Рамазан Шайхулов

Тепло родных степей

Часть 1. Тепло родных степей

Рамазан Шайхулов

Тепло родных степей

* * *

Раскрывая тайны бескрайних степей

Имя Рамазана Шайхулова для любителей литературы новое. После публикации первой книги романа «Белые степи» в издательстве «Художественная литература» было много отзывов и встреч с читателями. Автор уже работал над второй книгой романа. А сегодня, держа в руках вторую книгу «Тепло родных степей», можно поговорить о произведении в целом.

Название первого романа «Белые степи» очень символично, потому что у башкир белый цвет олицетворяет доброту и целомудрие. В народном творчестве очень много произведений с образом белого цвета. У башкир этот цвет имеет особое значение и связан с множеством легенд и символических значений. Он олицетворяет чистоту, невинность и добродетель. В традициях башкир белый цвет ассоциируется с дневным светом и производящей силой, что выражается в таких элементах, как молоко и яйцо. Праздничные юрты башкир традиционно были белого цвета, что подчеркивало их связь с радостью и чистотой. В эпосе «Урал батыр» белый цвет также занимает важное место. Он символизирует страну, где Урал женился на Гулистан, и является знаком чистоты и света. Башкиры считали, что белый цвет защищает от злых сил и приносит удачу. В их культуре существует множество поверий, связанных с этим цветом, который также ассоциируется с природой и ее производящей силой. Таким образом, белый цвет в башкирской культуре не только эстетически привлекателен, но и наполнен глубокими символическими значениями, отражающими мировоззрение и традиции народа. Автор умело и искусно использовал материалы из народной жизни в своем творчестве.

Своеобразна внешняя организация романа Р. Шайхулова, так называемая внешняя композиция. Первая книга «Белая степь» состоит из двух частей. Первая часть «Свет и сумерки века» включает в себя главы «Шакир», «Фатхелислам», «Заят», которые, дополняя друг друга сюжетной линией, восстанавливают эпизоды жизни башкирского края первой половины ХХ века. А вторая часть «Терпение – ключ от рая» на главы не разделена. Книга заканчивается эпилогом. Вторая книга «Степи в цвету» тоже состоит из двух частей и эпилога. В часть «Тепло родных степей» вошли главы «Забира» (6 подглав), «Бикбай» (8), «Без опоры родной земли» (7), «Возвращение» (5), «Наргиза» (4). А вторую часть романа «Две половинки – одно целое» в один интересный сюжет собирают главы «Назир» (8 подглав), «В эпоху перемен» (4), «Переезд» (3). Это почти ровное количество небольших структурных единиц создает ощутимое равновесие и симметрию с едва приметными нарушениями. Данная особенность, рождающая ощущение гармоничности, связана с убыстрением темпа жизни, с ее возрастающей плотностью, содержательностью и ритмичностью.

Не менее значима внутренняя композиция романа Р. Шайхулова. Ее структура основывается на большом количестве относительно самостоятельных компонентов, сохраняющих единый ракурс художественного изображения. Целеустремленное, динамическое повествование в первых главах состоит из последовательного ряда эпизодов маленькой Забиры: жизнь в Алма-Ате, учеба в школе, студенческая жизнь в Москве, встреча будущего жениха Бикбая и много сюжетных линий того времени, которые раскрывают характеры главных героев романа.

В романе «Тепло родных степей» сознание и характер главной героини Забиры развиваются в неразрывной связи с историческими событиями, которые систематизируются в пространственно-временной хронологии. Анализируя сюжет романа «Тепло родных степей», можно убедиться в том, что он объединяет разнообразный событийный материал книги и общественные отношения в целостную картину подобно каркасу, который составляет основу постройки и придает ей определенную форму, вмещая ведущие блоки. В первой части «Тепло родных степей» главная героиня Забира не может найти себе место в трехкомнатной квартире, о чем повествуется в этих строках: «Вспоминая прошедшее, полное переездов, событий, людей, разве она могла себе представить, что когда-то уже в новом столетии, до которого она и не мечтала дожить, будет вот так «заточена» среди бетонных стен городской трехкомнатной квартиры? И это вынужденное томительное одиночество, когда и нечего вспомнить за последние годы, да и то, что было, быстро забывалось, отбрасывало ее память в далекое прошлое. И особенной острой непроходящей болью, вонзившейся во все поры ее воспоминаний, на всю жизнь стало известие об аресте отца…»

Первая глава романа начинается с детских лет Забиры. Она дочь министра юстиции Казахстана. Конфликт романа начинается с маленького эпизода встречи Забиры с Алешей Воропаевым. А Алеше же, видевшему в этой своей еще совсем короткой жизни разных девушек, женщин, нравилась в Забире ее ангельская чистота, скромность. В ней был какой-то внутренний стержень: желание делать все по-честному, по справедливости. Он всю жизнь будет помнить, как она, пораженная тому, что есть на свете люди, не знающие, что такое мандарин, добилась справедливости хотя бы на уровне одной семьи.

«Просто во дворе встретила мальчика очень плохо одетого, голодного, и он не знает, что такое мандарин! Как же такое может быть, папа! Ведь наш дедушка Сталин, вы, твои друзья строите светлое будущее. Об этом все книги, песни, кино! А тут бедный мальчик, ни разу не попробовавший простого мандарина. Я тоже его больше есть не буду. Потому что это несправедливо…» Отца, Нуртазу, до глубины души поразило такое суждение дочери. Автор развивает эту идею. Маленький душевный конфликт девочки не приостанавливается, а набирает обороты.

В то же время этот сюжет выявляет идейно-тематическое содержание книги, вводит читателя в неповторимую жизнь казахского народа переломной эпохи перехода к новой жизни. Таким образом, соблюдается единство формы и содержания.

Основным приемом Рамазана Шайхулова в области сюжетосложения является полифония. Автор романа компонует жизненный материал путем концентрации вокруг одного центрального героя – Забиры – и развертывает несколько сюжетных линий не только в Казахстане, но и в Москве и российских селениях. Структура сюжета включает в себя цепь событий, с которыми открывается возможность вычленить узловые сюжетообразующие моменты. Следует отметить, что в романе экспозиционная часть – пролог – дает размышление о семейной саге. Действие стремительно начинается развиваться с первой части первой главы книги. Всего на нескольких страницах первой главы «Забира» Р. Шайхулову удается в довольно сжатом виде передать восприятие действительности девочкой-подростком. Это видно и в учебе в элитной школе, и в знакомстве с Алешей Воропаевым, и в помощи его матери устроиться на работу, и в отъезде на учебу в Москву. История Тани, встреча с Отто Шмидтом, каникулы на родине, новый учебный год и смерть Тани, выезд в Алатау и знакомство с Бикбаем – краткое и точное выражение мысли автором. Заранее давая читателю понять, с кем ему придется переживать происходящие в книге события,

Целостность романа является одним из достоинств среди множества остальных. Внимательное прочтение произведения приводит к такому выводу: в нем нет лишних эпизодов, лишних деталей. Даже ретроспектива во второй части первой главы делает сюжет более насыщенным. Это воспоминание Нуртазы о своем детстве и юности, его связи с Чоканом Валихановым и Ибраем Алтынсарином.

«Когда каркас был готов, сначала обтянули войлоком стены, затем двумя половинками войлока обтянули купол, формируя крышу. В конце веревками закинули в центр купола специальный пласт войлока, служивший клапаном, – если начинался дождь, им закрывали круглое отверстие, образованное шаныраком и служившее дымоходом. Затем затянули войлок дополнительными веревками, чтобы он плотно прилегал к каркасу. Буквально полчаса – и теплая в холодные дни, прохладная в жару юрта была готова. «Какое же совершенное, отработанное веками сооружение эта юрта! – восхищалась про себя восторженная Забира. – Форма такая, что с какой бы стороны ни подул ветер, он не повредит юрту, не снесет. И как быстро она устанавливается и так же быстро разбирается. В ней для всех членов семьи отведено свое место. И еще что интересно – в юрту не заползет ни одна зараза, ни один ядовитый паук или змея, всех их отпугивает войлок с запахом овечьей шерсти. Ведь овцы не боятся их – топчут и съедают. Мудры кочевники, изобретшие такой совершенный по простоте походный дом». Можно считать, что приведенный отрывок, повествующий о летних каникулах Забиры на жайляу, достиг своей цели, хотя в плане сюжетостроения конфликт еще не проявлен. Действия происходят в узком пространстве, и положительные воздействия на сознание юной девушки изображаются ярко. Жизнь ее, ограниченная семейно-бытовым пространством, обретает свои истоки именно в этой маленькой юрте. Именно здесь формируются основные морально-нравственные качества характера девушки.

