоса была пустой. Ян включил поворотник, перестроился и надавил на газ, чтобы обогнать военную колонну из нескольких грузовиков и пары машин, которые везли под камуфляжной сеткой танки и БТРы.

— Это из «Гарри Поттера»?

— Что?

— Вон, на дверце, — сказала Кира, показывая на белые символы на военном грузовике. — Как перевернутый знак даров смерти. Только без бузинной палочки.

— Я не смотрел «Гарри Поттера».

— Серьезно?

— Да.

— Шок. Мы это исправим.

Дорога изгибалась и выпрямлялась. За металлическими и прозрачными пластиковыми ограждениями толпились подсолнухи. Потом они прекратились и больше не появлялись.

Снаружи все вечно менялось. Уже не было черноземных полей вперемешку с зелеными лугами. Деревья стали другими. Печные трубы домов располагались не сбоку, а по центру крыш. Стены были из камня, а не из дерева. Все казалось похожим, но чужим. Ян перестал понимать, что его окружает. Даже солнце светило иначе. Ян никогда не любил юг.

К ночи они добрались до Краснодарского края. В темноте загорались вывески кафе и мотелей. Ян не обращал на них особого внимания, но, увидев рекламу «Помпончика», перестроился в правый ряд и свернул на парковку. Кира спала.

Он заглушил двигатель. Стало тихо, но воздух до сих пор вибрировал, как если бы они неслись по трассе. Ян прикрыл за собой дверцу и зашел в кафе.

Внутри никого не было. Совсем. Даже продавца. С офисного потолка звенел холодный белый свет. Пахло горячим маслом. За стеклом на гриле лежало несколько скукожившихся сосисок. Дверь в подсобку была приоткрыта, и Ян увидел на стуле женщину. Кожу на ее лице стянуло к груди. Рот был криво приоткрыт. Ян бы не удивился, если бы она была мертва.

— Алло, — сказал Ян и постучал по столу.

Кассирша очнулась и несколько секунд таращилась на Яна из-за щели огромными глазами. Он смотрел в ответ.

— Здрасте, — сказал Ян и подождал, пока женщина встанет и выйдет к стойке. — Кофе. Чебурек. И пончик. Или как вы его тут называете, помпончик?

Женщина ненавидела свою жизнь, это было ясно, и если бы ее спросили за что, она бы вспомнила этот конкретный момент, Яна и название кафе.

— Какой кофе?

— Черный.

— Объем?

— Большой.

Чек зажевало в аппарате, кусок, вышедший наружу, был блеклым и с красными полосками. Женщина уставилась на него, как будто это было что-то хрупкое, типа вазы, и упало на пол. Ян взял американо, чебурек и пончик.

— Спасибо, что выбрали «Лукойл». — Кассирша потерялась на секунду. — Ой. Только устроилась сюда.

— А здесь что говорят? Спасибо, что выбрали «Помпончик»?

Она качнула головой.

— Ничего не говорят.

Видимо, в кафе заработал интернет: заиграла музыка. Ян вышел наружу к мусорке, съел чебурек и проглотил пончик за несколько укусов. Выкинул салфетку и, закурив, побрел с кофе по пустой парковке, отсвечивающей фонарями. Трасса гудела сквозь тело, но ее не было видно. Сахар и кофеин уже ударили в кровь, и Ян испытывал возбуждение от одного только факта, что он существует прямо здесь и сейчас. Это был один из моментов, ради которых, как считал Ян, и стоит жить.

Кира вышла из фургона, огляделась по сторонам. Ее заспанные глаза не хотели открываться, и она щурилась. Яну нравилась эта щелка между ее век. Она была не прямой, а в форме месяца, как у персонажей аниме. Это было мило. Кира глянула на Яна, потом снова по сторонам.

— «Помпончик»? Серьезно?

Он ничего не ответил.

— Вкусно?

— Нормально.

Она зашла внутрь, и Ян снова остался один, но что бы он ни испытывал несколько секунд назад, это уже кончилось, и Яну не было от этого тоскливо. Наоборот, он был рад. Он не знал, что делать с подобными чувствами.

— Давай здесь заночуем, — сказал Ян, когда Кира вышла с упаковкой жареных пельменей.

— Устал?

— Я могу доехать хоть до моря. Мне просто тут нравится.

— Что?

— Не знаю. Посмотри вокруг. Чувствуешь?

Кира оглянулась.

— Нет. Про что ты?

— Не знаю. Думал, ты скажешь.

Утром Ян пожарил яичницу и, когда они поели, заварил кофе. У него был большой термос, воронка, бумажные фильтры и молотый кофе из супермаркета. На вкус как черный кофе из «Твин Пикса». По крайней мере, Ян не сомневался, что кофе на экране был таким же. Горячим и горьковатым. Кусок вишневого пирога пришелся бы кстати, но в «Помпончике» не продавали вишневый пирог.

Кира ушла в кафе опустошить бак туалета в унитаз. Обычно это делал Ян, но с прошлого раза им пользовалась

— Как прошло?

— Может, мы просто будем останавливаться на заправках и в кафе, чтобы сходить в туалет?

— Ага. Каждые полчаса?

— Ха-ха. Иди в жопу.

Когда они все прибрали и выехали, уже наступил полдень. У Яна горел подбородок. Асфальт отражал южное солнце, и этот жар был сильнее, чем с неба.

Они вернулись на трассу.

— Почему он? — спросил Ян.

— В смысле? Кто?

— Ну тот парень. Бывший жених. Как его — Саша? Почему ты влюбилась в него?

— Это не была любовь.

— Тем более?

— Тогда я этого не знала.

— Как ты могла этого не знать?

— Что, у тебя такого не было? Ты даже был женат.

— И? Я женился потому, что любил ее.

— Почему же ты тогда сейчас не с ней?

— Потому что. Все. Кончилось. Знаешь, как когда ешь малосольную рыбу. То есть, например, это не то же самое, как когда ешь бургер. Это другое. Бургер падает в живот, и ты чувствуешь это — ты больше никогда в жизни не хочешь есть. Тебе плохо. Тебе физически тяжело. У нас было по-другому. Как с малосольной рыбой. Мы просто ели и ели и в один момент — все, больше не хотели есть. И развелись.

— Ну заебись вам.

— Так почему он?

— Я не знаю, я не знаю. Он был рядом. Он не был лучше всех, но и не был как бы хуже. Он был как все, но он был рядом.

— И поэтому ты решила за него выйти? Это странно.

— Мне так не казалось. Ну, может, я понимала, что что-то не так, что это не мужчина моей мечты и что у нас с ним не будет жизни моей мечты, но я не думала, что может быть по-другому. То есть серьезно. Понимаешь? Я была реалисткой.

— Мда.

— Что?

— Ничего.

— Что?

— Ничего. Просто это хуйня какая-то. Эта логика.

— Мне казалось, что это по-взрослому. По-нормальному. Мне хотелось быть нормальной.

— Зачем?

— Я думала, в этом что-то есть. В нормальности. Какие-то глубины человеческого опыта. Типа, как будто все эти нормальные люди… как будто они что-то знают. Понимаешь, да? Как будто они знают что-то важное. Поэтому они такие спокойные. Я смотрела на них и думала: ого, вот кто знает, как нужно жить. Я тоже этого хотела. Спокойствия.

— И почему ты тогда убежала?

— Я узнала то, что они знают. То самое что-то важное.

— И?

— И это полная хуйня.

— Пример?

— Там все перевернуто. Знаешь, как бы нет вот этого… Как бы это объяснить. Ну вот любовь, например. Ты знаешь, что это такое? То есть знаешь как явление, как сущность? Как грозу. Или ладно, как солнечный день. Когда на улице дождь, ты знаешь, что это не солнечный день. Почему? Потому что ты знаешь, как ощущается солнечный день. Это тепло на коже. Но вот пасмурно. Что делают нормальные люди? Просто говорят себе, что светит солнце, и живут так, будто так и есть.

— Не знаю. По-разному бывает.

Кира выдохнула и уставилась в окно.

— Я ненавидела, когда он жевал, — сказала она. — Он жевал наружу. Знаешь, у него такой рваный рот, и видно все, что он жует, и на какой он стадии. Смотри, даже сейчас мурашки идут. Я это ненавидела. Но говорила, что это мило. Я говорила, что он забавный. Говорила, что я его люблю. Я натягивала слова на то, что они не значат. Это хуже всего. Хуже, чем бояться. Хуже, чем испытывать боль. Лучше, когда просто нет любви, и ты так себе и говоришь: не люблю. Любовь еще может прийти. Может — если ты ее ждешь. Если еще помнишь, чего, собственно, ждать. А когда просто называешь любовью то, что есть, — нет. Это конец. Слова теряют смысл. Любовь, солнце, мир, жизнь. Все теряет смысл.

Они проехали луга со стогами сена. Круглые, желтые. Сухие. Ян думал о том, что, наверное, скоро их соберут на тракторе и отвезут в ангар. Новая трава уже пробивалась щетиной, блестела на солнце и покалывала глаза. Ян надел авиаторы.

— Но почему он?

— Опять? Серьезно?

— Ты так и не ответила.

— Он был рядом, понимаешь? Я боялась остаться одна. Боялась, что никому не нужна. Все уехали. Кто эмигрировал, кто завел детей. А он был рядом. Я не думала, что найду кого-то лучше. Что вообще существует что-то лучше.

Спереди пятном разросся знак заправки и пронесся мимо. Ян проверил уровень топлива на приборной панели и свернул на съезд.

— Хочешь что-нибудь? — спросил он.

— Нет.

Ян вернулся с двумя американо и мороженым. Пломбир в вафельном стаканчике. Без добавок и красителей. Просто мороженое. И просто кофе.

— Не знал, какое тебе нравится.

— Это сойдет.

— Могу сходить взять другое.

— Нет. Мне нравится это. Спасибо, — сказала Кира. — Что?

— У тебя нос в пломбире.

— А у тебя усы и борода.

Ян посмотрел в зеркало заднего вида.

— Неправда, — сказал он.

Кира ткнула его верхушкой мороженого. Ян снова покрутил лицом перед зеркалом.

— Ничего нет, — сказал он. — Чистый как младенец.

Он вставил ключ в зажигание и повернул.

— Подожди. Мне нужно кое-что тебе сказать.

Кира ждала, пока он заглушит мотор. Это было нелепо, но Ян повернул ключ обратно, достал его и надел брелок на палец. Кира все еще молчала, но, судя по виду, сама понимала, что больше не осталось ничего, что мог бы сделать Ян.

— Только не говори, что ты беременна.

Это была шутка. Кира не всегда смеялась над его шутками, но обычно она делала вид, что не слышала, или улыбалась из вежливости. Эту шутку она слышала. На ее лице не было улыбки.

— Не?

Кира кивнула.

— Ого.

— И это не все, — сказала она.

Кто-то газанул, и прокричали покрышки. Ян оглянулся на звук и продолжал смотреть на тот же ослепительный асфальт, на котором ничего уже не было. Как поляна, с которой уехал цирк. Кира не сводила с него глаз — Ян чувствовал это кожей и не поворачивался.

— Он не от тебя.

2

Ян отошел к урне. Он курил, держа сигарету тлеющей частью внутрь ладони, и между пальцев поднимался дым. Из-за здания заправки появилась женщина с собачкой на руках и пошла по дорожке, увеличиваясь с каждым шагом. Не больно-то и красивая, но Ян провожал ее взглядом. Собачка тявкала, и Кира слышала ее даже за закрытыми окошками. Кира бы не удивилась, если бы Ян сел в чужую машину и

Он не выглядел злым или рассерженным. Казался спокойным. Отстраненным. Как будто ему в общем и целом было пофиг. Ключ вошел в зажигание с первого раза. Ян завел фургон, включил фары и выехал с остановки.

— Мы можем об этом поговорить, — сказала Кира, когда они встроились в поток машин.

— Хорошо.

— Давай поговорим?

Они молчали. Кира кивала в такт музыке в ее голове. Несуществующей песне, которую она снова и снова слышала.

— Мысли? — спросила Кира.

— Пока нет. Больше каша.

— У меня тоже.

Оба оглядывались по сторонам, засматривались на предметы, будто в музее.

— Чего ты хочешь? — спросила Кира.

— Я? — Ян улыбнулся. — Какое это имеет значение?

— Да в смысле?

— Это твое решение. Мои желания тут ни при чем.

— То есть тебе будет ок, если я его оставлю?

— Судя по тому, что я сказал, да.

— Правда?

— А ты чего хочешь?

— Я хочу узнать, чего хочешь ты, — ответила Кира.

— Аналогично.

— Меня пугает и то, и другое. Оба варианта.

— Мы говорим про желания, а не про страхи.

— Вот не надо вот этого всего сейчас.

— Чего этого?

— Вот всего этого «мы говорим про желания, а не про страхи».

Билборды сменяли друг друга. Новые названия банков. Ресторанов фастфуда. Реклама. Кира ждала каждый следующий билборд как знак свыше. Самым близким к тому, что она искала, был плакат «Водитель, притормози. Тебя ждут дома», но нет, она искала что-то совершенно другое.

— Итак, — сказала Кира, — что ты думаешь?

— Я думаю, я не имею к этому никакого отношения. Я даже не тот, кто его… я не потенциальный отец. Твое тело — твое дело.

— Да иди в жопу, блин, профеминист.

— А что?

— А то, блин.

— Просто пытаюсь уважать твой выбор.

— Иди ты. Это не про уважение. Ты просто не хочешь ничего решать.

— На связи другая колокольня. Отсюда это выглядит так, будто это ты пытаешься переложить ответственность за свое решение на другого человека.

— Е-мое. Я пытаюсь узнать мнение человека, с которым решила связать свою жизнь, по поводу того, что может изменить ее кардинально.

— Е-мое?

— Знаешь что?

— Пошел я?

— Да.

Дорога закручивалась в узелок развязки. Фургон влетел в поворот, салон потянуло наружу, и казалось, что только вес Киры удерживает его от падения набок.

— Мое мнение, — сказал Ян, — таково, что я приму любое твое решение.

— Блять. Окей. Окей, мне нужна помощь решить.

— Хочешь сделать таблицу плюсов и минусов?

— Возможно. Да.

Ян достал телефон из держателя и открыл заметки.

— Ну давай. Плюсы того, что ты его оставишь.

Кира постучала нолями по окошку. Стекло почти обжигало.

— Давай начнем с минусов, — предложила она.

С ними проблем не возникло.

— Минусы мы закрыли, — сказал Ян спустя минут тридцать пространных объяснений Киры. — Плюсы?

— Я не знаю.

— Это может быть что угодно. Что будет в этом хорошего?

— Ничего.

— Прям ничего?

— Ладно, одно. Не нужно ничего решать.

— Супер. Ну вот, сама все видишь.

На повороте скрутило живот. Кира была уверена, что ее сейчас стошнит, и пошла в салон за пакетом, но ничего не вырвалось, и она положила его обратно.

— Ян, а ты чего хочешь? Только честно.

— Я бы хотел, чтобы этого изначально не было.

— Ага. Ну это не вариант.

— Я знаю.

— Ну и?

— Ладно. Я не хочу этого ребенка.

— Почему?

— Почему? Серьезно? А почему мне его хотеть?

— Не знаю.

— Нет, я его не хочу. Это не мой ребенок и никогда не будет моим.

Кира смотрела на него, и что-то пропадало в ее глазах. Она вздрогнула. Со всем было что-то не так. Как будто в самом сердце вещей была пустота. Кира видела тикток про то, что ни до чего на самом деле нельзя дотронуться. То, что мы принимаем за касание, это только давление, и между телами всегда остается этот невидимый зазор, как между одинаково заряженными магнитами. Никто никогда не может действительно дотронуться до другого человека — тела будут отталкиваться друг от друга, никогда не соприкасаясь. И внутри всего та же пустота. Ладно. Пусть так. Ладно, ладно, ладно.

Они доехали до Краснодара. Ян Трояновский высадил Киру и, открыв дверцу с водительской стороны, смотрел, как она проходит мимо курящих на корточках пациентов в стационарных халатах и пропадает в городской больнице.

Вокруг пухли клумбы с пестрыми цветами. Шмели летали от одного к другому, будто ни в одном из них не находили того, что искали. Будто все эти бегонии и петунии были искусственными. Ян смотрел на них и не мог не думать, что где-то есть земля, на которой все иначе. Ян почти смог ее увидеть, ощутить в носу, на коже, в легких — на несколько секунд. Потом все пропало, а он остался.

Ян представлял, как Кира поднимается по лестнице, как заходит в палату, и врач что-то делает, и внутри Киры больше нет того, что там только что было. Процесс представлялся ему похожим на выдавливание черной точки.

— Наверное, это работает не так, — сказал он и закурил новую сигарету. — Наверное, все это вообще что-то другое.

Ян однажды услышал от кого-то, что за семь лет организм человека полностью обновляет все клетки, и получается, что каждые семь лет рождается совершенно новый человек. Ни одной старой клетки. Форма та же, но все совершенно другое. Люди смотрят на него и видят старого знакомого, а его там нет. Это совершенно неизвестный им человек.

Каждые семь лет. Может, срок другой, но периодичность — вот что заставляло Яна думать об этом снова и снова. В периодичности была правда. Ты рождаешься человеком не один раз. Ты проходишь через это снова и снова. Ты рождаешься и умираешь, и появляется кто-то другой, который тоже рождается и умирает, и после него появляется следующий, и все повторяется снова. И ничего из этого не увидеть в роддомах и моргах. Нет. Такие вещи случаются в реальном мире.

Пот прокалывался под одеждой, и это больше походило на укусы слепня. Это было больно. Ян постучал себе по голове. Она не звучала как жестяные стенки кастрюли, но что-то в ней все равно кипело. Она была тяжелой и горячей, как и все тело, и Ян обнаружил ту его часть, на которой заканчивалась его жизнь. Пальцы ног. Он все, что было, есть и будет.

Врач была женщиной за сорок. Короткие пряди каштановых волос уходили за уши, в мочках которых поблескивали едва заметные серьги. В том, как врач говорила, двигалась, смотрела, проступало что-то, что

— Я понимаю вас как женщина, но как врач я советую вам этого не делать.

— Почему?

— Это несет риски здоровью.

— А роды не несут риски здоровью?

— Это другое.

— Что ж, я вас услышала. Вы дали свой совет как врач. Я его услышала. Можем двигаться дальше?

— Это я и пытаюсь сказать. Дальше двигаться некуда.

— В смысле?

— Смотрите, еще раз. Как женщина я вас понимаю, но как врач…

— Что это значит вообще? Вы не просто врач. Вы женщина-врач. У вас не должно быть этой дурацкой двуликой сущности. Вы не мужчина. У вас должна быть одна сущность, как кофе два в одном. Капучино или латте. Флэт уайт. Кортадо. Вы мать?

— Я мать.

— Тогда как кофе три в одном. Вы ведь не пьете отдельно черный кофе, сливки и сахар? Это было бы странно. А вы не странный человек. Вы нормальный человек. Вы пьете сразу всё вместе. Так что скажите мне то, что вы сказали бы как женщина-врач-мать.

Врач вздохнула. Она была растрогана и запутана. Кире хотелось кому-то нагрубить, но не ей. Более того, Кира была бы не против стать с ней лучшими подругами. Это бы не сработало, понятно, и оттого весь их разговор еще мельче разбивал все светлое, что было у Киры внутри.

— Я бы сказала вам то же самое.

— Нифига.

— Верьте или нет, я бы сказала вам то же самое. Я уже сказала вам то же самое как женщина, как врач и как мать.

— Что вы мне сказали?

— Не делайте этого.

— Что?

— Это то, что я вам сказала. Не делайте этого. Не убивайте ребенка.

— Это еще не ребенок.

— Они не дадут вам сделать аборт.

— Они? Кто они?

— Они. Мы.

— Кто? Женщины? Врачи? Матери?

— Все. У нас указ сверху не делать аборты.

— Но вы не можете не делать аборты. Я имею в виду, по закону.

— Все просто будут затягивать процесс, пока не наступит срок, когда аборт уже делать небезопасно. И тогда вам откажут ради вашего же здоровья.

Кира уставилась на нее:

— Но это нечестно.

Врач хохотнула.

— Ну да.

Кира оглядывалась на стол, стеклянные шкафчики, акушерское кресло, жалюзи — где-то лежал ответ на ее вопрос, и она могла его найти, если только внимательно посмотрит, но ответы были как в переписке с папой: что ни напишешь, что ни спросишь, радость или отчаяние, в ответ прилетит смайлик.

— Почему? — спросила Кира, сдавшись. — Зачем?

— Христианские мотивы.

Кто-то шел по коридору, и за дверью были слышны приглушенные голоса. Снова стало тихо.

— Что?

— Нам сказали это говорить. Христианские мотивы.

— Христианские мотивы? Как то, что Бог отправил своего сына на землю страдать и умереть? Как то, что Бог убил своего ребенка?

— Мне кажется, вы не поняли, в чем там суть.

— Вы говорите об этом, как о книге.

— Библия — это книга.

Кира набрала полные легкие фенолового воздуха и протяжно выдохнула. В глазах на несколько секунд заискрило.

— А если я пойду в частную клинику?

— Частным перестали продлевать лицензии. У кого-то еще действуют, но они сами перестраховываются и отказывают. Всех отправляют в государственные.

Кира не знала, что сказать, и это и произнесла.

— Смотрите, — сказала врач. — Я дам вам обходной лист. Если успеете проставить подписи за эту неделю, то, может, и сделают. Либо направят в другую больницу, где сделают. Вам нужны подписи врача, психолога антикризисного центра для женщин, представителя епархии и заведующей акушерским отделением.

— Представителя епархии? Типа, священника?

— Да.

— Это сюр какой-то. Вы разве не можете просто направить меня на процедуру? Типа, по медицинским показаниям?

— Нет. У вас все в норме. С медицинской точки зрения у вас нет необходимости прерывать беременность.

— У меня была кровь.

— Ничего страшного. Бывает. Это нормально.

— Вы это говорите как православная женщина?

— Я мусульманка. Я говорю это как врач. — Она взяла обходной лист и ручку и поставила свою подпись. — А это я делаю как человек.

— Ну что? — спросил Ян голосом, который не узнавал. — Всё? Сделали?

— Какой сделали? Как, ты думаешь, это работает? Они просто раз — и выдавливают? — Кира выглядела так, будто у нее самой были похожие представления о процедуре.

— Нет, — сказал Ян. — Я знаю, что это работает по-другому.

— Хорошо. Потому что это действительно работает по-другому.

— Да. Да. Значит, он до сих пор там? — Ян кивнул на живот Киры.

— Да, он еще там!

— Хорошо.

— Что?

— Ничего. Просто думаю, ты, наверное, голодная.

— Не знаю.

— Давай заедем поедим что-нибудь?

Кира закрыла лицо руками и начала утрамбовывать глазные яблоки внутрь черепа. Ян повторил вопрос, потому что она ничего не ответила даже полминуты спустя, когда покрасневшие глаза снова открылись.

— Мне нужно в антикризисный центр для женщин. — Кира не смотрела ему в глаза.

— Это явно чрезмерная реакция, — сказал Ян.

— Что?

— Я просто спросил, хочешь ли ты пообедать.

— А?

— Что случилось? Я что-то не так сделал?

— Нет. Это вообще про другое. Мы можем сейчас об этом не говорить?

Они сели в машину. Воздух в салоне раскалился, и Ян открывал и закрывал дверцу, как гигантский веер.

— Что ты хочешь на обед? — спросил он.

— Я не знаю, блин.

— Окей. Тогда я сам выберу.

— Я не хочу есть. Или хочу. Я не знаю.

Я не знаю. Ян, я не знаю.

— Окей, — сказал Ян. — Окей. Окей.

Они съели по шаурме, которую оба называли шавермой. Кира выпила две бутылки воды, а Ян холодную банку того, что раньше называлось кока-колой. У кафе были столики на улице под зонтиками, но Ян с Кирой сели на диванчик внутри, рассчитывая, что в помещении будет прохладнее благодаря кондиционеру. Кондиционер не работал.

— Какой план? — спросил Ян.

— Сейчас, — сказала Кира и достала телефон. — Сейчас.

Она нашла сайт антикризисного центра для женщин. Им нельзя было позвонить. Точнее, там было три номера, но ни один не подходил для записи на психологическую консультацию. Для нее надо было заполнить и отправить форму. Кира вписала свое имя, фамилию, отчество, имейл, телефон. В поле «Сообщение» она написала: «Нужна СРОЧНАЯ консультация по поводу прерывания беременности». Все это она сделала не думая. Последнее поле ввело ее в ступор. Ей казалось, что это загадка.

— Три плюс четыре, — повторяла Кира сначала

— Что?

— Три плюс четыре равно?

— Семь?

— Семь.

Она ввела цифру в поле проверки на робота, поставила галочку о том, что соглашается с политикой чего-то там в отношении чего-то там, и нажала «Отправить».

— Всё, — сказала Кира.

— В смысле всё?

— Должны перезвонить.

— Когда?

— На сайте сказали, что скоро. В ближайшее время.

— Позвонят, наверное, через пару дней.

— Я написала большими буквами «срочно».

— А, ну тогда они, конечно, позвонят тебе срочно через пару дней.

— Я так устала.

— Понимаю.

— Как ты можешь понимать? Ты физически не способен понимать.

— Я могу представить.

— В этом я тоже сомневаюсь.

— Тогда я просто заткнусь.

— Да. Пожалуйста.

Ян помолчал с полминуты, потом начал насвистывать мелодию и отбивать ладонью ритм о плотный диванчик, обтянутый потрескавшейся искусственной кожей.

— Я так устала, — сказала Кира. — Я так устала.

Телефон зазвенел, когда они уже сели в машину. Кира повернула экран к Яну, прежде чем ответить. Он сделал вид, будто не понимает, что значит этот номер с краснодарским кодом в начале. Кира закатила глаза и взяла трубку.

— Алло? Да, это я. Да. А когда можно записаться? А сегодня? Сейчас? Ну да, прямо сейчас. В четыре? Ну хорошо. Нет, хорошо. Спасибо. До свидания. — Кира положила телефон на колени: — Сегодня в четыре.

— Я слышал. У нас есть еще пара часов. Что хочешь делать?

— Ничего.

— Можем сходить в кино.

— Как хочешь.

Они пошли на сеанс, который начался за несколько минут до того, как они подошли к кассе с билетами. Какой-то тупой российский фильм. Кроме них, в зале никого не было. Стало темно и прохладно. Они съели попкорн и не заметили, как уснули, прислонившись головами друг к другу.

Худощавый парень в рубашке с именем на бирке толкал Яна пальцами в плечо. Ян был уверен, что именно этот парень только что ему и снился, и вот он стоял тут, и от этого у Яна больно пульсировало сердце в висках и груди.

— Все кончилось, — сказал парень. — Сейчас будет другой фильм. — В руке он держал совок и щетку.

Ян обернулся, пока они с Кирой шли на выход. Парень несколько раз опустил сидушки кресел, на которых они только что спали. Ждал, что оттуда вывалится какой-нибудь мусор или попкорн. Но ничего не было, и он просто стоял с совком и щеткой, которые оказались ему не нужны.

Они приехали к центру за десять минут до назначенного времени. Кира вышла из машины и размяла шею. Потом поприседала и, закинув ногу на водительское кресло, потянулась к носку.

— Мы точно туда приехали?

— Я ненавижу психологов. — сказала Кира. — Они лезут мне в голову.

Она пробила двоечку по плечу Яна. Не сильно, в шутку, но оно все равно ныло весь час и продолжало ныть, когда Кира вернулась.

— Пиздец, — сказала она.

— Подпись есть?

— Подпись есть.

— Что было самое пиздецовое?

— Поехали куда-нибудь спать.

Они встали на проселочной дороге в бахчах. Не стали воровать арбуз, хотя те были прямо под ногами. Ян забыл от кого, но он слышал, что здесь за такое отстреливают яйца.

— Так что там было? — спросил он, когда они поужинали гречей с сосисками и майонезом. Пар от готовки осел на черных стеклах и теперь скатывался каплями, обнажая наружный мир.

— Она пыталась уговорить меня оставить ребенка.

— Ага?

— Она называла его ребеночком.

— Фу.

— Да. Сначала стандартное, мол, женщина не может быть счастливой, если она не мать. Пф, ладно. Дальше про предназначение женщины в мире. Про то, что это эгоистично с моей стороны — даже думать об аборте.

— Пиздец.

— Потом она пыталась уговорить меня родить и… — Кира сделала слащавый, высокий голос: — Отдать ребеночка в детский дом.

— Что? Серьезно?

Кира продолжала говорить не своим голосом.

— Детей до трех лет обычно охотно забирают из детдома. Как вы смотрите на такой вариант?

— Пизде-е-ец.

— А потом… потом она сказала: «Кира, а почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет?»

— Нет? Да ладно? Нет?

— А я и так хочу себя убить каждый, нахуй, день. Я… — Кира дрожала и плакала.

Ян попытался ее обнять, но ее руки и спина были напряжены, и он не мог их расслабить, не применив силу, а он не хотел ее применять. Он чувствовал ее боль на своей груди. Камень под кожей. Ян откинулся назад, решив, что Кира не хочет, чтобы он сейчас был рядом, но не стал возвращаться на свое кресло и просто застыл в этом кривом положении посреди салона.

— Все нормально, — говорила Кира, но потом на нее снова накатывало, и она рыдала и стонала.

Ян нехотя считал белые шрамы на руках и ногах Киры и чувствовал себя самым ужасным человеком на свете, потому что видел их и раньше, но не принимал всерьез. Презирал Киру за них. Слова, которые крутились в его голове: показуха, ради внимания, инфантильная, слабая.

Окна выглядели темнее, чем раньше. Ян почти физически чувствовал ту же темноту внутри себя. Он устал. Его раздражало, что Кира не перестает плакать. Хватит, думал он. Хватит. Ее реакция теперь казалась ему чрезмерной. Почему вы решили, что вы должны жить, а ваш ребенок нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Почему вы решили, что вы должны жить, а другие нет? Почему вы решили, что вы должны жить? Почему вы должны жить? Он повторял про себя ровно столько раз, сколько требовалось, чтобы слова впитались в саму его суть. Не было ничего, что бы он не мог впитать. Принять. Если бы Кира взяла его глаза и вставила их себе, она бы свихнулась за пару секунд. В этом он не сомневался. Я сильнее ее. Я сильнее ее. Я сильнее ее. И он чувствовал себя сильнее ее, но все это стало неважным, когда он обнаружил внутри себя щекочущее ощущение удачи. Ему повезло. Ему бесконечно повезло, что он не испытывает то, что испытывает она. Что он не она.

— Все, — сказала Кира. — Все нормально.

Ее лицо опухло и покраснело. Она больше не плакала.

— Прости, — сказала она.

— Блять, — все, что Ян нашел сказать. — Да что ты? Нет. Нет.

С утра над бахчами стоял густой туман. Было облачно и душно. Никто бы не заметил, как они воруют арбузы или просто гуляют между ними. Ни Ян, ни Кира еще никогда этого не делали, и это казалось одной из тех вещей, вроде банджи-джампинга, или моря, или секса, — базовый набор опытов, которые

Зеленые арбузы белели снизу, где пуповина соединяла их с питательными веществами земли. Срезать ее представлялось одновременно кощунством и единственно верным, что можно сделать в жизни.

— Я не хочу, чтобы тебе отстрелили яйца, — сказала Кира. Ее первая улыбка за день.

— Я тоже.

Они просто бродили по проселочной дороге вверх и вниз и говорили не о том, о чем хотели поговорить, и даже в том, о чем они говорили, не заходили достаточно далеко, чтобы до чего-то добраться. Их разговоры были как та дорога. И день был как та дорога. Пахло сухой глиной. Солнце село. В фонарном свете замелькали черные насекомые.

— Как думаешь, они летят к ней? — спросила Кира.

— Кто?

— Ну все эти ночные жучки. Знаешь, которые липнут к лампам.

— К луне? Летят ли они к луне?

— Да.

— Не знаю.

— Мне интересно. Представляешь, если есть такие жучки где-нибудь не в городе, а в лесу или бескрайнем поле. Сама их природа в том, что они просыпаются ночью, чтобы искать свет, а вокруг ничего нет. Ни одного дорожного фонаря, ни одного окна, ни одной вывески магазина, ни одних фар. Все, что светит, — это звезды и луна. И луна самая большая. Как лампочка. Что, если они летят к ней? Им ведь надо к чему-то лететь. И они не знают, что это не лампа, а огромный камень где-то далеко в космосе. Им кажется, что они могут до нее добраться. Они не знают, что такое расстояние, что такое космос и вакуум, его холод. Пустота. Они просто летят на единственный свет. И они летят и летят, пока не забираются слишком высоко, где их лапки сжимаются, крылья сводит судорогой, и они больше не могут ими двигать и просто падают замертво.

— Бля. Надеюсь, такого не существует. Это было бы грустно.

— Да. Это было бы очень грустно.

Церковь была как все церкви. Может, она чем-то и отличалась, но они не смогли бы увидеть разницу. Она была белой. А бывают красные. Вот все, что они думали, сворачивая к бело-зеленому забору храма, который по навигатору находился к ним ближе всего.

— Ты тоже пойдешь?

— В машине слишком жарко, — сказал Ян.

Внутри никого не было, пока из-за стены не вышла женщина в платке и с ведром. Она поставила его и захромала к церковной лавке. Зайдя за прилавок, она достала из-под него платок и, посмотрев на Киру, несколько раз ткнула пальцем по своей голове.

— Ой, черт, — сказала Кира. — Ой.

Она завязала косынку на черных кудрях, отчего походила теперь на Одри Хепберн, и заговорила шепотом:

— А священника где можно найти?

— Батюшку? — во весь голос спросила женщина.

— Да, батюшку, — прошептала Кира.

— В келье он.

— Это где?

— Пойдем отведу.

Ян помахал Кире, но она не оглянулась и не увидела, и Ян был этому рад. Он остался один. Подошел к алтарю. Задрал голову. С купола на него смотрел Иисус, и Ян не видел в нем ничего, кроме краски, хотя надеялся, что теперь что-то екнет. Нет, ничего. Ян побрел вдоль стен, рассматривая иконы. Одна привлекла его внимание.

Новая икона в деревянной рамке с колоннами. Она была выше Яна. Поседевшая, смуглая женщина держала руки у плоской груди, и от ключиц спускался позвоночник, который было видно спереди. Ее лицо застыло в морщинах от слез, но самих слез у нее больше не было. За ее спиной простиралась пустыня. Женщина глядела Яну в глаза, и от этого взгляда сжимались его внутренности.

Сверху запели молитву. Голос шел будто из самих стен. Красивый, почти ангельский. Ян искал глазами колонки и, не найдя, стал искать что-то другое, что-то, что раз и навсегда изменило бы то, как он смотрит и дышит. Само сердцебиение. Внутри никого не было. Совсем. Ян был единственным человеком. Глаза обожгло. Он зажмурился.

Голос становился громче и светлее. Ян сел на колени на плитчатый пол и задрал голову. Тогда, глянув через строительные леса, он обнаружил, что у церкви есть второй этаж. Мужчина в очках держал бумаги под ярко-желтой лампой и зачитывал с них молитву. Ян оцепенел в прохладе и пустоте.

Женщина довела Киру до входа в келью, постучала по деревянной двери и в ответ на «да-да?» сказала:

— Тут к вам девушка.

— Пусть заходит. — Женщина показала Кире на дверь, а сама пошла обратно.

— Добрый день, — сказал священник.

Он был молодым, наверное возраста Киры, и ударял своей недоступной, ненужной красотой. Кира подумала, что все дело в бороде. Она скрывала худобу и изъяны. И в рясе, которую Кира про себя называла униформой.

— Здрасте. Я Кира.

Она дала священнику обходной лист. Он посмотрел на него, потом на нее. У священника были карие глаза, которые по краям уходили в зеленый.

— Добрый день, Кира. Я отец Николай.

— Можно я вас не буду так называть?

— Можно, — сказал священник. — А как будете?

— Я буду избегать обращаться к вам по имени.

— Ну хорошо.

Они молча смотрели друг на друга.

— Вы тоже хотите поговорить со мной о ребеночке? — спросила Кира.

— Не совсем.

— Ах да. О Боге.

— Нет.

— А о чем тогда?

— О вашей маме.

— Ага?

— Как у вас с ней отношения?

— Нормально. Когда мы с ней не разговариваем, у нас все очень хорошо.

Священник понимающе кивал.

— Вы ее знаете или что?

— Я знаю таких, как ваша мама. Я вижу их. Я говорю с ними. Я слушаю их. И я говорю с такими, как вы.

— Как я? Это кто?

— Люди, которым приходится очень непросто по жизни. Которым кажется, что мир сломан.

— Так можно сказать про любого человека.

— Значит, так можно сказать про вас? — Он добродушно улыбался.

— Этот разговор — что-то обязательное? Я обязана с вами говорить?

— Формально да.

— И как вы относитесь к формальностям?

— В них есть свои плюсы, как и у всего. Благодаря этой формальности у меня есть возможность с вами пообщаться. Разве не здорово?

— Я к тому, что если это просто формальность, то мы ведь уже как бы и поговорили. Значит, я могу идти.

— Конечно, вы можете идти. Но я бы не сказал, что мы с вами поговорили. Вы правда думаете, что это и есть настоящий разговор? У вас такие разговоры с мамой? Конечно, вы не будете ладить, если так друг с другом общаетесь. Как глухой с немым.

— Значит, я могу идти? До свидания.

Кира пошла к двери. Она знала, что не может уйти без подписи

— Они не дадут вам сделать аборт, пока я или кто-нибудь еще из епархии не подпишет обходной лист.

Кира остановилась и обернулась. Она испытала облегчение оттого, что священник что-то сказал.

— Серьезно? Теперь вы будете меня шантажировать?

— Я просто хочу, чтобы мы поговорили. Потом я подпишу вашу бумажку. Вы не обязаны отказываться от аборта. Я не могу заставить вас изменить решение. Хочу — но не могу. Это ваше решение. Может быть, я просто сумею помочь вам в чем-то разобраться. Увидеть что-то, чего вы раньше не замечали.

— Это называется давление. Можете как угодно это обставлять, но вы просто пользуетесь уязвимостью женщин, которые попали в трудную ситуацию. Вам должно быть стыдно.

— Вы не первая феминистка, с которой я…

— Почему все считают меня феминисткой? Я просто человек. Женщина. Перестаньте кивать, как будто вы всё понимаете. Что вы хотели знать о моей маме?

— Вы ее любите?

— Что это за вопрос?

— Простой вопрос. Ответ «да» или «нет».

— Конечно, я люблю свою маму.

— А мама любит вас?

— Да, конечно. Не так, как я, но да. Мы любим друг друга по-разному.

— И в чем эта разница?

— Как яйцо и курица. Как река и озеро.

— Это как?

— Она меня родила, а я из нее родилась. В этом вся разница. Она мое начало, а я ее конец.

— Понимаю, — проговорил он вместо кивка.

— Я очень сомневаюсь.

Священник показал на стулья у стены, и Кира села вслед за ним.

— Когда вы были ребенком, вы чувствовали мамину любовь?

Кира вздохнула.

— И вот начался Фрейд и вся эта психоаналитическая фигня, — сказала она. — У меня было нормальное детство. Нормальные родители. Мы жили довольно бедно, но нормально. Худшее, что случилось, — это православная школа.

— Там бывает непросто, да. Мне было непросто. Ваши родители понимали, что вам не нравится в школе?

— Конечно. Я им миллион раз говорила.

— Но они все равно оставили вас там учиться?

— Другой не было. Потом мы переехали в город, и я пошла в обычную школу.

— Как они отреагировали, когда вы сказали, что вам не нравится в той школе?

— Нормально. Папа понял. То есть реально понял. Я видела это в его глазах.

— А мама?

— Мама говорила терпеть, потому что другого выбора нет. И что женщина вообще должна быть терпеливой. Терпеть все на свете.

— А какие у вас теперь отношения с папой?

— Никаких. Он умер. — Кира почувствовала, что сейчас заплачет. Она не хотела плакать. Нельзя плакать.

— Мне очень жаль.

— Ага.

— Кира, скажите, почему вы решили сделать аборт?

— Я не планировала этого ребенка.

— Разве такие вещи планируют? Знаете такое выражение: если хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах?

— Мне без разницы. Этот ребенок от человека, с которым я не хочу иметь ничего общего. И я теперь с другим человеком. Видите, почему я не хочу этого ребенка?

— Да, думаю, вижу.

— Отлично. Подпишите, и я пойду.

— Думаю, вы решились на аборт не по той причине, по которой вам кажется. Не потому, что зачали его с другим мужчиной.

— Да ну? А из-за чего? Ну еще из-за того, что я потеряла работу и на данный момент живу буквально в машине. Из-за того, что никогда не смогу позволить себе купить гребаный дом или квартиру. Из-за того, что в мире больше нет ничего постоянного.

Священник молчал, о чем-то размышляя. Киру бесило, что она видела в нем кого-то вроде Ганди.

— Возможно, — наконец сказал он. — Но мне кажется, это не главное. Как вы сами сказали, ребенок станет вашим концом. А вы станете началом. Как ваша мама. Вы боитесь стать ею. Боитесь стать такой же матерью для своего ребенка, какой для вас была ваша мама. Вы боитесь, что просто поможете миру остаться таким же разбитым, каким он был для вас.

— Супер. Дело закрыто. Теперь я могу идти, да?

— Пожалуйста. — Священник подписал обходной лист и вернул его Кире.

Кира пошла к выходу. Здание тряслось, как поезд на повороте.

— Кира, разрешите сказать только последнее. Вам необязательно убивать ребенка, чтобы не становиться своей мамой. Как по мне, вы так только скорее ею и станете. Вы можете просто быть другой. Собой.

Кира уже открыла дверь и обернулась к священнику. Он расплывался в ее глазах, но она видела свет на его лице, плечах и деревянном кресте на груди.

— Прочь из моей головы!

Они переночевали на парковке торгового центра. Готовить было лень. Ян взял еду из супермаркета, которую нужно только разогреть в микроволновке, но микроволновки не было, и они съели ее холодной. Две упаковки пюре с куриным шницелем. По ощущениям, они будто и не ели, но больше не были голодны.

— Записалась, — сказала Кира.

— На когда?

— На завтра.

— Фига быстро.

Кире ничего не казалось быстрым, но она понимала, что Ян прав и что действительно ей повезло сделать все гораздо быстрее, чем обычно происходит. Ее раздражало не то, что он сказал, а то, что это значило. Ей повезло. Везение и удача несли для Киры другой смысл.

— Да, — сказала она, — повезло.

— Боже храни «Госуслуги».

Ян уже выпил шот виски.

— Весело тебе?

— Я затрудняюсь ответить.

В металлический стакан плеснула жидкость, и Ян предложил Кире.

— Совсем чуть-чуть, — сказала она.

Он налил ей двойную порцию. Она сделала глоток и перелила остальное Яну.

— Ты как? — спросил он.

— Я спать.

Несколько машин стояло в метрах пятидесяти от них. Между ними на переносных стульях сидели подростки и курили кальян. Ян пил и наблюдал за ними, как будто дежурил в патруле, и те ребята были подозрительным шумом в кустах. По ободку алюминиевого стакана виски бегали мошки и совокуплялись. Он прогнал их ладонью, а потом убил одну за другой. Когда подростки уехали, он пошел на их место и встал спиной к фургону. Кира выглянула наружу в тот момент, когда он начал справлять нужду в лужу от газировки или что бы это ни было. Она подумала, что он слишком пьян, чтобы не сделать что-то такое.

Заведующая акушерским отделением посмотрела на подписи в обходном листе и, ничего не говоря, поставила свою.

— Как вы заставили попа подписать?

— Мы просто побеседовали.

— Все просто беседуют. Но они никому не подписывают.

— Не знаю. Мне подписал.

Заведующая смотрела на Киру как

— Так, — сказала Кира, — и что дальше?

— Вам позвонят, чтобы назначить дату процедуры.

— Когда?

— Когда будут готовы.

— Это когда?

— Я не могу сказать точно.

— А примерно?

— На следующей неделе. Может, позже.

— Звучит как «никогда».

Что-то щелкнуло в лице заведующей. Не мысль. Скорее целое мироощущение. Она вспомнила, что это с ней надо быть осторожной. Не наоборот.

— Женщина. — Заведующая смотрела на Киру не моргая. — Если я сказала, что вам позвонят, значит, вам позвонят. Идите. Мне работать надо.