Вместе с тем Забира начинает понимать, что в жизни есть место конфликтам, что все люди разделяются на «плохих» и «хороших», на «богатых» и «бедных». Данные эпизоды из детства, юности, положившие начало духовному росту, происходят в Казахстане, в Москве. Р. Н. Шайхулов мастерски изобразил силу влияния народного воспитания на ребенка, тем самым доказывая положительную роль народной педагогики. С точки зрения сюжетосложения, благодаря вставным новеллам и особенно поэме про Кыз-Жибек (Девушка-Шелк), внутренний мир главной героини независимо от того, где она живет в действительности, фактически обогащается, психологическое пространство ее существования подсознательно безгранично расширяется.

Во второй главе романа «Бикбай» повествование начинается с экскурса в его родословную. «Бикбай был старшим сыном от второй жены бая Есмагамбета из среднего жуза, рода Кыпшак, племени Керлеут. Про богатства Есмагамбета говорили – чтобы сосчитать, сколько лошадей в табунах, счет начинали на заре и завершали поздно вечером. Но предки Есмагамбета хоть и жили безбедно, но и не отличались таким богатством. И самым главным несчастьем было то, что у прадеда Бикбая Толеке не было детей». Полифонический сюжет расширяется событиями конца 30-х годов ХХ столетия. История дедушки Толеке открывает новые горизонты романного мышления. Здесь, с расширением пространства главного героя, действия персонажей обнаруживают более глубокий социальный конфликт. Если взять во внимание всю сложнейшую последовательность совершающихся в дальнейшем действий и проанализировать характер взаимоотношения людей, то становится ясно, что автор показывает, как характер Бикбая стремительно раскрывается в разных эпизодах романа. Эти повествовательные формы, сохраняющие свою определенность, перемежаются краткими статичными описаниями пейзажа, местных обрядов и обычаев. При этом повествовательные и описательные компоненты сочетаются с диалогами, легендами.

Четвертая глава «Возвращение» первой части интересно рассказывает о судьбе Алексея Воропаева, того светлого мальчика из Алма-Аты, который первый раз пробовал из руки Забиры мандарин. И не только мандарин. Маленькая Забира просила отца помочь нищей семье Воропаевых, маме устроиться на работу, а Алексею в школу и получить квартиру в коммуналке. Здесь автор хорошо использует ящичную композицию, последняя нечаянная встреча на вокзале в Челябинске. «Долго они проговорили под нескончаемые объявления вокзального репродуктора, под топот и недовольный галдеж проходящих мимо в разных направлениях пассажиров. Забира познакомила Алексея с детьми и рассказала о том, что под началом старшей дочери Нели они переезжают в Казахстан. Но только не в Алма-Ату и не в родные кустанайские земли, а в степной Тургай, в новый, только начинающий строиться город Аркалык. А Алексей, расспросив о том, как они жили после переезда в Россию, изложил свою жизнь…»

В пятой главе «Наргиза» писатель описывает жизнь молодой девушки, младшей дочери Забиры. Она после средней школы пошла работать в театр художницей, так как два года подряд не смогла поступить в художественное училище. На третий год она сдает документы в педагогический институт, где знакомится с Назиром. А Назир родился и вырос в горнолесной уральской деревне Худайбердино. Он никогда не видел степь. Но вот судьба по-своему распорядилась. И степь впоследствии постепенно раскрывалась для него во всей своей мощной, многоликой красоте. Первая серьезная встреча с ней состоялась после майских праздников. Вот как описывается в романе: «Эта первая встреча с ней заставила его по-другому посмотреть на степь. Она поколебала скептицизм по отношению к ней и открыла глаза. Потом будут и ночи у костра на берегах озер на рыбалке, прогулки под огромными звездами и огромным куполом темного неба, поездки в дальние аулы, будет теплая степь-ковер – вся в разноцветных пахучих тюльпанах. И постепенно, постепенно уравняются в душе первоначальная, неистребимая любовь к родным горам и лесам и уважение к степи. Здесь степь станет неотъемлемой частью и его жизни, потому что здесь он встретит ее…»

Вторая часть романа «Две половинки – одно целое» состоит из трех глав, которые рассказывают о судьбе Назира и Наргизы. Как они отучились в институте, а потом женитьба, переезд в Башкортостан, потом на Север и совместная творческая деятельность. Эпический план произведения охватывает жизнь конца ХХ века в Казахстане и в России. Это не только географический охват, но во всех сюжетных линиях автор раскрывает характер своих героев разными способами.

«Тепло родных степей» – роман широкого эпического плана, окончательно утвердивший эпический жанр в башкирской прозе. В романе важен этногенетический аспект освещения истории народа. Воссоздавая эпическую панораму народной жизни в исторически переломную эпоху, автор многосторонне показал традиционный уклад жизни казахского и башкирского народа, его нравственно-этические устои, определяющие своеобразие менталитета. Роману Р. Шайхулова присущ жанровый

Таким образом, в концептосфере романа «Тепло родных степей» выражен идеал как высшая мера человечности: это такие понятия, как родина, родная земля, природа, родной язык, любовь к ближнему, семья. И в этом – главный успех романа Рамазана Шайхулова, сумевшего передать глубинную связь человека с его истоками, где степь выступает не просто пространством, а живым символом памяти, свободы и внутренней силы.

«И не видевший этих степей, скачки лошадей по этим степям – не поймет мелодии домбры, их ритм», – подумала одна из героинь романа, Наргиза. И правда, после прочтения романа «Тепло родных степей» в ушах не затихает зов домбры, мелодии курая, и ветер словно продолжает нести дыхание родной земли, где степь раскрывается как бескрайний мир, формирующий характер и душу человека.

Эти образы не только создают атмосферу произведения, но и заставляют читателя глубже задуматься о собственных корнях, о ценности культурного наследия и внутренней гармонии человека с природой. Степь в романе становится особым пространством смысла – местом, где человек ощущает свою принадлежность к чему-то большему и находит внутреннюю опору. Именно поэтому произведение оставляет глубокий след в сознании и сердце читателя, пробуждая чувство сопричастности к вечным ценностям.

Заки Алибаев, доцент Башкирского государственного педагогического университета им. М. Акмуллы, директор Национального литературного музея Республики Башкортостан

После утреннего чая Забира в полном одиночестве долго сидела за столом, не зная, чем занять себя в очередной нескончаемый день. Домашние – сын и сноха, суетливо собравшись, по ходу слегка переругиваясь, ушли на работу. Внучки, окончив учебу, разъехались, и она весь день, не зная, чем заняться, коротала одна. Вдобавок сноха, как бы заботясь о ее здоровье, запретила готовить обеды, мол, натрудилась за всю жизнь, отдыхай. Но этот «отдых» уже стоял ей поперек горла, и она вспоминала те времена, когда дети были маленькими, нуждались в ее заботе, опеке, и она весь день была занята бесконечными домашними делами. И сейчас пошила бы что-нибудь, манил ее давно замолчавший «Зингер», да некому и незачем – все готовое покупается в магазине, да и зрение давно уже не то…

Она прошлась по пустым комнатам городской квартиры, увидела свое отражение в большом зеркале, остановилась и чуть не отпрянула – согбенная, лицо избороздили глубокие морщины. Запавшие глаза, хоть и живые, как прежде, но уж очень грустные. Лицо вытянулось, щеки провалились. Поднесла руки к лицу и еще больше ужаснулась – некогда длинные, изящные пальчики, такими только на пианино играть, стали узловатыми, скрючились и тоже испещрены сетью морщин. «Лучше не смотреться в зеркало, – спешно отходя от него, подумала она, – лучше оставаться такой, какой себя чувствовала в молодости…»

Медленно прошла в свою комнату – мимо старинного комода с резьбой, единственной мебели, сохранившейся от той жизни, мимо швейной машинки, укрытой плюшевой накидкой, с витыми металлическими узорами ножек. Подошла к окну. За ним по-осеннему желтели дотянувшиеся до окон третьего этажа тополя. Между пятиэтажками микрорайона проглядывала вдали уже выцветшая степь с бурыми отвалами бокситовых рудников. На небе ни облачка, синева до самого горизонта, солнце сияет, но уже не жарит, как летом, а мягко греет, готовясь уступить место осенним холодам.

Вспоминая прошедшее, полное переездов, событий, людей, разве могла Забира себе представить, что когда-то, уже в новом столетии, до которого и не мечтала дожить, будет вот так «заточена» среди бетонных стен городской трехкомнатной квартиры? И это вынужденное томительное одиночество, когда и нечего вспомнить за последние годы, да и то, что было, быстро забывалось, отбрасывало ее память в далекое прошлое. И особенной острой непреходящей болью, вонзившейся во все поры ее воспоминаний, на всю жизнь стало известие об аресте отца…

Глава 1. Забира

Школьница Забира, проснувшись после сладкого сна на мягкой и уютной постели, еще потягиваясь и нежась, ждала, когда войдет к ней мама и, как обычно, напустив на себя строгость, скажет:

– Вставай, вставай, доченька! Папа уже одет и ждет нас на завтрак. Скоро и машина за вами приедет, вставай!

И вот Забира, уже умытая, с косами, заплетенными заботливыми и ласковыми руками мамы, одетая в школьную форму, идет в столовую, подбегает к отцу, читающему в кресле свежий номер «Казахстанской правды». По заведенной традиции он складывает газету, убирает в сторону, обнимает Забиру, нюхает ее волосы, чмокает в макушку:

– Сен менің бақытымсың, шуағымсың[1]… – умиленно мурлычет он, прижимая к себе худенькую и стройную дочку.

Затем улыбчивая и добрая домработница Амина – Амма, как с детства ее называла Забира, – после легкого завтрака разольет всем душистый чай, и в конце отец, сложив лодочкой ладони, произнесет:

– Дастархан берекелі болсын, Аллаға шүкір![2] – и проведет сложенными ладонями по лицу.

Стуча каблуками, отец – твердо и чеканно, Забира – ритмичной дробью, спускаются по парадному подъезду министерского дома вниз, где уже их ждет служебный ГАЗ-А. И вот они едут по осенней Алма-Ате мимо новостроек с бесконечными колоннами, портиками, так полюбившимися городским архитекторам в эти тридцатые годы. Папин служебный автомобиль по дороге в правительственный квартал делает небольшой крюк, чтобы завезти Забиру в школу.

Озорно улыбаясь, Забира время от времени отрывает взгляд от привычных городских пейзажей и посматривает на отца – всегда сосредоточенного, спокойного и серьезного. Заметив устремленные на него смешливые бусинки глаз дочери, он сразу преображается – глаза мгновенно теплеют, начинают искриться, губы растягиваются в улыбке, и его большая и сильная ладонь нежно сжимает ее плечо. И тогда ей кажется, что тепло его рук передается ей, ее окутывает уверенность, спокойствие и безмерная любовь отца. Высокий, широкий в плечах, статный, с благородными и красивыми чертами. И особый шик ему придавали пышные, почти буденновские усы.

Министерская машина тормозит у школы. Папа, не ленясь, выходит, помогает выйти дочери, ласково обнимает ее, поправляет шапочку, воротничок пальто, целует в щечку. Мимо пробегают суетливые и шумные школьники, Забира с гордостью оглядывается – мол, смотрите,

Дальше уроки, к которым Забира всегда готова. Без особых усилий она на отлично осваивала все школьные предметы, с восторгом участвовала во всех мероприятиях, конкурсах и концертах. Хорошо пела, поэтому иногда солировала в школьном хоре. Ей нравились современные песни – бравурные, прославляющие советскую власть и их детство.

Сегодня после уроков одноклассники репетируют монтаж из стихов и песен – к концерту, посвященному дню рождения комсомола. Именно их классу доверили эту честь – выступить перед старшеклассниками на общем концерте. Класс в полном составе построился у школьной доски – впереди девочки, позади мальчики. Их учительница русского языка и литературы и классная руководительница Нина Сергеевна – в строгом костюме, хорошо облегающем ее начинающую полнеть фигуру, отойдя к дальней стене и встав между рядами парт, руководит построением:

– Сережа, чуть правее. Петя, тебя не видно, поменяйся местами с Бахытом. Анара, Толика закрываешь, Толя, подвинься чуток влево. Да не толкайтесь вы, успокойтесь! И запомните каждый свое место! Не позорьте меня и класс перед школой! Успокоились?! Начинаем!

Забира, звонко и выразительно прочитав свой большой отрывок, ждала, когда будет время солировать с классным хором. Слова песни она выучила и все эти дни напевала про себя свою партию. Монтаж из стихов уже подходил к концу, когда случилась небольшая заминка. Новенькая девочка-казашка, недавно приехавшая из глубинки, очень плохо знала русский язык. Нескладная, смуглая, простодушная девочка по имени Айымжан очень старалась, из кожи вон лезла, чтобы быть наравне со всеми, не отставать в учебе и из-за этого часто попадала в смешные ситуации.

Вот и сейчас она старательно, слово в слово дома выучив данный ей отрывок, как могла громко и отчетливо стала читать. Но тут, смутив ее, вогнав в краску, весь класс стал хохотать – во всех словах она ставила неправильные ударения. Учительница остановила смеющийся класс и стала ее учить, как надо выговаривать каждое слово:

– Айымжан, не в руки́ беру, а в ру́ки, в ру́ки, повтори!

Айымжан правильно выговаривала каждое слово вслед за учительницей, но как только начинала заново – опять по-заученному, повторяла те же ошибки. Учительница заново ей объясняет, она усердно кивает – поняла я, все поняла. Но как только вновь читает все четверостишие, снова по наезженной колее повторяет те же ошибки. И когда уже класс в очередной раз взорвался хохотом, от насмешек недобрых одноклассников у Айымжан из глаз брызнули слезы, и она побежала за свою парту.

Класс опять рассмеялся. Больше всех закатывался стоящий за спиной Забиры ее сосед по парте, рыжий и наглый Сережа, который все время строил ей пакости. То двинет рукой так, что Забира ставит кляксу на тетради, то больно дернет за косичку, то, как бы нечаянно, смахнет с парты ее учебники и тетради. И всегда, если не понимал, о чем говорит учитель, отвлекал ее от объяснений, задавая глупые вопросы. Или рисовал войнушки: скачет красная конница, бьет наша артиллерия, едут на подмогу танки, и все это он смачно озвучивал – бах, бабах! При каждом звуке выстрела, взрыва или имитации стрекота танка он брызгал слюнями так, что капельки долетали до Забиры. И ей ничего не оставалось, как неистово пинать его под партой, за что она не раз получала замечания от учителей. А он тут же, сделав равнодушное и спокойное лицо – мол, а я че, ниче, просто сижу, это она все, – всегда выходил сухим из воды. Вот и сейчас он чуть ли не улюлюкал вслед убежавшей за свою парту Айымжан. Забира не выдержала, обернулась, со всей силой пнула Сережу по ноге. Мальчик взвыл, и опять виноватой осталась Забира – не надо драться!

А в это время Айымжан, положив голову на парту и обхватив ее руками, закрывшись от класса, рыдала. Репетицию завершили без нее, и одноклассники, не обращая на плачущую никакого внимания, забрав с парт свои портфели и ранцы, бросились из класса по домам.

Только Забира все это время не смеялась: ей было очень жалко девочку. Она подошла, села рядом, положила руку ей на голову, погладила и по-матерински ласково стала говорить на казахском:

– Жылама, жаным, жылама. Олар не істеп жатқандарын әлі түсінбейді. Оларға ренжіме[3]…

– Жарайды, тырысып жатырмын, орысша білмегенім кінәлі емес, олар күледі![4] – сквозь слезы и рыдания выдавила Айымжан.