Выйдя из кабинета, Кира повернула не туда, откуда пришла. Поначалу это не было очевидно, но вот пузатые женщины пропали, а на диванчиках сидели старухи и смотрели на нее так, словно ей здесь было не место. Как будто она сама этого не знала. Лучше скажите, куда идти. Нигде не было вывески «ВЫХОД». Или была? Разве не эти погасшие зеленые табло привели ее в этот кривой мир? Кира повернулась спросить у бабушек дорогу, но там уже сидел разбухший дед с посохом в руке, оказавшимся при близком рассмотрении стойкой с мочеприемником. Никто не сделает ей ничего хорошего. Никому нет до нее дела. Киру придавила квадратность коридоров. Не худшие коридоры, в которых можно потеряться. Стены сверкали новизной. Из пола не торчали эти советские кусочки мрамора, он был упругий и эластичный и казался идеальной дорожкой для долгих прогулок. Кира использовала его по назначению. Почечники. Сердечники. Кашляющие легочники. Она будто листала наглядное пособие по человеческим недугам. Кира проходила мимо бедных и изувеченных, и любовь принимала в ее груди причудливые формы этих исковерканных тел. Все на нее смотрели как на какую-нибудь колибри, и Кира почти перешла на бег. Ей хотелось исчезнуть. Невозможность что-либо сделать, чтобы глобально, фундаментально изменить саму природу вещей, была невыносимой, а исчезновение — сном, облаком, которое развеивается в лазурном небе. Коридор оборвался. Лестница сияла солнцем, и то же табло так же погасше указывало путь. Кира спустилась вниз.

В вестибюле к ней привязался худощавый, жилистый мужчина с острой бородой.

— Ай, красавыца. Татушки классные у тэбя. Все покажешь мнэ, да?

Все в нем было такое типичное, что он не казался реальным человеком, скорее только тенью, но его нос хрустнул, как настоящий, и Кира ощутила этот звук на костяшках кулака.

— Э? — выдал мужчина, глядя, как кровь капает на его ладонь.

Кира продолжила бить без разбору. Мужчина растерянно попятился, а потом то ли поскользнулся, то ли Кира и правда ударила его так сильно, что он упал. Он не смотрел на Киру. Его ладони обнимали невидимое лицо, и он сидел с открытым ртом, готовясь к поцелую. Уходя, Кира слышала, как мужчина плачет за ее спиной. Отчего-то ей казалось, что на ее теле и одежде его кровь. Кира провела ладонью, но это были слезы. Слезы. И пот.

— Что случилось? — спросил Ян.

Руки Киры побагровели кровью.

— Я кого-то убила.

— Кого? Что?

— Побила. Я имею в виду, побила.

— Заведующую?

— Нет. Какого-то мужика.

— Кто он? Что он сделал?

Кира подняла брови, и ее поблескивающие глаза посмотрели на небо, хотя сами не понимали, что они видят. Ян слышал Кирино дыхание.

— Ты даже не представляешь, насколько все это нерелевантно.

— Ты в порядке?

— Нет. Я не думаю, что я в порядке.

— Поехали отсюда.

— Я не думаю, что я в порядке.

— Море. Поехали на море.

Он аккуратно довел ее до пассажирского кресла — аккуратно по отношению к себе, а не к ней. Что-то в ее виде давало понять, что она может его ударить.

— На море чайки и песок, — говорила Кира. — Можно строить замки и купаться. Я люблю морские закаты. Правда, я не знаю, смогла бы я отличить морской закат от морского рассвета.

Ян завел машину, наклонился к Кире и покрутил ручку, чтобы открыть окошко. Кира тянула ремень безопасности, но он только щелкал и не опускался. Ее это, кажется, не раздражало. Она пыталась поймать ритм. Ян взял из ее ладони ремень, дотянул до замка и защелкнул. Кира просто опустила руки и уставилась наружу.

Бородатые мужики в черных футболках выпрыгнули из черной «приоры» и побежали к больнице. Ян проехал мимо их машины, включил поворотник и свернул на дорогу. Радио не играло. Телефон не был подключен. Ян с Кирой слушали ветер и городской шум.

3

Они разбили лагерь на диком пляже под Туапсе. Местные называли его Хрустальным в честь ручья, который стекал с горы. Берег был в гальке и скользких валунах. Между ними лежали крабы. Туристы надевали плавательные маски и барахтались на волнах, чтобы посмотреть на крабов под водой. Ян занял маску и тоже нырнул. Крабы под водой делали то же, что и на суше. Сидели между камней.

— Это то место? — спросила Кира.

— Да.

— Тот самый пляж?

— Ага.

— Сюда мы и ехали?

Ян кивнул. За несколько дней он обошел всю округу. Люди, которые останавливались ниже по берегу, жаловались, что скала загораживает им утреннее солнце и они не могут загорать в безопасное время, а вечером та же скала загораживает им закат. Те, кто останавливался выше, жаловались на нудистов и других туристов, которые справляли нужду по кустам. На каком-то уровне Ян отдавал себе отчет в том, что это странное место назначения.

— И почему мы сюда хотели?

— Море. Тут море.

— Море везде. Я имею в виду, море большое. Все его побережье — это море. Почему мы хотели именно сюда?

— Я просто нашел эту точку на карте. Сюда приезжают другие вэнлайферы. Может, потусим с кем-нибудь. А что, тебе тут не нравится?

— Да нет. Просто теперь, когда мы здесь, кажется глупым, что всю дорогу мы ехали именно сюда.

— Давай я поищу другую локацию.

— Не надо.

— Но тебе тут не нравится.

— Нет, дело не в этом.

— А в чем?

Кира помолчала, потом улыбнулась:

— Все хорошо. Мне здесь нравится.

— Точно?

— Ага. Пойдешь еще купаться?

Ян зашел вслед за Кирой в воду. Вдалеке был буек, до которого он обычно плавал. Он видел, как тот вырос сбоку и исчез. В дымке над водой терялись катера. Ян лег на спину. Что-то тяжелое было внутри него, и казалось странным, что он не тонет, а дышит розоватым воздухом. Гаснущей красотой. Он закрыл глаза, и через минуту все стало легким. Простым. Ничего в этой жизни не было сложным.

Соленое солнце щипало глаза. Ян и Кира взяли вяленого леща и баклажки разливного пива, сели на берег

Ее стертые костяшки покрылись коростой. Несколько дней Кира почти не могла двигать правой кистью, и Ян хотел отвезти ее в травмпункт, но Кира ни за что не поехала бы. Только если бы ей позвонили по поводу операции, но телефон молчал. Боль уже начала стихать, и кисть снова двигалась, значит, это не был перелом.

— Тебе тут нравится? — спросила Кира.

— Да вроде да. А тебе?

— Не знаю.

— Ну это, конечно, не то чтобы курорт.

— Ага.

— Но как будто дело не в самом месте.

— Да-да. В образе жизни.

— Что? Нет, я про то, что мы просто не можем расслабиться из-за всего.

— А.

— А ты про что?

— Не знаю. То есть так ты теперь хочешь жить? Типа, вот так? Вот здесь?

— Необязательно здесь. В том и кайф, что можно ехать, куда захочешь. Я думал, тебе хочется того же.

— Ну да. Просто теперь мы здесь, и я больше не знаю.

Ян глубоко вдохнул.

— Я думаю, — сказал он, — что дело просто в… ну сама понимаешь. Мы просто не можем расслабиться.

— Наверное.

— Может, позвонить в больницу?

— Я думала об этом, но это так не работает. Это они тебе звонят, а не ты им.

— А если они никогда не позвонят?

— Думаешь, они не позвонят?

Именно так Ян и думал, но, прежде чем сказать вслух, заметил последний узкий свет. Солнце заходило, и облака, которые были выше, уже наливались асфальтом, в то время как горизонт еще розовел в протяжной, безграничной легкости, и Ян ощутил в воздухе хрупкость как бы всего сразу.

— Да нет, — сказал он, — должны позвонить. Мы собрали все подписи.

Кира положила голову ему на плечо, и Ян чувствовал, как ей приходится напрягать мышцы, чтобы держать себя в этом положении, том самом, которое должно приносить покой. Что-то надорвалось внутри него. Он не знал, что именно. У него не было привычки анализировать. Когда что-то надрывалось в нем вот так, он воспринимал это как данность. Как еще одну яму на дороге, по которой ты ездишь каждый день. Ян был уверен, что люди делятся на два типа: те, кто залетает в эти ямы, и те, кто их объезжает. Он объезжал. Кира ушла в фургон, а он остался допивать пиво.

Когда оно кончилось, он достал виски. Если бы кто-то спросил его, что он делает, он бы, не задумываясь, ответил, что проводит лучшее время своей жизни. Но не было никого, кто бы мог его спросить. Только на соседнем пляже, на другой стороне ручья сидела какая-то компания с собакой. Они открыли багажник и включили «Любэ». Собака лаяла, а мужчины пели русскую и зарубежную попсу. Ян сидел и не любил их, это было не чувство, а занятие — активно кого-то не любить. Он провел за ним достаточно времени, чтобы увериться, что ни за что не уснет, пока они не заткнутся, и он был достаточно пьян, чтобы сказать им об этом. Даже успел прочистить горло, но просвистели ракеты, и небо вспыхнуло взрывами. Всего на несколько секунд. Потом все погрузилось в ночь. Стало тихо, и тишина не была такой, какая бывает в природе. В ней совсем не было звуков. Только звон, но он был состоянием тела, дрожью перепонок. Это не был звук. Не было звуков. Не было жизни. Казалось невозможным, чтобы что-то когда-то зазвучало снова в этом разорванном мире, но во всей этой черноте разразился мужицкий вопль.

— Мы сильнее всех! Мы сильнее всех! Во-о-о-о-о!

Ян не стал ничего говорить. Вопреки собственным ожиданиям, которые представлялись ему здравым смыслом, улегшись на кровать, он моментально заснул. Ему ничего не снилось. Была только темнота, и он чувствовал ее жар внутри своего тела.

— A!

Кровь толкалась в венах, как если бы кто-то пил ее залпом. Кира слышала глотки под кожей.

— Что? Что такое?

В окошко смотрел бородатый мужчина. Тонированное стекло зеленило его лицо, но даже не по цвету, а по форме можно было различить фингал под глазом. Кира не стала отвечать, потому что не знала, что, собственно, говорить. Ей казалось, если она покажет на него пальцем и Ян посмотрит, он ничего не увидит, и это было страшнее всего.

— О, — сказал Ян, — Эдя.

Ян открыл окошко. Его заспанное лицо было в похмельной припухлости, но изнутри взглядом и голосом пробивалось нечто схожее с тем, что заставляет цветы распускать лепестки на рассвете. Экзистенциальная жизнерадостность.

— Эдуардо, — проговорил Ян глубоким голосом и перешел на нормальный: — Ты че пугаешь?

— Так чтоб не расслаблялся. Время видел? Ты не в Питере, чтобы спать по-питерски. Ой. — Эдя заметил Киру: — Извините, думал, он тут один.

Чем больше Кира на него смотрела, тем меньше он походил на того мужчину в больнице. У них не было ничего общего. Эдя был седой.

Эдя путешествовал с Наталией, своей женой. Ян с Кирой простояли с полчаса возле фургона Эди и Наталии, пока те показывали, куда сунули баки для чистой и серой воды, как организовали себе теплый душ и где установили автономную печь. Между всеми было взаимное уважение, которое основывалось совершенно непонятно на чем.

— А с глазом-то у тебя что? — спросил Ян.

Наталия закачала головой.

— Друзья, — начал Эдя, — видели ли вы когда-нибудь лосиных вшей?

— Нет.

— Они как мухи, только плоские и передвигаются боком. — Эдя продемонстрировал движение, но больше походило на краба.

— Это похоже на краба, — сказал Ян.

— Они цепляются своими клешнями, и фиг их отцепишь.

— Неприятные, да. Отдирать приходится.

— И они еще и бегают боком, — сказал Эдя и снова продемонстрировал крабий бег.

— И пытаются отложить в тебе яйца.

— Отложить яйца?

— Да, они для того и цепляются — чтобы отложить яйца.

— Так, — сказал Ян, — а глаз тут при чем?

— Я рассказываю. Мы вот только с Калевалы. По пути встали на ночевку. Вышли по лесу погулять, и вот я чувствую, что-то приземлилось. Наташа как увидела, бах — врезала мне.

— Да я снять пыталась, а ты прыгать начал.

Эдя с Наталией задержались на пляже на полнедели. Приезжали и другие автопутешественники, и все называли себя вэнлайферами в честь образа жизни, который вели в разной степени, как они сами говорили, трушности. Кто-то жил в машине всегда, кто-то только выезжал на выходные и в отпуск. Это были экс-работники ушедших западных брендов, разного рода айтишники, редкие люди, прямо или косвенно связанные с оборонкой, и такие, как Ян с Кирой. Те, которых сложно к чему-то отнести в обычной жизни, те, кто

Наталия сутками работала под маркизой на ноутбуке. По всей видимости, они жили жизнь мечты Эди на ее зарплату в IT-компании. Она была не против. Она сказала, что, если бы не менялся пейзаж и ей все равно приходилось бы сутками пялиться в монитор, она бы совершенно не понимала, зачем ей это делать.

Дни проходили у костра, на котором Ян с Эдей жарили еду в чугунной сковороде.

— Что это за рыба? — спросила Кира.

— Красная, — сказал Эдя. — Никогда не угадаешь какая.

— Выглядит как стейки форели.

— Похоже, да? Я сам когда в первый раз брал, был уверен, что это стейки форели.

— Это не форель?

— Нет.

— А что тогда?

— Селедка. Они просто покрасили ее в красный и назвали красной рыбкой. На вкус ок. Цена красная, а значит, прекрасная. Пока не знаешь, что это не форель, вообще заебись.

На следующий день Эдя с Наталией уехали, и Ян с Кирой снова остались одни. Они пристрастились ходить одетыми на нудистский пляж. Им обоим хотелось увидеть красивую обнаженную женщину. Ни за чем другим, кроме как посмотреть на нее.

— Что-то случилось? — спросила Кира.

— Что?

— Нет, я спрашиваю.

— Не знаю, а что случилось?

— Я не знаю. Я тебя спрашиваю.

— Откуда мне знать, что у тебя случилось?

— Блин, я ни фига не понимаю. Так случилось что-то или что?

— У кого?

— У меня. Блять. Забей.

Ян развел руками.

— Ладно, — сказал он.

Они проводили на пляже по полдня. Нудисты были либо старыми, либо мужчинами, и чаще старыми мужчинами. У них отвисало все, что только может отвиснуть. Женщина так и не материализовывалась, но Кира продолжала верить, что будет иначе. Они ее ждали. Столько мыслей, столько времени, столько надежд. Как могло быть так, что все это напрасно?

— Ты ведь меня не бросишь?

— Что?

— Я боюсь, ты поймешь, что я тебе не нужна. Найдешь кого-то попроще.

— Нет.

— Почему?

— Я даже не думаю в эту сторону.

Голый старик поднялся с разложенного на камнях полотенца и теперь стоял с распростертыми руками, как будто солнце могло его обнять и унести с собой. Что-то в том, как Ян на него смотрел, заставило Киру подумать, что Ян понимает его так, как она никогда не сможет.

— Мне кажется, та женщина, которую мы ждем, — сказал Ян, — это ты.

Кира покачала головой, но улыбнулась.

Ее завораживало наблюдать за мелкими занятиями, которые находил себе Ян. Он мог час искать палку, потом два часа строгать ее ножом, чтобы получилось копье, бродить с ним несколько дней и в итоге сломать пополам и бросить в костер. Это было причудливо. Забавно. Как смотреть за жизнью домашнего животного. В движениях Яна ощущалась нехватка высшего смысла.

Кира знала этот типаж. Таких людей. Таких, которые не верят, что с чем угодно можно что-то поделать, но все равно постоянно что-то делают просто потому, что им нужно что-то делать.

Глядя на него, Кира не сомневалась, что если не спрашивать себя «зачем?», то вопрос не будет повторяться в голове. Что все происходит в ее голове. Киру тянуло к Яну, потому что с ним она верила, будто может управлять своей жизнью вот так просто, не думая ни о чем. И она старалась ни о чем не думать. Это не она инициировала все эти мысли. Черные силуэты бородатых мужчин сами появлялись в кустах, на берегу, за окошком и даже в фургоне прямо напротив нее. Кира зажмуривалась, и они пропадали. Она не знала, что хуже — то, что они появляются, или то, что они пропадают только оттого, что она моргнула.

Кира стала реже разговаривать. Она будто не была уверена, стоят ли слова того, чтобы открывать ради них рот. Что-то еще было в ее голосе и взгляде. Какое-то недоверие к языку — не конкретно русскому, а самой этой функции, системе смыслов. Может, ничего из этого не относилось к Кире. Может, все это было про него. Ян не мог в этом разобраться. Молчание Киры звучало его голосом.

Все вокруг казалось странным и чуждым. Ян не ощущал принадлежности. Как будто все это происходило наяву, но он только очнулся от снов и как бы застрял между одним и другим. Он уже не помнил, что ему снилось, но явь еще не уложилась в смыслы. Просто дул мокрый ветер, кричали незнакомые птицы. Ему было тревожно, и он сам не понимал от чего.

Его мышцы находились в слабом, но постоянном напряжении. Это не было очевидно, но, поднявшись в фургоне обратно на трассу, Ян ощутил, как все в нем расслабляется — и грудь, и то, что под ней.

У них заканчивались продукты. Кира осталась в лагере. Впервые за долгое время Ян оказался один, и в этом было нечто духовно освобождающее.

Виляя по рядам парковки в поисках свободного места, он чувствовал взгляды прохожих. Жадное присасывание глаз к стенкам фургона. Супермаркет, без всяких сомнений, находился под крышей, и не было необходимости надевать солнцезащитные очки, но Ян все равно нацепил авиаторы и вышел на улицу в своих коротких джинсовых шортах. Что-то невидимое пощипывало волосы на руках, как будто он стоял под высоковольтными проводами. Во рту был алюминиевый привкус. Ян наслаждался этим состоянием, этой аурой крутости, между полок с продуктами, на кассе и по дороге к машине.

На обратном пути он заглядывался на здания. После того, как долго видишь только воду, камни и песок, все эти постройки кажутся причудливыми и невероятными. На одной было написано «ЧАСТНАЯ КЛИНИКА». «Частная клиника, — повторял про себя Ян. — Частная клиника». Он вдруг воодушевился и вместо того, чтобы проехать на перекрестке прямо, развернулся и заехал еще в несколько мест.

— Это что такое? — спросила Кира, когда он приехал.

У него в руках был вянущий букет цветов.

— Я их увидел и захотел привезти тебе.

— Чудесно. Спасибо. — Кира положила букет на раскладной стол.

— Их бы в воду поставить.

— У тебя, что ли, есть ваза?

— В багажнике есть ведро.

Кира зажмурилась, помяла переносицу, потом достала ведро, залила в него воду и поставила букет.

— Не звонили еще? — спросил Ян.

— Я бы сказала.

— Слушай, а что насчет частной клиники?

— Частной?

— Ага.

— Не знаю. Врач что-то говорила про то, что там тоже не получится.

— Да она просто пыталась тебя запугать.

В частной клинике

Просто платишь деньги, и все. Никаких вопросов.

— Наверное.

— Ну так что?

— Что?

— Позвонишь?

— Кому?

— В частную клинику.

Кира закрыла глаза и несколько раз глубоко выдохнула, прежде чем ответить.

— Можно не сейчас? Пожалуйста. Вообще нет сил.

— Да, конечно. Хорошо. Правда, у нас много времени нет.

— Ян.

— Я просто не знаю, вдруг там очередь на запись.

— Очередь на запись?

— Да.

— Я сейчас, в данный момент, конкретно в эту секунду, не готова ничего делать. Если ты так хочешь, можешь позвонить сам.

Он ходил взад-вперед с телефоном у уха, то и дело оборачиваясь к берегу моря. Кира сидела по-турецки и кидала камни, но не боком, а вверх, и те просто плюхались в воду и тонули.

— Мужской голос? Это потому, что я мужчина. Ну, я звоню по поводу женщины. Нет, не жена. А если бы была жена? Ну, мы в браке. Гражданском. Слушайте, погодите. Я просто звоню спросить: делаете вы эту процедуру или нет? А у кого осталась лицензия? Да понимаю я, понимаю. Я просто уже пару часов всем названиваю. У вас когда-нибудь затекала рука оттого, что вы держите телефон? Теперь представьте, что у вас затекла не одна рука, а две. Обе. Все руки. Ну тогда можете меня понять. И вам, и вам.

Ян зашел на сайт следующей частной клиники и, закурив, нажал на телефонный номер. У них тоже закончился срок действия лицензии.

— Короче, — сказал Ян, подсев к Кире, — все проблемы из-за региона. Если бы мы были в другом регионе, никаких проблем изначально бы не возникло.

— В какой регион надо поехать, чтобы не было проблем?

— Домой. В Марий Эл. Дома такие вещи делать проще.

Кира повернулась к Яну и замерла.

— Нет.

— Почему?

— Там Тамара. Моя мама.

— И что?

— Она все узнает.

— Ничего она не узнает. Как она узнает?

— У нее все эти связи. Я когда поищу что-нибудь в соцсетях, какую-нибудь петицию или репост какой-нибудь новости, ей звонят из МВД.

— Серьезно?

— У нее там друзья. И в больнице есть друзья. Повсюду друзья.

— И что такого, если она узнает?

— Нет, — все, что сказала Кира.

Море плескалось о камни. Первые секунды они обжигали, но потом охлаждались до температуры тела.

— Они реально ей звонят?

— Звонят или пишут. Я не знаю.

— И что говорят?

— Говорят, чтобы дочка была осторожнее. Чтобы не портила себе карму.

— Карму? Они прям говорят «карму»?

— Это то, что она мне передает.

Ян кинул камень, и он громко булькнул, прежде чем пропасть.

— Я иногда забываю, где мы живем.

— Это самое приятное, да? — ответила Кира. — Когда забываешь. Как все по-другому, когда ты просто не помнишь. Все сразу кажется возможным.

— У твоей мамы…

— Тамары.

— У твоей Тамары есть друзья в частных клиниках?

Кира помолчала с полминуты.

— Не знаю. Возможно, нет. Она не любит ничего частного.

— Ну вот и все.

— Что?

— Проблема решена.

— Как?

— У меня в частной клинике друг есть. Леша. Ну не прям друг. Одноклассник.

Кира начала кивать и, по всей видимости, не собиралась заканчивать.

— И еще кое-что, — сказал Ян.

— Ага?

— Давай поженимся.

— Чего?

Ян достал из кармана фиолетовый пакетик и вынул из него тонкое золотое кольцо. На пакетике еще был биркодержатель, Ян оторвал ценник, но пластмассовая нить не порвалась, и он просто убрал пакетик обратно в шорты.

— Ты серьезно?

— Ну да.

— Почему?

— Вроде очевидно.

— Я не понимаю, — сказала Кира и осмотрела его. — Ай ладно. Как хочешь.

— Да?

— Да.

Слова потеряли смысл. Это не то чтобы напрягало Киру. Ей было забавно. Все бла-бла-бла и бла-бла-бла. Что бы она ни сказала, все продолжится, как какой-нибудь мультик, где трактор задает зрителям вопрос и делает вид, что они ответили правильно. Только этого ей и хотелось. Она боялась, что сон кончится.

До Йошкар-Олы не шла прямая дорога. Это были куски разных трасс к Краснодару. Волгограду, Самаре, другим населенным пунктам, названий которых не знает никто, кроме тех, кто там живет. Путь не укладывался в голове Киры как что-то целостное. То пустошь и ямы, то оазисы цивилизации и будущего. Может, и не будущего, а чего-то параллельного. Новый асфальт, красные огонечки на отбойниках, светофоры с отсчетом времени — прямо в маленьких деревеньках с покосившимися домами и сырыми бревнами. Там же им иногда попадались подростки: они шли в модной одежде по огороженным тротуарам, толкались и показывали друг другу что-то в телефонах. Это ощущалось почти как мираж, и Кира гадала, видит ли Ян то же самое.

— Какой у тебя вообще план? — спросила Кира.

— В смысле?

— Ну мы же, наверное, не можем ездить так вечно? Нужна работа хотя бы.

— Ну да.

— Так какой план?

— По этому поводу я вообще не переживаю. Это тот аспект жизни, с которым мне везет.

— Работа?

— Ага. Всегда что-нибудь подворачивается.

— Типа, свадьбы?

— Да, свадьбы. Хотя я не хочу больше фоткать свадьбы.

— Почему?

— Меня это достало.

— А что достало?

Ян постучал пальцем по крышке кофейного стакана.

— Открыточность.

Он выглядел так, будто сказал все, что ему было сказать. Будто нашел то самое слово.

— Что это значит? — спросила Кира, когда Ян не продолжил.

— Открыточность?

— Да. Открыточность.

— То и значит. Тебе надо взять эту сырую реальность, выловить в ней моменты, редкие, очень редкие, когда всё так, как все хотят, чтобы было. Парень и девушка бегут по газону на фоне голубого неба. Обнимаются. Целуются. Как на открытке. Смотрите: любовь, счастье, молодость.

— Разве это так плохо? Ты ведь не… Я имею в виду, ты же их фотографируешь. То есть это реально происходит. Не то чтобы ты что-то придумывал. Ты просто ставишь акцент на каких-то моментах, фиксируешь их. Момент исчезает, а ты его сохраняешь. Это как искусство.

— В этом нет ничего от искусства. Часто ты видишь, чтобы по полю бежали парень в деловом костюме и девушка в огромном белом платье? Это просто шаблоны. Как сходить на фотосессию в фотоателье. Напялить какой-нибудь сарафан с кокошниками. Просто маскарад. В этом нет ничего реального. Нет их, настоящих отношений. Они могут даже любить друг друга, но у них не будет фотографий, где он готовит завтрак, пока она залипает в телефон. Где она складывает его грязные носки в корзину для белья. Каких-то реальных вещей. Никто такого не хочет. Реальной любви. Все хотят открытку. Чтоб как у людей. И это моя работа.

Свет фар будто освежевал леса, постройки, асфальт — все было белым, как будто

— А что бы ты хотел делать? — спросила она.

— То, чего я хочу, не приносит денег.

— А чего ты хочешь? Представь, что за это платят кучу денег.

— Я не знаю. Мне сложно думать об этом так. Будто все возможно. Это наивно.

— Ну а ты представь. Ты можешь заниматься чем угодно, и за это будут платить столько же, сколько за свадебку. Или больше. Чем бы ты занялся?

Ян помолчал. Его лицо загоралось в свете фар встречных машин и гасло, когда они проезжали.

— Ну, я бы хотел вот так ездить. Фоткать то, что вижу. Открывать новое.

— Ага. Хорошо. Пока немного абстрактно, но уже что-то.

— Это в любом случае неважно. В этом нет денег.

Они заехали в очередной пустой населенный пункт. Магазины были закрыты. Местная заправка светилась, и под всеми ее лампами бросалось в глаза отсутствие и машин, и людей, и всего остального, для чего есть люди и для чего им нужны машины.

— Слушай, — сказала Кира, когда они вернулись в темноту, — ну а правда. Что мы будем делать дальше?

— Приедем в Йошкар-Олу, я встречусь с Лешей. Это тот одноклассник, который работает в частной клинике. Его, правда, сложно выловить. Может, устрою мальчишник, тогда он придет.

— Мальчишник?

— Иначе придумает отмазку, почему не может встретиться. А по телефону я такие вещи обсуждать не хочу. Но на мальчишник он прийти должен.

Кира достала из салона пятилитровку воды и сделала несколько глотков. Ее не то чтобы перестало тошнить, но она отодвинула момент, когда вырвет. Как будто переставила будильник.

— Я, наверное, спрашивала более глобально. Что мы будем делать дальше-дальше?

— А чего ты хочешь?

— Не знаю. Я просто хочу будущего. Какого-нибудь будущего.

Ян потыкал маршрут на телефоне, забравшись пальцем на несколько сотен километров вперед. Кире сначала показалось, что в этом должен был быть какой-то водительский смысл, но, поразмыслив, она его не нашла. Ян просто занял себя этим секунд на пятнадцать без всякой на то причины. Потом он допил кофе и прочистил горло.

— Когда мне исполнилось лет двадцать, — сказал он, — я сидел на детской площадке во дворе съемной квартиры, пил медовуху и думал о том же самом — о будущем. Я всю жизнь только это и делал — думал о будущем. Но только в тот вечер я осознал, что раньше думал о будущем неправильно.

— Это как?

— Не знаю. Будущее, которое я до этого для себя представлял, не стало реальностью. Не стало настоящим. Значит, я делал что-то не так.

— А что ты представлял?

— Не помню. Но это явно была не съемная хрущевка в Йошкар-Оле, иначе вся эта цепочка мыслей не образовалась бы в тот вечер в моей голове.

— Ага, ладно.

— Ну и вот я решил подумать о будущем по-другому. До меня тогда дошло, что через десять лет мне будет тридцать. Ужас. Я понял, что, если срочно что-то не сделаю, зря потрачу жизнь.

— В тридцать все только начинается.

— Тогда я этого не знал.

— Точно, тебе же было всего двадцать.

— Да. И вот я сидел и думал, чего, собственно, хочу к тридцати.

— Так.

— Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей, что по тем временам было то же самое, что счастье.

— Значит, ты хотел к тридцати стать счастливым?

— Нет. Я хотел жену и зарплату сто тысяч рублей. Я не говорил себе, что хочу счастья. Ты никогда не произносишь такие вещи вслух даже внутри собственной головы.

— Я произношу.

— А я нет. В общем, я сказал все это себе тогда и подумал, как бы это реализовать. Как начать зарабатывать сто косарей в месяц. Уехал из Йошки сначала в Самару, потом в Сибирь и в итоге в Питер. Сотку я начал зарабатывать уже два года спустя, жена появилась через три. И вот мне было двадцать три года, и все мои планы на будущее до тридцати уже сбылись.

— Наверное, ты был очень счастлив?

— Ну, я добился всего, чего хотел.

— Я не это спросила.

— Но я вроде как ответил, да?

Музыка не играла уже с час, но только теперь это, кажется, напрягло Яна, и он стал шуршать радиочастоты, пока не остановился на какой-то станции с рекламой.

— Можно стать дальнобойщиком.

— Что?

— Ну ты вот хочешь ездить много, фоткать. Можно стать дальнобойщиком.

— Ага.

— Почему нет.

— Нет. Это так. Просто желания.

— Мечты.

— Ага.

— Разве не здорово мечтать?

— Только если мечты сбываются. А так — пустое. Мечтаешь, ничего не сбывается, и тебе больно.

— Тебе больно?

— Нет. Я не мечтаю.

На дороге не было встречных машин. Никто не слепил Яна в задние зеркала, потому что сзади тоже никого не было. Пустошь. Свет фар перебивал свечение звезд.

По салону летал комар. Обычный маленький комар. От него звенело в правом ухе. Он никогда не подлетал слева, хотя там было открыто окошко. Было бы понятно, если бы комар хотел остаться в машине, но все, что он делал, — бился в правое окошко, потом направлялся к Яну и возвращался к месту, из которого выбраться наружу не мог. Ян отстегнул ремень безопасности, наклонился к дверце с пассажирской стороны и опустил для комара стекло. Тот сел под зеркало заднего вида и больше не двигался.

Ян вглядывался в горизонт, которого не было видно. Потом загорелся город. Переливался, дрожал. Дорога сворачивала, и вот свет уже был сбоку, вот уже позади, вот уже ничего. Только дальний свет фар.

— Ты чего довольный?

Ян поворачивался к обочине и выглядывал зеленые курганы.

— Ха, — сказал он.

— Чего такое?

— Это то место? — говорил он сам с собой. — Здесь или дальше? Наверное, здесь.

— Что здесь? Что дальше?

Только теперь он как будто вспомнил, что Кира сидит с ним в одной машине.

— Как-то раз я шел всю эту дорогу пешком.

— Вот прям всю дорогу?

— Ну, километров двадцать точно.

Его лицо стало серьезным, как будто он говорил о деньгах. Кира ждала пояснения, но Ян ушел в себя.

— И зачем?

Ян закурил в окошко. Он долго держал дым во рту, а потом медленно выпустил его наружу.

— Я пытался добраться домой.

Кира хотела спросить что-то еще, но Ян уставился в даль ровного, бесконечного поля, как если бы что-то увидел, и она тоже туда посмотрела, но там только

— Красиво, да? — сказал он.

— Ну… ну да.

— Вот это гора. Какая огромная гора — Казбеги.

— Что?

Ян тряхнул головой.

— Мне, наверное, надо поспать.

— Хорошо.

— Да.

— Стоп. Ты что, только что видел гору?

Ян кивал.

— Это я тебе еще не рассказывал про сосиски.

— Что?

— Ты спала. Они залетали в салон через лобовое стекло. Прям с дороги. Знаешь, они лежали на ней этой сосисочной полоской и вдруг полетели внутрь. Я сначала пытался их ловить, но потом до меня дошло, что дверцы-то закрыты — сосиски никуда из машины не вывалятся.

— Господи, — сказал Кира. — Давай сворачивай.

Они остановились в поле возле Волги. Ян прилег на кровать, что-то еще побормотал и уснул. Кира прогулялась вдоль берега и посидела, наблюдая, как плещутся мелкие речные волны. Казалось, что это окуни прыгают. Она провела несколько часов, просто осмысляя свое новое местоположение на карте. Жмурилась. Чувствовала этот рыбный запах реки. Ветер на теле, потоки которого будто зеркалили Волгу, и Кира ощущала себя внутри нее. Она открыла глаза и, глядя на высокие холмы на другой стороне, удивилась, что вчера здесь было море.

Воздух уже покраснел, когда Ян очнулся и подсел к Кире за раскладной столик возле фургона. Она достала ему сосиски, хлеб и майонез, и еда постепенно вернула Яна к жизни.

Телефон Киры зажегся и начал вибрировать по столу.

— Блин, мне надо ответить, — сказала Кира. — Я игнорю его уже пару дней.

— Ответь.

Кира взяла телефон. Она не стала уходить. Сидела там же и разговаривала каким-то другим голосом. Как будто ее обычный голос зажало между двумя людьми. Яна раздражало даже не это, а то, что Кира так давала понять, что он, Ян, здесь и все слышит. Лучше бы просто отошла и говорила спокойно.

— Ага. Да нормально. Нет, ничего-ничего. Ага…

Кира замолчала, и Ян слышал трескучий бубнеж из динамика. Он не мог разобрать слов, был только звук, и он походил на железнодорожный состав, плетущийся по населенному пункту. Кира встала и заговорила как обычно.

— Что это значит? Саша, что это значит? Ты серьезно? Блять.

— Что такое? — спросил Ян, но, как оказалось, про себя.

— Заебись блин. Пиздец. Класс. Ма-ла-дец… Моя вина? Ты совсем, что ли?.. Ну а чья еще? Ох, бедняжка. Тю-тю-тю. Так, все. Я вешаю трубку, иначе наговорю сейчас. Пока. Иди в жопу.

Кира стояла с телефоном в руке и едва заметно качала головой.

— Че случилось? — спросил Ян. — Все ок?

— Он разорился.

— Саша?

— Нет, блять, Паша.

— Окей. Вообще с нихуя.

— Прости. Саша, да. Его бизнес — все.

— Ремонт телефонов?

— Да.

— Бывает, че.

Кира обернулась, и какое-то осознание треснуло в ее глазах.

— Тебя-то почему это так расстраивает?

— Блять. — Кира села прямо там, где стояла. — Блять, блять, блять. Сука. Вот сука.

— Хэй? Кошка?

Кира прижала ладони к лицу, помассировала глаза, полминуты спустя вздохнула и посмотрела на Яна.

— В общем, — сказала она, — я не говорила тебе, потому что не думала, что это важно. То есть что это нас затронет. У нас была договоренность. Все было в силе. Но теперь он разорился. То есть, типа, прям совсем. Он продал машину и все такое. И, типа, все.

— Мне нужен контекст.

— Это Тамара придумала. Не то чтобы прям придумала. Но это она посоветовала. Да, это я пошла к ней советоваться, когда Саша это предложил. Скорее, попросил. Он попросил, и я пошла к ней, и это я решила сделать, как она сказала. Короче, это я виновата. Я. Да, я знаю, что виновата я.

— В чем? О чем ты говоришь?

— Кредит.

Кира молчала. Все так же сидела на земле и иногда поглядывала на Яна. Она закрыла нос и рот в конверте из ладоней.

— Сколько? — спросил Ян.

— Пятьдесят.

— Всего?

— В месяц.

— Зачем ты мне об этом говоришь?

Кира разводила руками, как механическая игрушка.

— Ты хочешь, чтобы я теперь за это платил?

— Что?

— У меня нет столько денег.

— Я и не прошу тебя ни за что платить. Я просто, блин, делюсь. Я только что об этом узнала и решила поделиться с тобой, потому что с кем еще?

— Я могу помочь в этом месяце, но потом нет.

— Я не прошу тебя ни с чем помогать.

— Не потому что мне жалко. Я просто не миллионер.

— Я знаю, и ты не должен ни за что платить.

— Так что да, в этом месяце у тебя все ок, но насчет следующего придется что-то придумать.

Кира достала сигарету из пачки Яна и закурила.

— Не нужны мне деньги, — сказала она. — Я устроюсь на работу.

Ян оставил Киру возле квартиры, которую ей раньше снимала компания. Срок аренды заканчивался через неделю, и там до сих пор лежали Кирины вещи. Сам Ян поехал на автомойку и в сервис. Фургон издавал какой-то кликающий звук, и это нужно было исправить.

Кира сходила в больницу и взяла справку о беременности, которая была нужна для заключения брака. Без нее пришлось бы ждать месяц, а они с Яном понятия не имели, что будет через неделю.

Узнав про кредит, он почему-то только больше захотел жениться. Его ход мысли был Кире абсолютно непонятен, но и ее собственная логика больше не казалась логичной, так что Кира подумала, что, может быть, он как раз думает здраво и все остальные разумны, одна только она ничего не понимает. Бродя между полок с продуктами, Кира решила, что ей не стоит лишний раз высказывать свое мнение, чтобы не выдать какую-нибудь ерунду. У нее в корзине лежал соевый йогурт и бутылка джина.

Народу в гипермаркете было много, и большинство толпились возле мясного отдела за ведерками свинины, курятины и говядины для шашлыков. Киру тошнило от одного только вида сырого мяса. Она забыла, собиралась ли взять что-то еще, и пошла прямиком на кассу.

— Всё? — спросила кассирша.

Кира кивнула, и кассирша назвала сумму.

— Сколько?

Кассирша повторила.

— Капец. Я даже ничего не взяла.

— Вот так.

— Капец.

— Могу убрать что-нибудь.

— Да, — сказала Кира, и кассирша взяла бутылку. — Нет, наоборот. И не надо вот только глаза закатывать!

Кира заплатила и пошла с бутылкой в руках на выход. Она только теперь заметила, как оглушительно громко в этом магазине. Что-то гулкое и плоское ударило ее по лбу.

— Да блять!

Она сделала несколько шагов назад, потом вперед — и снова. Автоматические двери отказывались воспринимать ее как живое существо.

Кире нужно было почувствовать запах земли. Да, ей

Из компании увольняли только по одной причине: за то, что люди не подходили по духу. Она, как HR, отвечала за этот самый дух. Ее задачей было набирать самоотверженных трудоголиков, готовых пожертвовать жизнью ради общего дела. Другими словами, Козерогов. Это она и делала и потому в анкетах кандидатов в первую очередь проверяла дату рождения.

Не то чтобы она всерьез во все это верила. Просто после многих лет работы в разных IT-компаниях Кира заметила, что, несмотря на презентации, питчинги, метрики, никто на самом деле не понимает, что и зачем они там делают. Набирая кандидатов по знаку зодиака, Кира, по крайней мере, придавала своей работе системный подход. Сама же она была Раком. Кира не удивилась, когда директор уволил ее по СМС.

Джин работал неплохо. Теперь она вспомнила, что хотела взять в магазине тоник. Точно, это должен был быть джин-тоник. Земля покачивалась, и небо давило как потолок на верхней полке плацкарта. Неразбавленный джин помогал слишком быстро. Бутылка была еще на три четверти полной, когда Кира сунула ее в сумку и пошла обратно.

Ничего, ничего. Все было ничего. Она должна была взять перерыв. Поискать себя в чем-то другом, что дало бы ей удовлетворение. У нее должен был быть муж, который бы ее обеспечивал. С него свадьба в ее любимом городе. С нее ребенок, которого он так хотел. У нее был план. Теперь его не было, но Кира видела очертания иного плана. Все, что с ней случилось, было частью этого другого, общего плана. Вселенная давала ей опыт. Все это было частью пути, который вел ее — но куда?

— Я открыта для удачи и изобилия, — говорила Кира, идя по асфальтированному тротуару на остановку. — Я открыта для удачи и изобилия. Я открыта…

Маршрутка подъехала ровно тогда, когда Кира зашла под синий козырек остановки. Она положила монеты в ладонь водителя и села на место возле открытой форточки. Этот летний воздух. Сладкая пыль на губах. Нет ничего лучше. Она глубоко вдохнула и выдохнула. Вдохнула и выдохнула. Защелкал поворотник. Маршрутка тронулась.

Кира увидела, как сзади на красный свет проскочила легковушка и теперь визжала гудком. Они продолжали катиться вперед. И вот — металлический поцелуй. Полетели осколки. Киру отбросило к двери. Когда она встала, окровавленная голова и руки водителя пытались что-то сказать худому парню снаружи, тоже помятому в кровь. Кажется, звучал чей-то голос, и Кира прислушалась.

— Ну ты че? Совсем, что ли? Ай! Ну ты че? — все, что он говорил, и это был голос водителя.

— Да что, блять, со всеми вами не так? — заорала Кира, но никто ее как будто не слышал.

Она нашла под сиденьем свою сумку. Дверь не пострадала во время аварии и автоматически отъехала в сторону, когда Кира потянула за ручку. Парень стоял сбоку от наполовину сплющенной легковушки, и, хоть и смотрел на нее, по глазам можно было понять, что спроси его, и он не ответит, что видит, не разберет слов и никогда не вспомнит эти несколько минут.

— Придурок! — крикнула Кира. — Я опаздываю! Я теперь опаздываю!

На горячем асфальте переливались осколки фар. Что-то тянуло водителя маршрутки к ним, и он подходил с разных сторон, останавливался и нагибался посмотреть. Казалось, что он боится на них наступить. Как будто они еще не разбились вдребезги. Кира прошла мимо него, и под подошвами хрустнул пластик.

Останавливались машины, и из открывающихся окошек выглядывали зеваки. Больше поглазеть, но заодно и спрашивали, чем помочь.

— Подбросите меня до города? Я опаздываю.

— В больницу, может? — спросил плотненький растерянный мужичок.

— Нет, там я уже была. Теперь надо в другое место. У меня, вообще-то, очень много дел.

Он ничего не сказал, и Кира приняла это за «да». Она села спереди. Он потянул было ремень безопасности на своем плюшевом теле, как бы намекая, чтобы она пристегнулась, но отпустил тут же, стоило Кире повернуться и упереться взглядом в его круглые голые щеки.

— Куда?

Как будто это и так не было очевидно. Кира вздохнула. Она старалась не раздражаться.

— Прямо!

Водитель ехал медленно первые пару минут, а потом попал в дрянную вереницу желтых светофоров — теперь до самого конца придется либо стоять на всех красных, либо проскакивать на желтый. Он выбрал второе.

Кира достала из сумки джин и глотнула. Предложила мужичку, но он опустил уголки губ и покачал головой. Она зачем-то сделала так же. Он заметил. И она заметила, что он заметил, и они оба думали, что именно по этой причине в машине наступила тишина.

Следующий перекресток — снова желтый. Они свернули на другую улицу, проехали по кольцу. Спереди светофор горел зеленым, но, когда они приблизились, он переключился на желтый.

— Невероятно, — сказала она.

— Я это называю желтой полосой жизни.

Кира расхохоталась, мужичок подключился, потом замолчал, а она все продолжала.

— Точно не хотите в больницу?

— Мы уже давно это проехали.

Водитель включил радио. Объявляли гороскоп: «Раки. Сегодня от вас потребуется гибкость и устойчивость одновременно. С первым у вас и так все в порядке, но вот со вторым придется потрудиться. Почему? Вы по-прежнему находитесь под прицелом звезд. На вас обращено много внимания, а потому на вас лежит много ответственности. Устойчивость поможет вам не свернуть на полпути к принятию важных для вас решений. Минимум до двадцатого числа у вас не получится спрятаться в своей раковине и отмахнуться от внешнего мира. Все будут от вас чего-то хотеть, и срочно. Потерпите. В итоге все это пойдет вам на пользу».