Из глаз Забиры тоже потекли слезы, и она обняла девочку. Стала думать, как ее успокоить и чем помочь. И у нее вырвалось:

– Дос болайық, мен саған көмектесемін. Орысша дұрыс сөйлеуге тез үйретемін[5].

Айымжан подняла на Забиру заплаканные глаза и с благодарностью прильнула к ней. Зашедшая в этот момент в класс учительница, увидев эту картину, замерла. Перехватив взгляд Забиры, прижала палец к губам, одобрительно кивнула, показала, что уходит, не будет им мешать.

С тех пор все перемены девочки проводили вместе. Через пару месяцев никто уже не смеялся над правильным русским старательной девочки Айымжан.

Забире, живущей в большом доме с домработницей, с сытным министерским довольствием, не видевшей жизни простых людей, казалось, что прекраснее их Родины нет. На это накладывался и образ отца – ведь он министр юстиции всего Казахстана. Уставший и озабоченный, поздно вечером приехав домой, он коротко делился с мамой Забиры впечатлениями дня: что произошло на работе, какие он провел решения. По этим еще непонятным школьнице разговорам она проникалась важностью работы отца – он государственный человек и активный, уважаемый участник строительства их счастливого будущего, которое так красочно описывается в книгах и прославляется в ее любимых песнях.

Только эту радужную картинку иногда омрачали встречающиеся по дороге в школу или во дворе плохо одетые, понурые, с грустными глазами люди. «Откуда они берутся, – думала по-детски наивная Забира, – ведь наша Родина для равных, одинаково счастливых людей?» Вот и Айымжан тоже. Одевается не очень, все на ней старое, неприглядное. Видно, что ношенное старшими сестрами. Будучи у Забиры дома, она с открытым ртом смотрела на парадную лестницу, на отделанные мрамором площадки этажей, а в их квартире удивилась тому, что у них есть домработница и няня для Забиры. Не говоря о сытном обеде со множеством вкусностей. И когда они вместе шли из школы домой, Айымжан не хотела рассказывать, где живет, и все время отнекивалась, когда Забира предлагала ей вместе поучить уроки у нее дома.

И совсем не укладывалась в голове Забиры случайная встреча и разговор с мальчиком во дворе дома. Как-то она после школы, выучив уроки, с разрешения мамы прихватила с

Сначала он презрительно глянул на Забиру и отвернулся. А Забира не торопясь почистила мандарин и понесла кожуру в урну рядом со скамейкой. Резкий запах свежего мандарина ударил в нос мальчику, он заинтересованно повернул голову и стал смотреть, как незнакомая, хорошо одетая девочка отрывает сочные дольки от чего-то оранжевого и, щурясь от удовольствия, жует. Его любопытство победило первое пренебрежение к девочке, и он без обиняков прямо спросил:

– А что это ты ешь?

У Забиры от неожиданного вопроса округлились глаза – мальчик не знает, что такое мандарин, как такое может быть? И она растерянно ответила:

– Ма… ма… мандарин.

Мальчик судорожно сглотнул слюну и уставился на плод.

– А, а-а-а, а что это такое? Оно сладкое или…

– Это просто мандарин, он сладкий. Ты никогда не пробовал?

Забира щедро оторвала половину и протянула растерянному незнакомцу. Тот почему-то испуганно огляделся и неуверенно протянул руку. Взял, долго рассматривал, понюхал и, оторвав дольку, осторожно сунул в рот. Сначала поморщился и чуть ли не выплюнул, но сдержался и стал с опаской, как бы приноравливаясь к вкусу, осторожно жевать. Проглотил, посидел, еще раз оглянулся и резко, торопливо засунул в рот все дольки. Стал жадно жевать и судорожно глотать. Потом долго сидел, как будто прислушиваясь к ощущениям в желудке. Посмотрел на Забиру осоловевшими глазами и выдал:

– Ты спрашиваешь, ел ли я когда-нибудь… как там – ма… маранбин?

– Мандарин, – четко, как учительница на уроках, произнесла Забира.

– Ну ладно… ма-мандарина, – произнес неуверенно мальчик, – нам бы хотя бы хлеба всласть поесть. А не то что эту диковину. Где вы это берете?

– Как это где? – удивилась Забира, не понимая вопроса, ведь и мандарины, и яблоки, и виноград, и все остальное никогда не исчезали с их стола. А уж хлеб тем более. И промямлила: – Тетя Амина дает, наша домработница, моя няня… Ты кто, откуда, где, на каком этаже живешь?

– Кхе, на каком этаже! – смачно сплюнул незнакомец. – На земле я живу, в землянке за городом! А здесь моя мама полы хозяевам моет, вот я ее и жду…

– Но… – растерялась Забира, – но сейчас же нет хозяев… Мы все равны.

– Хи-хи-хи, ха-ха-хаа! – не удержался мальчик, опять смачно сплюнул.

Он хотел еще что-то сказать, но тут его окликнула так же неряшливо одетая женщина, и он, не попрощавшись и не оглянувшись, стремглав бросился за ней, оставив Забиру в полном недоумении.

Тут высыпали беззаботные веселые девочки, и Забира, увлеченная общей игрой, на время забыла об этом голодном и понуром мальчике.

Но вечером, сидя за столом, полным вкусной и разнообразной еды, овощей и фруктов, она опять вспомнила про него. И особенно слепил, не давал ей покоя вид оранжевого мандарина. Она и не помнила, когда первый раз его попробовала, ведь всеми этими фруктами и другими продуктами был полон магазин, куда она с папой и мамой постоянно ездила на машине, и им вежливые и улыбчивые продавцы все продавали без ограничений. Также всегда были у них на столе казахские продукты – курт, талкан, айран, каймак и желтое жирное масло. И как по виду ее ровесник мог не знать, что такое мандарин? Неужели он никогда не был в этом магазине?

После этого Забира каждый день стала высматривать в окно этого мальчика. Дня через три после школы Забира, с легкостью справившись с домашними заданиями, выглянула в окно и, увидев его, раньше обычного времени заспешила на улицу. Но до выхода во двор успела на кухне припрятать несколько печений, конфет, по заведенной привычке взяла мандарин и еще большое сочное красно-бордовое яблоко сорта «алматинский апорт».

Забира вышла во двор и неспешно, как бы прогуливаясь, подошла к скамейке. Так же не спеша почистила мандарин, кожуру бросила в урну. Мальчик повернулся к ней, и в его глазах уже не было того презрения. Он небрежным кивком поприветствовал ее. Забира протянула ему весь очищенный плод. В его глазах промелькнула благодарность. Взяв мандарин в руки, мальчик не торопился все съесть, как в прошлый раз, а миролюбиво заговорил:

– Я вчера спросил у мамы – что такое ма… мар… манд… мандарина. Мама сказала, что это буржуйский продукт. Вы буржуи?

– Не-е-ет, мы не буржуи. Их уже давно нет, а мой папка строит новую жизнь!

– Новую жизнь! – Мальчик опять скривил губы в презрительной ухмылке. – Только в этой новой жизни нам вовсе нет места. Только вы в этих домах и живете по-новому, – опять мастерски сплюнул мальчик и добавил непонятное слово, которое Забира никогда и не слышала.

Озадаченная Забира вовсе растерялась и никак не могла придумать, как бы ему всучить, не обидев, свое угощение. И потому неуверенно промямлила:

– А… А как тебя зовут?

– Леха я, Алешка, Алексей. Алексей Воропаев…

– А я Забира… Алеша, а ты не обидишься… если я тебя яблоком угощу… И еще вкусными печеньями…

– Дык, я не знаю… Мама может заругаться… Она не любит такое, говорит – не попрошайничай.

– Но ты же не попрошайничаешь…

И тут Забиру осенило. Она вспомнила, как во двор к играющим девочкам подошла мама одной из них и раздала всем угощение, говоря, что сегодня поминки – год как нет с ними ее матери, мол, помяните ее, она любила детишек и будет довольна вашей радостью.

– А ты скажи своей маме, что тебя угостили ради поминок об умершей.

Это подействовало. Алексей с удовольствием взял все и стал с жадностью есть печенье.

– А яблоко и конфеты мы дома съедим. У меня еще две сестренки. Вот обрадуются! Они еще никогда такого не ели! Спасибо тебе… как… как ты сказала тебя зовут? А-а-а, Забира!

Тут опять из соседнего подъезда вышла его мама, и он затрусил за ней, все оглядываясь на Забиру и показывая угощение матери.

За ужином, под уютным зеленым абажуром, заметив задумчивость дочери, сидевшей без обычной радости и искринок в глазах, папа удивленно спросил:

– Что с тобой, золотце мое? Уж не заболела ли? Или двойку невзначай за свои вечные подсказки нерадивым одноклассникам получила?

– Да нет, папулечка. Двойки не получила и никогда их получать не буду. Просто

Нуртазу до глубины души поразило такое суждение дочери. Всегда знавший, как ей ответить, он растерялся. Хотя он всегда отвечал ей так, что у нее не оставалось никаких сомнений в правоте отца. Да и вопросы она задавала такие, чтобы еще раз убедиться в том, что папа все знает, и всегда восторгалась его точным и кратким ответам. А тут… Он немного подумал и, с трудом подбирая слова, начал:

– Доченька, не торопись с такими выводами. Ты правильно говоришь, что мы строим светлое будущее, для этого и свершилась революция, чтобы создать справедливое общество, где не будет ни богатых, ни бедных. Но как скоро это будет, зависит от нас всех…

– Но ты и твои друзья коммунисты, куда вы смотрите?! Я теперь, после этого мальчика, стала внимательнее смотреть по сторонам, и как будто глаза мои открылись – ведь вокруг еще много бедных, плохо одетых, грустных людей! И как так получается, что мы ни в чем не нуждаемся, а они бедствуют!

– Понимаешь, Забира, наша страна очень сильно пострадала во время Гражданской войны. Погибло много умных, образованных и талантливых людей. На заводах и полях не хватает рабочих рук. Поэтому мы еще не можем пока всех одинаково обеспечивать всеми благами. Да и не все хотят еще добросовестно трудиться, не хватает сознательности. И наша партия для построения коммунизма планирует вырастить, обучить и воспитать прежде всего сознательное поколение, а для этого нам нужны убежденные в правоте нашего дела умные и идейные учителя. Вот ты очень сообразительная – хорошо учишься, потом выучишься на учителя и станешь растить таких же, как сама сейчас, – справедливых людей…

– Пап, я, наверное, пойму тебя, когда чуть подрасту. А пока мне очень жалко этого мальчика. Как бы нам ему помочь?

– Подумаем, доченька…

После ужина Нуртаза в своем кабинете по привычке засел за газеты. То, что он прочитывал каждый день, чтобы быть в курсе происходящего, сегодня вовсе не лезло в голову. Наивные, простые, но справедливые суждения дочери, ее детский гнев с болью отозвались в душе Нуртазы.

Не знала его дочь Забира, каким трудным было и его детство, хоть и были они наследниками великого Чингисхана. Их семья принадлежала к роду Торе[6], который правил в Казахском ханстве. Людей из этого рода также называли «аксуйек»[7] или «султан Торе». Только они имели право восходить на ханский трон.

Прадед Нуртазы, Жума, в прямой родословной от Чингисхана был примерно тридцать вторым. Был султаном, правил нынешними кустанайскими землями, где проживали казахи среднего жуза. Про эти стародавние времена существует легенда, касающаяся правителя этих земель. Про прадеда ли она Нуртазы – никто ни подтвердить, ни опровергнуть не может. Да в легенде разве могут быть реальные персонажи? Но она касается хана этих земель. Эта легенда об удивительном месте, где березы причудливо изогнуты, как будто танцуют.

«Когда-то в давние времена у подножия горы Бурабай жил народ, который часто устраивал многолюдные празднества с различными соревнованиями, с песнями и танцами. Посмотреть на этот веселый праздник захотелось и хану. Но появиться в своем собственном обличье он не мог, так как знал, что как только люди увидят его, будут смущены и не смогут вести себя непосредственно. Поэтому на праздник он отправился с одним лишь охранником, переодевшись в обычную одежду. Когда праздник был в самом разгаре, на поляну выбежали девушки одна краше другой и стали, красиво извиваясь, танцевать. Хан настолько увлекся столь потрясающим зрелищем, что забылся и выбежал с возгласом: «Долгих лет вашей красоте!» Девушки же, узнав правителя, так были смущены и испуганы, что застыли на том же самом месте, превратившись в белые березы. Так исполнилось пожелание хана. С тех пор это место в Боровом в народе прозвали – «Роща танцующих берез».

Отец Нуртазы носил имя Ералы, и по деду семья получила фамилию Ералины. Но титул хана они носили до тех пор, пока царским правительством после объединения с Россией не было отменено ханское правление.

Отца Нуртаза не помнил – тот рано умер. Ветвь от младшей жены Ералы бедствовала, и Нуртаза сызмальства хлебнул много горя. Вдобавок, когда ему было семь лет, умерла и мама. Из-за этого совсем бесправным он жил в семье старшей жены отца, байбише Балжан. Выполнял все работы по хозяйству. Но от старших братьев, которые не упускали возможности над ним поизмываться – сирота же, он отличался тем, что был очень любознательным и смышленым.

– Ты опять торчишь у книг! А ну-ка не смей притрагиваться к ним своими грязными руками! Иди воды натаскай, и чтобы все было заполнено! – так гонял его самый старший и самый противный брат Атабай, еще успевая попутно отвесить подзатыльник.

Но ничто не могло заглушить тяги Нуртазы к книгам. Ему было до жути интересно, как это из непонятных каракулей или печатных знаков появляются слова и целые рассказы. Умеющие читать казались ему сверхлюдьми. В очередной раз, когда тот же Атабай устроил Нуртазе громкую выволочку за то, что взял в руки книгу и рассматривал буквы, пытаясь проникнуть в тайны этих знаков, на шум пришла Балжан, старшая жена умершего отца. Выяснив причину свары, она отправила драчливого старшего сына прочь и, с удивлением посмотрев на Нуртазу, начала:

– Тебе интересны книги? Мои сыновья и не подходят к ним. Чего ты хочешь от них или просто картинки рассматриваешь?

Нуртаза, насупившись, долго молчал, не зная, что сказать ей. И тогда Балжан взяла в руки книгу, присела за стол, подозвала к себе:

– Я сама-то не очень грамотная, но вот это алфавит, я немного разбираюсь в этом, хотя читать так и не научилась. Здесь все буквы, из которых состоят слова. Вот смотри, и если сможешь, то попробуй запомнить…

И она начала, водя толстым пальцем по странице, называть буквы. У Нуртазы загорелись глаза, ему казалось, перед ним открываются волшебные ворота знаний. К удивлению Балжан, Нуртаза быстро запомнил весь алфавит, уже через три дня складывал слова, а через неделю читал и целые предложения. Но его занятия прерывали братья. Издеваясь над его увлечением, мол, тоже мне грамотей нашелся, они гнали его выполнять

Какой удивительный мир тогда открывался перед ним, как раздвинулись границы мироздания! Он путешествовал по неизведанным землям, сражался вместе с отважными воинами, и потому обычный день в окружении кичливых, драчливых братьев казался ему пыткой. Ему как можно быстрее хотелось за книги.

Видя его стремление к грамоте, хоть и нелегко это было, Балжан отдала девятилетнего Нуртазу в русско-казахскую миссионерскую школу. Здесь Нуртаза, живя в отрыве от семьи байбише, испытал все лишения – постоянное недоедание, плохая, ветхая одежда. Ведь его обеспечивали по остаточному принципу и даже часто забывали о нем. Только желание учиться помогало ему держаться и не падать духом. После окончания школы он с легкостью поступил в Кустанайское городское училище, и уже совсем его жизнь наладилась, когда по окончании училища он устроился делопроизводителем в Кустанайское уездное управление. Теперь он получал жалованье: аж целых пять рублей, и мог обеспечивать себя сам. Потому он еще больше стал ценить плоды учения.

Работая в уездном управлении, Нуртаза лоб в лоб сталкивался с несправедливостью, царящей вокруг. Любой бай, толстосум мог, пользуясь своими возможностями – деньгами, знакомствами, – творить беззакония, а с произволом власть имущих Нуртаза сталкивался на каждом шагу. При этом они лихо пользовались безграмотностью бедняков.