— Класс, — сказала Кира. — Вы кто по знаку зодиака? Стойте, дайте угадаю. Телец, да?

— Ага.

— Пропустили, значит.

— Ничего. — Водитель смущенно улыбался. — Я не верю во всю эту штуку.

Кира улыбнулась в окно той улыбкой, которая предназначена не для других, а для себя.

— Как и полагается любому уважающему себя Тельцу.

Офис находился в самом центре города. Внутри все было новое, свежее. Минималистичное. Хорошая недорогая столовка. Спортзал с бесплатной йогой в обеденный перерыв. Терраса на крыше с костровыми местами. Кондиционеры. Какая-то совершенно другая жизнь.

Кира помахала охранникам на входе.

— За документами! — сказала она.

Поднялась на третий этаж, в бухгалтерию. С кухни пахло пиццей. У кого-то день рождения. Еще один Рак.

— О, Кира, привет! — сказала бухгалтерша, но улыбка пропала через мгновение. — С тобой все в порядке?

— Привет-привет.

— Ничего. Я за документами. Где они?

— Сейчас. — Она начала перебирать папки на столе. — Вот. Ты как?

— Пока-пока.

Бухгалтерша встала с кресла и взяла Киру за плечо прежде, чем та открыла дверь.

— У тебя стекло в волосах. Ты вся в крови!

Кира долго выдохнула. Посмотрела бухгалтерше в глаза, потом потянулась в сумку, сама толком не зная зачем, и это было слишком очевидно со стороны, так что бухгалтерша испугалась еще сильнее.

— Когда твой день рождения? — спросила Кира.

— Сегодня?..

— О-о-о, так это ты Рак! На. — Она протянула бутылку джина: — С днем рождения.

Бухгалтерша взяла бутылку. Руки у нее как будто дрожали, хотя, может, это были не они, а все остальное.

— Они все козлы. А мы Раки. От нас требуется гибкость и устойчивость. Понимаешь? Все пойдет на пользу, но сейчас надо быть устойчивой и гибкой. Пока.

— Кира!..

Пиццей пахло так, будто она была прямо перед носом. Кира свернула на кухню, но все, что она обнаружила, это четыре пустых стола. Она пошла на запах в коридор. На стене напротив кабинета директора висел черно-сине-красный флаг. По бокам от него — фотопортреты давних сотрудников в джедайских робах со световыми мечами. За углом шуршали, шептались и смеялись.

— Привет!

— Нет! Никакого «привет»! Засунь в жопу себе привет!

В первом же модуле онбординга, который Кира для них писала, говорилось про то, что в этой компании здороваются каждый раз, когда видят друг друга, даже если уже здоровались за день несколько раз.

Все замолчали. Там было человек тридцать. Они собирались поздравлять бухгалтершу.

— Вас-то я и искала! — сказала Кира шести коробкам пиццы в чьих-то руках. — Какая без мяса?

Из-за коробок выглянул парень и носом ткнул в нужную пиццу. Кира взяла ее и пошла назад, но в коридоре остановилась и обернулась.

— Премного благодарна, — сказала она.

Бухгалтерша уже стояла на кухне и, кажется, теперь очень об этом жалела. У нее за спиной висели плазмы с графиками продаж компании. Все, о чем они переживали. На ежемесячных общих собраниях рассказывали про что-то большее, про мечты, про изменения, которые они все вместе шаг за шагом приносят в этот город, регион, страну. Может, что-то из этого и было правдой, но все, о чем они как компания действительно переживали, — это вот эти графики на стене. Деньги, деньги, деньги. Кира трясла перед собой коробкой.

— Я скидывалась на все дни рождения. Все! — сказала Кира. — Это моя пицца.

Бухгалтерша понимающе кивала, и это показалось Кире диким, потому что сама она не понимала ничего.

Пока механики копались под капотом фургона, Ян сидел в зоне ожидания и, попивая кофе напротив телевизора с включенными боями, осуждал этот сервис, эту недодуманную концепцию с диванчиками, журналами, спортивными трансляциями и вдруг платной кофемашиной. Ему не было жалко денег на хороший кофе, но то, что он сейчас пил, явно должно было быть бесплатным.

Ему сказали, что звук, который издает фургон, это что-то очень настораживающее и по-хорошему надо заняться всем серьезно, лезть в двигатель и так далее и тому подобное. В чем именно заключалась проблема, они не знали. Выглядело это так, будто кое-кто просто хотел на нем заработать. Ян пожелал им хорошего дня и поехал на автомойку. Денег на ремонт двигателя у него в любом случае не хватило бы.

Уже стемнело, и сквозные пещеры мойки сияли ослепительным светом. Ян вставил несколько купюр в автомат и окатил фургон мыльной пеной, а потом смыл ее струей под давлением сто сорок бар, от которого сводило пальцы и кисть. Лицо и одежда были в мелкодисперсной воде. Ян ощущал себя не сырым, а свежим. Ему было прохладно, как чему-то нежному.

В водительской дверце лежала коробочка с резиновой тряпкой, Ян протер ею капот и стекла, чтобы не осталось разводов. Фургон поблескивал и пах чистотой.

— Как новенький, — сказал Ян и похлопал фургон по задней стенке.

Навигатор привел его к дому Киры. Он припарковался возле ее подъезда и сунулся внутрь, когда один из жильцов вышел наружу. Он не собирался заходить тайком, но так совпало. Закрыть перед собой дверь, а потом набрать домофон только для того, чтобы ее снова открыли, казалось ему идиотизмом.

Ян встал перед ковриком «WELCOME» у квартиры Киры и нажал на звонок.

— Ну и где ты был? — спросила Кира.

Только из душа. От нее пахло влажным шампуневым теплом. Ян не сразу заметил, что все ее лицо было в царапинах, как от кошачьих когтей.

— Снова, что ли, подралась?

— Ты, наверное, голодный. Дома ничего нет.

Ночью к городу подошел грозовой фронт, и три дня лил серый дождь. За ним ничего не было видно. Не хотелось ничего делать. Никуда выходить. Они курили в форточку и смотрели «Во все тяжкие». Ян не мог принять того факта, что Кира об этом сериале даже не слышала. Она не стала говорить, что больше любит читать книги, потому что это прозвучало бы снобистски.

Ян лежал на раскладном диване, как лежат все мужики — как будто никогда больше с него не встанет. В этой позе было что-то эротичное. Не сексуальное, а эротичное. Кира ложилась ему на плечо, и он обнимал ее. Они проводили так целые дни.

— Давай закажем что-нибудь? — спросила Кира.

— Типа, еду? С доставкой?

— Да.

— Ты серьезно?

— А что?

— Какое-то мажорство.

— А что такого? Ок, давай закажем продукты и приготовим сами.

— Гипермаркет перед домом. Буквально. Он прямо напротив дома. Свет вывески фигачит в окно.

— Но я не хочу никуда идти. Мне уютно. А на улице дождь!

— Ладно, хочешь заказать — давай закажем.

— Да, именно этого я и хочу.

— Я уже сказал: ладно. Ладно.

Кира открыла приложение на телефоне.

— Мажорство!.. — пробормотала она. — Ты в курсе, да, что заказывать доставку — это нормально?

— Что такое нормально?

— Что такое нормально? Серьезно?

— Да. Что это такое? Кто решает, что такое нормально?

— Я, — сказала Кира.

— Ну это все меняет.

— Это что значит?

Ян не ответил и вышел на балкон покурить.

— Я буду пиццу, — сказал он, когда вернулся.

Свет вывески гипермаркета еще его слепил, и его глаза смотрели в сторону Киры, но не на нее конкретно, а на всё сразу. От этого его лицо выглядело туповато.

— Я уже заказала.

— Что ты заказала?

— То, что хотела.

— И что это?

— Пицца.

Курьер оказался знакомым Яна, одним из тех, о существовании которых забываешь, пока снова их не встретишь. Это было странно. Не то, что он был курьером.

— Раньше он доставлял травку, — сказал Ян. — Еще в школе. Кажется, жизнь пошла вверх.

— Я понятия не имею, что стало с моими одноклассниками.

— Это не одноклассник. Просто учился в той же школе.

Кира вылупилась на Яна.

— Это очень важное уточнение. Спасибо, что прервал мою мысль.

— Сорян.

— Я знаю только про одну. Ударилась в родословную. Сделала генетические тесты всей семье, проехалась по родственникам в деревнях, изучила архивы. И вот теперь у нее есть древо рода, кажется, до начала девятнадцатого века.

— Фига себе.

— Да-да. Ты когда-нибудь хотел этим заняться?

— Родословной? Нет. Я не особо близок с семьей.

— Почему? У вас что-то случилось?

— Да нет. Как-то так получилось.

— Просто так? Само собой?

— Не знаю. Может, и было что-то. Папу сократили с завода, и с тех пор он, знаешь, как неживой. По сути мертвый. То есть он умер пару лет назад, но по факту — гораздо раньше. Ничто его не радовало. Ему не хотелось жить. И мне тоже не хотелось, когда я был рядом. Я просто не хотел никак с этим контактировать.

— А мама?

— Маме звоню иногда. Не видел ее не знаю сколько.

— Она здесь, в Йошкар-Оле?

— Нет, переехала в деревню, где раньше жила бабушка.

— Странно, да, что вот все так? Грустно как-то.

— Почему?

— Семья ведь должна быть самым важным или хотя бы чем-то важным.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Так говорят.

— Даже если бы я хотел составить родословную, ничего бы не вышло. Никого выдающегося у нас в роду не было. Все крестьяне. Еще и местные крестьяне, а значит, никаких фотографий, никаких дневников. Ничего. У меня нет этой привилегии — обладать прошлым.

— Привилегии. Какое умное слово.

— Да нет, оно в обиходе.

— В обиходе, — сказала Кира и двинула ртом, будто в нем было не слово, а конфета. — В обиходе.

— Это тебе тоже не нравится?

— Нет, все ок. По отдельности все ок. Я могу представить человека, который говорит «привилегии». И я могу представить человека, который говорит «в обиходе». Но это два разных человека.

— Я один человек.

— Каково это — объединять в себе две разные сущности?

— Спрашивает человек, который использует слово «сущности».

— И все же?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Кира осмотрела его, потом отвернулась и, обдумав что-то, кивнула.

— У нас, наверное, кто-то был, — сказала она. — То есть что-то можно восстановить. Но я вот смотрю на ту одноклассницу и не хочу.

— Почему?

— Ну знаешь, кажется, что, если ты берешься за такое дело и в итоге получаешь вот это знание, да, на несколько веков — кто ты, откуда, кто твои предки, — это должно дать тебе какое-то спокойствие, уверенность, не знаю, направление? То есть ты ведь можешь понять свое место в вечности. Как будто это должно все изменить. Твое восприятие.

— Может быть. Никогда не думал об этом.

— Так вот. А та одноклассница, она просто стала скучной теткой. Знаешь таких, которые вот про детей, которые находят оправдания всему на свете. У нее предки от репрессий кто погиб, кто уехал в концлагерь. И что ты думаешь? Она говорит, мол, все было не так страшно. Перегибы, все дела. Но в целом не так страшно, как все описывают. И так со всем! Все у нее не так однозначно, все сложно, многогранно и… просто ну на самом деле это значит, что все для нее в общем и целом ха-ра-шо.

— Знаю таких, да.

— И вот мне от этого не по себе. Что, если вечность — это, знаешь, такая подлая штука? Как океан. Все сглаживает. Страдание, счастье — все ничто. А это ведь не ничто. То есть для самого человека это всё. Наверное, я боюсь, что, если я осознаю вечность, тоже стану такой бесчувственной и бездушной. А сама о себе буду думать очень высоко.

Ян водил языком по зубам.

— Мда, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Просто все эти темы. Не то, о чем я привык говорить.

— О чем ты обычно говоришь?

— Типа, не с тобой, а с другими? Не знаю. О чем-то обычном.

— Нормальном?

— Да. Нормальном.

— Думаешь, я ненормальная?

— Я говорил не про тебя. Про разговор. Диалог. Вот, видишь? Ди-а-лог. Я никогда в жизни не произносил слово «диалог». Оно странно ощущается во рту.

— Теперь я странная?

— Слово, не ты.

— Ну я люблю говорить о таком. Простите, если это ненормально.

— Это не то, что я имел в виду.

— А что ты имел в виду?

— Я уже не помню.

— Я считаю, что нужно говорить обо всем. Обсуждать все. Делиться.

— Да. Да. Просто… зачем?

— Зачем? Серьезно?

— Да, зачем?

— А что ты предлагаешь — молчать? Чтобы все восемь миллиардов людей просто молчали?

— Нет. Не знаю. Просто я не знаю всех этих умных слов. Не умею крутить ими так, чтобы это звучало как что-то не ебать какое просветительское. Я просто говорю, как все говорят. О том же, о чем все говорят. И разговоры заканчиваются тем же, чем у всех.

— Чем?

— Ничем. Поболтали, и все. Разошлись.

— Значит, ты из этих, да, у которых все хорошо? Все нормально. Которые не паникуют. Все ок.

— Нет. Думаешь, я совсем тупой? Я понимаю, что вокруг полная жопа и мы в самом ее эпицентре. Я знаю это. Это понятно.

— И? Разве не нужно об этом говорить?

— Чтобы что? Чтобы выговориться? Давай выговоримся.

— Нет, чтобы найти выход. Решение.

— Слова ничего не решают.

— А теперь ты говоришь, что я наивная, да? Заебись.

— Нет. Опять же, это не то, что я имею в виду. Видишь, почему я не люблю все эти слова? Они вылетают из моей головы, попадают наружу и значат уже что-то совершенно другое. Кому такое понравится?

— Мне.

— Ну, потому что ты из этих.

— Из каких?

— Умных.

— Я бы так не сказала.

— Вот опять. Я бы так не сказала. Так бы сказал только умный человек.

— А как бы сказал тупой?

— Нихуя.

— Нихуя.

Ян перемотал серию на начало, потому что они всё пропустили.

— Будешь еще пиццу? — спросил он.

— Нет, доедай.

Вова, Никита и Данил молча сидели с пинтами пива за круглым столом и пялились в телевизор — не

— Стрипухи будут? — спросил Никита.

— Только если за ваш счет, — сказал Ян. Он положил телефон на стол и включил громкую связь.

— Алло?

— Леш, — сказал Ян, — мы все тебя ждем.

— Я не могу, пацаны.

— Почему?

— Ну не могу.

— Почему?

— Я постирал все трусы.

Никита подавился пивом, и оно вылетело наружу фонтаном, будто он на самом деле был китом. Он прокашлялся и заржал.

— Это слишком тупая отмазка даже для тебя, — сказал Ян. — Ты что, серьезно пропустишь мой мальчишник? Разве ты не знаешь, что это особенный день? Что это апофеоз мужской дружбы? Вы должны проводить меня в новую жизнь.

— Я был на прошлом. Давай я приду, когда ты будешь жениться в последний раз?

— Как я и сказал, мы тебя ждем.

— Ян.

— Алексей.

— Пить я не буду, — сказал он и повесил трубку.

Зрелище за столом было печальное. Обрюзглые лысеющие мужики даже отдаленно не напоминали пацанов, которых Ян когда-то знал.

— Что с вами стало?

— Дети.

— Алименты.

— Беги, миленький, давай! — сказал Данил и сжал кулак. Последние полчаса он советовал телевизору, как играть в футбол. — Извините.

— Как выглядят нормальные мальчишники? — спросил Вова.

— Не так.

— Нужны стрипухи, — сказал Никита. — Поехали к стрипухам.

— Меня жена убьет. — сказал Данил.

— Меня тоже, — сказал Вова.

Они подняли бокалы и чокнулись. Когда приехал Леша, они решили, что единственное, что может спасти этот вечер, — это бархопинг по самым злачным наливайкам города, и отправились в кафе-бар «Дубай». Снаружи были нарисованы зеленые пальмы. Внутри одна небольшая комната с желтыми стенами, темными шторами и дряхлыми столами.

— Мы закрываемся, — сказал мужчина за небольшой барной стойкой.

— Мы быстро. Пять стопок водки.

— Я не буду пить, — сказал Леша.

Ян кивнул мужчине, мол, заказ прежний. Мужчина поставил рюмки на стол и налил водку. Все взяли, и Леша тоже.

— За новую жизнь, — сказал Ян, и все чокнулись.

Они вышли на улицу. Город потемнел и опустел. Фонтаны на бульваре выключились. Отдельные вывески горели яркими цветами и рекламировали страховые конторы, адвокатов, школы английского языка и алкашки.

— Ну ладно, — сказал Леша. — Еще по одной, и все.

Время не было очевидным, пока небо не стало светлеть, и так совпало, что последняя наливайка на краю города находилась вне власти частей дня — они скрылись от рассвета в подвале. Не было никого, кроме барменши и высокого тощего мужчины, но и тот не то чтобы был.

— А мне ведь завтра на работу, — сказал Леша.

— Завтра еще нескоро. У нас есть еще целое сегодня.

Это успокоило Лешу, его лицо расслабилось.

— Черт, — помолчав, сказал он, — так мне же не завтра, получается, а сегодня.

Ян повертел стопку пальцами, и его укачало.

— Это меняет ситуацию.

Они вызвали такси. Через пять минут вдали на дороге показалась машина, она замедлилась перед баром, словно собиралась остановиться, но вместо этого взревела и понеслась прочь.

— Он что, посмотрел на нас и уехал? Он реально просто уехал?

— Кажется, мы выглядим не очень.

Им не хватило оптимизма вызвать другое такси. Вместо этого позвонили знакомому. В салон все не поместились, поэтому Ян с Лешей полезли в багажник. Крышка захлопнулась, и мир погас, оставшись только ворсистыми стенками. Машина куда-то ехала, и они в ней тоже ехали куда-то.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал Ян.

— Про Киру? Про аборт?

— Да.

— Так мы уже поговорили раза три. Не переживай, все будет.

Ян повернулся туда, где должно было находиться лицо Леши, но там была одна пустота. Он испытывал радость и облегчение, для которых не мог найти слов.

— Как же я хочу на Бали, — сказал Леша.

— Кто не хочет.

— Я даже не про пляжи и море. Это тоже. Там очень красиво. Природа невероятная, но я… Блин, знаешь, они там… Я столько всего там видел.

— Что ты там видел?

— Там такая мистика.

— Мистика?

— Все эти обряды. Они каждый день молятся. Повсюду всякие духи.

— Ага.

— Мне чего-то здесь не хватает.

— Чего? Духов?

— Не знаю. Что тут у нас? Все эти гаражи с крышами из разной черепицы, ржавые ворота, дыры в асфальте. За ними хрущевка. Пускай даже новый дом. Новый дом выглядит как новая хрущевка — та же однотипная застройка, дешевые материалы, жизнь метражом в то, что кто-то определил достойным человека. А этот кто-то, наверное, вырос в хрущевке и считает, мол, а как же — достойно, это достойно, ведь я же так жил, а у меня жизнь достойная. Эта заниженная планка существования — вот что меня бесит. Выживать у нас уже считается жить хорошо. А жить действительно хорошо — этого мы даже не можем представить, у нас просто нет этого в голове. Мы смотрим тревел-блогеров на ютубе, и там эта жизнь, хорошая жизнь. Вот у них парк, вот у них жилье, в котором все продумано, вот у них велосипедные дорожки. Ты бы знал, как я мечтаю о велосипедных дорожках. — Леша замолчал.

Машина повернула, и их потянуло к одной стенке, потом к другой. Видимо, водитель не сбавил скорость перед лежачим полицейским, и Ян подлетел.

— Да, и у нас есть велосипедные дорожки, — продолжил Леша, будто его никуда не подбросило. — Только ты попробуй по ним поездить. Проехал пятьсот метров, и все, дальше на тротуар или по дороге с машинами. Тащишь по ступенькам велосипед. Нашел еще одну дорожку и радуешься, снова по ней едешь еще метров пятьсот. И все вот так, все вот так. Моменты хорошей жизни. Где-то это норма, базовый уровень, а у нас вау, люкс, премиум. Как будто это не норма, а что-то сверх нее.

— И что, на Бали не так?

— Что?

— Бали. Ты сказал, что хочешь на Бали. Там нормальные велодорожки?

— Там не нужны велодорожки. Там улицы — велодорожки. И там духи.

— Блин, съезди в деревню, там священные рощи. Куго, Юмо, все дела.

— Нет там больше ничего. Где-то в Кировской еще что-то осталось, но так, не то. Это не то.

— Не знаю.

— А тебе нормально? Тебе не хочется во что-то верить? Тебе это не нужно?

— Я верю.

— Во что?

— В энергию, — сказал Ян, — в энергообмен. Если ты делаешь что-то плохое, то и с тобой происходит что-то плохое.

— Как карма.

— Наверное.

Леша постучал по потолку багажника, как будто это была его голова.

— Но это не то, — сказал он. — Ты веришь во что-то еще? Что-то большее?

— Я понимаю, о

— Да. Именно. Физически.

— Это кажется чем-то, что мы как вид уже перешагнули.

— Я в детстве жил у бабушки в деревне. Там был один дед. Постоянно сидел на скамейке у дома, травил байки. Рассказывал, мол, когда ему было столько лет, сколько мне тогда, он в болоте в лесу видел русалку. Она зазывала его, но он не пошел. Я его спросил, где это болото, и он мне сказал, что нет больше ничего. Не осталось духов. Раньше были повсюду, потом пришла советская власть, и никого не осталось. А потом советской власти не стало, и вот мы тут.

Машина остановилась, и кто-то из нее вышел, приглушенно попрощался, и они снова поехали.

— Эй, — сказал Леша, — ты там живой?

— Да. Задумался.

— О чем?

— О частях конструктора.

— Лего, что ли?

— Я просто подумал, что все люди — это, типа, дети, а мир — разбросанные части конструктора. И вот все пытаются собрать из этого что-то, что имело бы какой-то смысл, но проблема в том, что все вот эти части, да, они из разных наборов. Понимаешь? Один из лего, другой из какого-нибудь набора для строительства корабля. Третий… А, пофиг. Просто ты говоришь про Бали, духов, СССР. И я понимаю, почему ты говоришь обо всем этом. Но как все это соединяется в наших башках? Это несоединимо.

— Да. Все разъединено.

Дорога дрожала под спиной.

— Леш. Нам сорок лет. Что мы делаем? Что это? Как мы живем? Говорим о несоединимости частей конструктора. Обсуждаем духов на Бали. Что это? Что это такое? Мальчишество какое-то.

— Это не про меня, — обдумав, сказал Леша. — Я врач. Отец. Муж. Я взрослый мужчина. Ответственный взрослый мужчина. — И первый же рассмеялся.

— Постирал все трусы, — сказал Ян. — Сколько можно придумывать отмазки, Леш? Это смешно.

— Я ничего не придумывал.

— Ты реально сейчас без трусов?

— Коммандо.

— Что?

— Помнишь, в «Друзьях» было? Джо нацепил на голое тело всю одежду Чандлера и начал приседать. Он сказал: «Коммандо». Это, типа, в английском так говорят, когда ты без трусов.

Машина остановилась снова, и водитель пошел к багажнику.

— Что это — наша жизнь? — спросил Ян. — Леш, что это?

— Серия событий, которые следуют одно за другим.

Церемонию забронировали на двенадцать. Ян оставил фургон на парковке йошкар-олинского загса и вышел на набережную с литрушкой воды. По реке летел туман, и в его разрывах материализовывались пряничные домики, как отголоски чьего-то сна. Псевдодворцы, псевдохрамы, псевдодома из других мест, которые, как прочитал когда-то давно в новостях Ян, понравились бывшему главе республики во время его путешествий по миру. Ян выпил таблетку от головной боли, но от нее как будто стало только хуже.

Кира приехала на такси. Ранки на лице было почти не видно под тональником. Кожа вокруг глаз блестела фиолетовым. Рано утром она отправилась к визажисту, но Ян узнал об этом, только когда проснулся и разблокировал телефон.

— Вау, — сказал он, осмотрев ее платье. Кира срезала рукава и низ.

— Тебе нравится?

— Ты прям панк.

— Тебе нравится?

— Мне сейчас физически ничего не может нравиться, но это самое крутое, что я когда-либо видел.

— Блин, — сказала Кира, смотря Яну за плечо.

— Что?

— Я же говорила — повсюду друзья.

К ним подходила женщина в зеленых камуфляжных штанах и лонгсливе. Худая, но со старческим животиком. Она улыбалась. Было видно, что она преисполнилась жизнью и существовала сейчас совсем в другом мире, времени, реальности. Там, где находилась она, людям хотелось улыбаться. Впрочем, рассмотрев поближе, Ян уже сомневался. С пожилыми бывает сложно отличить улыбку от морщины.

— Тамара, — сказала Кира, — как ты узнала?

— Я все знаю.

— И оделась как на войну.

Тамара посмотрела ей в глаза.

— Это потому, что идет война, — сказала она, потом расслабилась. — В чем была, в том и приехала.

Они стояли друг напротив друга и ничего не говорили.

— Здрасте, — сказал Ян.

— Ян, Тамара, — сказала Кира, — Тамара, Ян.

— Я мама, — сказала Тамара. — Можно я поговорю с дочкой?

Кира кивнула Яну, и он отошел.

— Что ты делаешь?

— Выхожу замуж.

— Ты серьезно?

— Да!

— Ты всегда была слишком импульсивная. Я предупреждала твоего отца, что это тебя погубит. Много раз.

— Ага, а он что?

— Не надо общаться со мной таким тоном.

— Ты пришла на мою свадьбу, а я тебя даже не звала, и ты еще говоришь мне, каким тоном с тобой разговаривать.

— Это не свадьба.

— Я знаю, что он тебе говорил по поводу моей импульсивности. Больше того, я, в отличие от тебя, знаю, что он чувствовал.

— Что он чувствовал по этому поводу, меня не интересует. Все знают, что ты в него импульсивная. Его погубила импульсивность, и тебя погубит. А я вас предупреждала.

— Всё? Рада была повидаться. Пока. — Кира пошла ко входу в загс.

— Кира!.. Кира, стой. Ну ты сама подумай. Ну серьезно. Ты подумала, что будет между тобой и Сашей?

Кира остановилась, выдохнула и развернулась.

— Даже не начинай, — сказала она.

— Я ничего не начинаю. Просто хочу узнать, подумала ты об этом или нет. Он такой хороший. Такого ты хорошего мужика прозевала.

— Не говори со мной о Саше.

— Мы с ним разговаривали после свадьбы. Ну, после того, как все поняли, что ты сбежала. Он сказал, что очень тебя любит. И что ему жаль, что так вышло. Он уже представил ваше будущее. У него были планы. У него было видение вашей семьи. И теперь все это разрушилось. Мы с ним час проговорили. Он был так потерян.

— Хватит.

— Что я сделала не так? Я тебя неправильно воспитала? Почему ты такая?

— Какая?

— Дура.

— Спасибо, мам. Блин, спасибо. В день моей свадьбы. Спасибо.

— Это не свадьба!

Кира задрала голову, чтобы не потекла тушь.

— Я все для тебя сделала, — сказала Тамара, — все устроила. Как можно было взять и так все, извините, просрать?

— Что просрать? Ты не понимаешь, да? Между нами ничего не было. Мы не любили друг друга.

— Хос-па-ди.

— Что?

— Любовь. Что ты вообще про нее знаешь?

— Я знаю, что у вас с папой ее не было.

— Вот только не начинай сейчас.

— Я ничего не начинаю. Я констатирую факт. Кредит был твоей идеей.

— Да. И что?

— Такое может придумать только человек, который понятия не имеет, что есть любовь.

— Наоборот. Я как раз слишком хорошо знаю, что это на самом деле. Я все для тебя сделала. Думала, что тебе не придется учиться на собственных ошибках. Что

— Перестань, пожалуйста.

— Дурные гены отца. В этом все дело. Эта дурость — она просто в крови.

— Мам!

— Один с войны на войну. Другая со свадьбы на свадьбу. Дурость. Просто дурость.

У Киры сжало грудь, и она попыталась вдохнуть, но снова и снова легкие только вздрагивали, и воздух не проходил внутрь. Кто-то попытался ее обнять, но это душило Киру, и она ударила по рукам и закричала. Кислород кончился, и из Киры выходил только стон. Она лежала свернувшись на асфальте, упершись спиной в колесо чьей-то машины. Тамара сидела на тротуаре. Сбоку от нее туда и обратно ходил Ян.

Кира села. Они не подошли, просто замерли и уставились на нее. Что-то говорили. Кира вдыхала и выдыхала и мяла между пальцами песок и разный сор парковки.

— Нам пора, — сказала она.

— Ты уверена? — спросил Ян. — Ты как?

— Нам пора.

Они зашли внутрь, где их встретила работница загса, женщина за пятьдесят. Бледная кожа, синие тени для глаз и алые губы. Мелированные волосы собраны в причудливую прическу, напоминающую фрукты и зонтики на тропическом коктейле. Бирюзовое вечернее платье советского кроя.

— Вы у нас Ян и Кира, да? — спросила женщина, все кивнули, и она повернулась к Тамаре: — А вы… гость?

— Мать, — сказала Тамара.

— Жениха или невесты?

— Дочки.

— Хорошо. Проходите, пожалуйста, внутрь.

Тамара пошла.

— Справку о беременности принесли?

Кира достала из сумки помятую бумажку. Женщина отвела их в комнату и дала документы на подпись.

— Танец делаем?

— Нет, — сказал Ян.

Через несколько минут открылись автоматические двери в зал регистрации. Заиграли фанфары. Ян и Кира поднялись по мраморной лестнице и зашли внутрь. Работница загса теперь стояла с красной папкой и указкой возле белого стола с маленькими флажками России и Республики Марий Эл.

— Дорогие жених и невеста! Дорогие гости! Я рада приветствовать вас на официальной церемонии бракосочетания… — Она говорила под музыку и смотрела на Яна с Кирой, строго махая указкой.

Потом они обменялись кольцами, и женщина подняла со стола свидетельство о заключении брака.

— Вручаю вам документ. Он наделяет вас не только новыми правами, но и новыми обязанностями. С этого момента за вашей семьей стоит закон! — Она передала свидетельство Яну и сказала, что теперь они могут поздравить друг друга.

Ян с Кирой чмокнулись. Липкое тепло помады осталось у Яна на губах, и он слизнул его кончиком языка.

— А теперь — танец!

Заиграл сентиментальный русский рэп.

— Вы угораете?

— Да ладно, — сказала Кира, обернувшись к Яну. — Я люблю танцевать.

Комната закрутилась. Пол был тяжелый и скользкий. По щекам Киры стекали черные струйки. Она положила подбородок Яну на плечо. Ян чувствовал, что борода колет ей нос. Когда музыка кончилась, он посмотрел ей в глаза. Радость в ее взгляде была как губка, и она высасывала из Яна жизнь.

4

Площадь была в туристах из деревень и поселков городского типа. Гиды повторяли в мегафоны, что ровно в двенадцать, всего через несколько минут, пройдут двенадцать апостолов, а в конце с опущенной головой будет идти кто? Правильно, Иуда Искариот. Кто знает, сколько сребреников заплатили Иуде? За сколько он согласился предать своего учителя, Сына Божьего? Нет. Не двенадцать. Кто помнит? Кто помнит? Заиграл церковный хор «Да молчит всяка плоть человеча», и по балкону красного замка из местного силикатного кирпича выехали кукольные фигурки святых под предводительством Иисуса на осленке. Заметьте, — разносилось мегафонным эхом, — как каждая фигурка двигается. Во всей динамической системе задействовано около двадцати механизмов. Эта уникальная разработка местных механиков Поволжского технологического университета…

— Если подумать, — сказала Кира, — мы еще не по-настоящему женаты. Мы еще не консумировали брак.

Ян подвинул к себе прозрачную упаковку роллов на развес, которые они взяли в супермаркете на первом этаже того же замка, из которого выходили апостолы. Они с Кирой сидели на бетонных ступеньках, ведущих к станции проката лодок. Ян надорвал пакетик соевого соуса, выдавил содержимое на слипшиеся роллы и, воткнув пластиковую вилку в один из них, сунул его себе в рот.

— Тшы про брашную ночь? Иш не бывает. Вше шлишком уштают.

— Прошло уже три дня.

Ян проглотил наполовину прожеванный ролл со звуком «ыг».

— Я не знал, что для тебя это так важно, — сказал он.

— Я тебя больше не привлекаю, да?

— Что? Нет.

— Я растолстела, да? Я это чувствую. Я жирная.

— О чем ты вообще говоришь? Ты одна из самых красивых женщин, которых я только видел.

— Одна из? Ты офигел?

Ян воткнул вилку в еще один ролл, но подцепилось сразу два, и теперь он тряс рукой, чтобы лишний оторвался. Ролл оставался на месте. Ян решил съесть оба сразу. Он поднес вилку ко рту, и тогда ролл соскользнул и упал сначала на коленку Яну, а потом на ступеньку. Ян глянул вниз на распавшийся сверток риса и, выдохнув, обнаружил, что ему все равно.

— Я, кстати, впервые все это вижу вживую, — сказал он.

— Апостолов?

— Всю набережную. Последний раз, когда я здесь гулял, тут ничего не было. Только деревья и песок. Даже изгиб реки был другой.

Представление кончилось. Туристы пошли по автобусам. Детские машины напрокат стояли в ряд на опустошающейся площади, а чуть дальше сиял подиум для видеоселфи. Камера на креплении летала по окружности, как если бы кто-то ткнул ее иголкой — она выглядела как что-то, способное испытывать боль. Камера остановилась, а потом снова понеслась в свой безумный вихрь. В центре подиума никого не было.

— И как тебе?

Ян прожевал и запил морсом.

— Не знаю. Это заставляет меня чувствовать так, будто я больше не понимаю, во что превратился мир.

Клиника находилась выше по дороге. Леша забронировал для Киры запись на прием к своей коллеге, хотя несколько раз сказал Яну, что это бессмысленно — записываться на прием по блату. У них есть сайг. Он буквально сделал то же самое, что могли бы сделать они, — зашел на сайт и забронировал.

На грустном советском здании желтела вывеска с названием клиники. Окно было за решеткой с прутьями, расходящимися от центра в форме, по всей видимости, лучей. Ян занялся рассматриванием этого металлического солнца с отслаивающейся краской, пока Кира была на приеме. Он не знал, произойдет ли все сейчас, прямо сейчас, с обратной стороны этой решетки, но отчего-то был уверен, что

Кира вышла через полчаса, похохатывая и качая головой. Села на пассажирское кресло, ничего не говоря, и уставилась перед собой, не двигаясь, пока снова не хохотнула.

— Итак? — спросил Ян.

Кира повернулась к нему с раскрытым ртом, будто собиралась рассказать новость, от которой у него взорвется мозг.

— Они ничего не могут сделать.

— В смысле?

Кира снова хохотнула и дальше уже не говорила, а просто давила себе на переносицу, как если бы это не смех прорывался из нее наружу, а чих.

Ян зашел в светлое помещение с белым полом и синими стенами и направился в коридор, но тот расходился в обе стороны, и тогда Ян был вынужден признать, что не имеет ни малейшего представления, куда идти дальше.

— У нас бахилы надо надевать, — услышал он молодой женский голос за спиной. — Здрасте. Вы по записи?

— День добрый. Я к Леше. К Алексею.

— Александровичу?

— Ага.

— У вас на сколько запись?

— Он меня ждет. Какой у него кабинет?

Администратор назвала номер, и Ян двинулся к коридору.

— У него сейчас пациент, — сказала она. — У нас обязательно в бахилах. Они бесплатные.

Ян вернулся ко входу и достал из коробки комок бахил. Они не хотели цепляться на его кроссовки, но вроде держались, и Ян улыбнулся девушке за стойкой:

— Я подожду у кабинета.

Он сел на диванчик в коридоре и отстукивал ногой ритм по полу, пока этот шуршащий звук не стал мурашками, которые бегали по всему телу. Теперь, сидя неподвижно, Ян отчетливо ощутил, как все падает, несется, и то, что он ничего не делает по этому поводу, даже не пытается, тоскливо сжимало его в отчаянии или отчаянно сжимало его в тоске — даже этого понять он не мог, но отчаяние и тоска вертелись сейчас в нем, пока все летело не пойми куда, и он снова задергал ногой, и хруст бахил его оглушил, и тогда ему показалось бесчеловечным то, через что его здесь сейчас заставляют проходить. Это было ниже человеческого достоинства — беспомощно сидеть, лицезрея свое собственное смирение по поводу разрушения сразу всего. Небо обваливалось глыбами, и они, все эти люди, весь персонал этой частной клиники, ожидали, что Ян просто примет это как данность. Да они чокнулись. Ян встал и открыл дверь. По центру кабинета стояло кресло, а на нем больно морщился мальчик, и Леша засунул ему в ухо что-то вроде пистолета на шланге.

— Сколько можно, — сказал Ян.

Леша выжал курок, мальчик застонал, и секунду спустя все было кончено.

— Вот, — сказал Леша, демонстрируя мальчику содержимое металлического блюдца. — Еще раз: ушные палочки не для ушей. Их просто так назвал кто-то нехороший. Это просто маркетинговый ход. Чистить ими уши нельзя. Иначе в лучшем случае будут вот такие пробки, а в худшем — и оглохнуть можешь. Ты ведь не хочешь потерять слух? Тогда не суй палочки туда, где им не место. Понял?

Мальчик кивнул и ушел, держась за ухо.

— Ты совсем, что ли? — сказал Леша, закрыв дверь.

— Кире отказали. Говорят, ничего не могут сделать.

— Чего?

Ян как бы уже сказал все, что ему было сказать, но он был не против повторить даже не для того, чтобы Леша лучше услышал, а просто чувствовал, что еще не произнес этот факт достаточное количество раз. Как когда повторяешь слово снова и снова, пока оно не лишается всякого смысла. Яну хотелось обессмыслить эту фразу. Может, тогда, сбросив все, что-то поделать будет можно?

— Они говорят, что ничего не могут сделать. Кира сходила на прием, и там ей сказали, что они ничего не могут сделать.

— Сейчас. Подожди тут.

Снова ждать. В закрытом небольшом помещении бахилы шуршали еще оглушительнее. Леша вернулся через бесконечные минут пять. Если бы он задержался еще хоть на сколько-то, обнаружил бы в своем кабинете свихнувшегося мужика.

— Они правда ничего не могут сделать. Никто здесь не может.

— Ты серьезно? Ты же сам говорил…

— Я не знал, что у нее срок уже семь недель. Они делают только медикаментозный аборт, а он до шести недель. Дальше до двенадцати вакуумный, но у нас его делают только в государственной больнице.

Ян понял, откуда у Киры взялся тот смех. Из него сейчас выходило нечто подобное.

— Да чтоб меня, — сказал он.

— Прости. Я ничем не могу помочь.

Это был последний день аренды квартиры. Вещи Киры уместились в девять крупных коробок и еще пару пакетов, которые она обмотала скотчем, сама не до конца понимая зачем, но в ее голове была эта идея о перемотанных скотчем пакетах, и она просто ее осуществила.

— Я все понимаю, — сказала она, — и окей, если нет. Но скажи, ты собираешься снять бахилы?

Ян уставился на свои ноги. Пакетики на кроссовках уже были не то чтобы синими и порвались. Он стянул их и выкинул в мусорку.

— Слава богу, — сказала Кира. — Я думала, этот звук сведет меня с ума.

Тамара оставила ключи под ковриком. Она не хотела видеть Киру, не ее саму, а ее с Яном — свою дочку в этой жизненной ситуации, но была не против того, чтобы вещи Киры лежали у нее. Ян поднимал коробки по узкой лестнице пятиэтажной хрущевки и складывал в прихожей, а Кира перетаскивала их в подсобку и пыталась сделать нечто невероятное с точки зрения физики — уместить всю свою прошлую жизнь в этой даже не комнатке, а выемке в стене с метр на метр. Пару коробок она все же уложила в углу гостиной и прикрыла тюлем.

На столике возле кресла лежали очки и томик «Капитанской дочки» Пушкина. Кира не помнила, чтобы когда-нибудь видела Тамару за чтением. Ей показалось, что она совсем не знает этого человека. У мысли был звон, как от слов, которые кажутся правдивыми. Кира только не могла понять: онабольшене знала Тамару, то есть когда-то

В холодильнике стояла кастрюля с куриным бульоном, а вываренное куриное мясо лежало в тарелке, прикрытой сверху еще одной тарелкой. Там же лежали яйца, нарезанный хлеб и чеснок на блюдце. Больше продуктов не было, и Кира находила в этом что-то грустное, хотя знала, что Тамаре ничего больше и не нужно.

Ян сходил в магазин по просьбе Киры и принес шоколадку, Кира оставила ее на столе. Ключи она положила под коврик. Они спустились и сели в фургон.

— Я хочу познакомиться с твоей мамой, — сказала Кира.

— Зачем?

— Ты нет? Ты не хочешь, чтобы твоя мама меня знала? Кто я для тебя? Это неправильно.

Яну пришлось согласиться. Он достал телефон.

— Что ты делаешь?

— Звоню маме.

— Зачем?

— Спросить, когда к ней лучше приехать.

— Сейчас?

— Ты хочешь с ней знакомиться или нет?

— Да. Но сейчас?

— А когда?

— Не знаю.

— Так, все. Я звоню.

— Ладно, ладно, ладно.

Мама сказала, что они могут приехать, когда захотят, только пусть заранее предупредят, чтобы она успела что-нибудь приготовить.

— Ну что, поехали?

— Сейчас?

— Мы ходим по кругу. Меня укачивает.

— Тебя укачивает? Тебе хотя бы не надо знакомиться с твоей мамой. А что, если я ей не понравлюсь?

— Ты ей понравишься.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю ее. Я знаю тебя. Катастрофы не предвидится. — Это было неправильное слово, и Ян осознал это, как только его произнес.

— Катастрофа? Ты думаешь, будет катастрофа?

Ян зажмурился и помассировал пальцами лоб. Оттуда вываливались мысли, и он утрамбовывал их обратно.

— Поехали.

— А что мне надеть? Как она относится к татуировкам? Мне надеть православный крестик? Она знает про свадьбу? Я думаю, она меня ненавидит.

Они заехали в сельский продуктовый и купили коробку печенья. Мама ждала их у ворот, в фартуке и косынке, на которых были нарисованы одни и те же цветы. Розы. Она не столько обняла, сколько вцепилась в Яна. Без улыбки. Без слез. Ян как будто сказал ей, что кто-то умер, хотя он просто сказал «привет».

— Это Кира. Это мама. Зинаида Николаевна.

— Можно «мама».

— Хорошо, Зинаида Николаевна, — сказала Кира. — Мама.

— Пораньше бы предупредили. Я что успела, то приготовила. Голодные, наверное?

Дома было скромно и чисто. Все поверхности закрывал дополнительный слой защиты от случайности: скатерти, ковры, покрывало на диване. Работал телевизор. Какой-то концерт. Пели на украинском. Мама нашла пульт и выключила.

— Ты такая худенькая. Ты такая красивая, — сказала она и повернулась к Яну: — Она только тебя кормит, что ли? Сама не ест совсем?

— Вообще-то, готовлю я.

— М-м-м. Ну да.

Ян и Кира молча поели, мама на них смотрела.

— Наелись? Еще что-нибудь приготовить?

— Нет-нет, спасибо, — сказала Кира. — Все так вкусно! Спасибо, Зинаида… мама.

— Как у тебя дела вообще? — спросил Ян.

— Да нормально. Какие у меня дела? Это у вас дела. У меня дел нет.

— Дрова есть? Наколоть, может?

— Ну хочешь, наколи.

Ян встал из-за стола и пошел во двор. Кира сжала его руку и прошептала на ухо:

— Ты куда?!

— Мам, — сказал он громко, — покажи Кире свои вязаные иконы.

Он поцеловал Киру в щеку.

— Наслаждайся.

Топор заржавел по краям и затупился. Ян взял из машины точилку и поводил по ней лезвием, пока оно не стало острым на ощупь. Он ставил бруски на пень, опускал топор, и те разлетались по сторонам легко, как будто только того и хотели. Когда Ян закончил складывать их в стопку возле стены, небо уже было красным, и он чувствовал ночь на мокрой спине. Пахло гарью от деревенских печей и горящего мусора. Когда ветер перестал, запахло жидким навозом из канистры, который мама использовала в качестве удобрения.

— Вы такая рукодельница, — услышал Ян с обратной стороны дома, — и все так красиво. У вас прям талант.

— Да ладно уж. Так, просто занимаю себя по вечерам. Время убить.

— Очень-очень красиво. Спасибо, что все-все показали.

Они вышли во двор к Яну. Кира надула щеки, видимо говоря, что пора уезжать.

— Дрова. — Ян показал на пару стопок по грудь. — Нам пора ехать.

— А чай?

— В следующий раз.

Мама подошла и обняла его.

— Спасибо. — Она отпустила Яна и протерла глаза. — К отцу ездил?

— Нет.

— Съезди. Попрощайся хоть.

— Тебе еще чем-то нужно помочь?

— Да нет.

— Точно?

— Ну, дорожку хотела вот сделать. А то размывает после дождя. Выложить плиткой. Договорилась с Любой, она мне даст. У нее осталась. Хотела возле кафе плиткой все заложить, а потом что-то перехотела. Вот все не знаю, как забрать.

— Давай заберу, сделаю дорожку.

— Ты занят, наверное.

— Напиши, когда и откуда забрать.

— Ой, хорошо. Это было бы прямо в помощь. Спасибо.

Она снова его обняла.

— Идем тоже, — сказала она Кире. — Такая ты худышка. Спасибо.

За деревней текла узкая река. Они разбили лагерь на берегу. На грунтовке лежали коровьи мины. Сами коровы стояли по краям, пощипывая траву. Дети стрельнули по ним ягодами из самодельных ружей, потом перелезли через забор и убежали. У них была маленькая колонка, из которой на полную громкость играл русский рэп, и Ян слышал, как музыка гаснет в шорохах поля, пока не наступила тишина.

— Не хочешь съездить на кладбище? — спросила Кира.

— И ты туда же.

— Я думаю, это пойдет тебе на пользу.

— Кладбище?

— У тебя явно какие-то проблемы с отцом. Может, это поможет тебе что-то отпустить.

— Я не понимаю зачем.

— Сделай это для меня.

— Зачем это тебе?

— Чтобы не слушать, как твой папа сделал то, но не сделал се и бла-бла-бла.

— Я никогда о нем не говорю.

— Ну это пока. Потом начнется. Знаешь, вот это типичное противостояние отца и сына.

— У нас не было противостояния.

— Но что-то ведь было?

— Наверное.

Они разделись и искупались в реке. Кира залезала Яну на плечи и спрыгивала в воду. Дно было в холодных ямках и ветках.

— Когда у меня умер папа, я тоже долго не могла что-то с этим сделать. Со своими чувствами. Потом решила написать ему письмо. Знаешь, просто как бы всякое разное, что я ему хотела бы сказать. Может, даже не что-то, что я бы хотела, чтобы он услышал. Просто то, что я хотела бы сказать. Высказать.

— Я не знаю, что бы я хотел ему сказать. Я не хочу ему ничего говорить.

— Совсем?

— А смысл? Его нет.

— Суть не в этом.

— Все равно.

— Окей, — сказала Кира, — давай так. Пока не напишешь, никакого тебе пива.

Кира достала банку из холодильника, открыла и опрокинула пиво, но не в рот. Речная вода уже высохла на ее коже, и теперь тело блестело прозрачным золотом. На ней не было одежды. Яну захотелось соскользнуть в нее. Пропасть в ней. Почувствовать биение другой жизни. Он двинулся к Кире, но она показала на телефон.

Вокруг были поля. Рожь. Пшеница. Просто высокая зеленая трава, с которой люди ничего не делали. Все выглядело жарким, и воздух из открытых окон не охлаждал, а скорее походил на вентилятор. Тот же горячий воздух, только двигается быстрее.

Кафе стояло прямо на дороге. Щебенистая парковка захрустела под колесами, и звук был такой, будто что-то лопнуло. Не колесо даже, а камень. Ян несколько раз набрал номер, который дала мама, но никто не ответил. Ян закрыл машину и зашел в кафе.

— Я ищу Марию. Я за плиткой.

— Вы кто?

— Я за плиткой. Мария здесь?

— Я Мария. Но я ничего не знаю про плитку.

— Тогда мне нужна Любовь.

— А, Любовь Николаевна?

— Она.

— Она сейчас занята.

— Она здесь?

— Да, но она сейчас занята.

— Она сказала приехать к двенадцати. Сейчас, — Ян посмотрел время на телефоне, — двенадцать ноль пять. Ноль шесть.

— Она на мероприятии в банкетном зале.

— Можете ее позвать?

— Позвать? Нет. — Мария смотрела так, будто Ян пошутил. — Там глава района. Они пьют чай. Подождите тут.

— Долго?

— Не знаю. Посидите пока.

Для села это было слишком модное кафе. Что-то между «Макдоналдсом», лофтом и рестораном, которые арендуют под свадьбы и выпускные.

— Позвать, что ли? — спросила Мария у другой официантки.

— Не знаю.

Мария зашла в банкетный зал и вернулась с полной невысокой женщиной за пятьдесят.

— Чего хотели? Вы кто?

— Я за плиткой.

— Какой плиткой?

Ян начал объяснять.

— Да поняла я, поняла. Ой. Ну я не могу сейчас. У меня мероприятие. Глава района здесь.

— Вы сами сказали к двенадцати подъехать.

— Ну а я что сделаю? Они чай пьют.

— Может, я заберу просто плитку и поеду?

— А как вы ее заберете? Она не здесь. Думаете, она здесь, в кафе? Нет, она не тут. Она на складе. — Ее взгляд бегал по Яну и кафе, и Ян удивился, обнаружив, что у глаз может быть одышка. — Без меня туда не попадете. Придется подождать. Сейчас чай допьют, и поедем.

— Это сколько?

— Я откуда знаю? Сколько глава будет чай пить.

Ян вышел на улицу и успел выкурить две сигареты, прежде чем из банкетного зала начали выходить старики и садиться по УАЗам.

— Что за банкет? — спросил Ян.

— Какой банкет? — ответила Любовь. — Это поминки. Каждую неделю поминки. Часто что-то стали умирать.

— Это с СВО? Или просто от жизни?

— Что?

— Ну умирают-то от чего?

— А я откуда знаю? Я не спрашиваю.

Все уехали. Любовь встала напротив Яна, держа телефон в ладони. У Яна было ощущение, что она понятия не имеет, кто он. Кто она.

— Что я хотела? — повторяла она. — Что я хотела? — Это был явно риторический вопрос, но она задавала его так, будто ждала, что Ян на него ответит.

— Я не знаю, — сказал он. — Забрать плитку со склада?

— Понятно, что плитку. Думаете, это так просто? Нужен ключ.

— У вас его нет?

— Есть. Но он где-то в одежде. А одежда в шкафу. Что мне его теперь, искать, что ли?

На этот вопрос у Яна ответ был, но Любовь задала его риторически.

— Нет, — ответила она сама. — У Петровны должен быть запасной. Сейчас я ей позвоню.

Она морщилась, пока искала номер в телефоне, потом поднесла его к уху и опять уставилась на Яна.

— Она, наверное, спит. Что будем делать, если она спит? Алло… Петровна?

У Петровны нашелся запасной ключ. Ян и Любовь сели в машину и поехали по узким асфальтированным дорогам села.

— Что бы мы делали, если бы она спала? — спрашивала Любовь, но Ян перестал отвечать на ее вопросы. — Вон она. Остановите здесь.

Ян припарковался на траве возле забора. На другой стороне были огороды и двухэтажная панелька, в которой, по всей видимости, Петровна должна была сейчас спать.

— Привет, — сказала Любовь, улыбаясь. — А я думала, ты спишь.

— Нет, не сплю еще.

— Ну здорово. А мне на склад надо. Вот за плиткой приехали.

— Здрасте, — сказал Ян.

— Поминки-то всё? — спросила Петровна.

— Всё, да. Глава чай допил, все уехали.

— Ну хорошо.

— Ладно, — сказала Любовь, — поедем мы.

Они помахали Петровне и сели в машину. Склад был на другой стороне двора от МЧС. Мужчина копался под капотом пожарной машины. Любовь, прихрамывая, подошла к металлической двери, на которой висел ржавый замок, и начала подбирать к нему ключи со связки.

— Ой, — говорила она. — Ой. Ой.

Она повернулась к Яну.

— Не тот ключ.

Любовь достала телефон и позвонила Петровне.

— Привет, — сказала она. — Это я, ага. Не тот ключ. Да, нужен от склада. Да, другой. Нет, никак не подходит. Давай. Без меня доедете? — спросила она уже Яна, он покачал головой. — Ой-й. Шас приедем.

Они съездили за другим ключом и вернулись. Этот подошел. Внутри лежала куча хлама из досок и металлических палок, и под всем этим были стопки плитки.

— Вот, — сказала Любовь. — Поместится хоть в машину-то?

Подошел эмчеэсовец и, ничего не говоря, начал помогать перетаскивать. Это было недолго, но руки и спина у Яна уже гудели.

— Ну вот и все, — сказал он. — Мама передает большое спасибо.

— Пожалуйста, — сказала Любовь. — Вы простите, что это… Поминки просто. Глава района приезжал.

— Да все нормально.

Ян отвез ее обратно в кафе и поехал назад.

Рано утром они уходили к маме, чтобы успеть сделать часть работы до жары. Они вскопали грунт, привезли с пляжа песок, утрамбовали его руками и потом за пару дней вбили плитку. Цемент не использовали и вообще делали все на глаз, так что выходило криво.

На обед мама готовила окрошку. Она показывала Кире фотографии Яна в детстве, и Кире как будто действительно было интересно на них смотреть. Еще интереснее ей было потом смотреть на самого Яна. Ему было неловко от этого взгляда. Как будто она видела всего его. Не этого конкретного человека перед ней, а как конечную точку другого человека. Мальчика с фотографий. Его это раздражало. То, что видела Кира, не имело к нему никакого отношения.

Они закончили дорожки к концу недели и растопили баню. Мама осталась дома. В парилке щипало эвкалиптом и хмелем. Ян развел в воде полбанки пива. Кира лежала голая, и

Помывшись, они сели на скамейку снаружи и просто смотрели на все вокруг.

— Что?

— Ничего, — сказал Ян, — просто думаю, что мы могли бы тоже когда-нибудь построить себе что-то такое.

— Баню?

— Нет. Дом.

Кира представила это будущее.

— Было бы круто, да?

— Да, — сказал Ян.

— Только не такое. Не здесь.

— Конечно.

— Я хочу, чтобы было видно воду. Озеро или реку. Вокруг лес. И никого кроме нас.

— Да.

Они сидели, срывали траву и закручивали ее вокруг пальцев.

— Ты правда об этом думаешь? — спросила Кира.

— Постоянно.

Кира уставилась куда-то между домов. Ее указательный палец сжимался, что-то отстукивая в воздухе. Может, она и сидела рядом, но на самом деле пребывала где-то не здесь. Когда она посмотрела на Яна, у нее было лицо ребенка, прожившего жизнь в другом мире и теперь вернувшегося обратно, сюда.

— Было бы круто, да? — сказала она. — То есть это реально было бы круто, да? Ты, я, лес, озеро, собака. Ты не против собаки?

— Я люблю собак.

— Я их боюсь.

— Может, тогда кошка?

— Зачем нам кошка в лесу? Я хочу собаку.

— Ладно. Собака. У нас будет собака.

— И дом у озера.

— Ага.

Кира глубоко вдохнула сладкий летний вечер.

— Это просто мечта.

Кладбище было перед съездом в деревню. На границе леса и поля. Яну просто захотелось туда свернуть, когда он проезжал мимо, и поэтому он свернул. Других причин не было. Только этот внезапный импульс.

Ветер не дул. Духота резала краями высокой травы. Сверху нависали длинные ветви берез. Деревья зеленели и мелькали полуденным солнцем. Ян чувствовал их запах. Сладкий и теплый. Вода, в которой растворили каплю варенья.

Ржавые ограды только придавали дикой траве контуры. Внутри все так же заросло, и имена на могильных плитах было не различить. Ян бродил по рядам, уверенный, что сможет найти могилу отца вот так просто, случайно. Стоило идти с мамой. Но тогда это было бы чем-то другим.

Ян сошел с одной тропы на другую, и она вывела его в поле. Там могилы были новые. На крестах висели флаги России, воинских подразделений и ЧВК. На песчаных горках еще ничего не проросло. Они стояли лысые и терялись друг за другом. Ян так и не нашел могилу и просто осмотрел надгробия, пропадающие в лесу. Постоял, не находя что сказать, и пошел обратно к машине. Он не пил несколько дней и чувствовал, что заслуживает компенсацию.

Наутро разболелась голова. Так Ян думал, еще лежа в кровати, но когда уговорил себя встать, выяснилось, что головная боль — малая часть его похмелья. И по тому, насколько маленькой она была, Ян мог только представить весь его масштаб. Кожа лица потяжелела. На лоб натянули еще один лоб. Ян достал из холодильника морс. Сделал несколько глотков, осторожно, и когда они стекли внутрь и остались там, влил в себя еще.

Воздух в машине был тем же самым воздухом, который наполнял ее последние часов восемь, и в нем осталось слишком мало того, ради чего наземные существа сосут его легкими. Ян открыл окно, нащупал под одеждой на диване сигареты и зажигалку и закурил. Сигарета на вкус была как жженая тряпка, и дым прожигал что-то внутри Яна.

Достав из шкафчика кофе и кофемолку, Ян намолол порцию на двоих, надеясь, впрочем, что Кира проспит до вечера и весь термос черного кофе достанется ему. Только тогда, поставив на конфорку сковородку и чайник, Ян выкрутил газ, обнаружил, что газа нет, и забрался обратно в кровать.

Придя в себя, они поехали искать, где заправляют баллоны, пока на обочине не показалась выцветшая заправочная станция. Ян открутил пустой баллон и подошел с ним к будке.

— Здрасте.

— Добрый день.

Оба молчали.

— Чего хотели?

— А что у вас тут делают?

— Это газовая заправка. Че тут могут делать?

— Да, я к тому же.

— Баллон хотите заправить?

— Да.

— Ну так и сказали бы.

Яну хотелось злиться на этого старика, но он не мог. Люди здесь были какие-то другие. Он не мог на них злиться. В них присутствовало что-то наивное.

— Я не люблю мужчин, — сказал он Кире на обратном пути.

— Ну, я догадывалась.

— Я имею в виду, в принципе.

— Почему?

— А что в нас любить? Скучные. Либо зануды, либо идиоты, либо мерзкие. Всегда найдется такой, кто будет болтать, как с кем-то переспал.

— Ну, мы тоже это обсуждаем.

— Я, конечно, не знаю, но вряд ли у вас это так же.

— Как?

— Ну, например, один мне однажды рассказывал, как был в командировке и в гостинице в коридоре взял и… Ладно, не надо.

— Что он сделал?

— Схватил женщину между ног, занес к себе в номер, ну и сама понимаешь.

— Фу. Жесть.

— И все на такие истории реагирует таким гы-гы-гы. Знаешь этот звук? Гы-гы-гы.

Кира сморщилась.

— И что, все такие?

— Нет, понятно, есть нормальные. Но они часто такие, типа, я не знаю… инфантилы, что ли. Тоже… не знаю. Вот есть овчарки, а они чихуахуа. Но я даже не про это. Я про то, как банально внутри нас все устроено. Нас заводят банальности. Радуют банальности. И вымораживают тоже банальности. Мы банальны и понимаем это, и бесимся от этого. Пытаемся придать значение этим банальностям, этой тупости. У-у-у, надо больше земли. Это важно — иметь много земли. Много земли хорошо. Мало земли плохо. Нет, мы, конечно, придумываем что-то посерьезнее, мол, ради людей все делаем. Ради мира во всем мире. Сами же в это не верим, потому что мы не верим на самом деле, что мир можно изменить. Сделать лучше. Хуже — возможно, но лучше? Нет. Все наши цепочки рассуждений ведут к тому, что все бессмысленно.

— Да блин, а почему нельзя просто быть хорошим человеком?

— А что делает человека хорошим?

— Не знаю. Доброта, понимание, любовь.

— Нас не хватает надолго. Все эти чувства. Мотивация быть хорошим человеком. Это быстро кончается. Дальше приходится прикидываться. Врать.

— И что, разве ты такой же?

— Я пытаюсь быть чем-то другим. Но я не чувствую себя своим.

— Даже со мной?

Вокруг были поля и леса, что-то, что можно найти где угодно, но именно эти формы, именно то, как они здесь переходили из одного в другое, как вдалеке проглядывалась деревня, в формах ям, кочек и трещин — из всего этого для Яна состояли слова. Когда кто-то рассказывал ему, что ездил за

— Конечно, — сказал он, — с тобой все по-другому.

У Киры зазвонил телефон, и когда она посмотрела на экран, некая эмоция раздулась внутри нее, и лицо выразило не саму эмоцию, а боль от громоздкости того, что Кира почувствовала.

— Алло? Ага. А-га. Хорошо. — Она положила трубку. — Это из больницы. Из Краснодара.

— Так?

Кира проморгалась.

— Надо сдать анализы.

— Но ты же уже сдавала?

— Надо повторно. Они так и сказали: нужно сдать повторные анализы.

Ян качал головой. На пару секунд он возненавидел людей как вид, но потом мысли раз, раз — и вытащили его к некоему другому осознанию.

— Так-то это хорошо, — сказал он. — Наверное. Это значит, что процесс идет.

— Наверное. Может быть.

Они собрали вещи и перед отъездом заехали к маме на чай. Она перекрестила их на дорогу. Встала у ворот и стояла все время, пока они плелись на фургоне по улице. Она несколько раз помахала, а потом они свернули, и Ян больше не видел ее в боковом зеркале.

Кира была рада снова куда-то ехать. Она смотрела, как в окошке меняется пейзаж, и это казалось чем-то, что человек и должен делать. Будто для этого она и была рождена.

За три дня они проехали почти две тысячи километров, останавливаясь только заправиться и поспать, и, добравшись до Краснодара, встали в центре на парковке возле парка. На следующий день Кира отправилась в больницу натощак, и у нее взяли кровь, потом гинекологический мазок и повели на УЗИ. Кира легла на кресло, приподняла футболку, и гинеколог выдавила на живот холодный гель. Головка датчика неприятно скользила по коже. Откуда-то раздавалось шуршащее биение, и только когда гинеколог повернула монитор и ткнула на него пальцем в синей перчатке, Кира осознала, что звук шел из колонки, но исходил из нее самой, из ее собственного тела.

— Пока еще совсем маленькое, но уже видно. Вот это потемнение — плодное яйцо. Ваш ребеночек.

— Зачем вы мне это показываете?

Гинеколог одновременно задрала голову и подняла брови, как какой-то персонаж советского фильма.

— Как зачем? Чтоб вы передумали!

Кира вырвала пару салфеток из упаковки сбоку кресла и протерла живот.

— У меня для вас слов нет, — сказала Кира. — Заставляете поверить, что ад существует. Должно быть место для таких, как вы.

— Ах, какие эмоциональные. Какие эмоциональные!

Кира взяла сумку и направилась на выход.

— Вам за это платят? — спросила Кира, остановившись. — Конечно, вам за это платят. И сколько?

— И что? Да хоть не платили бы, я бы все равно пыталась сделать все, чтобы остановить убийство. За хорошее дело платят, не больно там за что.

Кира не могла ничего с собой поделать. У нее потекли слезы, и еще с полчаса она сидела в туалете и ждала, когда нечему больше будет скатываться по ее лицу. Яну она передала только то, что заведующая снова пообещала: Кире позвонят.

Они оставались на той же парковке несколько дней, но никто не звонил. Море было в нескольких часах езды. Горы дальше, но тоже рядом. Ян с Кирой обсудили, что, даже если срочно нужно будет приехать на процедуру, они успеют. Они закупились в магазине и выехали из города до пробок.

Море им надоело. Они поехали в горы. Дорога до Красной Поляны оказалась одной из самых красивых, которые Ян Трояновский видел в своей жизни. В один момент она выворачивала, и небо стало только озером между зеленых склонов и камней. Слева и справа вздымались гигантские плиты земли. Ян выжимал педаль газа, пока они не добрались до самой высокой точки лыжного курорта.

Ветер нес хрупкий воздух. Кривые асфальтированные дороги шли только вверх и вниз. Кира выбралась из фургона и зашагала впереди мимо отелей и кафе. Она искала вид. Можно было подумать, что, куда ни повернись, везде будет вид, но все загораживали здания. Наконец Ян с Кирой отыскали его на закрытой парковке возле мусорных контейнеров. Забрались на ограждение, и горная цепь раскрылась по всему горизонту.

— Ты тоже это чувствуешь? — спросила Кира. — Будто совсем не помнишь свою жизнь.

— Скорее, будто она не имеет никакого значения.

— Ага.

— Просто слишком высоко. Слишком все громадное. Слишком острое. Я не способен осмыслить то, что прямо у меня перед глазами. Этот ландшафт — он не соответствует моему мироощущению.

Все было слишком дорого, чтобы они могли насладиться курортом в полной мере. Они поехали в Сочи, потому что это представлялось логичной следующей точкой на пути непонятно куда. Рано стемнело, и пригород сиял разноцветными вывесками заведений, когда они остановились на заправке.

— Сука.

— Что? — спросила Кира.

— Сука. Блять.

— Что случилось?

Ян сжимал в руке файлик с деньгами и чеками и смотрел, как бегут цифры на заправочной помпе.

— Ничего.

Кира ненавидела, когда его голос звучал отстраненно. В такие моменты она ненавидела себя.

Она забилась в глубину салона и пыталась поймать взгляд Яна в зеркале заднего вида. Он вышел из машины, постоял возле помпы, пока дрожал шланг, потом вставил пистолет обратно и пропал в здании заправки. Вернулся через пару минут, сел за руль, и машина тронулась в путь. Он не принес Кире ни кофе, ни мороженого, ни батончика. Ничего. Она смотрела на его глаза в зеркале и чувствовала, как вся пропиталась бензином.

— Ты как, кошка? — спросил он, заметив ее взгляд в зеркале.

Кира не ответила. Все так же сидела, поджав ноги и обхватив их руками. Вероятно, Ян видел то же, что и она, — только глаза. Кире казалось, что чем меньше ее он увидит, тем меньше будет способен ее ненавидеть. Как будто его ненависть измерялась масштабами ее тела.

— Эй, — спросил он, — ты как?

— Нормально, — ответила Кира, не отрывая рот от коленей.

— Что? Я не слышу.

Кира не стала повторять. Ян продолжал вести, иногда поглядывая на Киру через зеркало. В его глазах было отчаяние.

Машина повернула и замедлилась, пока не остановилась намертво. Ян выключил зажигание, отстегнул ремень безопасности и повернулся в салон. Теперь он мог видеть ее всю.

— Хэй, — сказал он, — как ты? Что не так?

— Почему ты меня ненавидишь?

— Что? Почему я?.. Я тебя не ненавижу.

— Я же вижу.

— Что ты видишь?

Кира не ответила.

— Это из-за ребенка? — помолчав, спросила она.

Теперь он явно испытывал ненависть. Хотя Кира чувствовала, что не к ней. И не к ребенку.

— Если не получится с абортом, ты можешь уйти, — сказала Кира. — Я все понимаю. Ты в любом случае можешь уйти. Я пойму.

— О чем ты вообще говоришь? Я не собираюсь никуда уходить. Ты моя жизнь.

— Ты ненавидишь свою жизнь.

— Нет, я не ненавижу свою жизнь.

— Хочешь сказать, что ты любишь свою жизнь?

Ян кашлянул и качнул головой. Он не ожидал услышать такой вопрос, еще меньше рассчитывал оказаться в ситуации, когда придется на него ответить.

— Ну да. Я точно ее не ненавижу.

— Ты явно ненавидишь что-то.

Это было правдой. Кира это видела. Ян вздохнул. Он не смотрел на Киру. Уставился на коврик в салоне, как будто там ворочался раздавленный котенок.

— У меня почти не осталось денег, — сказал он. — Хватит на пару недель. Месяц, если совсем экономить. Тебе нужно нормально питаться. Если будет операция, нужны деньги на нее. На все нужны деньги. Я знаю, что это так работает. Мне не пятнадцать лет, чтобы ненавидеть устройство чего-либо. Я ненавижу себя за то, что не подумал об этом. Не придумал, что с этим делать. Я ненавижу не тебя, а себя.

Они посидели в тишине. Машины пролетали по дороге, и фургон покачивало.

— Ты не должен себя ненавидеть, — сказала Кира.

Яну было неловко слышать такие фразы по отношению к себе. Он ерзал в кресле, как если бы эта идея была насекомым и он мог таким образом предотвратить ее попадание внутрь себя.

— Я знаю.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы себя ненавидеть, — сказала Кира.

Эта идея вызвала еще больше телодвижений Яна.

— Никто не заслуживает.

— Нет, — сказал Ян, перестав двигаться. — Есть те, кто заслуживает.

Кира оглядела его.

— Но это не ты.

— Это не ты, — сказал Ян. — Это точно не ты.

На несколько дней они встали на парковке возле олимпийских объектов. Неподалеку проходили гоночные треки, и Ян с Кирой часто слышали рев моторов. Иногда видели спорткары через сетчатое ограждение. Внутренности вибрировали несколько мгновений, и это ощущение казалось Яну и Кире похожим на саму жизнь.

Ян ходил по набережной и пляжу и предлагал туристам профессиональную фотосъемку по приемлемой цене. Люди шарахались от него и показывали свои телефоны, мол, они и сами нормально себя сфоткают.

— Ты уверен насчет всей этой темы? — спросила Кира через несколько дней.

— Конечно.

— Я просто думаю, что это немного, как сказать, старомодно, что ли. Фотосъемка на фотоаппарат.

— Это не старомодно. Это профессионально.

Он долго не мог уснуть, и первое, что сделал утром, — сходил за детский магазин и взял там коробку, к которой приделал лист А4 с надписью: КЛАССИЧЕСКОЕ ФОТО. ДОРОГО.

Туристы проходили мимо с квасом и мороженым. Несколько мужчин.

— Мужики, — сказал Ян, — как насчет пары фоток на память?

Следом шли парень с девушкой. Кажется, они еще не были вместе, но все двигалось к этому.

— Фото на морском закате. Соленый бриз момента. Воспоминание на всю жизнь. Романтика, друзья.

Все проходили мимо. Ян садился на стул, который взял из машины. Все замирало в нем, когда вокруг не было людей. Потом он снова вставал, улыбался и поднимал табличку над головой.

Нашлась пара пенсионеров, которые заплатили ему пять тысяч рублей за тридцатиминутную съемку с ужасным светом.

— Это наша сорокалетняя годовщина, — сказала старушка. — Каждый год приезжаем.

Ян пообещал обработать снимки и отправить им на почту. Они стали причитать, как все подорожало и что они хотели печатные фото. Они назвали Яна армяшем.

В тот вечер Ян и Кира сходили в грузинский ресторан отметить начало новой, богатой жизни дорогущей полусладкой хванчкарой, которая не могла быть настоящей, потому что ее не вывозят из Грузии. Ян это знал, но все равно заказал. На следующий день пошел дождь, и туристы не выходили на улицы.

— Дождь не может идти вечно, — сказала Кира.

— Да. Наверное, кончится к утру.

Они решили не верить прогнозам погоды на всех пяти сайтах, которые они проверили. Те говорили, что дождь будет идти всю неделю, а может, и дольше, и Ян с Кирой просто не могли позволить себе поверить, что это правда.

— Куда люди пойдут в любом случае? Хоть будет конец света?

— Я не знаю, — сказала Кира. — Домой?

— За кофе. За хорошим кофе.

Они припарковали машину на улице возле Surf Coffee и заманивали к себе хипстеров и хипстерок гаданием на Таро в хиппи-вэне. Кира нацепила платок и бусы и прикидывалась цыганкой.

С первыми несколькими людьми Кире было неловко, она слишком входила в образ, и ее реакции были либо преувеличенны, либо, наоборот, слишком нейтральны — карты показывали человеку тяжелую судьбу, а она говорила с ним голосом техподдержки. Ей казалось, что это не она, а клиенты видят ее насквозь. Тогда она начала закрывать глаза, и смысл раскладов сам формировался где-то в темноте ее век.

Мужчина за тридцать с комплекцией юноши. Аккуратно постриженный, одетый в брендовую одежду, которая смотрелась одновременно просто, утонченно и органично на его узких плечах и бедрах. Он смотрел на Киру, хотя расклад уже лежал перед его ровными розоватыми ногтями.

— Вас ждет удача. Большая удача. Что-то на работе. Ваш проект? Это будет большой успех.

— Насколько большой?

— Огромный. Для вас? В рамках вашей жизни? Гигантский.

— А для компании?

— Заметный. В конце года на последнем общем собрании будут рассказывать про все успешные проекты, и ваш тоже упомянут. Вас всех вызовут на сцену, построят в ряд и подарят рюкзаки с мерчем компании.

— Рюкзаки?

— Рюкзаки или свитшоты. Может, даже наушники.

— Наушники?

— Да, какие-нибудь модные беспроводные наушники.

— И все?

— А чего вы еще хотели?

— Я не знаю. Чего-то масштабного.

— Глобального?

— Ну да.

— Из разряда изменить мир?

— Я знаю, что это глупо.

— Видите эту карту? — Кира ткнула в девятку мечей. — В ней вся ваша проблема.

— Проблема? Вы же говорили про удачу? Большую. Гигантскую.

— Да. Да. Все так.

— Откуда тогда проблема?

— Из этой карты. Понимаете, вся ваша удача связана только с профессиональной сферой. Вам будет везти с проектами. Все у вас будет хорошо. У вас есть талант, навыки, опыт. Сейчас запустите проект, потом еще один. Вас повысят. Или уйдете в другую компанию. Большие деньги. Большие возможности. Но что-то не будет давать вам покоя.

— Что?

— Отчего-то, как бы хорошо у вас все ни шло, вы останетесь несчастным. И чем успешнее вы будете на работе, тем глубже будет ваше несчастье.

— И что мне с этим делать?

— Если бы вам выпала карта Отшельник, я бы

— И что это значит?

— Может, и ничего. Это всего лишь карты.

— То есть если я буду работать меньше и больше уделять время медитации, запишусь на курс по майндфулнес, то найду удовлетворение и счастье?

— Если бы выпал Отшельник, то да.

— Но мне не выпал Отшельник.

— Ага.

— И что тогда?

— Я не знаю. Возможно, если вы все это сделаете, ничего не изменится. К сожалению, есть люди, для которых нет покоя. Он для них не предусмотрен.

— И что мне делать?

— Карты не говорят, что делать.

Он продолжал неловко хвататься за Киру взглядом.

— А вы что думаете?

— Я? Я понятия не имею. Я не знаю, как жить.

Мужчина хохотнул и вздохнул. У него не было налички, так что он заплатил переводом. Выйдя из фургона, он закурил тонкую сигарету, достал из футляра наушники, вставил их в уши и, докурив возле стены дома, там, где дым не летел на прохожих, пошел по улице, пока не исчез среди людей.

— Как ты думаешь, — спросила Кира, когда Ян залез в салон, — уже пора менять слово «наушники»?

— А что с ним не так?

— Мы больше не надеваем наушники на уши. Мы вставляем их внутрь.

— И что теперь, называть их «вушники»? Это нелепо.

Да. Это звучало нелепо, но вот еще одна вещь потеряла свой изначальный смысл. И даже не это тревожило Киру, не утрата смысла, а время. Она увидела, как оно протекло.

В лучшие часы возле машины выстраивалась очередь из человек пяти, и с полнедели Ян и Кира пили фильтр на Кении и ели сочинскую шаурму размером от локтя до кончиков пальцев.

— Кто бы мог подумать, блин, а? — сказала Кира еще в своем цыганском образе, маша веером из сторублевок.

— Золотая жила!

В окошко неловко заглядывала девушка. У нее была длинная белая коса, и шея как будто именно из-за нее казалась вытянутой и тонкой. Голубые глаза. Зачем ты сюда пришла? — подумала Кира, но прогнала Яна и пустила ее внутрь. Карты упирались в подушечки пальцев. Кира вытащила из стопки три штуки и нисколько не удивилась раскладу.

— Дорогая, — сказала она, — мне очень жаль.

Девушка смотрела на нее тем же спокойным в своей потерянности взглядом.

— Жаль?

— Очень.

— Почему?

— Видишь, это аркан Маг. Обычно он обозначает начало, творческий потенциал. Перед тобой сейчас открыты новые возможности, и у тебя есть все, чтобы ими воспользоваться. В тебе есть необходимая творческая сила. Ты умеешь сохранять ясность ума даже в самых непростых ситуациях, но тут аркан Маг идет вместе с картой Дьявол.

— Дьявол?

— Да.

— И что это значит?

— На тебя навели порчу.

— Порчу?

— Серьезную, страшную порчу. Не понимаю, как можно желать тебе зла, но факт остается фактом. Кто-то хочет разрушить тебе жизнь.

— Кто? Зачем?

— Не знаю, не знаю. Но это уже происходит. Может, ты еще этого не замечаешь, но все механизмы уже запущены.

— Механизмы?

— Винтики жизни уже крутятся. Скоро все будет настроено против тебя. Ты это почувствуешь. Что-то во взгляде окружающих. Именно в том, как они на тебя смотрят. Не то, что они говорят. Не сами слова. Было бы гораздо проще, если бы дело было в одних словах. Но здесь дело, знаешь, в тоне. В чем-то почти неуловимом, но всепроницающем.

— Всепроницающем?

— Все будет казаться тебе тем же самым. Улицы будут выглядеть так же. Люди те же самые. Ты увидишь бабушку…

— Бабушку? Но бабушка умерла.

— Не свою бабушку. Чужую. Старушку с тележкой. Там пакеты с продуктами с рынка. Старушка будет идти сгорбленная, будто она одна на всем свете, и ты посмотришь на нее и осознаешь, это будет очевидно, у тебя даже не возникнет вопроса — ты увидишь это ясно, как видишь сейчас меня. Ты увидишь, что всегда будет эта старушка. Она вечно будет волочь свою тележку с рынка домой. Всегда будет рынок. Дом. Будут все эти улицы. Все вечно. Одна только ты здесь на один раз. Всего на мгновение. Все будут всегда, кроме тебя. И никому нет до этого дела. Нет. Они тут навсегда, а ты нет, и им нет до этого дела. До тебя. Ты почувствуешь внутри тела это осознание, что все продолжится без тебя. Ты не часть этого мира. Не по-настоящему. Ты случайный свидетель бытия. Тебе будет одиноко. Так одиноко, как никогда. И ты ничего не сможешь с этим поделать. Ты будешь пробовать. О да. Ты будешь писать подружкам, хоть они никогда и не напишут тебе первыми. Будешь неделями придумывать подарки на их дни рождения, Новый год, просто в честь встречи после долгой разлуки. И ты будешь придумывать что-то очень личное, что-то, что никто другой им не подарил бы. И будут моменты, когда ты не перестанешь сомневаться, что счастлива и что в твоей жизни есть близкие люди. Что ты не одна. Это все, ради чего ты будешь что-либо делать. Ради таких моментов. Этих часов. Иногда дней. Но с каждым разом тебе будет все сложнее и сложнее. Видишь эти цепи на карте? Ты почувствуешь их в своей груди. Твое сердце обернуто ими, а на другом конце камень, который обрастает моллюсками, становится тяжелее и тянет тебя в пучину апатии. Однажды наступит момент, когда ты не найдешь в себе силы его поднять. Ты просто расслабишься и отдашься этой тонущей тяге, и никто, никто не придет, чтобы вытащить тебя наружу. Все просто продолжат жить, будто тебя никогда и не существовало. К тому моменту тебе уже будет все равно.

Девушка плакала, не моргая. Кира тоже.

— И как ее снять?

— Что?

— Как снять эту порчу?

— Как снять порчу?

— Должны же быть способы. Наверняка что-то придумали. Может, есть таблетка?

— Таблетка?

— Ну или еще что-то.

— Да. — Кира качала головой. — Есть. Купи соль. Обычную соль. Насыпь ее по углам своей комнаты. Если живешь одна, то по всей квартире. Оставь на день. Соли нужно время впитать негативные силы. На следующие сутки собери соль и выкинь.

— И все?

— И все.

Девушка достала салфетки из сумки, и они вместе с Кирой протерли лица. Купюра в пятьсот рублей прошуршала по столу. Кира посмотрела на нее и отодвинула, но девушка положила еще одну, а потом встала и ушла. Кире показалось, что в том, как она шагала, было

Как только их маленький бизнес начал выходить на стабильный поток, к ним пришли полицейские и сказали что-то про ведение запрещенной деятельности, оказание услуг без разрешения, сатанизм и перечисляли статьи Уголовного кодекса так, будто Ян и Кира должны были знать их наизусть. Они грозили судом и условным сроком, а также большим штрафом. Сторговались на том, чтобы взятка не увела их в минус. Они снова были на нуле.

Кира покачивалась на стуле снаружи, ударяясь спинкой кресла о стенку машины. Живот был уже немного виден. Может, так казалось, потому что зеленая майка задралась до пупка. Кира гладила там ладонью, но не по-настоящему, а как будто училась это делать.

— Так и не позвонили? — спросил Ян.

— Не-а. Время еще есть.

Ян замешкался и посмотрел на море. Сырой ветер пробирал его насквозь. Дождь ненадолго прекратился ближе к вечеру. Солнце не выглядывало, но тучи покраснели, и Черное море было как кровь.

Они просыпались поздно и не чувствовали, что выспались. Болела голова. Они глотали обезболивающие, и боль притуплялась, но не уходила. Мир сжался. Небо было серым. Море. Воздух. Все раздражало.

Кира часами смотрела тиктоки и рилсы. Смешные кошки и собаки. Комики. Ян сидел на другой стороне салона. Или заваривал кофе. Или готовил что-нибудь поесть. Ее телефон орал одними и теми же мелодиями. Сладко говорил одним и тем же голосом. Блогеры. Ян даже не мог понять, о чем они. Ее рилсы были на английском. Кира переводила. Объясняла шутки. Яна это только больше утомляло.

Все на всё жаловались. Всем всё было не так. Яна бесило это внимание к своим чувствам. Вот им тревожно. Вот им грустно. Вот им что-то еще. И они говорят, и говорят, и говорят. О чем они вообще говорят?

— Можешь выключить? Кира? Выключи, пожалуйста.

Кира заблокировала телефон и теперь сидела молча, избегая смотреть Яну в глаза. Он попытался ее обнять, но она вся напряглась.

— Что? — спросил он и продолжал спрашивать, пока она не ответила.

— Ничего.

Ее глаза блестели.

— Я не понимаю.

— А что? — сказала она, повернувшись к нему. Ян не узнавал ее. Не узнавал этого взгляда. — Ничего не случилось. Все хорошо.

— Я же вижу.

— Что ты видишь?

— Что-то не так.

— Нет. Все хорошо.

Он хотел что-то сказать, но сдержался, выдохнул.

— Меня просто подбешивают эти рилсы. Мне нужен перерыв.

— Я уже выключила.

— Спасибо.

Теперь в машине стояла тишина. Ян чувствовал ее в шее.

— Все ок? — спросил он.

Кира не ответила. Ян вышел покурить. Теперь казалось, что снаружи хорошо. Очень хорошо. Лучше, чем где-либо. Ян промерз от мороси.

— Я тут подумала, — сказала Кира, когда он вернулся, — может, мне оставить его? Ребенка.

— Чего?

— Ну, я беременна. Ты в курсе ведь, да? Вот я думаю, может, оставить его?

— Мы уже вроде все обсудили.

— И что?

Она смотрела на него тем же чужим лицом. Она была холодной. Как будто они не были знакомы.

— Ладно. Хочешь оставить — оставляй.

— Супер. Может, я тогда и оставлю. Буду мамой.

— Ты серьезно?

— А что?

— Ничего.

— Нет, скажи. Что ты думаешь?

Он уставился в пол. Приятная дрожь. Его голос прошел под кожей, прежде чем Ян заговорил вслух. Ян почувствовал себя огромным.

— Ты не готова, — сказал он. — Ты не готова быть матерью.

— Почему?

Казалось, она действительно хотела, чтобы он ответил. Как будто это был какой-то разговор о важной и глубокой теме, которая никак их не касалась.

— Ты слишком зациклена на себе. Ты еще не разобралась с собой. Это не то, что нужно ребенку.

Кира не ответила. Ее лицо изменилось. Ян начал его узнавать. У него сжалось сердце, и он захотел вернуть слова назад. Кира не закричала, не отстранилась. У нее был взгляд ребенка, который осознал, что никогда не сможет летать.

Ян выбрался на улицу, дошел до пляжа и сел под зонт. В голове заел этот разговор. Ян повторял себе, что сказал как есть. Как он думает. Чувствует. По совести. Он был искренним. Как будто это должно было выключить пластинку. Отпустить. Ты не готова быть матерью. Ты слишком зациклена на себе. Слова звучали в нем снова и снова. Собаки лаяли вдалеке. Ян дрожал и оглядывался, но никого не видел.

Ян не знал, сколько времени провел на пляже. Потемнело. Его знобило. Он пошел обратно по мокрому песку.

В машине горел свет, но Киру в окошках не было видно. Ян что-то слышал. Ему показалось, что Кира плачет. Он остановился. Нет. Звук то замолкал, то снова взрывался. Хохот. Это был дикий хохот. Ян не двигался.

Думал пойти обратно на пляж, но что-то не давало ему уйти. Ян никогда не слышал, чтобы кто-то издавал такой звук. Ничто в природе не звучало так. Такое могло выходить только из человека. Ян понимал, что Кира что-то с собой сделала или сейчас сделает, и он не двигался, то ли не зная, как поступить, то ли и правда давая случиться тому, что уже происходило.

Ничего не двигалось. Черные пальмы. Стены. Ничего не двигалось, но увеличивалось. Трехэтажный дом напротив не увенчивался крышей. Ян не видел ее. Он не видел выше окон первого этажа. Он был ростом с мальчика. Заглядывал внутрь, поднимаясь на носках и упираясь локтями в грязный металлический отлив. Теплый свет. Пожилая пара за тюлем. Ковер на стене. Коробка телевизора. Мужчина-великан сидит на великанском кресле. Женщина-великан сидит на другом под лампой размером с солнце. Смотрит через великанские очки на великанский журнал. Все у них в квартире было громадным. Ян стучал в окно, но его кулак был меньше гальки. Яну казалось, что его место среди них, в этом мире великанов, и стоит ему вдохнуть их затхлый стариковский воздух, как он из крохотного существа вырастет в такого же гиганта и будет жить эту спокойную великанскую жизнь. Он стучал, пока рука доходила до стекла, потом сжался, стал ниже деревянной оконной рамы. Не видел ничего, кроме трещин на слое краски. Кто-то хохотал. Яна трясло. Все замолкло.

Он открыл дверцу фургона. Кира лежала на кровати. По рукам текла кровь. Вены не были порезаны. Только кожа. Лицо Киры было мокрым от слез. Ян обнял ее и помог подняться. Кира снова расхохоталась, схватила нож обеими руками и замахнулась. Острие остановилось в двух пальцах от ее груди. Ян сжимал ей кисти.

Кира уснула. Ян тоже лег, но встал через несколько минут. Он не мог здесь оставаться. Ему мерещилась смерть. Он достал табличку из-под мангала в багажнике и пошел в центр.

Температура упала. Ветер все так же дул с моря — он всегда дул с моря, но теперь был ледяным. Видеть пальмы и дрожать от холода. Что-то не так с этим миром. Что-то серьезно не так. Покапал дождь. Не совсем дождь. Больше как плевок. Ян вытер его с лица.

Впереди шла женщина с двумя детьми. Их одежда потемнела от сырости, и мальчик упал трижды, пока Ян за ними наблюдал. Женщина поднимала мальчика за плечо, говорила что-то гневное и шлепала по попе. Он кричал, плакал, останавливался, а женщина с дочкой продолжали идти, не оглядываясь. Мальчик бежал за ними, снова спотыкался и падал. Это было уже почти в центре. Ян поднял табличку, чтобы женщина ее увидела, и только тогда осознал, что не взял с собой фотоаппарат.

Рядом была остановка, и Ян зашел под крышу. Дождь полил с новой силой. Дорогу затянуло водяной пленкой, и от каждой капли расходились круги. Скамейка на остановке была грязной, внутри пахло мочой. Ян положил картонную табличку у входа и сел.

По пустым улицам ездили машины, но людей почти не было. Те, кто проходил мимо, держали над головой пакеты и сумки. Только одна женщина шла под зонтом и смотрела на все как единственный человек, который взял с собой зонт. Яну хотелось окатить ее из лужи. Потом ему не хотелось даже этого. Он вышел под дождь и ждал, когда растворится.