Как-то, возмущенный очередным фактом несправедливости, Нуртаза не сдержался и поделился своим негодованием с письмоводителем управления Семеном Ужгиным[8]. Стояла прекрасная весенняя погода, все цвело, пробуждалось к жизни, хотелось вволю дышать свежим степным воздухом, но видеть все это, радоваться обновлению и пробуждению природы Нуртазе мешал гнетущий дух канцелярского бюрократизма и чиновничьего самоуправства. В обеденный перерыв они вышли подышать, и Нуртаза с возмущением выпалил:

– Какое мракобесие царит вокруг, Семен! Когда на земле воцарится человечность! Сколько можно терпеть…

Тут Семен предостерегающе приложил палец к губам и, взяв под руку горячего делопроизводителя, повел на небольшую прогулку подальше от управы.

– Смотри, Нуреке[9], как разбушевалась весна! Как птицы-то заливаются, а! Красота!

Семен сорвал веточку цветущей яблони, откидывая голову, щурясь, с наслаждением стал нюхать нежные бело-голубые цветочки. При этом испытующе, острым, пронзительным, живым взором поглядывал на Нуртазу.

Со стороны эта пара выглядела смешно – худощавый и аскетичный, небольшого роста Семен и богатырского роста, набирающий вес и тело Нуртаза. Ханская стать уже тогда проглядывала в его облике. Немного помолчав, Семен начал:

– Я вижу, ты парень сообразительный, думающий и сопереживающий. Ты неравнодушен к жизни своих сородичей – простых людей… И нам, – остановив Нуртазу, повернув к себе, прямо глядя ему в глаза, Семен продолжил: – И нам такие люди нужны… А кому это нам, узнаешь, приходи… – И Семен назвал адрес и время встречи.

Так Нуртаза сблизился с социал-демократами и все их воззрения принял с радостью. Особенно ему было интересно общение с Мухамеджаном Сералиным[10]. Нуртаза был уже знаком с его книгами – с поэмой «Гулькашима», изданной в Оренбурге в 1903 году. В ней говорилось о трагической любви юноши и девушки, пострадавших от старых, темных обычаев. В поэме «Топжарган» Мухамеджан писал о жизни простых казахов, рассказал о восстании под руководством Кенесары и Наурызбая Касымовых в 30–40-е годы XIX века. Поэтому они быстро нашли общий язык.

Как и Нуртаза, его новые друзья думали о том, что для того, чтобы народ не страдал от невежества, нужно его просвещать. Нужно открывать людям глаза. В страстных спорах убедительный полемист Сералин, как настоящий учитель, убедительно говорил:

– Главная беда казахского народа – кочевой образ жизни. Об этом говорили и Чокан Валиханов, и Ибрай Алтынсарин. Прошли те времена, когда казахи вели полукочевой образ жизни. К прошлому возврата нет. И не стоит сожалеть об этом. Теперь, чтобы выжить, нам необходимо жить в поселках и городах. И заниматься тем, чем занимается оседлое население. Нужно бороться с отсталостью в быту и общественной жизни. Необходимо внедрять современное обучение, бороться с теми, кто твердит о том, что казахи не могут существовать как нация.

Нуртаза, вдохновленный этими идеями, рьяно взялся за самообразование, стал единомышленником новых друзей. Но этой окрыленности положила конец первая революция 1905 года. После ее подавления заработала машина репрессий. Семена Ужгина как «отравленного духом революции» сослали, Мухамеджан полностью отдался журналисткой деятельности. А Нуртазу за дружбу с демократами, за вольнодумство уволили с работы с запретом трудоустройства в Кустанайском уезде.

После этого он поступает в четырехлетнюю Русско-казахскую учительскую семинарию в городе Оренбурге. Закончив учебу, он проникся просветительскими идеями Абая Кунанбаева. Почти все его стихи, высказывания об образованности, о роли просвещения он знал наизусть. Нуртаза, как и Абай, считал, что для движения вперед нужно все лучшее брать у русских. Ведь и Абай говорил так: «Нужно учиться русской грамоте. Духовные богатства, знания, искусство и другие несметные тайны хранит в себе русский язык. Чтобы избежать пороков русских, перенять их достижения, надо изучить их язык, постичь их науку. Потому что русские, узнав иные языки, приобщаясь к мировой культуре, стали такими, какие они есть. Русский язык откроет нам глаза на мир…»

Десять лет работы учителем стали целой вехой в жизни Нуртазы. Ему нравилось наполнять людей знаниями. Видеть, как простой, униженный, безвольный человек, не умеющий ни читать, ни писать, на его глазах преображается. Становится полноценным, мыслящим и самостоятельным.

Еще будучи совсем молодым идеалистом, он всей душой верил, что только революция сможет помочь построению справедливого мира. Хотя теперь – в свете последних событий уже и сам начинал в этом сомневаться.

Поэтому простые вопросы Забиры с болью отозвались в душе Нуртазы – в правильном ли направлении они идут, не предают ли они – партийные работники – идеалы революции?

После этого разговора и просьбы Забиры помочь бедному мальчику Нуртаза видел в глазах дочери немой вопрос – как, когда? Из-за дочери впервые пошел на маленькое должностное «преступление» – упросил начальника отдела кадров взять на работу уборщицей помещений министерства его «знакомую».

Через некоторое время, когда между Забирой и Алешей установились доверительные отношения, она рассказала ему о предложении отца. Сначала Алеша ничего не понял и как обычно набычился. На что Забира, улыбнувшись, сказала, что она сама поговорит с его матерью. Так и сделали. Поначалу мама Алеши так же, как и сын, ничего не поняла и смотрела на Забиру с непониманием и неприятием. Она привыкла к пренебрежительному к себе отношению – была ершистой и закрытой. Но, увидев, что эта хорошо одетая и, по всему видно, ни в чем не нуждающаяся девочка искренне хочет им помочь, открылась, стала вникать в

Больше года Забира не видела Алешу. Отец, как и обещал, устроил его маму в министерство, она оказалась очень добросовестной и толковой работницей. И очень благодарной – при каждой встрече с «благодетелем» она расплывалась в доброй и ослепительной улыбке, чуть ли не кланялась. Но теперь ей больше не нужно было мыть полы в доме, где жила Забира, и Алеша перестал приходить в их двор.

Как-то ученица уже седьмого класса Забира шла домой из школы, любуясь красотами осеннего города. Ей нравилось это время года в Алма-Ате. Летом хоть и было тепло, много солнца и зелени, но было очень душно. А осенью дышалось легко – с прохладцей воздух освежал, неяркое осеннее солнце высвечивало все красоты увядающих деревьев и кустарников вдоль улиц. Это был разноцветный ковер. Пирамидальные тополя отливали лимонным, осины багровели, березы играли желто-оранжевыми оттенками. Среди них яркими аккордами краснели кустарники таволги, арчи. Обнажаясь от листвы, удивляли своими причудливыми изгибами и растопырками-ветвями насаждения саксаула. А на земле и тротуарах догорал свой короткий век ковер из листвы всех оттенков от лимонно-желтого, оранжевого, бордового и до красно-коричневого. И над всей этой красотой на фоне чисто-синего неба возвышались снежные вершины Алатау.

Но не только это отличало осень. Самое главное и необычное – воздух был полон терпким ароматом созревших плодов и фруктов: яблок, груши, сливы, абрикоса, персиков, айвы, черешни и вишни. Ветви плодовых деревьев гнулись и чуть ли не ломались под их тяжестью. Все эти плоды и фрукты можно было свободно срывать с деревьев и кустарников. Они зрели, падали, гнили, вся земля источала этот фруктово-плодовый аромат. Мозаику опавших листьев органично разбавляли плоды-падалицы.

Министерские дома были расположены на улице Арычной – по ней пролегал главный и самый большой арык города (в народе его называли «Головнушка»), он питал водой всю эту часть города. Этот арык и был южной границей города, от него брали начало другие арыки.