Подъехал автобус, и открылась дверца. Ян определил это по звуку — он стоял с закрытыми глазами. Он не распахнул их, чтобы проверить, потому что это тоже ничего не значило. Прав он или нет. Кому какое дело. Пахло выхлопными газами, которые надувало прямо на Яна. Его тошнило. Он достал из кармана куртки флягу и глотнул виски.

— Эй! — крикнул кто-то. — Едешь? Нет?

Жидкость обожгла горло и потекла внутрь, и все, к чему она прикасалась, вспыхивало в приятной немоте. Автобус посигналил несколько раз. Ян открыл глаза. Он стоял прямо напротив открытой дверцы, и изнутри на него смотрел раздраженный водитель. Ян зашел внутрь. Ему показалось, что это сделает водителя счастливым.

5

Комната, вероятно, была больше, чем Ян осознавал. Либо так, либо она заканчивалась чуть дальше кончиков его пальцев, прямо посреди плоского мужчины на другой стороне хлипкого столика, что сделало бы это заведение самым крохотным баром на свете.

— Скажите, есть вы или нет вас в Книге рекордов Гиннесса? — спросил Ян, кажется, уже не в первый раз.

— Светлое или темное, — ответил женский голос. — Еще раз говорю, есть только светлое или темное.

Напротив него сидел мужчина, и выглядел он как худшее, что может приключиться с живым существом. Он пил херес, водку, коньяк торопливо, тревожно, как будто в его горле был ком, который никак не мог пройти, и мужчина пытался его залить, размягчить, протолкнуть внутрь. Глаза мужчины были пустыми. Когда он слышал что-то, они сжимались в тоске, и снова все пропадало.

— Вы можете выключить музыку? — спросил Ян.

— Что?

— Музыку. Можете ее выключить? Или включить другую песню?

Сколько Ян здесь был, играл один и тот же трек. Одна и та же мелодия в разных ремиксах. «Вечно молодой».

— Надо найти другую работу. Это уже невозможно.

Мужчина покачивался в такт и беззвучно подпевал. Ян вспомнил, что этот самый мужик и подходил к музыкальному автомату, тыкал в сенсорный экран, а потом хлопал сбоку, как по телевизору с антенной.

— Эй, здоро́во, — сказал Ян.

— Здоро́во.

— Как сам?

— Как сам? — ответил мужчина.

А ведь Ян думал, что он нормальный мужик. Просто не задался день. Они выпили еще по стопке, взяли по блюдцу орешков и стали друг в друга кидаться. Ян несколько раз попал ему прямо в лоб.

— Ну-ка хватит, — сказала женщина, и Ян с мужиком подняли руки.

Они молча смотрели друг на друга. Что-то темное было в этом взгляде. Не злоба, не опьянение. Что-то под этим. И дело даже не в том, что мужчина глядел так, будто больше всего в жизни хотел убить Яна. Не само желание убийства, а то,какон хотел это сделать. Ян не видел, но чувствовал это желание в теле. Абсолютный дикарь. Его лицо было лицом человека, которого свели с ума все эти смыслы. Тот факт, что их можно придумать. Любая вещь может обрести смысл. И любая вещь может его утратить. Что угодно. Семья. Жизнь. Швабра. Найди десять человек, которые считают швабру высшим предназначением человеческой жизни, и это станет правдой. Правды нет в природе. Это не дерево и не камень. Это договор. Ян видел отчаяние в глазах мужика. Ничего не имело смысла. Все врали. И вот он был тут в поисках выхода. Он не убегал от реальности. Он пришел сюда сжечь все пустое, всю эту мишуру в себе. Что-то детское проскочило в его глазах. Любопытство. Он хотел посмотреть, есть ли за всем этим мусором что-то еще. Что-то настоящее. Ян взял еще стопку и снова чокнулся с дикарем. Он понял его теперь. И дикарь понял, что он его понял. Они потянулись друг к другу пожать руки, и только Ян прикоснулся к его пальцам, как мужчина пошатнулся, трещина пошла по его лицу и груди, и еще одна, и еще одна, и все обрушилось. Ян смотрел на желтую стену. Его кисть была в крови.

— Так, — сказала женщина. — Все. Иди отсюда. Иначе полицию вызову. Я серьезно.

— Вы это видели?

— Почему они все его так любят?

— Кого?

Женщина вышла из-за прилавка с ведром, села на корточки и стала скидывать в него осколки зеркала.

— Извините, — сказал Ян.

— Иди отсюда, дорогой. Иди. Испорти кому-нибудь еще вечер.

Можно было подумать, что, выйдя из

Следующие ночи он провел на остановках. Ян больше не садился в первый попавшийся автобус. Что-то должно было кликнуть, чтобы он поехал дальше. Автобус должен был быть правильным. Тем самым. В один день Ян не сел ни в один автобус. Они все ехали не туда.

Все спало в этом городе или что бы это ни было. Все спало, кроме продуктового и заправки. Единственные огни, к которым вели все местами освещенные дороги. Здесь не было бара, не было круглосуточной наливайки. Тем, кто терялся в ночи, искал в ней жизни, искал тепла другого человека, нужно было идти за продуктами или на заправку. Выпить. Никто не понимает, что суть выпивания не в алкоголе, не в блаженном онемении на несколько часов. Нет. Суть в том, что ты приходишь и видишь, что не один ты потерян, не один ты увяз, не один ты рвешься, ломаешься, бьешься об стенку, пока все остальные забываются в нормальной, счастливой жизни, — что ты не один.

В продуктовом можно было купить плохой алкоголь по цене очень хорошего, но внутри пить нельзя, нужно идти наружу, туда, откуда бежал, от чего спасался. Выходишь, и тебя поглощает все то же. Настигает за углом. Во дворе, освещенном гало из теплых окон людей, которым за ними хорошо.

Ян лежал на деревянных скамейках, дышал их сыростью и чувствовал, как краска отшелушивается и втыкается в его одежду, волосы и кожу. Эти бетонные стены. Они выглядели как каюта. В иллюминаторе билось серое море. Куда он плыл? Этот корабль. Куда? Прошел еще один день, прежде чем направление потеряло значимость. Когда подъехала маршрутка, Ян сел в нее не задумываясь, как будто именно ее он и ждал.

На двухэтажном доме было красными буквами написано «АВТОВОКЗАЛ». На другой стороне дороги возвышалось белое здание, похожее на железнодорожную станцию. Оно упиралось в пыльное небо типичной вокзальной башенкой с часами. Нигде не было написано название города.

— Где мы? — спросил Ян.

— Отвали от меня. Не подходи.

Местная сумасшедшая. Она кидалась на людей и кричала, будто они ее режут. Полиция ее забрала, но потом она вернулась.

— Ты уже понял? — спросила она.

— Что?

— Где ты?

— Почти.

— Нет! Это Краснодар!

Одноглазый старик циркулировал между автобусов. Он что-то говорил водителям, и те качали головой и отодвигали его, чтобы захлопнуть дверцу.

— Подзаработать хочешь? — спросил старик у Яна.

— Возможно.

— Ты куда едешь?

— Я не уверен.

Старик махнул рукой и вернулся к автобусам. У Яна не осталось денег. Телефон куда-то исчез. Ян проверил все карманы трижды, но его там не было. В карманах вообще ничего не было. Когда он совал в них руки, под ногти забивался песок. Рядом на асфальте лежала пачка сигарет. Ян решил, что это его, хотя он никогда не курил «Винстон» и не пользовался кнопочной зажигалкой, которая лежала внутри. Он сел в тени и закурил.

— Работу ищешь? — спросил старик. Он был лысым и выцветшим. Хоть на коже и лежал загар, она все равно отдавала мертвецкой бледностью.

— Мы вроде уже пообщались.

— Когда?

— Не знаю. Но мы уже говорили.

Старик смотрел на него растерянно. Ян смотрел на него так же. У одноглазого старика отрос второй глаз.

— Не помню такого.

— Может, это был кто-то другой.

— Этот? — спросил двуглазый старик, показывая на одноглазого.

— Наверное.

— Не бери у него ничего. Он ищет, с кем отправить… ну сам знаешь.

— Нет.

— Ну, наркотики.

— Серьезно? Какие?

— Не знаю. Так что, работу ищешь или как? — Он говорил с сигаретой во рту, будто там у него был еще и носок. Это придавало ему вид бывалого. Бывалого не в чем-то одном, а во всем сразу. Бывалого жителя этой планеты.

— Какую работу?

— В полях.

— Что в полях?

— Собирать баклажаны.

— Собирать баклажаны? Что это за работа вообще?

— Работа как работа. Ты ведь ешь баклажаны. Кто-то их продает, кто-то их выращивает. Кому-то надо их собирать. Вот, смотри. — Старик подвел его к столбу и показал на бумажное объявление: РАБОТА С ПРОЖИВАНИЕМ.

— И?

— Это реклама фермы. Где собирают баклажаны.

— Тут ничего про это не написано.

— А ты думаешь как, они напишут, что ищут людей на сбор баклажанов?

— Ну да.

Старик покачал головой.

— Это было бы не комильфо.

Он оказался таксистом. В салоне играла какая-то попса, которую только в такси и услышишь:

Туп — пи-дуп-пи-дуп-туп-туп-туп,

Туп-пи-дуп-пи-дуп-е-е.

Ай донт нид ё лав.

Машина виляла по узким улицам. Через открытые окошки прорывался теплый воздух. Он был плотный. Будто ему не хватало места между всех этих домов. Его сгустки попадали в салон, как люди забиваются в вагон метро в час пик. Они были чужими для Яна, и он был чужим для них, но он дышал этим воздухом, и тот расходился по его телу.

— Вроде едем, а как плывем, — сказал таксист.

— А?

— Как в море.

Ян ничего не ответил, но теперь, когда таксист произнес это вслух, осознал, что все последние минуты чувствовал то же самое.

— Откуда сам? — спросил таксист. Его голос был веселым.

— Правда интересно?

— Ехать пару часов. Сдохнем без разговора.

От жары и похмелья болела голова и тошнило. Ян подумал, что Кира сможет позагорать. Он иногда думал о ней по привычке. Доставал сигарету и боялся, что Кира сейчас скажет, будто он слишком много курит. Она никогда такого не говорила, но он все равно этого ждал. Никого не было, и ее голос в голове звучал иначе.

Возможно, сегодня он нашел бы пару клиентов на съемку. Все бы выбрались на пляж после дрянной дождливой недели и захотели бы доказательство того, ради чего приехали: они на море, их слепит южное солнце. Все у них хорошо.

Это осталось где-то позади. Это могло произойти, но не произошло, и теперь не произойдет никогда. Ян ощущал эту потерю комом под селезенкой и до боли жмурился.

— Как там платят? — спросил Ян.

— А?

— Платят нормально?

— Да как везде.

Он подзаработает, найдет Киру, и все будет как было. Он скажет, что нашел работу, а телефон у него украли. Может, он оставил его в фургоне? Он не сбежал, а ушел искать деньги. Если подумать, именно это и произошло. Если он вернется с деньгами.

— Красный седан, — говорил таксист. — Коровка. Женщина переводит через дорогу дочурку…

— Что говорите?

— А?

— Вы что-то говорили.

— А, я

— А чего нервничаете?

— Да не нервничаю. Не люблю этот выезд.

Водитель замолчал, когда они понеслись по пологой трассе. Он разрешил курить на ходу, так что Ян открыл окошко и, прежде чем затянуться очередной сигаретой, высунул голову, как пес, глубоко вдохнув бражный ветер. Все клетки его организма сменились снова.

Холмы и курганы уступили место равнине. За окошком ничего больше не появлялось. Только пропадало, пока не осталась пустошь кубанской низменности и короткие кривые кизилы.

— Никого, — бормотал водитель. — Ничего. Никогда.

Они давно свернули с трассы и теперь съехали с убитой дороги на грейдер. Машина поднимала пыль. Они закрыли окна и не курили. Водитель больше ничего не спрашивал. Вдалеке показались деревенские дома. Дворов десять. На улице было пусто. Таксист остановился возле деревянных ворот с разноцветным орнаментом. От них шел аккуратный забор по грудь и дальше изба с пластиковыми окнами, в которых было видно растения, рыжего кота и тюль.

— Вот и приехали, — сказал таксист. — Удачи.

Ян хапнул дверцу — та была плоской, и ничего похожего на ручку он не мог нащупать, как ни старался.

— А где ручка-то у вас?

Таксист не обернулся, а посмотрел в зеркало заднего вида.

— Да все там же.

Там же она и оказалась. Ян вышел, и такси поехало разворачиваться. Он постучал по бамперу. Водитель остановился и опустил стекло.

— Ай?

— А за поездку вам заплатить? — спросил Ян.

— А мне на карту переведут.

Стекло поехало обратно, но Ян поднял указательный палец, и водитель выглянул полоской глаз из салона.

— Что это за место? — спросил Ян.

— Ферма.

Такси тронулось и пропало в облаке пыли. Ян постучал в дверь, но она уже и так открывалась с другой стороны. Оттуда вышел смуглый мужчина за шестьдесят с густыми седеющими бровями. Они прыгали по лицу так, будто не было языка. Они одни отвечали за всю коммуникацию. Мужчина пригласил Яна внутрь. А он что? А он зашел.

Кира лежала на полотенце в своем розовом бикини и солнцезащитных авиаторах Яна. Жара стояла такая, что Кира чувствовала ее вес. Спина и бедра потели, и Кира думала об этом и ни о чем другом.

Прозвенел будильник на телефоне. Кира достала солнцезащитный крем и снова намазалась. С прошлого раза она так еще и не зашла в море. Слишком много людей. Она перевернулась на живот и расстегнула верх от бикини. Копчик был влажным, потом он высох и вспотел снова.

Ян исчез. Кира заявила в полицию о пропавшем человеке. Они сказали, что он, наверное, ушел в запой или куда-нибудь уехал. Подальше от семейной жизни. Мужчинам это нужно. Они исчезают в быте. Забывают себя. И сбегают. Только чтобы вспомнить, кто они есть. Обнаружить в себе этого пропавшего человека.

Кира тоже сначала подумала, что Ян просто сбежал. Но все его документы и фотоаппарат остались в машине. Даже телефон. И вообще он оставил свою машину. Полицейские согласились, что это необычно, но опять же — и не такое случается. Обещали позвонить, если он объявится. Но никто не звонил — ни из полиции, ни из больницы.

Фургон стоял там же. Кире было лень куда-то ехать. После пляжа у нее совсем не осталось сил на что-либо — даже поесть. Она была уверена, что и не голодна, но, достав из шкафчика хлебцы, съела всю пачку, потом сварила кашу, пожарила яйца и доела сосиски, покрытые каплями конденсата.

Это не придало ей сил. Она устала еще больше. Время даже не дошло до ужина. Кира легла на кровать. Окна с обеих сторон были открыты, и тянуло ленивым сквозняком. Кира уснула в опухшие сны, и те тоже ее изматывали.

Она проснулась в ночи. Простыни липли влажной прохладой. Было душно и зябко. Кира переоделась. Верхнюю одежду повесила на передние кресла. Трусы убрала в прозрачный зип-лок к остальным вонючим трусам и носкам. Там лежали и вещи Яна. У них был более резкий запах. Кира глубоко вдохнула и закрыла пакет.

По окнам ползли жуки. В салоне летало что-то мелкое и растерянное. Оно не билось о стекло, просто тыкалось в предметы, садилось то на один, то на другой, потом снова взлетало. Один раз оно вылетело наружу, но потом залетело обратно и продолжило искать выход, как будто он не был окном.

Сон не возвращался. Он был как регулярный автобус, который только что уехал. Кира надела шлепанцы и вышла наружу. Бриз, хоть и соленый, отдавал свежестью. В темноте обрушивалось море. Кира сказала себе, что дойдет до перекрестка и обратно, но вместо того, чтобы развернуться на светофоре, двинулась дальше, до ротонды возле Морского порта, и села на скамейку.

Старая кошка с потекшим глазом запрыгнула к ней на колени. Мордашка была в шишках, пасть не закрывалась, и из него воняло. Кира гладила тощую холку и грудь. Кошка дергалась от ее прикосновений и жадно просила еще. Наласкавшись, она долго крутилась и мяла лапами тело Киры.

— Ну что ты? Что ты? Ложись. Спи. Хочешь, расскажу тебе сказку? Хорошо, сейчас. Жил-был котенок. Такой же котенок, как все котята, только у него был очень тихий голосок.

Кошка наконец улеглась на коленях, и Кира стала гладить ее между ушей.

— Котенок жил на улице и никогда не знал свою маму. Он не знал, что существуют мамы. Он только чувствовал, что должен быть кто-то больше и громче него. Кто-то, кто любил бы его и заботился. Мимо проходили люди. Котенок не знал, но они шли на работу. Что вообще такое работа? Котенок никогда про такое не слышал. Он думал, что все живут так же, как он, и не понимал: куда все идут? почему все такие большие? почему все такие громкие? Он мяукал, чтобы его заметили и приласкали. Но все проходили мимо. Не потому что им не нравился котенок. Они просто его не слышали. Понимаешь? У него был слишком тихий голосок.

Кошка обмякла. Кира коленями чувствовала ее глубокий сон. Когда рассвело, кошка зевнула, потянулась, вылизалась и убежала.

Тело чесалось. Дойдя до фургона, Кира надела купальник, взяла косметичку и отправилась на пляж. Вода обжигала холодом, но Кира осталась в ней и вскоре перестала что-либо чувствовать. Ей казалось, и даже не казалось, а открылось, что она может не выбираться на сушу. Ничего не было для нее во всем этом воздухе. Существовала граница, рубеж — и Кира его перешла. Она сама не знала, зачем зашагала обратно на

Кира помылась в общественном душе с шампунем, кондиционером и гелем. Там же она почистила зубы и побрила ноги. К тому времени, когда появились первые купальщики и бегуны, у Киры уже кончились планы на день. Она вернулась в фургон, потому что не знала, куда еще идти.

В столовой, куда мужчина отвел Яна, висел небольшой плазменный телевизор. Под ним на тумбочке лежал микрофон для караоке. Рядом стоял видеомагнитофон, на котором валялись диски с американскими боевиками и мультиками.

Стол был на десять человек. Стулья деревянные, как будто дубовые, но скорее сосновые, выкрашенные и вытесанные под дуб. На сидушке, спинке и подлокотниках вздувались узорчатые подушки. Они смотрелись богато, как и вся комната с пустующими шкафами под потолок, люстрой и классическими английскими обоями. За порогом начиналась кухня, и все там было пластиковое, разноцветное и дешевое. Ремонт дотуда еще не дошел.

— Ну что? — спросил мужчина. — Алкашка или наркотики?

— Что?

— С чем у тебя проблемы?

— У меня нет проблем.

— Первая стадия. Отрицание.

— Я на работу приехал.

— На сбор?

— Ага.

— Это хорошо. Пособираешь.

— А что по оплате?

— Сразу деньги. Вот ведь народ, а? Ть. Как помочь, так давайте бесплатно. На такси подвезите бесплатно. Накормите за свой счет. Дайте крышу над головой. Все дайте бесплатно — еще и заплатите.

— Чего?

— Оплата нормальная. По рынку.

— Это сколько?

— Две тысячи рублей за смену.

— Ладно. Суточные выплаты?

— Суточные. Долг погасишь — будешь суточно получать.

— Какой долг?

— За такси. Потом ужин, наверное, будешь, да? Завтра — завтрак? Ночью спать где-то надо.

— И сколько это?

— Такси? Три тысячи рублей. Проживание — тысяча-полторы.

— Звоните таксисту, пусть заберет меня обратно. Это хуйня какая-то.

— Ладно. Давай деньги за поездку сюда и обратно — и вызову.

— У меня столько с собой нет. Ну серьезно. Я вернусь, потом переведу.

— Дорогой, ну так дела не делаются. Либо отдавай долг деньгами, либо отрабатывай.

Ян заметил растительность на лице и голове мужчины — волосы росли даже под глазами и в ушах, — и она показалось ему то ли первопричиной, то ли ответом, но не являлась ни тем, ни другим. Просто волосы. Они никак не приближали Яна к пониманию существа, которое стояло прямо напротив него, потому что это был обычный мужик. У него не имелось ничего, что, как казалось Яну, должно было быть у такого человека. Тупая усталость во взгляде, и все.

— Слушайте. Как вас зовут?

— Поздновато спрашивать имя, не думаешь?

— Меня зовут Ян. Ян Трояновский. Я вам переведу деньги. Даю слово.

— Я тебя не знаю. Ты или алкаш, или наркоман. Твое слово ничего не значит.

— Вы серьезно?

— Ян. Я здесь, чтобы тебе помочь. Это место — здесь люди вроде тебя получают помощь. Шанс на другую жизнь. Работу. Ты сам видишь, куда себя завел? Ты не можешь ничего сам решать. Я хочу, чтобы ты перешел от отрицания к принятию. Ты можешь обрести здесь счастье.

— Так не бывает, — сказал Ян. — Этого не может сейчас происходить.

— А почему тогда происходит?

— Мне бежать, что ли?

— Без толку.

Ян толкнул стол в живот мужчины и выбежал на улицу. Небо багровело на горизонте. По улице шла бабушка, упираясь тростью в песок. Ян подбежал к ней и открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашел слов и вместо них выдал подавленный стон.

— Кыш, — сказала старушка и легонько ударила его тростью по коленям. — Кыш-кыш.

Он покрутился, ища сам не зная что, и, что бы то ни было, он этого не нашел. Вокруг было пусто. Ян побежал по дороге, в ту сторону, куда, насколько он помнил, уехало такси.

Пыли больше не было. Ничего не двигалось. Кусты. Жуки. Воздух. Все застыло, и Ян бежал не через пространство даже, а через оцепеневшую жизнь.

Он потерял дыхание метров через сто. В боку кололо. Ян продолжал бежать. Метров через пятьсот он услышал что-то сзади и, обернувшись, увидел желтые фары УАЗа «Патриот».

УАЗ не гнал и аккуратно объезжал ямы. За рулем был тот же мужик. Он смотрел не на Яна, а на дорогу и выглядел как человек, который работал весь день и думал о том, что завтра тоже придется работать весь день, и что вся его жизнь это работа.

Ян продержался еще несколько минут, потом перешел на шаг. Когда легкие перестали разрываться от вдохов, он свернул в поле и пьяно побежал по тяжелой сырой земле. УАЗ остановился. Спина Яна судорожно сжималась, предчувствуя дыры. Ян был уверен, что мужчина сейчас начнет по нему стрелять. Он встал с поднятыми руками и обернулся, но на дороге никого не было. Только кровавая пыль.

Поле таяло, как шоколадное мороженое. Ян соскальзывал в него и падал, вставал и шел дальше. Темнело. Звезд не было видно. Луны тоже. Только почвенная тьма окружала Яна, и он извалял в ней одежду, руки, лицо. Прохладнее не стало. Это был тот же невыносимый мир, но теперь в нем выключили свет.

Ян наступил в яму и, упав, осознал, что это траншея. Он выполз из нее. Пальцы и ногти терлись о теплый асфальт. Ян лег на него, уставился вверх и ничего не увидел. Дыхание кололось о ребра и позвоночник.

Прошло мгновение или вечность. Что-то замелькало в небе и увеличивалось в своем искрящем свечении. Это ангел спускался к нему, чтобы обнять и унести на другую планету. Время пришло. Забирайся. Устраивайся. Лететь долго, и ты пока можешь поспать. Спать? У меня столько вопросов. А у меня есть все ответы, и у тебя теперь все время мира, чтобы их понять, но пока поспи, отдохни. Нам некуда торопиться. Отныне все вечно и хорошо. Тело Яна задрожало изнутри. Можно хотя бы один? Ну давай. Один. Я… Ты… Какой вопрос выбрать? Я не знаю, сказал ангел. Это тебе решать. Он никуда не делся, но голоса больше не было слышно. Был только свист металлических легких. Возле головы Яна тарахтел УАЗ «Патриот».

— Говорил же, что без толку, — сказал мужчина.

Дальний свет фар лучами расходился над Яном. Он видел пыльную дымку, и она текла, и Ян ждал, что что-то случится, когда он поднесет ближе руку. Его пальцы засияли, но он ничего не почувствовал, и ничего не произошло. Ян хохотнул и заплакал.

— Садись, — сказал мужчина. — Не позорься.

Ян поднялся и пошел к дверце, но мужчина отвел его обратно на свет.

— Смотри,

Они двинулись обратно. УАЗ «Патриот» сзади. Ян впереди в свете фар. Он попытался закурить, но зажигалка намокла в грязи и не искрила.

— Есть огонек?

Это рассмешило мужчину. Он прикурил Яну сигарету из открытого окошка. Ян мог сделать что-нибудь. Взять за клетчатую рубашку, тряхнуть, чтобы он ударился о руль, вывалить наружу. Спрятать его в земле. Копать бы даже не пришлось. Просто вдавить внутрь, и земля бы сама его проглотила. Ян мог бы сделать это и уехать на машине. И он хотел так сделать, но вместо этого побрел по дороге. Горло сжалось и не давало затянуться табачным дымом. Ян кашлял, и глаза мокли от слез. Сигарета потухла, мужчина снова ее прикурил.

— Можно еще одну? — спросил Ян, уже со второй во рту.

Мужчина включил свет в салоне, глянул в подстаканник возле рычага переключения передач и, нащупав зажигалку, отдал ее Яну.

— Бывают же люди, — сказал мужчина. — А нам с ними жить.

Первое, что Ян Трояновский увидел с утра, — заросшее лицо старичка, который сидел возле него по-турецки. Его волосы еще сохранили цвет, но кожа была в сухих морщинах и темная, как от копоти. Может, это ночь лежала на его лице.

— Теперь мы работаем, — сказал он.

Ян потрогал корку на левой щеке. Видимо, стер, выбираясь из траншеи. Кровь засохла на бороде и похрустывала. Он попытался встать, но упал от боли. Ногу сводило судорогой. Ян выпрямил ее и прижал обеими руками к дощатому полу.

В комнате, кажется, находилось еще несколько человек. Здесь не было кроватей, худые матрасы лежали почти вплотную друг к другу. За окном еще не рассвело, и Ян едва различал предметы и людей. Никто не включал свет. К Яну кто-то подсел.

— Я Димас.

— Ян.

Они пожали руки.

— Сколько вы тут уже?

— Я пару месяцев. Мамай сколько уже, год?

Старичок не ответил, просто продолжал смотреть туда же, куда уставился до этого. По стеклянности взгляда Ян понял, что глядеть там не на что, но обернулся. Там просто была темнота.

— Остальные пацаны кто полгода, кто месяц.

— Тоже, типа, за долги?

— Ну, типа. Я на работу приехал. Да все на работу. Вон только Леший в Крым ехал-ехал и не доехал. Хозяин подобрал его на дороге и привез сюда.

— И сколько заработали?

Димас рассмеялся.

— Сколько времени?

— Четыре, — сказал другой мужчина из угла. — Вставай. Ща хозяин придет.

Они выстроились в очередь. Открылась дверь, и внутрь зашел мужчина.

— На, — сказал кто-то Яну и сунул ему в руку стакан.

Ничего не было видно. Ян переступал с ноги на ногу, продвигаясь вперед. Все молчали.

— Что это? — спросил Ян.

Мужчина налил ему грамм пятьдесят чего-то и дал пачку сигарет.

— Кофе, — сказал он.

Вокруг все опрокидывали стаканы себе в рот. Ян сделал то же самое. Это был разбавленный спирт.

— Ну все, поехали. Быстро, быстро.

Они сели в газельку. Внутри не было сидений, только голый пол и вонь скота. Их высадили в поле. Вскоре приехало еще несколько машин, и из них вышли работники.

— Это такие же? — спросил Ян. — Как мы?

— Не, это узбеки. Они, типа, надсмотрщики.

Ветерок, пока еще прохладный, поднимал песок между рядами кустов. Земля была сухой, в трещинах. Ян впервые рассмотрел всех при свете. Чумазые, опухшие лица с красными пятнами.

— Вам сколько лет?

— Всем в районе тридцати.

— И Мамаю? — спросил Ян, показывая на старичка.

— Мамай, тебе сколько, тридцать два?

Старичок покачал головой и поднял средним палец.

— Тридцать три? И не сказал ниче, зараза.

Они покурили, потом взяли ведра и разошлись по рядам.

— Не три глаза, — сказал Мамай.

Ян согнулся и стал продвигаться боком вдоль своего ряда, срезая баклажаны секатором. Они кололись, и из стебля выходила жидкость, от которой зудела кожа. В глазах скомкалась пыль, Ян провел рукавом, и они начали слезиться и гореть.

— Работаем, работаем! — кричали узбеки каждые несколько минут.

К концу часа объявили перерыв.

Спина уже с трудом разгибалась. Ян выглянул из-за кустов, остальные сели и закурили, он сделал так же. Сигарета дрожала в его руке. Он обжег губы и пальцы о фильтр. Перерыв кончился.

Солнце поднялось, и Ян слышал, как оно шпарит на всех поверхностях. Когда ведро наполнялось, Ян нес его к тележке возле газельки и скидывал баклажаны к остальным. Он измок. Первые несколько потов высохли на его футболке, потом она потяжелела и жарко липла к телу. Руки чесались и краснели сыпью. Пальцы не слушались. Ян упирал их в грудь и давил, чтобы выпрямить.

— Обед! — закричали надсмотрщики.

Дали по два куска хлеба и батон безвкусной колбасы на всех. Налили по стопке водки. Поев, все перекурили и вернулись обратно. Уже после заката со всех сторон закричали возвращаться. Ян захромал в сторону машины, ведро у него в руке тряслось, и, хоть и было заполнено наполовину, от его тяжести сводило все мышцы половины тела, а поменять руку он был не в состоянии.

Их вернули в дом и дали миски с перловкой. Она была вязкой. Вместо вкуса — тепло, которое быстро растворялось в воздухе. Ян перевернул тарелку, и каша не упала. В стаканы налили воду. Ян присосался к ней, но когда сделал несколько глотков, его чуть не вырвало. От вонючей воды в желудке было противно. Ян все равно выпил и, нагнувшись над раковиной, включил кран. Холодная струйка потекла в рот, и Ян кусал ее и глотал, пока не заболели зубы. Возле матраса его уже ждал тот же стакан, в который налили двойную порцию спирта.

— Теперь мы спим, — сказал Мамай, опрокинул стакан в рот и лег на бок.

Ян тоже выпил, и тело потяжелело. Даже когда он лег, оно продолжало казаться тяжелым, как будто нужно было напрягаться, чтобы просто лежать. Мысли в голове пытались схватиться друг за друга. Ян просто уставился в потолок.

— Это чтобы мы не сбежали, — сказал Димас. — Ни хера не ешь, бухаешь весь день и работаешь как черт. К вечеру вообще ниче не можешь делать.

Ян повернулся к нему. Димас сидел возле стенки с телефоном, и его лицо освещал экран.

— У тебя есть телефон?

— Есть.

— Почему не звонишь в полицию?

— Звонили уже. Те приехали и сказали хозяину пиздить нас сильнее, чтоб мы больше не звонили.

— А соседи?

— Всем похуй. Они думают, мы алкаши. — Димас попивал спирт из стакана так,

— А нельзя сбежать?

— Ты вроде пробовал.

Ян молчал.

— Тут километров на десять во все стороны ничего нет. А доберешься до города, там либо менты, либо родственники хозяина найдут и вернут обратно. Вон Леший один раз сиганул. Хозяин избил так, что у него щиколотка лопнула и загноилась. Теперь хромает до гроба.

— Можно позвонить?

Димас дал Яну телефон. Ян помнил номера Киры и мамы. Он набрал Кирин, но не нажал на кнопку вызова. Не знал, что сказать. В нем не было слов. Лучше, если она ничего не будет знать. Никто не будет знать. Он выберется и расскажет. Звонить смысла нет. На кнопочном телефоне Димаса даже нет GPS. Никто его не найдет.

— А я тебе говорила.

— Что ты мне говорила?

— Что он ненадежный мужчина. Тряпка. Сашка вот был каблуком. Поэтому я и говорила, чтобы ты осталась с ним. Каблук не тряпка. На него можно опереться.

— Я не хочу сейчас об этом говорить.

— Ты никогда не хочешь ни о чем говорить.

— Это неправда. Я сейчас звоню за другим.

— Ага.

— Саша разорился. Кредит теперь на мне. Ян оплатил проценты за прошлый месяц, но за этот я уже не смогу заплатить.

Тамара помолчала.

— Разорился? Совсем?

— Да. Машину даже продал.

— Ох да. Сломала человеку жизнь.

— Тамара.

— Сломала мужика. Молодец. Все у него было. Бизнес, квартира, планы. Невеста. Все поломала. Прямо трагедия ведь.

— Мам.

— О, ага, и теперь «мам», «мам». «Мам», «мам». Денег тебе надо?

— Ну раз ты предложила, то логично, чтобы ты и отвечала за последствия.

— Я ж не знала, что ты его бросишь. Если б знала, не предлагала бы. Вообще ничего тебе больше предлагать не буду. Сама делай как знаешь. Твоя жизнь.

Кира сидела неподвижно. Смотрела на лобовое стекло. Все в пятнах от разбившихся насекомых. Снизу поднималась трещина.

— Ты мне поможешь или нет? — спросила Кира без всяких эмоций.

— Куда деваться. Помогу.

— Спасибо.

— В этом месяце помогу, но потом не знаю. Я на пенсии ведь, ты не забывай. У меня самой денег нет.

— Я знаю, я знаю. Я просто не знаю, что мне делать. Мам… — Кира не заметила, как горло сжалось от слез. Тело ее не слушалось.

— Ну ладно, ладно. Все нормально будет. Нор-маль-но. Придумаем что-нибудь. Ты в порядке, главное?

Кира сделала несколько вдохов.

— Я нормально, — сказала она.

— Точно?

— Да. Я нормально.

— Хочешь, я приеду?

— Нет.

— Или приезжай ко мне. М? Что думаешь?

— Я не знаю. Посмотрим.

Прогноз погоды в итоге соврал. Вернулась вездесущая потная жара без намека на бриз. Кира пряталась под кондиционерами в дешевых кафе, из которых не выгоняют тех, кто сидит часами и ничего не берет, и заряжала там телефон. Фургон она заводила раз в два дня, чтобы не сел аккумулятор, но всего минут на десять. Она не хотела зря жечь бензин.

Яна не было уже две недели. Его вещи все больше пахли не им, а Кирой и старой машиной. Кира забывала, каково это — обнимать его. Где ее колола его борода? Была ли у него борода? Она почти не помнила его голос.

Кира разблокировала его телефон. Она знала пароль. Ян сам ей его сказал, чтобы не приходилось останавливаться, когда нужно было построить маршрут. Казалось забавным теперь, что они спешили куда-то, то есть не куда-то, а сюда. Зачем? Кира зашла в заметки.

Папа,

я пишу это только потому, что Кира сказала, что даст мне пиво, если я буду это писать. И вот я пишу, пишу, пишу, пишу. Она сейчас смотрит на меня, видит, что я пишу, то есть видит сам процесс, но не видит этот текст. Это удобно. Она понятия не имеет, что я тебе пишу, и тебе ли я вообще пишу, и пишу ли я что-то вообще. Я просто хочу пива. Так что не воображай о себе чего-то такого, что не имеет к тебе никакого отношения. Я делаю это ради пива, не ради тебя. Ну давай. Бывай.

Кира говорит, что это было слишком быстро, так что вот он я. Снова тут. Привет. Тебе, наверное, интересно, кто такая Кира? Это моя жена. Вторая жена. Первую ты тоже не то чтобы знал, но ее мы обсуждать не будем. Как говорит Кира, она нерелевантна. Я тоже так думаю. Это забавное слово — нерелевантный. Забавный смысл, забавное мышление, в котором люди и вещи делятся на релевантные и нерелевантные. Как будто что-то действительно может быть нерелевантным. Ты? Ты релевантен или нет?

Снова я. Первое пиво получено и выпито. Для получения второго условия те же. Тебе будет приятно узнать, что я пью «Жигули». Да, твое любимое пиво. По счастливому стечению обстоятельств также одно из самых дешевых в магазине. Твое любимое пиво. Можно ли действительно так про тебя сказать? Что у тебя было что-то любимое? Что ты что-то любил?

На чем мы закончили? Любил ли ты что-то? Кресло. Холодильник. Телевизор. Пиво «Жигули». Ты просто сидячий стереотип. Или штамп? Клише? Короче, ты такой же, каких уже было миллиарды миллиардов. Ты в куче фильмов, книг и песен. Ты в поп-культуре. Ты своего рода поп-звезда! Это не комплимент. Ты такой же, как все. Возможно, когда-то ты был другим. Когда был пацаном? Когда вы познакомились с мамой? Или ты всегда был пустотой в человеческой оболочке?

Я помню тебя как смерть, ты это знаешь? Мне кажется, ты ее тогда не поборол. Я имею в виду рак. Ха, ты даже умереть мог, как все! Но отдаю должное, то, как ты его вылечил, это оригинально. Люди не верят мне, когда я рассказываю. Вылечить рак лягушками. Да, это прикольно. Самое крутое, что ты сделал в жизни. Как ты это провернул? Набрал лягушек в лесу, снял шкурку, заморозил и потом сосал ее, как фруктовый лед? Да, это прикольно. Но что случилось потом? Это такая шутка смерти, мол, ты выжил, но все равно что мертв? Месть за лягушек?

Третье пиво охлаждает мне ладонь и согревает душу. Как тебе, а? Минут пять думал, как начать. Пошла рифма. Может, стать писателем? Я бы нравился тебе еще меньше, если бы был писателем, да? Твой сын — писатель? Это был бы удар по литературе. Кира, наверное, хочет, чтобы я написал, что тебя

Кстати, вместе с пивом я пью добротный дешманский виски. Не говори Кире.

Ты еще тут?

Я понимаю, почему тебе не нравился, но ты меня любил?

— Шампунчик, может, еще?

— А?

— Шампунчик для кошки. Сейчас акция идет. Два шампунчика по цене одного.

— Зачем мне два?

— Не знаю. Про запас. Вы же моете кошку?

— Нет.

— Обязательно надо мыть. Хотя бы два раза в год.

— Ладно.

— Так что, будете брать?

— Шампунчик?

— Ага.

— Нет.

Продавщица уставилась на Киру через свои огромные очки.

— И почему?

— У меня нет кошки.

Дверь магазина зазвенела колокольчиком, и Кира обернулась, но там никого не было. Продавщица почесала щеку под черной оправой. Потом пикнула сканером о пакетики кошачьего корма.

— Пакет?

— Тут всего ничего. Две упаковки. Даже в карман поместятся.

— Не знаю, вдруг надо.

— Они платные?

— Угу.

— Не надо, спасибо.

Кира пробралась через узкий зоомагазин, в котором стоял запах домашних животных, хотя самих их не оказалось ни в клетках, ни в аквариумах, и вышла на мокрую улицу. Темно было уже как ночью. Всюду разлилась свежесть, и все выглядело так, будто вылезло из чьей-то головы — и не просто чьей-то, а самой Киры.

Пустые остановки. Моргающие желтым светофоры. Погасшая вывеска «ОТКРЫТО» на закрытой двери кафе. Всемирное одиночество. Кира могла потрогать его, услышать. Оно пахло кошачьим наполнителем и резиновыми игрушками для собак. На дорогах лежал свет окон, в которых не было видно людей. Кира побрела по ночному Сочи и только тогда ощутила себя в здравом уме.

С пакетиков выглядывали изображения умилительных кошек, и Кира искала их тут, в том, что называется реальным миром, чтобы скормить эту куриную массу со вкусом тунца. Кошку или собаку. А лучше всего, какого-нибудь котенка. У мисок возле подвальных решеток никого не было. Только крысы то и дело пробегали впереди и карабкались по водосточным трубам на крыши. Дождь то усиливался, то утихал, и шлепанцы издавали забавный звук, ныряя и выныривая из луж.

Конечно, Ян ушел. Это был только вопрос времени, когда он догадается, что Кира ничтожество и ничего больше. В ней одна пустота. У нее нет личности. Тело — все, что у нее было, но и оно теперь не то. С каждым днем оно превращается во что-то другое.

Одно время она думала, что именно поэтому ему и нравится. Не только ему. Всем мужчинам. Этой пустотой, которую они могут заполнить собой. Они все ищут, что бы захватить. Новые территории. Пустота для них как нефть, и они готовы сделать что угодно, лишь бы заполучить ее. Высосать ее из Киры, залить в бак машины и поехать куда угодно. Без разницы куда. Их заводит сам факт того, что они едут куда-то. Или залить топливо в бензопилу и срезать деревья на участке. Расширить свои территории за счет ее пустоты.

Проблема только в том, что пустота надоедает. Надоедает? Это они испытывают? Кира знала только, что однажды им становится недостаточно просто качать топливо для своих свершений. Пустота никуда не девается. Кира все та же. То есть это не то что нефтяное месторождение опустошилось — там пустота! Пус-то-та! Она не может кончиться. Ее можно только заполнить. Однажды они замечают ее, эту еще не завоеванную пещеру. Они больше не могут расширять свои территории. Вокруг миллиарды таких же мужиков, делающих то же самое, — кому-то нужно проигрывать, и все рано или поздно проигрывают, и тогда вместо того, чтобы расширяться, начинают идти вглубь. Я хочу детей. Их ответ на сорванный план по захвату мира. Они считают, что перестают быть мальчиками и становятся мужчинами, когда сами хотят себе мальчика, а не земли, женщин и должности. Кира — их последняя белая точка на карте. Они хотят вставить в эту никем не задекларированную землю свой флаг и крикнуть: «Боже царя храни!» Конечно, он ушел. Эта земля уже занята. Пусть там больше нет чужих флагов, нет войск, нет никого и ничего, но там никогда не будет достаточно места для его эго. Но в то же время…ты меня любил? Я понимаю, почему я тебе не нравился, но ты меня любил?Кира его любила. Она не до конца понимала за что и как будто именно поэтому любила его взаправду.

Черная улица вспыхнула фиолетовым, и не дольше чем три секунды спустя внутри Киры пророкотал гром.

— Шлеп-шлеп, — говорила Кира, шагая и замирая. — Шлеп. Шлеп-шлеп! Поэтому и шлепанцы!

Снова ударила молния.

— Ой, иди на хуй, — сказала Кира.

Капли стали крупнее. Было почти больно, когда они падали на лицо. Снова сверкнуло. С улицы на холме потекла мутная жижа с ветками, пачками сигарет и неразличимым сором. Ветер ударил со стороны моря, и Кире пришлось широко расставить ноги, чтобы не упасть.

— Что это? — спросила она. — Что это такое?

Следующий порыв ветра снес ее с тротуара на проезжую часть. Что-то происходит в голове человека, когда его тело сдувает потоком воздуха. Появляются мысли какого-то нового рода. Ты больше не думаешь о себе как о том, кто может чем-либо управлять. С чего бы вдруг? Кира была по щиколотку в луже. Вокруг нее плыл всякий житейский сор, и она ощутила, что может отдаться этому течению, стать листиком или фантиком, и с нее не будет никакого спроса. Никто не станет осуждать ее за то, что она сдалась. Никто не скажет, что она сдалась. Все поймут, что она столкнулась с чем-то, что гораздо больше и сильнее ее, и за это не судят, потому что сталкиваются с тем же самым. Кому-то просто везет чуть больше, чем остальным. Кира подняла шлепанцы и побежала к фургону только потому, что хотела выяснить, к какой группе принадлежит она.

Когда Кира села в салон, город уже пульсировал и вибрировал, как ночной клуб. Фургон покачивало, и по крыше барабанил ливень. В термосе на пассажирском кресле еще оставался кофе. Кира проглотила его за несколько глубоких глотков и почувствовала, как он течет алюминиевыми сгустками внутри шеи. Одежда даже под дождевиком была сырой. С волос капало, от них пахло псиной. Кира включила фары и поехала по тому, что раньше было дорогой. Она чувствовала

Изо дня в день повторялось одно и то же. Завтрак, работа, обед, работа, ужин, ночь. Работа была тяжелой и становилась только тяжелее. Запас сил истощался, как жировая прослойка. Ян говорил себе, что все не так плохо, пока у него есть подушка. Возвращаясь с полей, Ян проверял, на месте ли она, и она всегда там была, и Ян говорил: «Все не так плохо».

У Димаса были карты «Золотая Россия» с витязями и женщинами в золотых кольчугах, платьях и кокошниках. Они играли в дурака на сигареты. Яну нравилось проигрывать. Утром выдавали новую пачку, и, засыпая, Ян ощущал, как что-то сжимается в нем. Нетерпение. Он ждал новый день. Иногда он закрывал глаза и пытался вспомнить лицо Киры, но видел даму пик.

Кира. Он никогда не встречал женщин, которых звали Кира. Ему нравилось произносить ее имя. Как будто рвешь коробку. Кира. Она была красивой. Конечно. Это очевидно. Кудрявые черные волосы до копчика. Худая. Что-то хрупкое было в ней. Не хрупкое в смысле женское. Не в том плане, что она не могла поднять что-то тяжелое. Внутри нее. В глазах. Взгляд. Когда она смотрела, казалось, что-то сейчас хрустнет, сломается, а потом ничего не ломалось — и Ян испытывал нежность. Он не помнил цвет ее глаз, но помнил этот взгляд. Ян ощущал себя другим человеком, когда видел, как она на что-то смотрит. Когда она смотрела на него, он переставал существовать.

Он встретил ее в спальне арендованного под свадьбу коттеджа. Дверь была приоткрыта. Ян увидел пакеты и одежду и зашел, чтобы оставить рюкзак с объективами. Люстра не горела. Часов восемь утра. Солнце светило в крапинку. Прямо посреди комнаты протекала темная холодная река. Солнечные блики прыгали по поверхности, и Ян мог почувствовать, как в глубине проплывают самые разные рыбы. Он только через несколько секунд осознал, что это человек. Девушка в длинной синей футболке. Она смотрела на него, и он впервые ощутил ее взгляд внутри своих глаз. Он исчез. Только что был фотографом на очередной свадьбе. Сорокалетним мужиком, который уже десять лет как живет в Питере, но до сих пор по большей части работает на свадьбах знакомых знакомых из Йошкар-Олы. Он выглядел на тридцать пять. Его колени обмякли, как в шестнадцать. Он был всем этим, всем тем, чем он и был, а тут даже не мог вспомнить свое имя.

Ты кто? — спросила она. Он не ответил. Они молчали друг на друга. А ты? — в итоге спросил он. Кира, сказала она. Кира. Он повторил про себя. Кира. Я думал, что ты река. То ли у нее потекли слезы, то ли они уже до этого были на ее щеках и Ян просто не заметил. В смысле? — спросила она. Ян собрался объяснить, но он сам теперь не понимал, что имел в виду.

Он думал, дело в оптической иллюзии, вроде летающих морских кораблей. И только подумал об этом, как понял, что дело в чем-то другом. И этого он объяснить бы не смог. Кира? — сказал он. Как невеста? Кира прикусила верхнюю губу и отвернулась. Я не знаю, сказала она. Меня зовут Ян, сказал он. Ян? Еще никогда не встречала Яна. Ну, я тоже не встречал Киру. Ей показалось это забавным.

Что ты имел в виду? — спросила Кира. Когда сказал, что я река? Я не знаю, ответил он. Понимаешь, сказала она, просто я и правда река. Ты первый, кто это увидел. Так она и сказала. Она иногда разговаривала странно. Не первая в жизни Яна женщина, которая делала что-то такое, но с ней это ощущалось по-другому. Другие говорили странное, чтобы говорить странное, а она просто говорила, и иногда выходило так. Она ничего из себя не строила.

Все в прошлом. Ян не понимал себя там, в том прошлом. Только здесь, когда он бесконечно оглядывался назад, он понял, кем был. Почему делал то, что делал. Что нужно было сделать иначе. И он отдал бы что угодно, чтобы сделать все по-другому. Но что у него было? Только само это прошлое.

На бахче пошла «черная ножка», и их отправили вырывать дефектные ростки. Ян тянул все подряд. Он забыл, в чем разница. Солнце жгло кожу, как раскаленная сковородка без масла. Иссохшие мужики нагибались и вырывали с корнем кусты. Кажется, у них было соревнование, кто вырвет больше или, наоборот, кто умудрится меньше всех поработать, и Ян пытался выиграть и то и другое, но дважды проиграл.

Их отвезли обратно, и после ужина Ян сел снаружи покурить и остался там, наблюдая, как в гаснущее небо тянется поле.

— Слышишь? — сказал Мамай.

— Что? — спросил Ян.

Лицо Мамая загоралось, когда он затягивался сигаретой.

— Ничего. В том и дело. Ничего не слышно.

Ребята рассказали, что там раньше тоже что-то сажали, но потом все перестало расти. Это была мертвая земля.

— Природа такое не делает, — сказал Мамай. — В ней всегда что-то живет. Такое может сделать только человек.

Они молчали, как будто рассматривали труп, и Ян кивал, но на самом деле он видел и что-то еще. Что-то другое. Его глаза обладали способностью видеть красоту, и она не переставала работать даже тут, даже когда Ян смотрел на что-то, что не хотел воспринимать как красивое. Да и вообще, то ли он привык, то ли все это не было чем-то ужасным. Больше как другая система координат. Это тоже жизнь. Ян мог попытаться выбить из себя эту мысль, выкрикнуть ее из легких и горла, но у него не было сил, и спирт перебивал это желание. Любые желания. Ян считал, сколько часов до утренней порции, и цифры не складывались во что-то, в чем был бы ответ. Идея осталась мушкой в глазах Яна. Что бы он ни видел, даже это мертвое поле, — все было под баннером со слоганом: ЭТО ТОЖЕ ЖИЗНЬ. Ян думал о том, что может прожить так до самого конца. Что это не просто тоже жизнь, а его жизнь. И это пугало его больше смерти.

Поле, на котором они работали, было на холме. Не очень высоком, но с дороги закрывало полнеба.

— Что это? — спросил Ян, когда они поднялись и горизонт замелькал грозами.

Голубое небо пожирал циклон, который набухал, как ссадина. Яну казалось, что он впервые видит утреннюю грозу. В этом было что-то фундаментально неправильное.

Никто не ответил, потому что это был тупой вопрос, на который может быть только тупой

— Это Сочи? — спросил Ян.

— Это гроза, — ответил Димас.

— Мне кажется, я еще никогда не видел такой лютой грозы, — сказал Леший.

— Где это? Над Сочи?

— Давай подумаем, — сказал Димас и принялся жестикулировать, как гаишник на неработающем перекрестке: — Там юг, там север, там восток, там запад. Ты смотришь на северо-восток. Это не Сочи.

— Ты все попутал, Димас, — сказал Леший. — Все так, только наоборот. Это юго-запад. Как раз где Сочи.

Мужики начали спорить из-за сторон света, и дело шло к драке. В прошлый раз они сцепились из-за ударения в слове «рожки». Димас говорил рожки́, а омич Леший — ро́жки. Ян отошел от них и уставился на шторм.

— Там Сочи, — сказал Мамай.

Что-то выкрутилось в Яне за последние дни. Отдел мозга, который отвечает за то, во что Ян способен поверить. НЛО, тайная мировая элита, боевые комары — все, о чем говорили по телевизору в рабочем доме, казалось ему правдоподобным. Не потому что доказательства представлялись ему исчерпывающими или что это было логично. Все это было худшим из возможного, и только в такое Ян теперь и мог верить. Он смотрел на сверкающий горизонт и не сомневался, что Кира там.

— Я не должен быть тут, — сказал он. — Там. Я должен быть там.

— Теперь работаем.

— В жопу. Мне нужно бежать.

Ян дернулся, но Мамай схватил его за рукав и показал на сонных узбеков, которые закончили перекур и шли к ним. Бежать сейчас было бессмысленно. Мамай пошел работать, и Ян последовал за ним.

У Киры не было времени прибираться в салоне, и алюминиевые миски и кастрюли вместе с трескучей пятилитровкой воды катались от стенки к двери и обратно, пока Кира маневрировала по струящимся ночным серпантинам.

— Ну хватит, — говорила она, — хватит. Не катитесь!

Понятно, что она была в аду. Киру больше интересовало, выведет ли ее наружу федеральная трасса А-147 Джубга — Сочи. Стоило ей поверить, что да, как за очередным поворотом потоком смывало дерево корнями вперед, а потом пролетела скорая с включенным мигалками, но без сирены.

Кира была в курсе существования такого явления, как аквапланирование. На работе один сотрудник объяснял ей, почему не пришел вчера на работу и, что менее важно, что значит весь этот гипс. Кира думала, он решил над всеми приколоться и нарядился мумией.

— Я влетел в лужу, — повторяла Кира его слова. — И взлетел. Я влетел и взлетел. Я взлетел.

Это было заманчиво просто из-за того, как звучало, но Кира ехала медленно и вела мягко, смотрела по сторонам перед каждым маневром, зная, что случайность может приключиться в любой момент. Она несла это знание где-то под сердцем и все равно удивлялась, когда что-то таки приключалось, но не всей собой, а только лицом и руками.

К тому времени, когда Кира выехала на равнину, уже несколько часов как должно было светить солнце. Кира увидела кусок голубизны и солнечный свет, который тяжело падал с неба и казался таким же материальным, как капли дождя. Похоже, это было на северо-востоке, и пока Кира размышляла, почему слово «северо-восток» вызывает у нее противоречивые чувства, все погасло. Ее догнал шторм. Она выжала газ и выехала на объездную вокруг Краснодара.

Дворники скрипели по лобовому стеклу. У Киры на репите играла Brutus, и эти черные бездушные палки то и дело попадали в такт, что позволяло Кире принимать их за фанатов постхардкора, и она махала правой рукой вместе с ними, как будто все это был гребаный метал-концерт. «All alone, — все, что слышала Кира. — All alone. All alone».

Она пролетела камеру на скорость с «козой» и языком до подбородка, но потом вспомнила, что у нее нет денег на штрафы, и замедлилась. Дождь мельчал. Кира проехала Ростов-на-Дону, где дороги еще были сухими, и тогда перестроилась в правую полосу и ехала девяносто километров в час, давая всем себя обогнать. В боковых зеркалах наливался грозовой фронт. Его тень лежала на дороге. Впереди ехала газелька, и во всю ширину багажного отделения тянулась красная надпись: «ВАМ ВЕЗЕТ».

— Мне везет, — повторяла Кира вслух. — Мне везет. Петрович. А. Петрович, вам везет — а мне?

Заорал гудок, газель скользнула влево, и Кира увидела, как три военные машины с противоракетными панцирями, или что бы то ни было, выехали с обочины, и Кира неслась на них, в то время как они только трогались.

Кира вывернула руль, не проверив, есть ли кто-то на соседней полосе, и ей повезло, что там никого не было. Иначе здесь бы она и кончилась. Кира думала об этом, и ток ходил по ее рукам. Она хотела избавиться от этого ощущения, от этого воспоминания, от этой реальности, и дорога представлялась ей единственным, что способно помочь. Мне везет, мне везет, мне везет. Десять, двадцать, сто километров. Кире казалось, что кто-то сидит за ее креслом. Она хотела оглянуться и проверить, но не могла пошевелить головой. Кира давила на газ.

Грибов не было. Ни маслят, ни подберезовиков, ни белых. Зина нашла пару груздей, но с груздями надо было возиться, а она это не любила, так что не стала их срезать.

Она выходила рано утром и возвращалась через несколько часов с пустой корзиной. Зина не любила, когда получалось вот так. В августе должны идти грибы. В конце ноября должен ложиться снег. Снег для посевов как одеяло. Не будет снега — не будет урожая. Не будет урожая — нечем будет кормить животных. Помрут животные — помрут и люди. И вот прошел август, а грибов все нет. Зима теперь непонятно какая. Лето не пойми что. Все черт-те что.

Зина особо не выходила из дома. Вот только за грибами. Раз в неделю до сельского продуктового. Иногда заходили соседки. Делились, у кого кто умер, кто женился, кто родился. Люба заезжала раз в месяц. С ней тоже говорила. Все про то же. Ну еще сплетни всякие. Люба все знала и все бы Зине рассказала, но Зина не спрашивала, потому что не любила сплетничать. Когда Люба начинала что-то такое, как вот в прошлый раз, мол, Пашка, Петровны сын, в карты проигрался, контракт подписал, чтобы долги раздать, — Зина махала на нее и говорила: «Ладно, ладно, не люблю я уши греть». Люба все равно продолжала. Она пока сплетню из себя не выговорит, вся дерганая. Зина

Столько концертов стали показывать. Столько передач про литературу. Театр. Но главное — концерты. Все такие красивые. Молодые. Хорошо поют. Зина иногда ходила на почту и брала журнал про звезд, чтобы почитать о них. На экране-то одно видишь, а в жизни человек всякий может быть. И вот да, всякие они. Всякие. У всех интрижки, какие-то голые вечеринки, дома за границей.

Чего вот они, не понимала Зина, такие красивые, такие талантливые — и так всё спускают куда-то. Ей нравилось иногда такое почитать, но потом она вся внутри скукоживалась. В зеркало посмотришь — такая же. Но в глаза глянешь, а там человека все меньше. Крохотный человек. Мелкий. Сразу тревога берет. Пусто, и сердце по этой пустоте мечется.

— Прости, Господи, грешную, — шептала она. — Прости рабу твою. Легкая я на соблазны. Смертная. Сама не вижу, куда иду. Думаю, что за хорошим, за человеческим — за человеком, а прохожу и вижу: нет, мелкое меня привлекло. Соблазны. Пути различить не умею. Потерянная я.

Она чувствовала, как грудь раскрывается. Не от слов, а самой настройки частоты. Будто ее тело — только крыша телескопа, и вот она отъезжает, и гигантский стеклянный глаз может теперь вглядываться в глубины космоса. Только Зина ничего не видела. Не было лица. На обратной стороне век темнела беззвездная ночь. Может, и не телескоп тогда в ней. В новостях показывали сюжет про то, как ученые в поисках внеземной жизни передают сигналы с музыкой и фильмами. Зине представлялось это чем-то вроде всечеловеческого крика «Ау!» во Вселенную. Она делала что-то похожее. Она не говорила с Богом. Для разговора нужен ответ, а она никогда его не получала. Может, она действительно не телескоп, а радиопередатчик и просто повторяет этот исходящий сигнал год за годом. Никто не отвечает, но ведь и космос большой, ведь нужно время, чтобы сигнал добрался до получателя. В одном сомнений нет: кто-то должен был его получать. Зина выдохнула.

— Укажи мне путь, Господи. Веди меня, Господи. Веди сына моего и невестку мою. Дай им счастья, Господи. Долгих лет жизни, здоровья. Пусть у них детки будут и все с радостью в глазах. Пусть ко мне приезжают иногда. Так хоть, иногда. Пусть ненадолго. Грустно мне очень бывает. Плачу вечерами. Одна осталась. Никого нет больше. Сын мне не звонит. Не отвечает. Я боюсь за него, Господи. Как и любая мать. Я знаю, что сердце у него доброе, а трудно тем, у кого доброе сердце. Укажи нам, Господи, дорогу, ибо сами мы путь не видим. Слепы. Глухи. Одиноки. Господи, научи нас любить. Аминь.

Снова поплакала. Высморкалась. Села обратно в кресло, включила концерт и принялась за вязание. За окном стемнело. Зина посмотрела на часы на стене. Еще полчаса — и можно идти спать.

Хозяин вывез их в поле под моросящим дождем. Это был пятый день после удара шторма. Когда они доскользили до вершины холма, мокрый рассвет уже оглядывал перезревший раздавленный урожай. Хозяин поднялся вместе со всеми и прошелся по рядам, а потом осмотрел рабочих. Казалось, будто он хотел что-то сказать, но не стал, и только брови что-то скандировали, пока он наконец не уехал. Ян еще с полчаса слышал его непроизнесенную речь, пока собирал гнилые баклажаны в пластмассовое ведро. Ему мерещились мухи и мошки, и он отряхивался и шлепал себя по лицу, то ли чтобы убить комара, то ли чтобы проснуться.

Их отвезли обратно раньше, чем обычно. Машины хозяина на месте не было. Он уезжал иногда в город или по делам, но не в это время. Не когда рабочих возвращали с полей. На участке никого не было. Водитель высадил их и уехал. Они остались одни. Ян встал в след протектора УАЗа на траве.

— Че, думаешь, да? Типа, никого нет, да? — сказал Димас. — А про кота ты подумал?

— Что про кота?

— У него больные почки.

— И что?

— И то. Хозяин ему каждый вечер дает специальный суп. Для почек. Без супа кот может загнуться. Я к тому, что хозяин по-любому скоро вернется. Он не оставит кота без супа. Он его, типа, любит. Типа, больше всего на свете.

Ян встал на пень возле ворот и смотрел на пустую дорогу. Он почти надеялся кого-то там увидеть. Иначе у него бы не осталось причин не попробовать сбежать.

— Ты че там? — спросил Мамай.

— Я попробую.

— Без толку.

— Все без толку. Я попробую.

— Я скажу когда. Сейчас без толку.

— Что это значит?

Мамай не ответил и зашел обратно в дом. На дороге так никто и не появился, но Ян помнил, что она единственная выводит на трассу, значит, хозяин, возвращаясь обратно, поедет по ней. Бежать надо в другом направлении.

Мертвое поле на обратной стороне казалось бескрайним, но где-то оно должно было кончиться. И там будет другая дорога и другая трасса. Ян брел по плешивой земле и оборачивался, пока дом не пропал за холмом.

Твердый грунт перетек в мягкую почву, тепло которой Ян ощущал на ногах. Вокруг не было ни построек, ни уборочной техники. Почти первобытная земля, и Ян ощущал себя единственным человеком на свете. Он не чувствовал себя одиноко. Ему наконец стало спокойно.

То и дело попадались пролески, и листья шуршали на легком ветру. Вокруг деревьев и в низинах попадались ямки землероек и мышей. Сами звери не показывались. Только однажды Ян заметил, как что-то промелькнуло спереди, но так быстро, что могло и показаться.

Тучи сдуло куда-то за горизонт, но солнце не пекло. Свет был приятным. По желтеющему небу треугольником летела стая уток. Потом солнце покраснело, и из-за холма посыпались вороны. Даже не стая, а целая цивилизация. Их черные тела заполонили весь воздух, и все кричало далеким карканьем, но и они вскоре исчезли. Когда начало темнеть, Ян увидел впереди искусственные огни.

Это не была ни деревня, ни город. Просто остановка перед перекрестком муниципальных трасс. Один из уличных фонарей мигал, остальные сияли холодным белым светом. Ян сел на скамейку и закурил. Машины не ездили. Их даже не было слышно. Из-за возвышенности на другой стороне показалась косуля. Она пощипывала траву, подходя ближе к дороге, пока не заметила Яна, и тогда замерла, упершись в него черным взглядом. Ян не двигался, чтобы ее не спугнуть. Тогда она продолжила кормиться, и вышли еще несколько косуль поменьше. Они бродили через дорогу от Яна, всего в метрах десяти.

— Ты дурак? — раздалось из машины вместе с какой-то стучащей музыкой.

— Подвезите, пожалуйста.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Стройный парень осмотрел Яна.

— Погоди, — сказал он, достал из багажника пару пакетов и обернул ими пассажирское кресло. — Ладно, садись.

Кондиционер был настроен так, что Яну казалось, будто он охлаждает само его дыхание, прямо внутри легких.

— Че ты на дороге-то делал?

— Ждал машину. Я… я там работал в поле. Теперь еду домой.

— А до поля ты как добрался?

— Я там жил.

— В поле?

— На ферме.

Парень глянул на него, а потом обратно на дорогу.

— Я к родителям еду. Решил навестить. Докуда-нибудь дотуда тогда тебя довезу.

— Спасибо.

— Пить, может, хочешь? У меня кола есть. Оригинальная. Из Казахстана.

Ян покачал головой, хотя и правда хотел пить.

— Можно позвонить?

— Кому?

— Жене.

Парень достал телефон из подстаканника, разблокировал и дал Яну. Ян набрал номер, но ответила какая-то бабка и приняла его за мошенника. Он перепробовал еще несколько цифр в конце номера, и наконец раздался голос Киры.

— Кто это?

— Я. Это Ян.

— Чего ты хочешь?

Ян двинулся на кресле, и под телом зашуршали пакеты.

— Что? Где ты?

— А что?

— Слушай, я… Мне надо понять, где ты. Ты там же на парковке?

— Я на парковке. Но я не там же. Это другая парковка.

— Где?

— А зачем тебе это знать?

На подлокотнике было пятно, и Ян тер его пальцем.

— В смысле, зачем мне это знать? Чтобы тебя найти.

Кира молчала. Ян слышал ее дыхание в телефоне и звенящий пульс в голове.

— Зачем? — спросила она.

Ян уставился наружу, но видел только звук голоса Киры.

— Кошка, что, по-твоему, сейчас происходит?

— Где? В мире? Конец света.

— Нет, здесь. Между нами.

— Этого я не знаю.

Они молчали. Ян не находил сил находить слова.

— Где ты был? — У нее дрожал голос.

Экран телефона лип к щеке. У Яна сводило руку.

— Я все тебе расскажу, — сказал он, — потом.

— Почему ты не можешь рассказать сейчас?

Ян знал почему, но не знал, как объяснить. Если бы он облек то, что с ним случилось, в слова, это стало бы реальным. Реальнее, чем сам факт того, что это произошло.

— Ты просто бросил меня…

— Нет…

— Ты просто бросил меня, а потом по улицам потекли реки, небо обрушилось — оно било молниями повсюду, вокруг…

— Что? Что?

— Я думала, я умру!..

— Что случилось? Где ты? Все в порядке?

— Да, я в порядке. Выбралась без твоей помощи.

— Выбралась? Откуда?

— Из всего этого ада.

— Ты про Сочи?

— Конечно, я говорю про Сочи. Про что еще я могу говорить? Только не говори, что ничего не слышал про потоп.

— Какой потоп?

— Я сейчас брошу трубку. Об пол.

— Я ничего не знаю про потоп. Я видел грозовой фронт. Нас тоже залило, но потопа не было.

— Вас? Кого вас?

— Меня и ребят.

— Каких ребят? О чем ты говоришь? Господи, тебя забрали на войну?

— Нет. Не плачь. Эй, не плачь. Все хорошо. Я выбрался, я тоже выбрался.

— Выбрался откуда?

— Я потом все расскажу.

Она всхлипывала в трубку.

— Я не понимаю, почему ты не можешь рассказать сейчас.

— Меня забрали. Я просто хотел заработать денег. А там не платят деньги.

— Кто?

— Не знаю. Ребята сказали, что это цыгане.

— Цыгане? Тебя забрали цыгане? Ты что, конь? Что, блять, происходит?

— Я все тебе расскажу, но потом. Честно. Кошка, мне надо уезжать отсюда. Но надо знать куда. Где ты?

— Хорошо. Хорошо. Я на парковке. Это не совсем парковка. Просто площадка за трамплином.

— Ага. Ага. — Ян кивал и постукивал ногтем по окошку.

— Знаешь, который в парке?

— Ага. Нет, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Ну, который в Сортавале…

— В Сортавале?

— Да, в Сортавале. Я в Сортавале!

— Ох, блять. Что ты делаешь в Сортавале?

— Не знаю, не знаю. Я просто ехала и ехала. Типа, от потопа? Я, типа, думала, что мир заканчивается. Море вышло из берегов. Я думала, оно затопит всю планету. Что за мной что-то гонится. Я просто убегала, понимаешь? Мне было страшно. Ян, мне было так страшно.

— Кошка…

— А потом у меня кончился бензин, и я заправилась. Ты знаешь, сколько стоит бензин? Пиздец! Как почка! Пиз-дец! В общем, я ехала, пока были деньги на бензин. Мне хватило до Сортавалы. Теперь я в Сортавале.

— Ладно. Ага, ладно. Пиздец. Я… я сейчас к тебе поеду. Все будет хорошо.

— Ты можешь долететь?

Ян обдумал этот вопрос, хотя знал, что думать тут не о чем.

— Нет. Нет, я не могу долететь. У меня нет денег. У меня даже нет паспорта.

Что-то хрустнуло на другом конце телефона. Не что-то материальное. Больше как надежда.

— Все будет хорошо, — повторял Ян, как будто слова были способны что-то исправить, залечить. — Все будет хорошо.

— Как? Как ты доберешься?

— Я что-нибудь придумаю.

— Но как?

— Просто оставайся там же.

— Ян…

Телефон не издавал звуков. Ян отнял его от уха и посмотрел в запотевший черный экран. У него тряслись руки, и все тело, и все, что было внутри тела.

— Че, связь, что ли, пропала?

Ян вернул парню телефон.

— Ничего, — сказал парень. — Я эти дороги знаю. Вот в городах да, там нужен навигатор. Никак не могу запомнить все эти Красноармейские, Ленина, проспект… даже название не помню. А здесь нет. Хоть с закрытыми глазами доеду.

За окошком уже была ночь. Красный месяц поднимался из-за горизонта.

— Спасибо, — сказал Ян.

— Ага.

Ян закрыл глаза и тут же утонул во сне. Он видел косулю и пальцами чувствовал ее потную теплую шерсть. Он гладил ее по носу. Соленые ноздри присасывались к ладони, как вантуз, и косуля растерянно и удивленно глядела на Яна как на того, кто может ей все это объяснить, и весь сон Ян

— Приехали, — сказал парень.

— Ян, — сказал кто-то другой, — ну кто так делает?

Слипшийся мир комкался в глазах. Люди из прошлого и настоящего. Все перемешалось.

— Ян. Вставай давай.

Снаружи, из-за открытой дверцы «опеля», глядел хозяин. Ян смотрел на него в ответ, надеясь, что тот исчезнет, если просто достаточно долго подождать. Но хозяин оставался на месте.

— Вы покормили кота? — наконец спросил Ян.

Парень рассмеялся пацанским смехом.

— Да, этот забавный. Нравится мне, — сказал хозяин. — Дурак, но хороший.

Хозяин ткнул пальцем в сторону сарая, и Ян зашагал в указанном направлении. Парень, видимо, был его сыном или кем-то вроде того. Они искали его по ближайшим дорогам и уже решили, что Ян доехал на попутке до города и пошел в полицию. По их словам, это бы ему тоже не помогло, потому что хозяин отправил туда узбеков. Зайдя в сарай, хозяин позвонил им и сказал, что можно ехать по домам. Сын, думал Ян. Отец и сын. Как тесен мир. Эта мысль пульсировала у него в голове, пока они били его по очереди. Он только терял дыхание, и под кожей разливалось тепло. Кажется, ничего не сломали. Они оставили Яна возле деревянных стенок, облепленных сеном. Тогда Ян обмяк и разрешил себе зажмуриться. Слезы брызнули на ладони, все лицо было горячим и влажным. Как будто кто-то сжал сердце и оно потекло через глаза и обратно в горло.

6

— Алло? — Кира начала отвечать на все звонки с незнакомых номеров. Она с неделю перезванивала на тот, с которого звонил Ян, но в телефоне раздавались короткие гудки, и экран гас.

— Здравствуйте. Вас беспокоит управление МВД по Республике Марий Эл…

Она повесила трубку. Телефон зазвонил снова ближе к обеду.

— Алло?

— Здравствуйте. Это городская больница Краснодара.

— Идите… А, кто?

— Городская больница. Заведующая акушерским отделением. Мы с вами общались недавно.

— Ага. Месяц назад?

— Да? Как летит время.

— Что вы хотели?

— Я? Я звоню по поводу того, что хотели вы. Или вы передумали?

Передумала? Что передумала? У Киры не было времени даже подумать.

— Нет, — сказала она.

— Так. Какой у вас сейчас срок?

— Не знаю. Десять? Девять?

Заведующая щелкнула языком и вздохнула. В телефоне слышались клики клавиатуры.

— Одиннадцать недель.

— Время летит, — сказала Кира.

— Смотрите. По закону прервать беременность можно до двенадцати недель.

— Ага.

— А вы на одиннадцатой.

— Ага.

— Можем поставить процедуру на понедельник.

— Ага. Так. В Краснодаре?

— Женщина, ну разумеется, в Краснодаре.

— А нельзя в другой больнице? В Сортавале?

— Это где? За границей? Нет.

— Нет, это в России.

— Ну может, и можно. Спросите у них.

— А вы не можете?

— Что? Спросить? Не выдумывайте.

— Но я не в Краснодаре сейчас.

— Это уже не мои проблемы. Так что, ставим на понедельник?

У Киры свело бедро судорогой.

— Я не могу оказаться в Краснодаре в понедельник. Это невозможно физически.

— Тогда не ставим?

— А можно позже?

— Женщина, ну вы слушаете меня или нет? Я же сказала, что можно до двенадцати недель, а вы на одиннадцатой.

— И? Что это значит?

Кира знала, что это значит, но надеялась, что заведующая откроет ей какое-то совершенно иное значение.

— Это значит, что либо мы ставим на понедельник, либо начинайте закупаться подгузниками. И в первую очередь для себя.

— Разве нельзя после двенадцатой недели? Прямо совсем-совсем?

— Только по медицинским показаниям и социальным причинам.

— У меня есть социальная причина. Это ребенок от другого мужчины. Не от моего мужа.

— Это не причина. Это следствие.

— Чего?

— Вашего образа жизни.

— Какого образа жизни?

— Разгульного. Какого еще?

— Вы понятия не имеете, о чем говорите.

— Я знаю, о чем говорю. Я знаю, что это не считается социальной причиной.

— А что считается?

— Насилие. Вас изнасиловали?

Слова исчезли. Кира смотрела на песок на полу салона. Она чувствовала его в груди.

— Я же говорила. Гулять надо было меньше, вот и не нагуляли бы себе ублюдка.

— Вы следите за языком, ладно? Вы меня не знаете. Вы не знаете мою ситуацию.

— Я каждый день разбираюсь с этими вашими ситуациями. Все я про них знаю. Вся жизнь у вас это ситуация.

— Знаете что? Всего вам доброго. Серьезно. Вы никогда не будете счастливы, потому что для людей вроде вас счастья нет. Вы сами это знаете, поэтому и ведете себя так. Вам просто больно, и вы хотите сделать больно другим, чтобы они почувствовали крохотную часть того, что вы испытываете каждый день. Думаете, это вас оправдывает? Нет. Раскрою секрет: нам всем больно. Это не повод вести себя по-уродски.

Телефон молчал, и Кира подумала, что заведующая бросила трубку, но звонок еще шел.

— Я передумала, — сказала Кира. — Идите на хуй. Пусть вам будет больно жить и пусть вам кажется, что вы такая одна.

Теперь звонок завершился. Кира расплакалась. За окошком бродила птица, или чем бы ни было это существо, которое сутками маячило на берегу. У него не было крыльев. Может, и были, но их не было видно. Черные крылья на черном теле. Угольно-черном. Ноги короткие, желтые, с громадными пепельными лапами. Клюв белый. Лоб белый. Кира нашла в интернете, что это лысуха. Белое пятно на лбу было кожистой бляхой. Лысуха ходила по берегу, как курица. Только у куриц двигаются голова и грудь — что-то живое и глупое есть в каждом их шаге и повороте. У лысухи не было ничего. Она не обращала внимания на фургон и Киру, людей, ведущих своих собак в парк. Ей не было дела до чаек и уток. Не было дела ни до чего. Она переносила свое бескрылое тельце, медленно переставляя лапки, клевала мокрую землю, и Кира чувствовала, как в этом клюве обрывается жизнь. Снова зазвонил телефон.

— Алло? — сказала она.

— Здравствуйте. Это Александра из Всероссийского центра изучения общественного мнения. Мы проводим социальный опрос. Он займет пятнадцать минут. Готовы ответить?

Кира молчала.

— Алло? — спросили из телефона.

— Да?

— Отлично, спасибо. Первый вопрос: испытываете ли вы тревогу?

— Постоянно.

— Спасибо. Следующий вопрос: с чем связана ваша тревога? Можно назвать несколько вариантов.

— Не знаю. Со всем. Мне тревожно жить.

— Вы бы сказали, что это связано с инфляцией? С ключевой ставкой?

— Ну может быть. Меня беспокоят цены на бензин.

— Спасибо. Следующий вопрос: насколько вы поддерживаете действия правительства Российской Федерации?

— Какие действия?

— Ну, политику.

— Я ничего не знаю о политике.

— Но она ведь влияет на вашу жизнь. Как вы оцениваете это влияние: положительно или отрицательно? Поддерживаете или нет?

— Я честно не думаю, что

— Но, возвращаясь к вопросу, вы бы сказали, что поддерживаете действия правительства Российской Федерации?

— Это я и пытаюсь сказать, я…

— Спасибо. Следующий вопрос: каких российских политиков вы знаете?

— Я не слежу за политикой.

— Но вы же слышали про кого-то? Вы же знаете, что существует Владимир Владимирович Путин?

— Я знаю, что есть Путин.

— Спасибо. Следующий вопрос…

Кира сбросила звонок. За окном темнело, и цвета ощущались насыщеннее, чем когда-либо, но она глядела только на лысуху.

— Алло?

— Здравствуйте. Вас беспокоит ФСБ…

— Слушайте, перестаньте. Вы понимаете, что множите зло? Вы понимаете, что оно потом прилетит к вам? Я говорю не про карму. Я говорю про то, что мы все в одном бассейне. Если вы нассыте в одном углу и поплывете в другой, вас там настигнет ваша же моча. И знаете, что еще хуже? Другие видят, что вы нассали, и тоже начинают ссать. Это становится нормальным. Реальностью. Понимаете? Вы один раз позволяете себе сделать что-то плохое, и все — вы в мочебассейне. А все называют это реальным положением дел. Вы помните, что здесь был обычный, хороший бассейн, и в нем плескались дети, в нем много смеялись и дурачились, в нем люди влюблялись друг в друга. Вы все это помните, знаете, что здесь может быть этот бассейн, но все говорят: перестань быть наивной, в этом бассейне всегда была моча. Вода в бассейнах бывает только в фильмах. Наверное, я пытаюсь сказать: хватит ссать в бассейн!

На несколько секунд стало тихо.

— Можете сказать «да»?

— Да, — сказала Кира.

— А нет?

— Нет.

Звонок завершился. Кира подумала, что надо предупредить банк, что мошенники записали ее голос и могут позвонить от ее лица, и надо будет как-то доказать, что сейчас им звонит она, а не они. Кира уставилась в телефон и нажимала на экран, чтобы тот не гас, но так и не связалась с поддержкой. Минут через пять она заблокировала телефон, вспомнив, что денег на карте все равно нет.

Снова высветился незнакомый номер. Смартфон жужжал, как шмель. Кире казалось, что она поймала его в ладони, и теперь гадала — зачем?

— Алло?

Яркий солнечный свет жарко ощущался на теле, но ветер был северным. Пахло осенью.

В машине стояла автономная печь. Кира включала ее на ночь и, прежде чем лечь спать, грела в горячем воздухе ноги и руки. В салоне было не то чтобы холодно. Кире просто нравилось это делать. По спине пробегала приятная дрожь, и Кира ощущала собственное тепло внутри себя.

Рассвет менялся. Он перестал быть самим собой разумеющимся. Даже его цвет отдавал теперь чем-то величественным. Он все больше уходил в золото. Озеро лежало не дыша, и то же, что было наверху, было и внизу. Все замирало в этом позолоченном утре.

Кира откликалась на все вакансии НR. Без разницы, дистанционная работа или нет. Ей написали из нефтедобывающей компании в Красноярске. Им были нужны сотрудники на месте. Кира отказалась, а потом представила, как переезжает в Красноярск и ведет всю эту красноярскую жизнь, понятия не имея, в чем именно она заключается, но в одном не сомневалась: та являлась чем-то другим. Несколько ночей Кире снился Красноярск. Она связалась с рекрутером, но он сказал, что они уже нашли подходящего кандидата и вакансия закрыта.

Большинство просто ничего не отвечали, но некоторые устроили быстрые созвоны, просто по телефону, даже не по видеосвязи, и задавали все те же вопросы, которые задавала раньше сама Кира, и Кира отвечала так, как хотела, чтобы отвечали ей. Ее переклинило всей этой корпоративной логикой. Мир стал плоским, тупым и полным чего-то, чего можно и нужно добиваться. У всего появился ценник. Метрика. Кира думала о таких вещах, как эффективность и продуктивность, и ее бросало в пот от понимания, что она проваливается по всем показателям. Она сидела с утра до ночи, откликаясь на вакансии, переписывая резюме под каждую, и корпоративная тревога утихала. Кира включала автономку, грела в ней ладони, смотрела в окно и только тогда чувствовала себя живой.

— Вы планируете декрет? — повторяла Кира вопросы рекрутера. — Нет. У вас есть дети? Нет. Планируете детей? Нет. Вы замужем? Да. Давно? Нет. Вы планируете декрет? Нет. Спасибо, мы с вами свяжемся.

Она выбиралась наружу, только чтобы слить бак туалета и залить в него и в машину новую воду. На берег вымывало банки и осколки. Кира взяла один. Он больше не был острым. Походил на мутный белый камушек. Его гладкие края мягко давили на подушечки ее пальцев. Кира кинула его обратно в воду.

Иногда она целый день не выходила из машины. Даже не вставала в полный рост. Ноги болели, и Кира обнаруживала, что крутит ими в воздухе. Как будто там были педали и ноги пытались ее куда-то увезти.

На столе планшет переключал серии «Во все тяжкие». Кира тыкала в телефон, свайпала, скроллила ряды фруктов, бомб, ракушек, монеток. За бронзовую медаль давали десять баллов. За серебряную двадцать. Кира не до конца понимала правила всех этих игр, но можно было играть и даже побеждать, совершенно ничего не зная, а потом с накопленными баллами принимать участие в розыгрыше в приложении маркетплейса.

Для этого требовалось всего пятнадцать баллов, но с ними выиграть можно было только промокод на пятьсот рублей на заказ от пяти тысяч. Серьезные призы начинались от ста двадцати пяти баллов, например новый бюджетный смартфон. Если накопить больше, можно выиграть планшет, новейшую модель телефона, телевизор и ноутбук. Кира часами играла каждый день в одну из трех игр. В полночь выходила новая игра, то есть такая же, просто в другом оформлении — с другими логотипами спонсоров на фоне. В конце недели в приложении показывали трансляцию розыгрыша. Кира говорила себе, что, если что-нибудь выиграет и продаст приз, у нее будет достаточно денег на какое-то время. Или хотя бы она просто обновит телефон. Даже домашняя кофемашина казалась привлекательной, хотя для нее у Киры как минимум не хватало дома.

Кире были нужны не вещи, не вся эта модная техника и даже не столько деньги. В деньгах она нуждалась, но нужно ей было другое — это чувство удачи, не самой даже удачи, а ее предвкушения. Кире хотелось поверить, что все возможно. Что с ней может случиться что-то хорошее. В один вечер ей пришло уведомление о

На следующий день она заново скачала приложение и снова играла, но не затем, чтобы выиграть, а чтобы просто убить время.

Вот почему заключенные делают засечки на стенах тюремной камеры. Числа перестали складываться в голове, как раньше. Они складывались во что-то неправильное. Ян сбился со счета, сколько дней он уже здесь провел. Он не знал число. Не знал месяц. Еще помнил год, но и по поводу него уже были сомнения. Одно было понятно: сезон баклажанов кончился.

Неделю-другую почти ничего не делали. Хозяин говорил, что скоро они займутся ремонтом кухни, но материалы подорожали, и духового шкафа, который он приметил, временно не было на складе. Так что пока они просто сидели сутками в рабочем доме.

Мужики часто говорили о своей жизни до фермы, но это не была реальная жизнь. Это не было что-то, что можно найти в навигаторе и куда можно проложить маршрут. Того, о чем они говорили, больше не существовало, и по их голосам чувствовалось, что мужики и сами не знают, существовало ли оно когда-нибудь вообще. Между ними была дистанция, и она казалась непроницаемой даже здесь, в центре всего. Мамай как-то раз сказал, что их жизнь теперь тут, на ферме, и Яну казалось, что он прав.

Как-то ночью Ян встал сходить в туалет, но перехотел и пошел на улицу покурить, открыл дверь, и его ослепили люстры и мраморный пол. Вдалеке тянулся кухонный стол, а за ним стоял холодильник с выемкой для стаканов, чтобы набрать воды или льда.

Ян шагнул внутрь. Что-то знакомое было во всем этом. Он уже здесь бывал. Через несколько шагов он вспомнил, что это загородная резиденция какого-то арабского принца. Она не была вся в золоте, как можно было предположить и как предполагал Ян. Нет, это скорее походило на дорогую виллу, обставленную со вкусом.

Ян жал на кнопку холодильника, чтобы в ладони полилась холодная вода, но дымящей струей понесся красный кипяток, и Ян теперь не мог двигаться и стоял, глядя на горящие ладони, пока не приехал принц. Ян понял тогда, что он здесь не просто так, а является кем-то вроде советника. Кем-то между советником и заключенным. Принц был как из сказки и общался так, что было понятно: он и сам в курсе своей сказочности. Между ним и Яном было напряжение, как если бы они играли в бильярд и на кону стояли жизни миллионов людей. Точно, в прошлый раз они играли в бильярд. Принц вел с кем-то войну, и Ян был против нее, и именно поэтому он был там.

Принц со своим помощником в деловом костюме, но уже без галстука и с расстегнутой верхней пуговицей на рубашке, проходя мимо Яна, заметили его и улыбнулись, мол, точно-точно, сейчас-сейчас.

— Итак? — спросил принц, все еще улыбаясь. — Что вы хотели сказать?

Ян понятия не имел, о чем он, но у него было предчувствие. Не предчувствие чего-то конкретного, а просто предчувствие.

— Это все хуевая затея, — сказал Ян, и ему стало неловко, что он ругается, когда все такие серьезные, цивилизованные, сказочные. — Вы убиваете людей. Вы уничтожаете жизнь.

Принц с помощником переглянулись. Они все так же улыбались. Слова Яна не причинили им дискомфорта. Ян осознал, что он не то чтобы советник. Больше как шут.

— Что-нибудь еще? — спросил принц.

С потолка выехал экран с картой боевых действий. Принц ждал ответа, а Ян только и думал о том, что принц относится к нему по-особенному. Было приятно, ценно, что он встречается с ним здесь, в своей загородной резиденции, а не где-то еще. Это как будто придавало жизни Яна значение.

— Наши действия…

— Наши? — Принц изменился в лице. — Наши? Наши? — В его глазах было разочарование.

Ян был нужен принцу по определенной причине, которая до этого ускользала от него, а тут вдруг стала очевидной. Задачей Яна было только говорить, что он против принца и всего, что он делает. Только это. Когда Ян сказал «наши», принц воспринял это так, будто Ян сказал, что он на его стороне. На секунду Ян и сам так подумал.

Все скомкалось и погасло, и Ян очнулся, ощущая свое моральное поражение. Как колодец в груди, в котором нет воды и нет дна. Мужики что-то обсуждали приглушенным басом, а Ян сел возле окна и глядел на поле, надеясь, что если он не станет смотреть на остальных, не станет говорить с ними, то не будет для них существовать. Они не смогут увидеть его. Тогда никто не узнает, кто он на самом деле. Что внутри себя он иногда оправдывает самые ужасные вещи. Он не произносил это даже беззвучным внутренним голосом, но его сердце считало, что может быть нормальным убивать людей. Испепелять города. Опустошать. От этого и само сердце пустело. Не знало, для чего тогда биться. Ян расчесывал ладони в кровь, покачиваясь возле стенки.

— Кофе, — сказал он. — Кофе. Кофе.

Мамай принес стопку, и Ян проглотил ее залпом. Минуту-другую спустя все наладилось. Ему больше не было стыдно за свои сны.

К окошку регистратуры стояла очередь из нескольких человек. Бабушка впереди кашляла и не снимала зимнюю куртку, и Кира потела, смотря ей в спину.

— Слушаю.

— Здрасте, — сказала Кира. — Я на сдачу крови.

Девушка в окошке не понимала. Она повторяла номер какого-то кабинета, в котором Кире сделают анализ.

— Я не на анализ. Я на сдачу. У вас можно сдать кровь?

— Донорство, что ли?

— Да. Только за деньги.

— У нас нет. В Петрозаводске принимают.

— Блин, как так-то? Совсем нет?

— Раньше было, теперь нет.

Деньги, которые прислала Тамара, кончились неделю назад. В фургоне еще оставалась пара пачек гречи и кускуса, но так уж вышло, что Кира совсем не хотела крупы. Она прочитала, что за кровь могут заплатить аж пять тысяч рублей, и уже чувствовала красную бумажку в руке, и это ощущение было реальнее, чем работница регистратуры. Никто этого не понимал. Как так выходило, что никто этого не понимал?

— Это прекрасно, — сказала она, находя что-то забавное в том, как девушка собрала волосы на макушке. — Просто прекрасно.