Прозрачная, холодная вода арыка из горных ледников и источников несла в это время года упавшие плоды – дички из горных зарослей, красно-бордового апорта и других фруктов. Они, разнокалиберные и разноцветные, ударяясь, обгоняя друг дружку, кружась, ненадолго застревая у случайных преград, проносились через всю окраину города, радуя прохожих мозаичным разноцветьем. Детвора в эти дни объедалась плодовыми дарами арыка, их даже не нужно было мыть, так как воду из арыка спокойно пили.

Забира не могла пройти мимо особенно красивых листьев – то подбирала с земли, то срывала с деревьев. Любуясь своим букетом, она вошла во двор дома и вдруг натолкнулась на кого-то, ойкнула и чуть не рассыпала листву. Подняв глаза, увидела приветливо улыбающегося юношу. Что-то знакомое было в его глазах.

– Здравствуй, Забира, ты меня не узнала?

Забира, справившись с волнением от неожиданного столкновения, поправив съехавший с головы берет, внимательнее и спокойнее посмотрела на юношу.

– О, это ты, Алеша! Как ты вырос!

И вправду – от того одетого во что попало, сердитого и ершистого мальчика ничего не осталось. Он был в хорошей одежде, какую носили все юноши и мужчины того времени: свободная, подпоясанная ремнем полотняная рубашка навыпуск, сверху черный пиджак, на голове кепка, широкие брюки, заправленные в кирзовые сапоги.

– Как я рад тебя видеть, Забира! Ты тоже подросла!

Радуясь этой встрече, чуть волнуясь, они уселись на той самой скамейке во дворе. И Алеша стал рассказывать;

– Ты не представдяешь, Забира, как изменилась наша жизнь после того, как твой отец взял на работу маму. Она стала получать хорошую зарплату, и мы из наших трущоб перебрались в город, живем в коммуналке. Мы с сестренками учимся в хорошей школе. Я очень люблю спорт, в школьной секции занимаюсь боксом, по утрам бегаю, каждое утро обливаюсь холодной водой. Если бы так и жили там, на окраине, разве это было бы возможно? Поэтому давно хотел встретиться с тобой и поблагодарить.

Забира зарделась, смущенно улыбаясь, смотрела по сторонам и изредка, стеснительно – на Алексея. Ведь возле нее сидел не диковатый мальчик, а уже симпатичный юноша.

Алеше же, видевшему в этой своей еще совсем короткой жизни разных девушек и женщин, нравилась в Забире ее ангельская чистота, скромность. Но еще в ней был какой-то внутренний стержень, желание делать все по-честному, по справедливости. Он всю жизнь будет помнить, как она, пораженная, что есть на свете люди, не знающие, что такое мандарин, добилась справедливости хотя бы для одной семьи. Алексей верил, что, если бы и не помощь влиятельного отца, все равно она помогала бы ему. Ему нравилось, как она смущается, скромно опускает глаза, смеется негромко, прикрывая рот ладошкой, и, не перебивая, внимательно слушает. Не то что некоторые девчата из его прошлого окружения с окраины города – их громкий, безудержный гогот над каждой мелочью до сих пор звучал в его ушах. Поэтому Алексей тянулся к Забире, как к свету в окружающей серости.

– Знаешь, о чем я мечтаю, Забира? – стал он доверительно рассказывать. – Вот к окончанию школы сдам все спортивные нормативы и буду поступать в военное училище. Хочу быть, как мой отец, военным. А как ты, Забира? Что у тебя нового? Кем ты хочешь стать?

– Военным – это хорошо. Мне нравятся подтянутые, ладные парни в строгой форме. Нравится, как они маршируют на парадах. Здорово, Алеша, хорошая у тебя мечта. А я вот пока и не знаю. Нравится мне петь, выступать перед публикой, хочу стать певицей или актрисой. Но когда об этом дома говорю, все только посмеиваются, говорят, что нужна серьезная профессия. И папа всегда говорит, что сейчас самая нужная профессия – это учитель. Ну да, учитель – это хорошо, мне нравятся наши учителя, может, и стану такой, я еще не решила. Мне папа говорит, что и петь, и играть разные роли можно и имея другую профессию. Можно ходить в театральные кружки. Я тоже так думаю.

После этого разговора они договорились почаще встречаться, но не получилось: отца Забиры стали отправлять в разные уголки республики. Не всем нравились честность и справедливость Нуртазы в должности республиканского прокурора. Поэтому его сначала перевели в преподаватели партийной школы Алма-Аты, недалеко от их дома по улице Арычной, где он окунулся в свою любимую деятельность – обучение.

Тем временем Забира выросла, и Нуртаза души не чаял в дочери. Стройная, гибкая, умная и тихая скромница, в школах, несмотря на все переезды, всегда первая.

Наслушавшись по радио певиц и насмотревшись новых советских фильмов, имея хороший голос и стать, уже старшеклассница Забира все так же мечтала стать актрисой или певицей. Но отец еще раз напомнил ей тот разговор о важности профессии учителя и отправил ее на рабфак Московского института народного хозяйства имени Плеханова, где из-за нехватки педагогов были открыты учительские курсы. Будучи учителем сам, хотел, чтобы и дочка пошла по его стопам.

Любуясь ею и искренне любя, отец, когда Забира уезжала в Москву на учебу, написал для нее песню-пожелание. Позже Забира всегда напевала ее в минуты грусти и тоски по родным (вольный перевод с казахского):

Не мастер я в стихах и песнях,Состарюсь, и не жить мне вечно.Потому переживая за тебя, о дочь моя,Даю тебе свое напутствие.Отправил учиться тебя я рано.И заранее переживаю о том,Как будешь одеваться и питатьсяБез нас, одна, в чужой стороне. Пусть забота моя о тебе,Как алмаз, во тьме светится,Буду советчиком твоим издалека,Ты поймешь меня сердцем, моя красавица. Может случиться так, что иссякну яИ потеряю поддержку земли.Ты трудись и знай, что умения и знанияСтанут опорой в жизни твоей. Люблю тебя, и знай, о дочь моя,Ты единственное, что есть у меня,Цвети и расцветай, моя красавица,Живи и завещание мое соблюдай. Хоть и созданы мы любовью Божиею,Но не все в этой жизни от любви,Ты найдешь свою опору, о дочь моя,Только держись ты светлой стороны. В минуты горести и унынияВспоминай свое детство счастливое,Пусть завещание тебе мое светится,Как алмаз, среди людской суеты.

Во времена студенчества Забиры, после объявленной и поднявшей страну на более-менее приемлемый уровень новой экономической политики, советская держава разворачивала великие стройки первых пятилеток. И Забира, юная комсомолка, «нацменка»[11], как называли приезжих из союзных республик, с головой окунулась в жизнь бурлящей, строящейся и полной событий столицы.

– Зоя, вставай, сегодня у нас субботник на метрострое! – так будила Забиру называющая ее, как все в группе, Зоей подруга Таня. – Ах ты, лежебока, привыкла там вволю спать в отцовских хоромах! Вставай, там уже наши с флагами и лозунгами строятся, слышишь, уже и песни поют.

С Таней Забира подружилась потому, что та долгое время с родителями, тоже партийными работниками, жила в Казахстане. Знала обычаи и традиции народа, могла к месту ввернуть казахские словечки, напеть популярные казахские песни. К ней присоединялась и скучающая по дому растроганная Забира; допев, они, чуть не плача, обнимались. А когда в столицу приезжал в командировку Нуртаза и привозил гостинцы, то Таня первая, открывая пахучий сверток, закатывала глаза:

– О, шожук, о, вяленая конина, о, курт, талкан!.. Господи, что может быть вкуснее всего этого?!

И вот две подруги – одна огненно-рыжая бойкая озорница, одним метким словом отбривающая наглецов и нахалов, и вторая – смуглая, с длинной черной косой, скромная и стеснительная, – повязав головы красными косынками, взявшись за руки, бежали строиться. Затем под гармошку, распевая задорные песни, колонна рабфаковцев направлялась на открытые траншеи метро, что на улице Верхней Красносельской. В глубокие, тоннельные, их не пускали.