Она снова очутилась на улице и пошла быстро, иногда прихрамывая, как на каблуках, хоть и была

У нее был еще один суицидальный эпизод. Она теперь называла это так же, как ее психологиня с горячей линии клиники при СПбГУ. Что-то в этом стерильном языке создавало ощущение, будто в жизни нет ничего непонятного и неподвластного. Безоценочные суждения. Практики ДБТ. Саморегуляция. Когда у Киры появлялись суицидальные мысли, она совала голову в ледяную озерную воду. Навык «ТРУД». Или старалась переключиться и на чем-то сгиперфокусироваться. Ее лента в соцсетях состояла из рыбаков, работников национальных парков и пловцов на каноэ с кошками и собаками, рассказывавших занимательные факты о реках. Но боль не проходила. Это не мысли приводили ее к другим мыслям. Само строение мозга. Химия тела.

Кира нашла переписку с терапевтом и написала, что благодарна за все, что та сделала. Терапевт сразу ее набрала.

— Это не работает, — сказала Кира. — Я больше не хочу. Я просто хочу, чтобы все кончилось.

— Кира, где вы сейчас находитесь?

— Там же.

— Это где?

— Я не знаю. Я иду. Мое местоположение меняется.

— Куда вы идете?

— Это мне предстоит узнать.

— Кира, мне кажется, вы не в безопасности. Нам нужно вызвать скорую.

— И что они сделают? Заберут меня в больницу? Я только оттуда!

— Вас отвезут в другую больницу и окажут необходимую помощь.

— Они перестали принимать кровь. Я как-то ее сдавала. В городе была страшная авария. По всем радиостанциям рассказывали. Им была нужна моя группа крови, и вот я пришла, и мне дали сладкий чай и печенье. Я бы и сейчас сдала кровь за чай и печенье, но лучше за деньги. Но они не принимают ни так, ни так.

— Беременные вроде не могут становиться донорами.

— Серьезно?

— Думаю, да.

— Зашибись. Просто зашибись.

— Кира, где вы сейчас находитесь?

— Да все так же гуляю. Или что, это тоже уже нельзя?

— Кира…

— Все эта боль. Она никуда не уйдет. Понимаете? Я так от нее устала. Я больше не могу, я просто больше не могу.

— И вы хотите сделать так, чтобы она кончилась?

— Да! Я просто кончусь, и все кончится.

— А почему вы решили, что это поможет?

— Что? Вот это сейчас вообще не помогает.

— Кира, послушайте, нет никаких доказательств, что страдания кончатся после смерти. Понимаете? Никаких.

Ох. Кира остановилась. Телефон жарко лип к щеке. Было тихо. Вокруг солнце обжигало советские дома. На втоптанной в песок траве валялись обертки от шоколадных батончиков и мороженого. Иногда проезжала машина. Не прямо перед Кирой. Где-то вдалеке. Не две, не три. Всегда одна машина. Мотор громыхал, потом снова наступала тишина. Кира пнула фантик. Тот даже не оторвался от земли. Ветра не было.

Под карнизом серого двухэтажного дома неслись красные кирпичные волны. Кира поднялась по лестнице и зашла в салон красоты. Ольга уже ждала ее возле парикмахерского кресла. Это была женщина за пятьдесят, которая выглядела на пятьдесят во всем, кроме глаз — те были как у девочки, которой просто довелось повидать разного. Ольга провела пальцами между Кириных кудрей, которые почти доходили до копчика.

— Какие красивые. И цвет естественный?

— Да.

— Повезло вам. Большинство о таких могут только мечтать.

— Я знаю, я знаю.

— А почему решили срезать, если не секрет?

— Просто нужны деньги.

— Чаю хотите?

— Давайте.

Кира пересказала парикмахерше свои последние несколько месяцев. Ольга слушала, охала и заваривала новые чайные пакетики. Что-то треснуло в ней, пока Кира говорила, и она протерла глаза пальцами. Дала Кире салфетку. Кира не поняла зачем, а потом потрогала лицо, и оно было влажным, теплым и соленым. Они посидели еще немного, потом перешли на парикмахерское кресло.

В детстве ее стригла Тамара. Она доставала табуретку из-под кухонного стола, ставила ее на вздувшийся линолеум, а сам стол задвигала в коридор. Кухня была крохотная. Они никогда не ели за столом вместе, потому что три человека там не помещались. Мама брала ее волосы и состригала кончики. От нее пахло луком и сырой немытой картошкой. Мама не любила и не умела готовить, но кто-то должен был это делать. Когда она резала морковь или огурец, квартира агрессивно щелкала лезвием ножа по деревянной доске, и никто не разговаривал. Кира боялась, что стричь она будет так же. Мама мяла кудри крупными пальцами, как кошачье ушко. Волосами Кира пошла в папу. Мама стригла аккуратно и легко, и пол потом был в мелких кудряшках. Она смахивала их веником в совок и бросала в мусорку. Тамара никогда не была нежнее, чем в эти несколько минут.

Ольга делала и продавала парики. Самые разные. От дешевых коротких до очень качественных и редких, которые можно было продать как элитные, и их покупали обеспеченные женщины и даже некоторые знаменитости.

— Чаще, конечно, детские волосы беру. Они самые хорошие.

— Детей стригут на парики?

— Да.

Интересно, почему Тамара никогда ей этого не предлагала. Они могли бы жить месяц или два на деньги с ее волос. Могли купить новый телевизор или собрать ее в школу. Они не были нищими, но редко могли позволить себе то, что хотели. Может, Тамара просто не знала, что так делают, а может, эти черные кудри действительно имели для нее особое значение. Если бы она продала их, даже не сами волосы, а то, что они для нее значили, она бы понятия не имела, как дальше жить в этом мире, где ничего не имеет сакральной ценности.

— Уверены, да? — спросила Ольга, и Кира кивнула.

Ольга стянула волосы резинкой, взяла ножницы, поднесла к хвосту и срезала его. Кто-то купит волосы Киры. Какая-то совершенно другая женщина, которая увидит эти кудри, захочет залезть под них, сделать их частью себя. Может, у нее будет рак или алопеция. Эта женщина — она будет исчезать, и парик станет ее способом заставить других поверить в то, что она не исчезает, а просто стала кем-то другим. Как все это странно.

— Готово, — сказала Ольга.

— А можете срезать полностью?

— Уже и так коротко. Я не смогу использовать такие короткие волосы.

— Я знаю. Ничего.

Ольга взяла из-под зеркала машинку и побрила Киру под сантиметр. Кира покрутила головой. Была забавная легкость в движениях, и она улыбнулась. Кира постукивала себя по затылку. Короткие волосы были упругими, и ладонь отпрыгивала.

— Прикольно, — говорила Кира. — Прикольно.

— Как ощущения?

— Пока не

— Надо привыкнуть, ага.

Они подошли к кассе.

— Переводом или наличкой?

— Если можно, наличкой.

У Ольги столько не было. Они дошли до ближайшего банкомата, и она сняла больше, чем они изначально договаривались. Потом отвела ее в кафе и накормила финской ухой и карельскими калитками. Первые вкусные калитки, которые Кира попробовала. Ольга перечисляла вкусы, с которыми их теперь делают: белый шоколад, «Нутелла», творог, картошка с лисичками, — и Кира обнаружила, что является человеком, которому интересно про это слушать. Было приятно чувствовать тепло в животе.

Сзади то и дело что-то хлопало. Кира не смотрела, что именно, но вздрагивала от этих звуков. Они не были постоянными. Стояла тишина, потом вдруг что-то хлопало и снова затихало. Целый день мог пройти, прежде чем раздастся новый хлопок.

Одним утром, пока Кира заваривала молотый кофе, подъехала машина. Белый «Фольксваген Кадди». Из него вышла женщина в джинсах и толстовке и, достав из детского кресла на заднем сиденье ребенка, взяла его на руки и понесла к ограждению. Кира доделала кофе и, сев у окна, наблюдала за ними.

Зеленый трамплин поднимался на скалу. Наверх по ступенькам забирался человек с лыжами. Снега не было. Человек встал на середину дорожки, оттолкнулся и, разогнавшись, взлетел в небо, пронзая робкое утро. Всего несколько секунд — и он приземлился на площадку, скатился к женщине с ребенком. Человек снял шлем, и наружу выпали длинные русые волосы. Ребенок радостно вскрикнул, и лыжница, которая, по всей видимости, была его мамой, обняла малыша и вернула другой женщине, наверное ее маме.

Мать и ребенок стояли рядом и смотрели, как их дочка и мама разгоняется и взлетает в своем розовом лыжном костюме и шлеме с лыжной маской. Как она летит на фоне скал, сосен, редких туристов, облаков и мелкого дождя.

Что-то первозданное было во всем этом. Смотреть, как дочь отрывается от земли, чтобы снова на нее приземлиться. Как ее притягивает обратно ко всем. Кира наблюдала за ними, и кофе успел остыть к тому моменту, когда она пришла в себя. Тогда Кира оделась, обогнула трамплин и поднялась на гору.

Ей не хотелось гулять, но она себя заставляла. Тридцать минут утром и тридцать минут вечером. От этого ей станет лучше. Станет лучше. Ей станет лучше. И ей становилось лучше. Все давалось немного легче.

Она начала с трех тысяч шагов в день. Потом делала шесть. Теперь она ходила десять тысяч шагов в день и по ощущениям могла идти, и идти, и идти. Чем больше ходила, тем меньше хотелось есть. Она пила много воды. Та постоянно проходила через нее, и Кира ощущала ее прохладу. Что-то мелкое и приятное. Трепет. Она дважды в день поднималась на гору в парке. Бродила по скалам, садилась на них. Наверху было хорошо. Чистый воздух. Черные скалы. Сколько времени прошло? Сколько времени прошло с чего? Больше не было того, от чего отмеряется время. Оно теперь просто шло и не проходило.

Кто-то заглядывал в салон. Две ладони прижимались к окошку, и между ободков из пальцев моргали глаза. Потом раздался стук. Кира отодвинула стекло и высунула голову.

— Здрасте.

Молодая рыжеволосая женщина уже уходила, но остановилась и обернулась.

— Ой, — сказала она, — видимо, перепутала. У вас фургон как у моего знакомого.

— Яна?

— Ага.

Кира надела кроссовки и вышла наружу.

— Я Кира. Ян мой муж. Мы недавно поженились.

— Марианна. Это Дунька.

Упитанная собачка заканчивалась ниже коленей. У нее на спине светились розовые крылья бабочки.

— Мы на «Свидетелей» едем. Остановилась вот Дуньку в туалет сводить, а тут смотрю — знакомый фургон, еще и со всем иконостасом.

Марианна показала на стикеры экипажей на боковом окошке. Нарисованные автодома, которые Ян с Кирой встречали на дороге.

— Вы тоже едете?

— Куда?

— На «Свидетелей»? «Свидетели Vanlife»?

У нее были добрые глаза. По ним сразу можно было понять, что она хороший человек. Кира не заметила, как ломано, неуклюже рассказала ей все, не давая вставить и слова, потому что боялась, что это слово будет «пока», Марианна уедет и она снова останется одна.

— Он просто пропал? — наконец заговорила Марианна.

Кира кивнула.

— Ну как, — сказала она, — позвонил вот тогда один раз, и все.

— Хочешь, поехали вместе поспрашиваем остальных, вдруг кто что знает?

Кира следовала за легковушкой Марианны по улицам Сортавалы, затем по трассе и по грейдеру, с которого они свернули в лес на каменистую тропу с выпирающими корнями. Дорога была проходимой, и вскоре они вырулили на поляну возле пляжа с парой десятков разных кемперов. Играла музыка. Люди натягивали гирлянды по корпусу машин и соединяли их с другими или накручивали на деревья. Между сосен натянули экран, на который проецировали кино. И позади Ладога пропадала в небе.

— Серьезно? — услышала Кира рядом. — Ты закрываешь машину?

— После прошлого фестиваля я ее больше никогда не оставляю открытой.

— А что там было?

Пара утепленных мужиков с бутылками пива в руках брели от фургона.

— Ты не слышал? — сказал другой голос. — Он возвращается, а у него в машине какая-то парочка занимается любовью.

— Да ладно?

— И главное, ты слушай, они видят его и говорят, мол, иди пока погуляй, мы еще не закончили.

Кира заперла фургон и вместе с Марианной стала подходить ко всем и спрашивать про Яна. Никто его не видел с весны. Как раз тогда они с Кирой отправились в путешествие. Марианна раскидала по чатам вэнлайферов объявления о пропаже, приложив фото Яна и фургона. Кто-то видел фургон, но самого Яна — нет.

Ребята готовили на газовых грилях сосиски и куриный шашлык. Один испек несколько пицц. Другие делали салаты и гарнир. Потом всю еду выставили на общий стол. Сбоку была свежая барная стойка из пары досок, на которую сложили коробки с пивом и бутылки чего покрепче. Кире стало слишком шумно. Слишком людно. Она ушла в фургон, а когда Марианна снова показалась у окошка, накрылась одеялом с головой и всю ночь ждала, когда она уйдет, хоть и догадывалась, что Марианна, в отличие от нее, уже давно спит.

Рано утром Кира завела машину и поехала обратно на площадку возле трамплина. Виляя по лесным тропам, она повторяла про себя, что едет домой.

В парке было много дорожек и тропинок. Поначалу Кира ходила по одному и тому же маршруту, но он ей надоел, и она начала сворачивать на другие тропы, а потом и вовсе бродить там, где дорожек нет.

Чаще это заводило ее к обрыву или луже грязи,

— Прости, — сказала Кира. — Я просто… не знаю. Мне стало некомфортно.

— Да ничего, конечно. Я даже не могу представить, каково тебе сейчас.

— Спасибо.

— Я еще раз всех поспрашивала потом, но… В общем, я просто решила заехать тебя проведать. Ты как?

— Я? Я нормально. Сходила вот погулять.

— Ага. Ага. Это хорошо.

— Прохладнее стало. Может, дождь будет.

— Да, утром вообще холодрыга стояла. Дунька со мной под одеялом спала.

— Угу.

Марианна смотрела на Киру своим неотворачивающимся взглядом.

— Кира, я могу тебе как-то помочь?

Кира хотела сказать «нет» и сказала бы, будь перед ней кто угодно другой. Кто-то с другими глазами.

— Я не знаю. Мне нужны деньги. Работа.

— О, у нас на базе отдыха — я там работаю управляющей — заболела уборщица. Прям сильно. Воспаление легких. Понимаю, что это, может, неидеальная работа, но…

— Нет-нет. Супер. Я вообще на все готова. Это было бы отлично. Правда можно?

— Конечно-конечно.

Наверное, уже была середина осени. Может, даже конец. Ночи стали морознее, и трава похрустывала под ногами. Они только успели снять мебель и отодрать линолеум на кухне, чтобы начать ровнять пол для плитки, когда их посадили в «газель» и снова повезли в поля.

К пологому участку вела пара глиняных следов, в конце которых стояла фура. Водитель курил, когда Ян с остальными вышли из «газели» ему навстречу, и, не вынимая сигареты изо рта, надел рабочие перчатки, открыл дверцы и зафиксировал их по бокам контейнера. Внутри лежали металлические балки и прозрачные секции.

— Теплицу будем собирать, — сказал Димас и хлопнул Яна по спине.

В тот день они только выгрузили все комплектующие, а наутро приехали вместе с хозяином, который руководил сборкой. В пустое плоское поле залили цемент для несущих свай и от них начали возводить скелет этой гигантской металлической теплицы.

Мужики на другой стороне были не выше игрушечных фигурок, и, когда поднимался ветер, как бы они ни кричали, звук не доходил до противоположного конца, рассеиваясь где-то в голубизне неба. Кто-то должен был идти спрашивать, чего они хотели. Димас сам вызывался и бегал туда-сюда, а в остальное время бродил с шуруповертом за хозяином и глядел в схемы конструкций. Хозяин что-то говорил, показывал пальцем, а Димас кивал, пожимал плечами или чесал подбородок и щеки, которые он в последние дни начал брить.

Как-то в обед они сели с мисками супа на землю, и Димас, бряцая ложкой по стенкам, уставился на возведенный каркас.

— Вы прикиньте? — сказал он. — Инновационные европейские технологии. — Никому не было дела, но он продолжал говорить, не оглядываясь: — Вы такого еще не видели. Вообще мало кто видел.

Суп был недосоленный, но вкуснее, чем обычно. Ян подносил миску к губам и заливал его в рот.

— Не, ну вы прикиньте вообще? Там овощи растут без земли. Чисто на железках.

Леший, не переставая черпать ложкой, глянул на теплицу, а потом на Димаса:

— Как они без земли-то будут расти?

— С помощью раствора, — ответил Димас. — В нем, типа, все те же вещества, как в земле, только он распыляется сверху. И не надо ни грунт прогревать, ни землю удобрять. Даже мыть овощи потом не надо, они не грязные. И вообще пофиг, дождь, снег, мороз, вообще пофиг на все. Растут себе и растут круглый год.

— Или дохнут, — сказал Мамай.

— Как раз не дохнут. Хозяин натерпелся с этим штормом. Весь урожай просрал. Решил, нафиг эту погоду. Так и сказал: пора перестать зависеть от погоды.

— Че вы, с ним дружбаны теперь, что ли?

— Че? Нет. Просто слушаю, че он говорит. Мужик знает, че делает.

Никто ничего не ответил.

— Вы тупые просто, — сказал Димас. — Не шарите ни фига. Че, не видите? Не чувствуете? Это, блин, прогресс. Я не могу с вас, людей.

Небо было изрезано дугами, линиями. Крыша заканчивалась на высоте четвертого этажа. Между балками проходили доски, на которые мужики забирались по сваям. Ян с Мамаем закрепляли регель, затем перекидывали доску и продолжали со следующей секцией.

Ян давно не оказывался так высоко. Сам воздух там был другой. У Яна сжимало тело, когда он глядел вниз, и казалось, что это же ощущение испытывают космонавты, когда смотрят на Землю. Ложась спать, Ян видел за закрытыми глазами удаляющуюся планету, и когда она пропадала из вида, терялось все сразу, и следующее, что он видел, уже было утро.

Через неделю они вернули доски туда же, откуда начали, и заново продвигались вдоль стены, крепя поликарбонатные стенки и крышу. Леший с Димасом лежали на лесах повыше и устанавливали освещение и вентиляцию.

Когда размытый закат покраснел внутри душной теплицы, Леший вкручивал винты в крепление вентиляционного блока, но тот сорвался ему на грудь. Доска подскочила и вылетела с балки. Все обернулись на шум и увидели, как Леший беззвучно упал и тут же умер. Коробка вентилятора вошла ему в живот. Голова вывернулась в обратную сторону, и лысый затылок темнел загаром со стороны груди.

По указанию хозяина они вынесли тело из теплицы и оставили на ночь перед входом, а утром вырыли чуть поодаль яму и уложили его внутрь. Не было прощальных слов. Смерть казалась нелепостью и в то же время чем-то обыкновенным. Они закопали труп и вернулись к работе. Вечером хозяин принес им коньяк. Первый тост был за Лешего, а других тостов не было.

На небе в ту ночь не было облаков, и южная луна двигалась квадратом окна по темноте комнаты. Ее свет можно было потрогать, и Ян ловил его ртом, и на вкус он был как пыль и пот. Ян смотрел в себя и видел этот свет. Смотрел вокруг и видел свет. Но то и дело тень обрушивалась на него. Она приходила изнутри. Яну казалось, что, если ее не замечать, ее не будет. Но она никуда не пропадала.

На неделе они сыграли в дурака на освободившийся матрас. Выиграл толстый мужик, имени которого Ян не знал. Он никогда не разговаривал, но наутро счел своей обязанностью проинформировать всех, что не помнил, когда в последний раз спал так мягко.

Теплицу успели собрать до заморозков. Осталось провести шланги, установить распылители, стойки, но электричество уже было подключено, и с курилки виднелось желтое зарево. Будто солнце заперли под колпаком. Ян курил, глядя на него вместо черноты ночи, и не мог не находить это красивым.

— У меня есть сын, — сказал Мамай.

— Я помню. Ты говорил.

— Ему уже лет восем должно быть.

— Ты говорил — десять.

— Десять? Нет. Не может быть десять. Максимум девять. Точно не десять.

— Ладно.

— Не может быть десять. — Мамай считал на пальцах, которых у него был полный комплект, и, соответственно, у него вроде как имелось все, что нужно, чтобы прийти к верному ответу, однако этого оказалось недостаточно.

— Когда у него день рождения? — спросил Ян.

— Что? День рождения? Тебе какое дело?

— Я просто поддерживаю разговор.

— Думаешь, я не знаю, когда у моего сына день рождения?

— Нет. Я вообще об этом не думал.

— Он родился в первый месяц лета. Улицы были в тополином пухе. В воздухе летали все эти хлопья. Как снег, только теплый. Летний. Я всегда ему завидовал. Думал, у него будет летняя жизнь. Знаешь? Как с Новым годом. Я думал… А, без разницы, что я думал.

— Что ты думал?

— Без разницы. Говорю же, без разницы. Нахуй мои мысли. В них нет ничего хорошего. Нахуй тебе не нужны мои мысли.

Шел снег. Глаза не различали в темноте бесконечные узорчатые снежинки. Можно было только почувствовать, как что-то падающее жжет кожу.

— Не может быть десять. Знаешь, кто бы точно сказал, сколько ему лет? Он. Ему всегда хорошо давалась математика. Таблица умножения. — Мамай качал головой: — Пятюсем, семудевять, триждыпять. Моментально. Сразу. Ответ. Сразу. Как калькулятор. Быстрее, чем калькулятор. Моментально отвечал.

— Далеко пойдет.

— Что?

— Пацан твой. Далеко пойдет.

— Дальше меня уж точно.

— Ты его любишь. Это уже больше, чем достается многим.

— Люблю? Конечно, люблю. У меня больше ничего нет. Если бы не он, меня бы уже не было. То есть как человека. Я засыпаю и представляю, как он на меня смотрит. Ничего не говорит. И я ничего не говорю. Он смотрит на меня, а я смотрю на него. И тогда засыпаю.

Ян закурил еще одну сигарету.

— У тебя есть такое? — спросил Мамай.

— У меня нет детей.

— А жена? К которой ты хотел сигануть? Ты видишь ее? Она смотрит на тебя?

— Я вижу кого-то, когда закрываю глаза. Но я не знаю, она ли это на самом деле. Все черты меняются. Или мне так кажется. Мне кажется, я не видел ее даже тогда, когда смотрел на нее глазами. Может, это все фигня, бессмыслица, но так мне кажется. Я никогда ее не видел. Может, тогда ее и нет. То есть для меня.

— Нет. Это хуйня. Нет. Я говорил, нахуй тебе не нужны мои мысли. Не думай мои мысли. Она есть. Смотри на нее. Смотри. Пока ты ее видишь, она есть. Пока она есть, ты тоже есть. Это очень легко — не стать. Гораздо тяжелее быть. Будь. Будь. Для тех, кто будет, есть будущее.

Хозяин перестал ездить с ними на стройку после того, как все основные работы были закончены. Снова вернулись надсмотрщики и еще пара инженеров, которые занимались проводкой. Те говорили мужикам, что нужно перетащить или присверлить, но все важное делали сами.

Мамай с Яном взяли бочку из фуры и потащили ее в предбанник, останавливаясь на перекуры. Мамай спрятался за синим контейнером и достал телефон.

— Откуда он у тебя? — спросил Ян. После его побега у всех отобрали телефоны и вернули только Димасу.

— С инженером договорились.

Мамай потыкал в кнопки, потом повернулся к Яну.

— Ты че, еще настроен бежать?

Ян кивнул.

— Когда?

— Я скажу когда. Скоро.

Через пару дней они выгружали металлические стойки и носили их в ангар. На обед давали похлебку, которая, судя по запаху из кастрюли, планировалась как щи. Пар от нее был видимым и летел сквозь очередь, как призрак.

— Теперь бежим, — сказал Мамай Яну на ухо, сдавив ему кисть.

Узбеки сидели поодаль и ели бутерброды. У них не было оружия. Обычно они просто кричали, и этого было достаточно. Мамай пошел в обратную сторону походкой человека, который идет отлить. Ян сделал так же.

— Э! — крикнул Димас. — Вы куда?

Они молча двигались дальше.

— Э!

Ян с Мамаем зашли за утес холма и побежали. На середине Ян поскользнулся на глине, упал, и у него хрустнуло колено. Он не почувствовал боли, но ноги стали двигаться странно, будто решили, что сейчас самое время потанцевать.

На дорогу выехал минивэн, открылась дверь, и чья-то рука замахала внутрь. Мамай залез первый.

— Блять, — сказал Ян. Теперь боль дошла и была зверской.

— Дверь, — сказали спереди. — Дверь.

— Дверь, — сказал Мамай.

Земля летела перед Яном Трояновским. Он чувствовал, как она дышит ему в лицо и на пульсирующее колено.

— Да ебаный в рот, — сказал водитель — Закройте дверь. Сука.

Ян дернул за ручку, выезжающая дверца потянула за собой, развернув его туловище, и колено хрустнуло снова.

— Блять! — крикнул Ян и, выдохнув, сказал: — Пардон.

Никто не ответил. Они ехали в тишине. Колено постреливало и пульсировало так, будто в нем билось сердце.

База располагалась на узком озере между пухлых скалистых сопок. Новые деревянные домики выходили окнами на травянистый холм. С кустов и берез опала листва, и на их голых стволах остались только желтые шапки.

Небо серело всегда, всюду, будто не существовало больше космоса. Будто вся жизнь была только здесь, и облака опускались туманом и размывали очертания домов и колючих кустов. Они высохли, но, что ни тронешь — камни, опавшие листья, стены, почву, фургон, сам воздух, этот потяжелевший ветер, — все было мокрым. Трава

— Я тут посоветовалась с дядей Колей, — сказала Тамара из телефона, — он юрист. Говорит, если есть доказательства, что кредит пошел именно на бизнес Саши, можно через суд взыскать с него деньги.

— А какие нужны доказательства?

— Переводы на счет его ИП, переписка, где он предлагает тебе взять кредит на бизнес…

— Мы жили вместе в то время. Мы обо всем этом говорили, не переписывались.

— Может, у тебя есть копии чеков или договоров, где видно, что деньги шли на оборудование и так далее?

— Я просто перевела ему деньги, и все.

— Ох, тогда, может, и не получится.

Кира не успела обнадежиться, так что не почувствовала ничего, когда Тамара в динамике растерялась. Было мило, что она еще пыталась что-то сделать.

— Слушай, все нормально. Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Ага?

— Я беременна.

Тишина хрустела из телефона. Глядя по сторонам, Кира чувствовала, что до всего можно дотронуться, что все имеет тактильное свойство, и в этом крылась своего рода красота, которую Кире захотелось выразить, но это ощущение было невыразимо, и оно только давало под дых.

— Так это значит, что ты можешь получать пособия!

— Что? Мам, я…

— Ой, как это хорошо. Там, конечно, не ахти какие деньги, но деньги как-никак. У тебя ведь и стаж неплохой, и на работе ты хорошо получала. Ой, как хорошо, как хорошо.

— Мам, это все супер, и я этим займусь, но я просто… Ты ведь слышала, что я сказала?.. А, ладно.

— Слышала, конечно. Здорово, очень рада. Ты посмотри, там на «Госуслугах», наверное, можно все это оформить.

— Хорошо. Я посмотрю.

— Пиши, если что, или звони. Ладно? Я у дяди Коли спрошу, что там можно еще сделать. А чей ребенок, кстати?

Холодная трава мокла на ступнях. Кира глотала осенний ветер.

— Мой, — сказала она.

— Понятно, что твой. А папа кто у него?

— У него только мама.

— Просто если…

— Мам, мы больше не будем это обсуждать.

Тамара выдохнула в трубку.

— Как скажешь.

Рано утром Кира припарковалась у бани, которая стояла поодаль, на берегу, и начала прибираться. К обеду она должна была привести в порядок все домики, чтобы могли заехать новые гости. Она смела с деревянных сидушек рваные листья веника, сполоснула пол душем и протерла все шваброй. Распаренная, уложила в ведро чистящие средства и, не снимая желтые резиновые перчатки, пошла по домам.

На полу лежало скомканное одеяло. На кровати валялись обертки от шоколадных батончиков и банки из-под газировки, на ободках которых еще шипели капли. Под ними не разлилась прямо-таки лужа, но эта коричневая окружность была больше, чем слово «пятно». В углу комнаты на ковре сохла рвота. Но самой грязной оказалась решетка гриля. Руки заныли и почернели, когда еще оставалось оттереть половину решетки, и Кира терла ее, и терла, и терла, и терла, и через остатки подгоревшего мяса проступил блеск металла.

Не сказать что таких гостей было много, но они попадались чаще, чем можно было ожидать. И даже после них Кире удавалось вернуть домики у озера к прежнему состоянию этой мечты, в которую люди выбирались из обычной череды своих дней. Кира испытывала радость, когда гости благодарили администратора за чистоту в домике.

После работы, если никто не бронировал баню, Кира принимала в ней душ. Иногда она ездила к Марианне, и они устраивали себе день спа. Они по очереди мылись, а потом сидели в халатах и масках для лица и, пока на телевизоре играла очередная часть «Властелина колец», или «Голодных игр», или «Сумерек», делали друг другу педикюр. После фургона тот диван в гостиной Марианны казался Кире самым мягким и удобным предметом мебели из всех когда-либо созданных.

Изо дня в день Кира курсировала между базой, Марианной, трамплином и больницей. Ничего не менялось в ее графике, но вечно менялось все остальное. Высокая трава пожелтела на подступах к еловым лесам и вдоль черных каменных рек. Редкий снег таял внизу, но сопки и верхушки деревьев белели, и туристы забирались по тропам и рисовали пальцами на морозной пелене надписи и сердечки.

На озере больше не было шумных волн. Оно будто спало, и сама суть его загустела, и оно не то чтобы обжигало кисти и запястья Киры, ее лицо, шею, когда она умывалась. Кира ощущала не холод, а легкость. Тело расслаблялось и меньше болело. Оно стало шире и тяжелее. Этот новый вес ощущался в позвонках. Кире хотелось расправиться, хрустнуть костями, но, как бы она ни потягивалась, оставалось еще с сантиметр до той точки, где позвоночник смог бы разойтись. Что-то схожее Кира видела и в днях. Вся эта тусклость. Тишина. Всюду разливался первый свет зимы.

7

Водитель был волонтером, а женщина работала в фонде. Это все, что они сказали за полтора часа дороги. Минивэн привез их в Краснодар к зданию, где фонд снимал офис. Водитель обмахнул автомобильной щеткой кресла, на которых сидели Ян и Мамай, и поехал на основную работу. Женщина открыла им дверь и вызвала лифт.

Она была в летнем платье и куртке и выглядела как человек, который после работы идет танцевать чарльстон или фламенко и думает об этом даже тогда, когда нужно думать о чем-то другом. Она щелкала пальцами, пока лифт поднимал их троих.

— Как вас зовут? — спросил Ян.

— Настя, — сказал Мамай. — Анастасия.

Настя кивнула и улыбнулась.

— Я знаю, что вас зовут Ян, — сказала она. — Олег предупредил, что вы тоже будете.

— Кто такой Олег?

— Олег — это я, — сказал Мамай.

— Серьезно? Олег?

— Все вопросы к моим родителям.

— Ты не выглядишь как Олег.

— Не думаю, что я выгляжу как кто-то, у кого есть имя.

— Я к тому же. Да.

— Вот и наш этаж, — сказала Настя. — Воды? Чая?

Ян подошел к столику и сделал себе быстрорастворимый кофе. Кипяток из бойлера обжигал язык и губы. Ян дул в чью-то чашку «Лучший папа» и продолжал пить. Настя пригласила их сесть на стулья, поставила еще один напротив и тоже села.

— Во-первых, я хочу сказать, мне жаль, что с вами это произошло. Многие из наших клиентов считают, что это их вина. Это не так. Вы не виноваты. Я хочу, чтобы вы это поняли, потому что это правда.

— Клиентов? — спросил Ян. — Нам нужно будет вам заплатить?

— Нет. Мы называем людей, с которыми мы работаем, клиентами, потому что считаем, что это лучше описывает природу наших отношений. Мы предоставляем нужную вам

— Значит, не платим? — спросил Мамай. — Бесплатно?

— Все верно. Наши услуги оплачивают доноры фонда. Не клиенты. Понимаю, что в этом может быть путаница.

— Ага.

Настя кивала, ожидая еще вопросов, но их не было.

— Еще одна вещь, которую я хочу, чтобы вы осознали: вы находились в рабстве.

— Серьезно? — сказал Ян.

— Вы работали по ненормированному графику, жили в неблагоприятных условиях, не получали зарплату, и все это против своей воли. Это то, что называется состоянием рабства.

— Нет. — Ян качал головой. Из легких у него пытался выйти смех, но застревал во рту.

— Да, — сказала Настя. — Вам важно это понять и принять, чтобы двигаться дальше.

— Это хуйня какая-то.

— Согласна. Поэтому мы здесь.

Ян смотрел, как Настя открывает форточки.

— Скажите, если будет холодно.

Он сидел на стуле, и здоровая нога скользила по полу, и Ян возвращал ее, и она соскальзывала снова.

— Блин. — Ян посмотрел вниз на глиняную мазню от кроссовок. — Извините.

— Ничего. Все нормально. Это ничего.

Ян сделал себе еще кофе. Мамай пошел в душ. Настя, кажется, упомянула душ на каком-то этапе, но Ян про него забыл.

— Так, — сказала она. — Пока Олег моется, можем с вами обсудить, чем наш фонд может вам помочь.

— Что?

— Услуги. Что вам нужно? Документы? Психолог? Адвокат?

— У вас есть телефон?

— Телефон?

— Да. То есть позвонить.

— А, конечно. Вот. Правда, там зарядки мало. Аккумулятор надо поменять, я все забываю.

Она дала Яну телефон и ушла. Помещение не было огромным, но три человека могли спрятаться друг от друга. С четырьмя уже возникла бы проблема. Ян думал об этом, уставившись на цифры в телефоне.

— Спасибо, — сказал он, но в комнате никого не было.

Он набрал Киру. Гудок долго тянулся, а потом оборвался, и голос предложил оставить сообщение после сигнала. Ян попробовал еще несколько раз, пока из динамика не сказали, что абонент находится вне зоны действия сети.

На столике лежали сухари с изюмом. Ян похрустел несколькими, потом начал макать их в кофе. Он снова взял телефон.

— Алло?

— Мам? — сказал Ян.

— Кто это?

— Мам, привет.

— Ян?

— Прости, я потерял телефон.

— Ох, это мошенники, что ли, да? Вы сейчас скажете, что мой сын попал к аварию? Я смотрела про вас репортаж.

— Нет, мам. Это я.

— Так они все так и говорят. Именно так и говорят!

— Я не знаю, как они говорят. Это я.

— Не знаю. Не знаю.

— Это я, мам. Мы с Кирой к тебе приезжали. Я тебе дров наколол. Плитку забрал от, как ее, Марии? Любови?

— Люба, да. «Мария» — это название ее кафе.

— Там есть официантка Мария.

— Маша? Есть, да. Правда, что ли, ты?

— Я, я. Говорю же, это я.

— Ох, господи. Как я переживала! Ты не представляешь. Совсем звонить перестал. Все у вас хорошо?

— Да. Да, все отлично. Мы просто с Кирой ездили по горам, а там связи нет. Потом потерял телефон, вот попросил у прохожего тебе позвонить.

— У прохожего? А Кира где?

— Кира? Здесь она. Все хорошо.

— А чего с ее телефона не позвонил?

— Да она тут пошла в магазин. Мам, ты как вообще?

— Нормально все, нормально. Все как обычно.

— Дров хватает на зиму?

— Так у нас газ же провели. Я котел поставила, батареи. Нормально. Окна пропускают, конечно. Сквозняк холодный, но тепло, в целом. Нормально.

— Супер. Супер. Рад слышать твой голос.

— Все хорошо у тебя? Голос какой-то странный. С Кирой все в порядке?

— Да-да.

— А чего голос странный? Заболел? Сейчас вирус такой ходит. Все болеют. Температура тридцать восемь несколько дней, а потом раз, и все. У нас все уже переболели.

— Ты болеешь?

— Я? Нет. У меня было так чуть-чуть, не сильно. Сейчас нормально.

— Выпей лекарства хоть какие-нибудь.

— Да я уже нормально.

— Ну хорошо. Заедем к тебе как-нибудь.

— Да ладно, я никуда не денусь.

— Мам… Кира возвращается. Накупила два пакета чего-то, пойду помогу донести.

— Ой, давай-давай. Привет передавай.

— Обязательно. Тебе тоже.

— Ну пока.

— Пока. Люблю тебя. Обнимаю.

— И я. И я.

В офисе также была стиралка и сушилка. Мамай, который после душа уже выглядел больше как Олег, пустил Яна вперед, и когда Ян закончил мыться, его вещи стучали о горячий сушильный барабан.

— Спасибо, — сказал Ян Насте.

— Это не я. Олег переложил вещи в сушилку.

— Я чувствую себя голым без своей одежды, — сказал Олег. Он кутался в полотенце и наблюдал за стиркой.

— У нас есть какая-то одежда.

— Как будто на мне совсем ничего нет.

— Я бы что-нибудь пока надел, — сказал Ян.

Футболка с Микки Маусом из страз и бриджи с карманами на коленях. Олег посмотрел на Яна и повернулся обратно к стирке.

— Нахуй блять, — сказал он.

Насте Ян сказал, что ему ничего не нужно. Документы он не терял, они в машине. Судиться было чем-то из чужой жизни. Психолог не нужен, потому что — серьезно?

— У вас есть деньги? Мне нужно добраться до Сортавалы. И телефон.

— Телефона нет. Деньги не можем выдавать вот так. Сами понимаете. Да их особо и нет.

— Тогда ничего не нужно.

Он дождался, пока вещи досушатся, переоделся и пошел на выход.

— Какой у вас план? — спросила Настя. — Я могу кинуть клич в чат волонтеров, что нужно довезти до Сортавалы. Но это слишком далеко. Может, кто-то довезет до Ростова, но уже, наверное, ближе к выходным.

— Какой сейчас день недели?

— Среда.

— Понятно. Нет, спасибо. Поеду автостопом.

Настя посмотрела, как он хромает.

— Подождите, я довезу хотя бы до выезда из города.

Ян подождал, пока она заберет сумку с ключами от машины.

— Мамай? Олег? Я поехал.

— Как будто на мне совсем ничего нет. Как будто я голый перед всем миром.

Ян с Настей постояли, уставившись на Олега, который теперь смотрел на сушилку.

— С ним все в порядке? — спросила Настя.

— Нет. С ним что-то на обратной стороне от этого.

— Но с ним все будет нормально?

— Вы мне скажите.

— С ним все будет нормально, — сказала Настя, и они вышли на улицу, заперев Олега в офисе.

Настя довезла Яна, как и обещала, до выезда из города.

— Передайте Мамаю… Олегу, что я сказал пока.

— Подождите, — сказала Настя и открыла багажник. — Вот, возьмите.

Там лежали пенка и спальник.

— Я все равно в походы не хожу.

— Что?

— Ну как хобби?

— Да! Как вы узнали?

Ян не ответил и пошел по обочине.

— Подождите, — сказала Настя. Она достала кошелек из сумки и дала Яну все купюры, суммарно пятьсот с лишним рублей. — На воду хоть хватит.

Настя села в машину, а Ян пошел по дороге. Уже темнело. Яну не было до этого дела.

Он попытался голосовать, но без толку. Машины проезжали мимо, как будто он был частью дороги. Пейзажем исчезающего за окном города.

Ян побрел под мостом, вышел на парковку возле какого-то кафе и уставился на красные буквы: КАФЕ ГРИЛЬ ШАУРМА. Ему казалось это красивым, и он жалел, что у него не было с собой фотоаппарата.

— Нормально с тобой все? — Плотный мужчина не шагал, а утрамбовывал гравий на пути к Яну. — Просто смотреть нельзя, — сказал он. — Это не магазин.

— О чем вы вообще?

— Иди, куда шел. Если шел не сюда. А если сюда, то найди себе другое направление.

Три девушки в яркой короткой одежде курили поодаль друг от друга, скрестив ноги. Возле кафе был припаркован «гелендваген», из которого и вышел мужчина. Это тоже показалось Яну красивым. Может, оно и привлекло его внимание изначально. Не кафе. Не мужчина. Не «гелендваген». Даже не сами проститутки. Женщины ночью.

— Эй?! — сказал мужчина и хлопнул в ладоши перед лицом Яна. — Проверка связи.

— Да иду я, иду.

У края парковки Ян обернулся и крикнул мужчине, который стоял там же и курил ему вслед:

— Вы вообще неправильно интерпретировали ситуацию. Это непрофессионально.

К тому времени, когда он свернул в пролесок, Ян думал о том, что мужчина умеет видеть ситуацию прежде, чем ее причина придет в голову человеку, который ее заварит. Сутенер был пророком.

Ян расстелил коврик, залез в спальник и думал об этом, чтобы не думать о голоде, грязных извивающихся тополях и тысячах километров впереди.

Кто-то вылез из волос Яна, когда он вернулся на дорогу и побрел вдоль обочины, жмурясь от рассвета. По ощущениям паук. Ян смахнул его аккуратно, чтобы не убить, хотя ему не было дела до того, умрет этот паук или нет. Это ощущалось правильным. Это помогало ему чувствовать себя человеком.

Только одна машина остановилась до обеда. Иномарка SUV. Ян подошел к открытому окошку и сказал, что едет в сторону Ростова-на-Дону.

— Сколько заплатишь? — спросил водитель.

— Это не так работает.

Окошко закрылось, машина уехала. Перед Яном застыла кислая улыбка водителя. От нее хотелось отмыться.

Его подобрал мужичок, который ехал на какое-то мероприятие в Ростове-на-Дону. Все пространство от задних кресел до потолка занимала колонка, на коленях Ян держал коробку свежих выпусков «Православного вестника».

— Сегодня день Ильи Пророка? — спросил Ян.

Мужичок посмотрел на него и потом снова на дорогу. Он не был удивлен.

— Планета Земля. Век двадцать первый. Месяц декабрь, — сказал он. — Мы защищаемся от беспилотников.

Ян показал на колонку.

— Нет, — сказал мужичок, — это на официальную часть. Потом полетим на вертолете молиться и освящать границы города. Даст бог, перестанет прилетать.

Что-то в его взгляде заставило Яна поверить, что это и правда могло помочь.

— Есть сигарета?

Мужичок дал ему пачку, внутри лежала зажигалка.

— Можно курить в машине?

— Главное, держи вестники, чтобы не вылетели. — Он говорил так, что было понятно: это бы случилось не в первый раз. — Можешь взять один себе, если хочешь.

Пока они ехали, Ян читал статью священника про то, нужно ли бояться искусственного интеллекта. Нет, утверждал священник, потому что в нем нет искры Божьей, а в человеке есть.

— Реально можно взять? — спросил Ян.

— Да, — ответил мужичок. — Только не используй для бытовых потребностей. Когда дочитаешь, передай другому.

Ян положил вестник обратно в коробку, и до самого поворота на Ростов-на-Дону они с мужичком больше не говорили.

— Спасибо, — сказал Ян.

— Ты же знаешь, что это значит? Спасибо? Спаси Бог. Это тебе спасибо. Тебя спасибо.

В тот день его больше не подбирали. Ян купил полуторалитровку воды и буханку черного хлеба в придорожном магазине и разложился на том, что принял за ровный мягкий пустырь сбоку от трассы.

Военные вертолеты делали круги на звездном небе. Ян насчитал пять штук. Он представлял, что в одном из них сидит тот мужичок с батюшками, и дверь открыта, и они брызгают святой водой, как будто они облако, и на Яна льется новый мир.

Когда Ян проснулся, метрах в пятидесяти от него рабочие уже начали заливать топленый асфальт и укатывать его в новую парковку. Вот что это было. Не пустырь, а парковка. Ян пошел дальше. Он находил что-то особенное в том, что последним спал на этой земле.

Колено больше почти не болело. По крайней мере, это то, что Ян себе повторял. Болело все остальное. Он голосовал и, протягивая руку, понимал, что на месте водителей сам бы себя не подобрал. Заросший сорокалетний мужик в грязном рабочем бушлате посреди ничего.

Ему казалось, что его подбирают те, кто знает, что, если он их убьет, они не исчезнут, а продолжат где-то еще. По той же причине они были уверены, что с ними ничего не случится. Они рассказывали о своих богах и прилетах ракет и беспилотников. Как взрываются дома и нефтебазы. Что лето стало другим и зима не похожа на то, что они видели с детства. Что мир теперь другой и завтра он снова изменится. Фронт пролегал в нескольких десятках километров от дороги, но Ян не видел и не слышал взрывов. Там, где был он, тоскливо колыхались репейники и на асфальте хрустел песок. Ян верил всем историям. Знал, что это правда. Просто — и что с того?

В Воронежской области перед Яном остановился старенький «кадиллак». Он был как из фильмов. Красный, лакированный, с длинным российским номером на боку багажника, потому что не помешался в квадратный американский стандарт.

Ян не стал к нему подбегать. Но машина никуда не уехала и протяжно сигналила, пока Ян не двинулся в ее сторону.

— Я еду чуть выше Воронежа, — сказал водитель. — А ты куда?

— Туда же, только еще выше.

Это был парень, может, мужчина — что-то между одним и другим. Он выглядел молодо, но разговаривал как человек, который прожил дольше, чем ему было положено.

— Классная тачка, — сказал Ян. — «Кадиллак Девилль»?

— Он самый.

Казалось, с левой частью его лица что-то не так. Ян не мог разглядеть, что именно. На месте левой кисти ничего не было. Кожа сходилась в центральной точке, как затянутый чехол для спальника.

— Под одеждой все еще хуже, — сказал водитель. — Как шашлык.

— Авария?

— Мина.

В салоне не играла музыка, хотя магнитола была. Парень просто не слушал музыку.

— Я был врачом, — сказал водитель.

— А мина?

— А мина была не в курсе. А может, и в курсе. Не знаю. Сложно читать мысли мины.

Они ехали сквозь черные поля и сырой ветер.

— Почему рука, а не нога?

— Неряшливость. Я с детства запинаюсь на пустом месте и падаю. Мог бы запнуться и о мину, но запнулся раньше.

— А мина тогда причем?

— Так я же упал на Колю. А Коля на мину. Как в сказке.

Ян качал головой.

— Я на самом деле считаю, что мне повезло. Я слишком люблю, ну знаешь, ходить. Для этого нужны две ноги. Мало для чего нужны две руки. Еще меньше для чего нужна левая рука.

— А для работы? Ты кто, хирург?

— Был. Теперь терапевт.

— Пиздец. Так разбиваются мечты.

— В смысле?

— Ну, хирургия.

— Никогда о ней не мечтал.

— А о чем мечтал?

Парень похлопал правой рукой по тонкому рулю, придерживая его левым локтем.

— Об этой машине.

— Так ты за этим туда пошел? Или мобилизовали?

— Сам.

— Из-за денег?

— Нет. Деньги круто. Часть того, что привлекло. Я видел тех, кто только за этим. Я не из них.

— А за что? За идею?

— Это какую?

— Понятия не имею.

— Нет. Или да. Хуй знает. Я просто врач. Ну знаешь, моя работа спасать людей. А это то место, где людей нужно спасать. Вот и все.

Ян молчал.

— Ты, типа, меня осуждаешь или что?

— Нет, — ответил Ян. — Я как будто забыл, как это — осуждать.

— Я помню, — сказал парень. — Это приятно. Кажется, что ты лучше кого-то. Это приятное чувство. Также это полная хуйня.

Перед тем как высадить Яна, парень дал ему денег, и Ян их взял. Пятьсот рублей давно кончились.

Вечером километров двадцать он проехал на такси. Водитель закончил смену и возвращался домой, подвозя бесплатно всех, кто встречался по дороге. Бабушка с тележкой овощей. Ян. И еще один бородатый мужчина, который разговаривал с таксистом о вертолетах.

Бабушка вышла в соседней деревне, а Ян с мужчиной на повороте к деревне таксиста. Неподалеку был мост, и они пошли под него заночевать, но, когда спустились, заорала сигнализация. Из будки за проволочным забором вышел охранник.

— Мы просто хотим поспать, — сказал мужчина.

— Я тоже, — сказал охранник.

— Доброй ночи.

— Нет.

— Дождь будет. Или снег. Чувствуете, какой плотный воздух? Как все тихо?

— И что теперь?

— Под мостом нас не намочит.

— Тут датчики, понимаете? Они срабатывают от движения, и орет сигнализация, и мне надо идти проверять, не закладывает ли кто бомбу.

— Мы не будем закладывать бомбу, — сказал Ян.

— Я знаю. Сигнализация нет.

— Ладно, ладно, ладно, ладно… — повторял бородатый мужчина, пока они с Яном шли выше по реке.

Они искали в сонном поле дерево или высокий куст, который закрыл бы их от неба, пока не признали, что вокруг не было ничего выше них.

Мужчина наломал камыш и развел костер.

— Куда ты едешь? — спросил он.

— На север.

— Что там?

— Жена. А ты?

— На север.

— Что там?

— Церковь.

Ян кивнул, как будто этой информации было достаточно.

— Ты веришь в Бога?

— Я не в настроении говорить о Боге, — сказал Ян.

Мужчина все равно продолжил. Он был из Белорусской ССР. До сих пор имел только советский паспорт. Последнее время он жил на берегу Черного моря. Рядом был нудистский пляж. Голые люди прыгали друг на друге, и он не выдержал, нашел палку и стал бить их по голым задницам. Потом он испугался, что они придут мстить, и спрятался ниже по берегу. Вскоре его начала мучить жажда, и он снова и снова молил Бога, чтоб тот дал ему воды. В один день он увидел бутылку в море. Зашел внутрь и взял. Полную бутылку чистой питьевой воды.

— Ты вообще читал Библию? — спросил мужчина, когда Ян никак не отреагировал на его историю.

— Да.

— Ладно. Ладно, скажи, что ты знаешь о штрих-кодах?

— Что это вообще за вопрос?

— Штрих-коды — ты знаешь, что они есть на самом деле?

— Что?

— Это ты мне скажи.

— Штрих-коды — это штрих-коды.

— Вот тут ты ошибаешься.

— Да ну?

— Знаешь, из чего состоят штрих-коды? Из полосок. А что такое эти полоски? А?

— Если ты хочешь что-то сказать, просто скажи.

— Полоски — это цифры. В каждом штрихкоде есть три двойные полоски: слева, посередине и справа. Знаешь, какая цифра в этой двойной полоске?

— Два?

— Шесть! Шесть. Цифра шесть. Понимаешь?

Утром он дал Яну лист блокнота с от руки написанными названиями и ссылками на ютуб.

— Посмотри это, если хочешь понять, что действительно происходит в мире. Если хочешь узнать правду. Еще не поздно.

— Ты не будешь голосовать?

— Какой смысл? Люди стали бездушными. Никому ни до кого нет дела.

Он пошел пешком по дороге. Яна подобрали через час. Между передними креслами девятки лежала газировка и пакет с сосисками. Водитель предложил Яну, и Ян поел, глядя в окошко.

— Ты в порядке?

— Да нормально, — сказал Ян. — А что?

— Не знаю. От тебя пахнет.

— Извини.

— Не, я не к этому. От тебя пахнет больным человеком. И как будто даже хуже.

По обочине шел тот православный белорус. Он вытягивал руку на несколько секунд, оборачивался, опускал и плевал на дорогу. Ян рассказал водителю про него, и водитель не знал, что на такое отвечать. Дал Яну двести рублей и высадил перед кольцом.

Некогда зеленые поля белели тонким сугробом под расширяющимся солнцем. Ян думал о том, что нужно было взять у Насти шапку и перчатки. Он не чувствовал ушей, даже когда прижимал к ним ладони. Зато слышал море прямо в голове. Как будто там оно всегда и было. Он брел так вдоль дороги, закрыв глаза, и что-то теплело под бушлатом, когда он плыл из стороны в сторону. Ян отдавал себе отчет в том, что просто дурачится, просто отвлекает себя от подавляющей правды замерзших, безжизненных равнин. Того факта, что все грызуны ушли в спячку под снегами, что цветы мертвы. Вся жизнь встала на паузу, ожидая нового рождения, которого не было видно на горизонте. Ян просто дурачился, чтобы не дать себе уснуть, заставить себя идти дальше. В этом ощущении было нечто сродни свободе.

Ян сделал глоток воды, закрутил крышку и поставил бутылку на обочине возле дорожного знака. Мимо него криво пролетела стрекоза, над

Кафе было на холме. Пара пожилых татар, не говоривших по-русски, высадила Яна прямо перед подъемом и свернула на другую дорогу, а Ян пошел наверх. Полчаса, пока он поднимался, наверху увеличивалась фура, на бортах которой были изображены три русалки. Они что-то говорили, и Ян отвечал:

— Нет. Нет. Да.

Никакой фуры не было, когда он добрался до вершины и зашел в металлическую дверь. Внутри было несколько столиков, и все пустые. За кассой стояла девушка, и сбоку от нее светился стеклянный холодильник с оставшейся выпечкой. Ян ткнул на чебурек.

— Разогреть?

— Да. Спасибо.

— Еще что-нибудь?

— Сколько стоит кофе?

— Пятьдесят рублей.

— Не нужно, спасибо.

— Садитесь. Я принесу, — сказала она.

Ян оставил на стуле пенку и спальник и зашел в туалет. Над раковиной было мутное зеркало. Из него на Яна смотрел человек, которого он не узнавал. Грязь и пыль расслаивались на коже. Он был весь черный. Борода разрослась и выглядела как гнездо. Ян разделся по пояс. Кости выпирали под сосками и на лице. Он включил кран и, выжав в ладонь лужицу жидкого мыла, натерся им полностью, потом смыл почерневшую пену и сунул голову в раковину. Он не стал вытираться, потому что было нечем.

На столе стояла пластиковая тарелка с дымящимся чебуреком. Сбоку — чашка кофе. Ян посмотрел на кассу, но девушка пропала. Он был один. Он сел, уперся локтями в стол, завернулся лицом в собственные ладони и заплакал. Губы были солеными, и в горле горчило, но внутри была теплая прохлада. Как будто грудь открылась настежь.

Ян съел подсохший безвкусный чебурек и выпил остывший кофе маленькими глотками. Девушка вернулась за кассу и листала что-то в телефоне. Ян подошел к ней и хотел что-то сказать, но чувствовал, что, если произнесет хоть слово, снова разрыдается. Ему не было дела до того, как это выглядело. Он просто не хотел занимать лишнее место в голове человека, который и так подумал о нем больше, чем он того стоил.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

Ян покачал головой и пошел на выход.

Но остановился, прочистил горло и обернулся.

— Извините, — сказал он. — У вас есть ручка?

— Ручка?

Ян кивнул. Девушка исчезла под столешницей и появилась снова.

— Держите.

— Можно я ее заберу?

— Забирайте.

Ян взял ручку и положил ее в карман.

— Спасибо, — сказал он и теперь ушел.

Он спустился по дороге и свернул на обратную сторону холма. Поодаль была деревня, в которой не светилось ни одно окно, а сбоку от Яна снегом замело монумент павшим солдатам, которые, как говорила табличка с одинаковыми фамилиями, были родом отсюда.

Внизу текла река. Все розовело в последнем свете. Ян разрыл снег под дубом и разложил пенку, а потом просто сидел и смотрел. Линии электропередач трещали вдаль. Моргал уличный фонарь на мосту. Вокруг не было ни одного человека. Не было никаких слов. Понятий. Деревья тянулись к заходящему солнцу. Вода булькала на ветру. Камни лежали уже тысячи лет. И тут он. Он был просто еще одним существом, пытающимся удержаться в этом мире. И это ничего не значило. Он не был важен.

меня зовут ян трояновский.

Он использовал обратную сторону блокнотной страницы. Она была пустой, но сам листок выглядел слишком маленьким для того, что он хотел сказать. Ян написал четыре слова почти вплотную друг к другу и остановился. Все теперь казалось не тем. Все слова в самом толстом словаре. Ни одно не значило то, что он действительно ощущал и пытался выразить.

я родился с другой фамилией, фамилией отца, но она мне никогда не нравилась, поэтому я взял фамилию дяди. я не буду называть фамилию отца. это подорвет всю мою жизненную стратегию. я ян трояновский. зачем я это пишу?

Ручка не оставляла пасту. Ян смочил ее кончик языком и расписал на кисти. От мороза сводило пальцы и кололо под кожей.

так получилось, что у меня оказался этот листок, потом я нашел ручку, а больше у меня ничего нет. только жизнь. это страховка. или, как в играх, можно сохраниться перед тем, как пойти куда-то, где ты, скорее всего, умрешь. наверное, я пишу это, чтобы в случае чего я смог вернуться сюда и попробовать снова. я не хочу начинать все сначала. я родился в деревне в республике марий эл. мы переехали в йошкар-олу, потому что папа получил работу на ммз. это была другая страна. другое время. когда не стало ссср, папу сократили, и началась новая жизнь. я любил ее. я крутился в ней. я бил татуировки, и, когда у девушек не было денег, они расплачивались со мной натурой. в то время это было нормально. потом я работал поваром в ресторане при казино в самарской области. уже не помню, как меня туда занесло. один раз я прятался от перестрелки в холодильной камере. когда я вышел наружу, я увидел пулевые отверстия в стене возле плиты. там, где должен был стоять я и готовить стейки. но я не был там, и потому я здесь. еще я продавал лес. ну как, типа, фанеру. я пообещал лес, хотя знал, что завод не работает и взять его неоткуда. но я был уверен, что я что-нибудь придумаю, мне казалось, что я способен на все. клиент был готов заплатить огромные деньги, и я хотел этого — огромных денег. я нашел другой завод, и там работала женщина, которая пошла мне навстречу и за процент сделала так, что я мог отгрузить вагон фанеры из состава, который уже ехал другому покупателю. все было схвачено. но поезд так и не прибыл. за мной приехали двое в костюмах. они зашли в офис и спросили, где меня найти. они были вежливы. я пошел с ними и сел в черный гелик. это было в самаре. мы выехали за город и поехали в лес. я кричал: мужики, вы чего? мужики, не надо! но они только молчали. потом я рыл себе могилу. глубокую. мне было двадцать лет. это была слишком глубокая могила для двадцати лет. приехал глава банды. мой клиент. это были евреи, хотя могли быть и кто угодно еще. он сказал мне: ян, зачем пообещал то, что не можешь выполнить? я не знал, что ответить. я был уверен, что все, мне хана. он сказал, чтобы я это запомнил, мол, урок на всю жизнь. обещания надо выполнять.

Все темнело, и Ян едва различал слова. Он зажмурился. Посмотрел на другой берег, который уже пропадал в ночи.

я пытаюсь сказать, что я люблю ее. жизнь. каждую ее секунду. это то, что заставляет меня писать этот текст. не боль, а любовь. это очень красиво — жить. я просто хочу пройти дальше, хотя бы немного дальше. я не прошу вечности. я прошу секунду. слова все не те

Листок кончился. Ночь уже легла на ноги Яна, и они исчезали в ней. Ян жмурился и видел монумент погибшим солдатам. Только этот монумент. Холод шел из-под земли. Вскоре Ян перестал его испытывать. Он больше не чувствовал, где проходит граница между ним и окружающим миром. Кожа стерлась в ночном воздухе, этой темноте, и вот он уже даже не ощущал тепла на обратной стороне своих губ. Никакого тепла нигде. Дул ветер. Только глаза еще слезились и на них чувствовалось что-то вроде касания. Все, чем он был, это два этих глаза. Ян закрыл их, и его не стало совсем. Он стал всем остальным. Все остальное стало им. Ян испытал единение. И как только он это ощутил, все кончилось.

Он был как будто глиняный. Как древний горшок или ваза, только человек. Сзади все черное, а сам он коричневый. Глаза были закрыты. Он спал.

— А чего он улыбается?

— Может, вы сказали что-то забавное.

— Он уже может слышать?

— Да. Даже распознавать голос матери.

— Забавное? И что ему может показаться забавным?

— Не знаю. Анекдот.

Врач водила роликом по раздувшемуся животу. По бокам тянулись белые растяжки и красноватые царапины. Кира старалась не чесаться, но ночью просыпалась другая версия ее, дневная Кира знала ее только по расчесанной в кровь коже и крошкам сладостей на кровати.

— Анекдот? — спросила Кира. — Я знаю только один. Но он его не поймет.

— Она.

— Что?

— У вас девочка.

Анализы не выявили ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Во время УЗИ врач измерила размеры плода, а потом дала Кире тридцатисантиметровую деревянную линейку и сказала, что ее ребенок сейчас ровно такого роста. Киру чуть не вырвало прямо там же.

— Нет-нет, — сказала врач. — Это хорошо. Значит, все в норме.

Кроссовки начинали жать ближе к вечеру. Все дела надо было успеть закончить до этого, чтобы, когда ноги и лодыжки отекут, Кира могла улечься босой в углу фургона и что-нибудь посмотреть или почитать.

Кира припарковалась в темно-серой слякоти середины декабря и, зайдя в отделение почты, взяла талон. Она хотела сесть, но диванчики были заняты уставшими мужиками, и она просто облокотилась на подоконник, уставившись под потолок на монитор. Перед ней было десять номеров.

Потели сами стены и пластмассовые стойки, и внутри них грел жар начавшегося отопительного сезона. Весь ноябрь снег то ложился, то таял, и окончательно батареи включили только сейчас. Кира расстегнула куртку и сняла ее, но потом кто-то зашел, и уличный холод высосал все тепло. Кира снова оделась. Опять стало жарко. Она не решалась что-либо с этим делать, потому что в конечном счете это казалось бессмысленным. Кира мокла, протирала лоб и ощущала, как капли пота щекочут, скатываясь по спине и под джинсы.

— Господи, — сказала она, — наконец-то.

Кира встала у окошка один и назвала трек-номер. Девушка ушла на склад и пропала. Рядом старушка в зимнем пальто и мохнатой шапке, еле дотягиваясь до стойки окошка два, задирала голову, чтобы видеть работника.

— Я не могу вам этого сказать… — говорил он.

— Месяц назад отправила. Я все деньги потратила. Божечки, ну что ж такое-то? Он мне сказал, что всем всё нормально доходит, только ему ничего. А я всю пенсию потратила. Ничего не осталось. Там консервы ему, печенье, рыба сушеная, чай… мяту отправила. Он просил. Говорит, скучает по мяте. Там не та. Другая мята. Он именно эту хотел. Божечки. Ну что ж такое-то? Потеряли вы, что ли? Как так? Что мне делать-то? Что мне теперь делать?

Мужчина за прозрачным экраном качал головой, не смотря ей в глаза. Старушка попереступала, а потом пошла к выходу, продолжая что-то говорить,

— Так, — сказала девушка из окошка Киры. — Вот. У вас две коробки, да?

— Наверное.

Кира отнесла сначала одну, потом вернулась за другой. Они не были тяжелыми, но нести их было неудобно. Внутри лежали зимние вещи и упаковка чак-чака. Кира открыла ее в фургоне и, отрезав пару кусков, съела, не запивая.

— Алло? Все пришло, спасибо.

— О, — сказала Тамара, — а я тебе дозвониться все не моту.

— Я не беру с собой телефон. Достали все эти мошенники. Да и вообще, нафиг он не нужен.

— Я тебе чак-чак положила.

— Я его уже ем. Ты как там? Все нормально?

— Да. Сходила вот на медосмотр.

— Молодец.

— И знаешь что? — спросила Тамара.

— Что?

— Я стала ниже на пять сантиметров.

Кира дожевала кусок и проглотила.

— Это как?

— Как-как — вот так. Усохла.

Кира открутила крышку пятилитровки и сделала пару глотков.

— Ну, — сказала она, — а я наоборот. Вообще меня не узнаешь. Раза в два расширилась. Ужас.

— Вот прям в два раза.

— Как минимум в полтора. Ничего больше не налезает. Джинсы не могу застегнуть. Хожу чисто на ремне.

— Так а чего ты в джинсах-то? Надо спортивки какие-нибудь.

— Я их в вишлист добавила.

— Чего?

— Мы тут на Новый год будем все друг другу подарки дарить. Ну, компанией нашей. Вот списки сделали. Я так и написала, что мне нужен костюм-трансформер. И чтобы растягивался как шарик. Потому что это теперь я — шарик.

— Лучше бы одежду для малыша попросила. Она дороже.

— Ее тоже записала. И весы. И подушку для беременных. Автокресло. Коляску. У меня нет ни-че-го.

— Нормально. Мальчикам много не надо.

— У меня девочка.

— Девочка?

— Ага. Здорово, да?

— Ох. С ними столько проблем.

В супермаркете было пусто. Продавщица болтала с подругой возле кассы, и все трое — обе женщины и столик кассы — были обернуты в бело-синюю мишуру. Жужжали холодильники с рыбой, сыром и мясом. Кира выворачивала с одного ряда на другой, пока с полок не выглянули Деды Морозы и Снегурочки на одноразовых тарелках. Снизу лежали гирлянды.

— Нет, — бормотала Кира, — блин, нет.

Она разблокировала телефон, но растерялась, будто забыла, как им пользоваться. От синего свечения экрана разболелись глаза и голова.

— Алло, — сказала она, — слышишь? Алло!

— Да?

— Короче, я на них смотрю прямо сейчас. Фигня.

Марианна чем-то параллельно занималась, и Кира слышала, как у нее сбивается дыхание и мысль.

— Что с ними не так?

— Да вот все это миллениальское, — сказала Кира. — Бэ. Они белые.

— А желтых нет?

Кира покопалась на полке.

— Есть.

— Может, их?

— То же самое. Миллениальская блеклость. Давай вообще что-нибудь другое сделаем?

— Например?

— Знаешь, как в детстве? Когда пихаешь все, что лежит в шкафу, все, что накопилось за поколения и поколения? Никакой утонченности. Никакого минимализма. Чисто хаос.

— Звучит хорошо, — сказала Марианна, так же сбиваясь. — Блин, у меня лежат какие-то гирлянды, но не такие. Я ж здесь не жила из поколения в поколение.

— Давай наберем просто кучу дешевых, кринжовых… какую-нибудь разноцветную мишуру, дождики, посуду одноразовую… хлопушки? Никаких бенгальских огней. Хлопушки! Хлопушки!

Пришлось заехать еще в пару магазинов, чтобы найти все, что Кира себе представила. Потом она припарковалась возле пиццерии и забрала «Маргариту» и «Три сыра».

Марианна снимала дом в деревне неподалеку от базы. Он был не новый, но хозяин отделал его синими алюминиевыми секциями сайдинга, прямо как в Скандинавии, и Кире нравилось туда приезжать. Почти как в другую страну.

— Все готово, — сказала Марианна, пустив ее внутрь.

На столе в гостиной были расставлены бутылочки с жидкостью для лака, а сбоку лежали ватные диски, щипчики, ножницы и апельсиновые палочки. В телевизоре посреди голубого неба и белых облаков стоял на паузе логотип Warner Bros. Pictures.

— Мы же прям с «Философского камня» начнем?

— Ага, — сказала Кира. — Ты какую версию скачала? Американскую или британскую?

— Ну оригинал с субтитрами, как ты и сказала.

— Там две версии. Они сделали отдельную для Америки. Там не философский камень, а камень мага.

— Мага?

— Решили, что для американцев все, что связано с философией, покажется слишком сложным.

Марианна заварила чай. Они включили фильм и открыли коробки с пиццей.

— Идеально, — заключила Кира.

Они делали это каждую пятницу. Кира оставалась у Марианны на ночь, в тепле, на мягком диване. Ей это нравилось, но, просыпаясь утром, она терялась, думая, что очутилась в квартире родителей, или Саши, или в своей съемной однушке в Йошкар-Оле. Она не могла понять, где находится. Когда. Иногда ей становилось от этого жутко, а иногда, наоборот, она теплела от этой сладости, как будто время было чаем с вареньем, и каким хорошим тогда все представлялось, чудесным, жарким — пока Кира окончательно не просыпалась.

То и дело приезжал кто-нибудь из тусовки вэнлайферов, и они жгли костер во дворе, пели песни под гитару и играли в настолки. Никто больше не говорил про Яна. Кира редко о нем думала. Только теперь, когда его больше не было рядом, Кира увидела, чем он, собственно, был — может, не для всех, может, не в глобальном смысле, а крохотном: чем он был для нее. Термосом кофе. Этим горячим запахом, от которого хочется встать и начать жить даже после бессонной ночи. Чем-то, чего ждешь. Шорохом вещей.

Кира помнила, как прижималась лбом к спине Яна, и слова просто развязывались. Все эти узелки. Вечные дилеммы. Страхи будущего. Ужас бесконечности всего, кроме тебя. Твоя собственная конечность. Просто прижаться головой к спине другого конечного существа, и ничто из этого больше не важно. Можно забыться во сне.

Кира и теперь быстро засыпала. В этом было что-то безжалостное и абсолютно нежное. Все продолжится. Что бы ни случилось, все продолжит течь дальше. Кира и не заметила, что больше не ждала, не искала вокруг себя того, чем был для нее Ян. Она пропустила тот момент, когда он перестал быть частью ее дня.

Он не был болезненным, этот переход. У него даже не было физического ощущения. Ничего нового не появлялось, утрата — это только утрата. Внутри Киры немело что-то, что раньше болело. Теперь нет, и заботило это только тех, кто смотрел на Киру со стороны. Она замечала их бездонные несущиеся взгляды, и ей было неловко. Жалко их за то, что они чувствуют. Сама она не испытывала ничего такого. Может, когда-то раньше. Больше

Рафаэля все называли Рафой и общались с ним на «ты», хотя ему в следующем году исполнялось пятьдесят. Он был худой и крепкий. Рукастый. Один из тех людей с такой пепельной кожей, у которых не замечаешь ничего, кроме глаз. Голубые, как морозное небо, но смотреть в них тепло.

Он постоянно что-то чинил, потом приходил чумазый с баклажкой разливного пива и рассказывал, что узнал из документалок на ютубе. В его голове сопоставились два факта: на фургоне резина летняя, а уже зима. Он нашел знакомого, которому Ян отдавал колеса на сезонное хранение, и сам предложил свозить фургон в Питер. Кира отдала ему ключи, и впервые за месяцы фургон двинулся и исчез, а она осталась.

Они с Марианной украшали дом. По стенам протянули разноцветные гирлянды и мишуру. Кира нацепила точно такую же на улице, на металлический забор. Когда они закончили, уже было темно, как ночью. Они воткнули провода в удлинители, и все загорелось красным, зеленым, синим. Собака бегала от лампочки к лампочке и все обнюхивала.

— Красиво, — сказала Марианна. — Как красиво.

Рафа вернулся вечером. Кира отдала ему деньги за бензин и шиномонтаж, и теперь они просто стояли возле фургона, нелепо уставившись на колеса.

— Ты когда-нибудь слышала про то, как Советский Союз прикончил пиратство?

— Нет, — сказала Кира. — Не помню такого.

— Это было в семидесятые. Пираты постоянно нападали на торговые корабли — итальянские, американские, китайские. Все, короче. СССР пытался решить все дипломатическим путем, но из этого ничего не вышло. В итоге наши замаскировали военный корабль под торговый и пустили слух, мол, он перевозит золото и опиум. Пираты, понятно, купились. Сотни лодок поплыли к нашим, а наших там три сотни отборных морских пехотинцев. Наши всех перестреляли и сами ни одного не потеряли. С тех пор на советские судна не нападали.

— Никогда об этом не слышала.

— Я вот когда узнал, меня такая гордость взяла. Никто нам ничего тогда не сказал. Ни американцы, ни англичане. Никто. Вот тогда нас уважали.

— Это правда было?

— Есть даже фильм. Он художественный, но основан на реальных событиях.

— Я не понимаю этого. Этой гордости.

— А чем гордишься ты?

— Не знаю. Правда.

— В этом и проблема как будто. Мы понятия не имеем, чем нам гордиться. Все, что ни делаем, все не так. Вечно мы не такие. Неправильно думаем. Неправильно что-то делаем. Все правильные, а мы нет. А человеку же нужно чем-то гордиться. Не знаю. Мне нужно.

— Гордись тем, что ты нас постоянно выручаешь. Все чинишь. Вот, колеса нашел каким-то чудесным образом и договорился, чтобы их заменили. Сам свозил. Вот этим гордись.

— Да это ж все такое… обычное. Мелкое. Чем тут гордиться.

— Нифига себе мелкое. Я бы вот что делала, если бы ты резину не поменял? Как бы ездила на работу и в больницу?

Рафа махнул рукой.

— Я серьезно. Вот такое я могу уважать. Таким могу гордиться. А пираты… блин, серьезно, пираты?

Тамара предлагала, чтобы Кира переехала к ней хотя бы до родов. Кира не хотела никуда уезжать. На базе ее кормили. Зарплата вместе с пособиями давали ей достаточно денег, чтобы выплачивать кредит, заправлять машину и даже покупать что-то для себя. Вокруг были люди, с которыми ей нравилось проводить время, и природа, за которой ей нравилось наблюдать. Из всего этого теперь состоял ее день. Из таких дней состояли ее недели, а те складывались в месяцы.

Теперь, когда Рафа поставил на фургон зимнюю резину, Кира снова могла съезжать с асфальтированных трасс в лес, к застывающим озерам и скалам. Карта показывала, что Кира находится прямо на границе этой гигантской Ладоги, и Кира помнила, как видела ее тогда, несколько месяцев назад, но теперь ее нигде невозможно было найти. Вокруг были только заливы, шхеры, все эти подступы, но не сама бесконечно большая вода.

Только с вершин гор можно было увидеть вдалеке небольшой кусок, больше как намек, и Кира ездила по разным точкам и поднималась по скользким тропам. Она делала это для здоровья — чтобы набрать шаги и подъем, но внутри себя она надеялась и на это возвышение. Что на вершине что-то откроется ей и она посмотрит на все чьими-то чужими глазами, которые отныне будут принадлежать ей. Глазами какой-нибудь птицы. Кого-то, кто может лететь над всем. Но нигде для Киры не было трансценденции. Забытья. Нет. Сердце глухо билось под грудью. Шаги больно отдавались в легких. Забравшись наверх, Кира испытывала только глубокую усталость, но это же и давало ей нечто близкое к покою.

Вечерами она сидела возле фургона, положив плед на раскладной стул и прикрываясь еще одним сверху. Горел костер. Гасли дни. С другого берега озера поднималась луна.

Уже два месяца, как Кира перестала отправлять резюме в компании, где ей платили бы в несколько раз больше и где работа, по мнению мамы, была более достойной, чем профессия уборщицы. Сколько бы Кира ни пыталась объяснить, Тамара все равно отказывалась или просто не могла ее понять. Кира и сама не до конца себя понимала. Жизнь раньше виделась ей как дорога. Этот вечный прогресс. Поток, который либо пытается тебя смыть, либо несет вперед. Что-то внешнее. Теперь же жизнь была частью Киры. Она чувствовала, как существо внутри нее, это незаметное биение, ее ребенок, — как он тонет в ней, и тогда она ощущала себя бесконечной, потому что все, что он делал, этот плод, — тонул, но никак не мог улечься на дно. Значит, и не было дна. Он будет тонуть, пока его не вытянет наружу. Неужто все на самом деле наоборот? Это земля сверху, а небо внизу? Или он просто воздушный пузырь, который ищет воздух? Кто тогда она? Кто они друг другу?

Тамара переживала за ее будущее. За то, что Кира выпала из прогресса в том виде, каким Тамара его себе представляла. Но самой Кире казалось, что возможно, прогресс не про то, что мы узнаём или создаем что-то новое. Это не карьерная лестница. Не растущие цифры. Возможно, прогресс — когда новое поколение забывает что-то, что ранило предыдущее до самой сути, и наконец может идти дальше и быть чем-то другим. И все. Правда — и все.

В домики то и дело забирались жуки. Гости их обычно давили подошвой или бумажными полотенцами. Кира находила их раздавленные тельца и, даже зная, что в этом нет ее вины, чувствовала себя виноватой. Те были частью хрупкого

Внутри фургона отражался лунный свет. Холод. Вот от чего Кира проснулась. Изо рта шел пар. Кира посмотрела на панель автономки. Лампочка не горела. Она выключалась сама, если в баке оставалось мало топлива. Кира не стала заводить и проверять, и не стала снова включать печь. Она оделась, села на угол кровати и зажгла конфорку. Огонек засверкал ртом, и его синий газовый жар коснулся лица. Кира погрела у него руки и поставила кипятиться чайник.

В шкафчике лежала коробка с турецким яблочным чаем. Кристаллизированный порошок, который нужно было залить кипятком, и получалась сладкая чайная жидкость. Больше как горячий яблочный сок. Кира обнаружила его на днях, когда делала ревизию запасов. Следуя инструкции на упаковке, она насыпала в чашку три ложки, но потом добавила еще одну. Под кожей было аэропортное чувство. Сводило живот. Кира ненавидела не высыпаться. Она сунула нос под яблочный пар.

Теперь ей стало жарко. Кира открыла дверцу и вышла наружу. Ничего не шуршало. Ветер не дул. Все звуки исходили от нее и оглушали ее же. Ночь была такой светлой, что звезды меркли. В оцепеневшем озере отражался полумесяц. Гигантский. Размером с лицо. И их было два — один в воде, другой сверху. Кира стояла с чашкой на заснеженном берегу, и ей чудилось, будто кто-то цепляется за ее ноги, и она смахивала рукой, хотя знала, что это колются кристаллики снега.

Что-то лежало возле машины. Тень в форме кокона. Кира подошла ближе. Это был человек. Он свернулся, прислонившись спиной к передним колесам. Кира тихо забралась в фургон и достала из шкафчика нож. Тень не двигалась. Кира слышала, как по венам идет кровь. Казалось, сейчас тень взорвется миллиардом черных точек, каждая из которых полетит Кире в рот. Кира ткнула рукояткой в плечо или в то, что казалось плечом, и развернула лезвием вперед.

— Эй, — сказала она громко, — эй, блять!

Человек издал что-то между стоном и бормотанием во сне. В темноте открылись глаза и засияли так же, как все вокруг — снег, зеркала, нож. Светом люминесцентной лампы.

— Кира, — повторяло тихое эхо. — Кира? Это я. Кира?

Кира не убирала нож. Даже когда она моргала, на обратной стороне век ее слепил этот взгляд. Собаки лаяли вдали.

— Ян?

Он не был похож на себя. Дело было даже не в одежде. Не в том, что он зарос и волосы слиплись в комках грязи. Под его лицом было еще одно лицо. Под глазами еще одни глаза. Кира смотрела на него и не могла не видеть чужого человека.

— Не хотел тебя будить. И пугать.

— Отлично справился.

Кажется, он улыбнулся.

— Можно я тебя обниму? — спросила Кира.

— Я грязный.

— Я вижу.

Она ощутила его тело на своем. Даже под бушлатом можно было нащупать острые кости его плеч и лопаток. Ян громко дышал. Кире показалось, что он плачет, но она не видела слез на его лице.

— Ты жив?

— Я здесь, — сказал он.

Она сделала ему чай и приготовила поесть. Он не хотел заходить внутрь и оставался на своей походной пенке снаружи. Сказал, что испачкает салон. Кира вынесла тарелку с макаронами и нарезанными сосисками, и он ел медленно, по кусочкам.

— Кажется, будто прошел миллион лет, — сказал он.

— Да.

— Ты что-то сделала с волосами.

— Продала.

— Тебе идет.

Ян часто оборачивался на Киру. Ненадолго. Взгляд был даже не неловким, он будто проверял, здесь ли она еще.

— Что с тобой случилось?

— Я начал слышать ее, — сказал Ян.

— Кого?

— Степь. Поле. Землю.

— Слышать?

— Да. Слышать, что она говорит.

— Ты сошел с ума.

— Даже не слышать. Мне кажется, я всегда ее слышал. Я начал ее понимать. Я видел ее сон.

— Это даже хуже!

Они почти не говорили до рассвета. Ян достал из багажника головку душа и шланг и подсоединил их к трубе на машине. Он разделся полностью и встал под слабый напор ледяной воды. Ветер с озера скреб по мокрой коже, как асфальт на скорости, и там, где он прикасался к Яну, обжигал. Минуту спустя Ян уже не ощущал холода. Под кожей хлынуло тепло. Ян стоял мокрый и голый, наблюдал, как поднимается зимнее солнце, и горел жаром изнутри.

Красные руки опухли и дрожали. Ян порезался, пытаясь побриться, и Кира забрала у него свою бритву для ног и остригла ему бороду и волосы ножницами. Ян избегал смотреть ей в глаза, а она ему. Это не были глаза, которые они помнили.

— Ты знаешь, что не все реки впадают в море? — спросила Кира.

— Что?

— Я словила гиперфокус на реках. Прочитала всю «Википедию». И короче, некоторые реки не впадают в море. Ты это знал?

— Ну да, некоторые впадают в озера.

— Тоже не все.

— Некоторые еще в другие реки.

— Да, такие тоже есть. Но есть и те, которые никуда не впадают. Они просто кончаются.

— Они не могут просто кончиться.

— Они кончаются болотом или утекают в пески и испаряются под солнцем. То есть они не впадают в Мировой океан. Они просто рождаются из земли, текут по ней и исчезают.

Она отвернулась. Ян не видел ее лица. Ее затылок был как одуванчик, и это все, о чем он думал. Все, о чем хотел думать, но и от этого его тоже трясло.

— Почему мы говорим о реках?

— О чем нам еще говорить?

— Мы можем говорить о чем угодно. О чем ты хочешь поговорить?

Кира молчала.

— Я не знаю. Я правда не знаю. Я не знаю, можем ли мы двигаться куда-то дальше. Понимаешь?

— Что ты хочешь сказать?

Она повернулась и расстегнула куртку.

— И? Ничего.

— Я хотела тебе сказать, что я сама приняла это решение. Но это неправда.

— Все хорошо.

— Я ничего не решала. Ни сейчас, ни тогда. — Кира прикусила губу и посмотрела вверх. — Понимаешь? Я просто… я не знаю. Я даже не помню. Все просто обрывается. Мне кажется, что я ничего не решала. Я помню, как я лежала. Мы не говорили об этом. Я не знаю. Может, и говорили. Я ничего не помню.

— Все хорошо. Кира. Все хорошо.

— А что, если это была я, знаешь? Что, если я сама того и хотела? Или даже если не хотела. Мы же планировали свадьбу. Это логично.

Ян встал возле Киры, и она прислонилась к нему, и тогда он ее обнял.

— Ты на меня не злишься?

— Что? Нет. Нет. Конечно, нет.

Ничего еще не произошло внутри него. Все его существо онемело. Он ничего не чувствовал.

— Поехали на Север, — сказал Ян.

— Мы уже на севере.

— На настоящий Север. Кольский полуостров.

— А что там?

— Там что-то совершенно другое. Там деревья меньше человека. Не прям меньше, но там едешь и видишь, как сосны, березы и ели становятся короче, тоньше, начинают извиваться в форме ветра. Ты понимаешь, что это просто лес уменьшается. Арктика. Ты понимаешь, что это деревья становятся ниже, но это не то, как это ощущается. Ты чувствуешь, будто лес за окном тот же самый. Это с тобой что-то происходит. Это не лес меняется, а ты. А потом появляются древние горы. Синеватые, дальние, громоздкие, но не острые. Пологие. И что-то происходит, и как будто… как будто у земли есть сердце и ты слышишь, как оно бьется. Ты всегда его слышал, но не замечал, потому что это был один и тот же ритм. Как когда живешь в городе и не слышишь его вой. Кондиционеры, тормоза, хлопающие двери. Тебе кажется, что это тишина. И вот там ты слышишь сердцебиение, и оно другое. Медленное. Но постоянное. Ничто там не исчезает. Не кончается. Там все реки впадают в океан.

— Звучит чудесно.

— Поехали?

— А сколько это стоит? Я имею в виду — бензин.

— Не должно быть много. Мы почти там. Два бака — и мы там. Полтора, если не будем гнать.

— А обратно?

— Обратно? — сказал Ян. — Обратно куда?

Кира не ответила. Она взяла рулон бумажных полотенец, начала отдирать по одному и протирать мытую посуду.

— Я понимаю, — начала она, — что после всего… после того, что с тобой произошло, ты хочешь просто уйти. От всех. От этого мира. Но я не могу. Я здесь стою на учете в поликлинике. Мне хорошо здесь. Правда хорошо. Я не хочу никуда уезжать.

Ян смотрел на нее и не отворачивался.

— Я понимаю, что эта не та жизнь, о которой ты мечтал.

— Да, — сказал он, — не та.

Может ли воздух двигаться медленнее? Кира видела его, все миллиарды частиц, текущие здесь, перед ее глазами, — но могло ли это быть на самом деле? Ее сердце билось в том же ритме, это все остальное начало отставать.

— Я уверена, что Марианна даст мне пожить у нее. Либо я поживу на турбазе. Это не проблема. Правда. Это твоя машина. Ты ничего мне не должен.

Его губы разошлись по сторонам как бы в улыбке — не как бы. Он улыбался и качал головой, уставившись вниз.

— Блин, — сказал Ян, — это больно.

— Такое случается. Все нормально.

— Чтоб меня.

Ян вытер глаза и нос.

— Ага, — сказал он.

— Если тебе принципиально оформить все как можно раньше, я могу отпроситься с работы. Я не думаю, что кредит как-то с тобой связан. Я брала его до свадьбы. Но мы можем проверить. У мамы есть друг. Он юрист. Он может проконсультировать, как лучше сделать.

Ян смотрел на коврик в салоне так, будто видел его впервые. Потом на шкафчик. На обувь, по которой стекали куски талого снега.

— Скажи что-нибудь.

— Я просто… — начал он. — Я не думал, что это так больно.

— Что?

Ответы складывались на его лице и распадались. Весь мыслительный процесс вывернулся наружу.

— Это как тепло для обмороженного тела.

Он смотрел Кире в ноги. На ней были вчерашние розовые носки. Кире стало неловко, и она села по-турецки почерневшими стопами кверху.

— Я здесь, — сказал Ян. — Я никуда не еду.

— Ты мазохист или что?

Они оба молчали.

— Я здесь, — сказал Ян.

— Это не звучит как счастье.

— Нет.

— Тебе нормально с этим? Жить теперь так?

— Это не навсегда. Потом будет что-то лучше.

— Почему ты так думаешь?

— С нами случилось столько всего плохого. С нами обязано случиться что-то хорошее.

Кира повернулась к нему.

— Ты ведь знаешь, что это так не работает? Мне нужно знать, что ты понимаешь, что это так не работает. Есть только наши действия и их последствия. Все. Больше ничего нет. Ты это понимаешь, да?

Ян прикусил губу.

— Я это понимаю, — сказал он.

— Зачем тогда тебе это все? Ты не хочешь счастья?

— Счастье — не то, что разумно хотеть. Что вообще такое счастье? Я и так счастлив.

— Реально?

— А что?

— Ты не выглядишь счастливым.

— Я не говорю, что я счастлив прямо в этот конкретный момент. Но я могу стать счастливым через секунду.

— Раз.

— Попробуй еще.

— Раз.

— Ты считаешь неправильно. Слишком быстро. Надо как парашютисты, когда они летят вниз и отсчитывают, когда им выпустить парашют.

— Это как?

— Падаю раз. Падаю два. Падаю три…

— Падаю раз, — сказала Кира и вылупилась на Яна, ожидая, что он засветится, как мир на рассвете. — Не работает.

— А если ты меня поцелуешь?

Его глаза зеленели, как дикая трава. Через щели в фургон задувал холодный ветер. Кира поцеловала подушечки своих пальцев и приложила их к щеке Яна.

— Что-то есть, — сказала она.

Это в тот день вышло громадное солнце? Нет. Уже весной? Это явно было до того, как у них сломалась машина. Все расплывается. Когда-то тогда солнце засветило так, будто весь мир был просто обязан знать, что оно вышло. У Яна до сих пор тряслись руки, и за рулем сидела Кира. Они ехали то ли в магазин, то ли в кино, и она свернула на обочину, чтобы не потерять этот свет за домами. Ян убрал козырек и, щурясь, посмотрел на то едва теплое солнце.

— Расскажи тот сон, — сказала Кира.

— Какой?

— Земли. Сон земли. После которого ты начал ее понимать.

Ян повернулся к ней. Что-то, что раньше пропадало в его глазах, теперь оставалось там же. Птицы летели низко. На полке под лобовым стеклом, и на тканевых креслах, и на теле Киры лежал свет, и она не могла различить, где заканчивается он и начинается она. На секунду ей показалось, что нет ничего, кроме воздуха. Что она наконец летит. Стая уток скрылась за крышей, а Кира все равно чувствовала, как у них пульсирует кровь между крыльев.