Наверное, вся Москва в тот день трудилась на субботниках. Из репродукторов, заглушая гармошку, гремела бравурная оркестровая музыка. Везде висели колышущиеся на ветру и носимые в руках лозунги: «Даешь московское метро!», «Мы строим самый лучший в мире метрополитен!» От красных косынок, бантов, знамен и лозунгов рябило в глазах. На месте распределения инструментов девушки, получив лопаты, а парни – тачки, спускались в траншеи. Траншея с обеих сторон была огорожена высокой стеной из досок, открытым оставалось лишь место спуска – место для лестниц и желобков, по которым выносили грунт. Далеко внизу по всей длине траншеи, как муравьи, копошились люди.

– Петя, Петенька! Ты чего застрял там – сил не хватает? А ну, давай шустрей! А ты, Саша, чего напираешь? Сейчас и тебя загрузим! – так поддевала всех и острила неунывающая Таня. А временами, склонившись к ушку Забиры и вгоняя ее в краску, шептала: – Смотри, смотри, как на тебя Самат пялится! Ох и стеснительный же, бедолага, не может даже подойти. Но я же вижу – неравнодушен он к тебе! Может, мне все взять в свои руки, а?! Заделаюсь свахой!

– Да, Тань, не надо ничего, перестань…

– А чего? Так и будешь задницу в общежитии просиживать, надо же действовать, пока молоды! – и задорно кричала: – Эй, Самат, Саматик, идем, мы тебе самую лучшую порцию землицы отвалим!

Вечером, загрузив грунтом из траншей не один десяток тачек, уставшие, не чувствуя рук, они брели в общежитие.

– Эх, неужели по этим траншеям когда-то будут мчаться поезда? – оглядываясь назад, задумчиво говорила Таня. – Неужели когда-то все забудут про эти толкучки на трамвайных остановках, про тесноту и давки? Дожить бы до этих времен…

– Доживем, конечно, что ты, Таня! Но вспомнят ли люди, что в этом метро есть и доля нашего труда?

На следующее утро, когда отдохнувшие и счастливые девушки спустились на первый этаж, возле вахты кучковалась толпа смеющихся студентов. Они читали коряво, вкривь и вкось написанный на обратной стороне старых обоев листок «Комсомольского прожектора»: «ВОТ лентяи и лодыри, которым чуждо строительство метро. 1. Белоручка Александрова, она говорит: «Вот еще! Буду я возиться с грязью на вашем субботнике в метро?! Я к этому не привыкла, меня мама и папа воспитывали не для этого!..» ПОЗОР БЕЛОРУЧКЕ и ЛЕНТЯЮ! За ней плетутся люди такой же марки: 2. Кудрявцева, 3. Сапрыкина, 4. Гатилина, 5. Богрова. ПОЗОР – НЕСЧАСТНЫМ СРЫВЩИКАМ!»

Все смеялись, а подруги, пожав плечами, пошли дальше. Все знали этих девушек, а Забире было жалко их.

Выросшей в тепличных условиях чистюле Забире Таня стала и подругой, и вожатой. В общежитии их кровати стояли рядом, и если у Забиры вся одежда, предметы, учебники, постель были в полном порядке, все на своих местах, то у Тани везде был бардак – одежда валялась вперемешку с книгами, предметами туалета, стол был завален чем попало. Уж таков был у нее характер, но это ничуть не мешало ей делать все вовремя – бардак в предметах и сумбур в голове, но в этом беспорядке она хорошо ориентировалась.

Хорошо знающая Москву, Таня без устали

В 1933 году всю страну взбудоражила эпопея экспедиции челюскинцев, которая должна была исследовать возможности прокладки Северного морского пути. Гордость достижениями полярников Союза во главе с Отто Юльевичем Шмидтом в начале учебного года сменилась тревогой, когда в сентябре узнали о беде экспедиции: корабль затерло льдами, блокировало, и он дрейфовал по Чукотскому морю. А уже 13 февраля «Челюскин» был раздавлен льдами и затонул. Более ста человек, успешно эвакуировавшись с корабля, остались на льду, открытые всем полярным студеным ветрам и морозам.

Каждое утро в институте начиналось с обсуждения этих событий. Ловили каждую новость по радио, до дыр зачитывали сообщения в газетах. Казалось, вся страна объединилась – беда экспедиции стала общей. 5 марта был налажен воздушный мост между материком и терпящей бедствие экспедицией, и 5 апреля все газеты вышли с крупными заголовками: «ВСЕ ЧЕЛЮСКИНЦЫ СНЯТЫ СО ЛЬДА. Мужественным, отважным летчикам и бесстрашным завоевателям Арктики – ПРИВЕТ!» С 5 по 13 апреля были вывезены все, и народ наизусть знал имена летчиков-героев – кто на каком самолете летал и сколько человек вывез за рейс. Спасение челюскинцев стало триумфом всего Советского Союза.

19 июня, когда учеба завершалась, шли зачеты и экзамены, в комнату ворвалась взбудораженная Таня. Вырвав из рук Забиры конспекты и эффектно бросив тетрадь на кровать, протараторила:

– Чего расселась? Дались тебе эти конспекты! Вся Москва на улицах – челюскинцев встречают, их с Белорусского вокзала на Красную площадь везут. Побежали на проспект Горького, там скоро колонна с ними пройдет!

И, не дав Забире опомниться, уже швыряла ей платье, на ходу стягивая с подруги домашний халатик:

– Быстрей, быстрее, опоздаем!

И вот они уже, как на занятиях по физкультуре, обгоняя всех взбудораженных москвичей, толкаясь и на ходу извиняясь, бегут на улицу Горького. Чем ближе к улице, тем гуще и плотнее толпа, но Таня, крепко держа за руку Забиру, ловко лавируя, подныривая и извиваясь, подбиралась все ближе и ближе к оцеплению. И уже совсем большими усилиями, не обращая внимания на брань, они прорвались за спины военных, стоящих в оцеплении. Но из-за спины высокого и широкоплечего курсанта ничего не было видно, и Таня, осторожно постучав пальчиком по спине, как можно дружелюбнее и ласковее проворковала:

– Эй, солдатик, нам ничего не видно!

«Солдатик» обернулся, и Забира увидела, как Таня вся зарумянилась и непривычно скромно потупила глаза, – на них смотрел голубоглазый красавец в ладно подогнанной гимнастерке, по-щегольски надвинутой на брови фуражке. Он улыбнулся, введя еще больше Таню в краску. Чуть пододвинувшись, приобняв Таню за талию, вывел девчат в небольшой промежуток между курсантами.

Забира во все глаза смотрела на проспект. По всей улице снегопадом разлетались листовки, обозначая движение колонны. И вот она уже близко – в начале колонны машина с кинооператором на крыше, на лобовом стекле надпись: «Привет героям». За ней – открытые легковые машины, украшенные цветами и увитые гирляндами, на одной даже выложен цветочный герб РСФСР. Чем ближе колонна, тем громче рев встречающих и шелест падающих листовок. Ими уже был усеян весь проспект, а они, красиво кружась, все продолжали падать.

Со стороны Красной площади над проспектом, выдерживая строгий строй, низко пролетели самолеты. С двух сторон от машин, ближе к встречающим, на одинаковом расстоянии друг от друга, на ухоженных лошадях ехала шагом в белых гимнастерках и в белых касках конная милиция. И такие же красавцы-милиционеры в белом плотной стеной стояли вдоль проспекта ближе к Красной площади.

Забира рассматривала сидящих в машине и в одной увидела легко узнаваемого по многочисленным фотографиям в газетах самого Отто Шмидта.

Только не заметила Забира, что ее подруга вовсе не видит этого торжества. Лишь когда Шмидт проехал и она восторженно оглянулась, то увидела, что Таня совсем разомлела: тот красавец все еще придерживал ее за талию, оберегая от толчков и напора толпы. Поглощенная историческим событием, Забира не видела, как подруга выразительно поглядывает на нее, незаметно кивает в сторону курсанта, мол, посмотри, оцени, каков солдатик.

На Красную площадь девушки не пошли, да и не пустили бы их туда. Заряженные энергией ликующей толпы, они слышали далеко раздающиеся из динамиков приветствия героям-челюскинцам. А пришедшая в себя Таня не переставая говорила о курсанте:

– Ты видела, а? Нет, ты не видела – каков курсантик?! Какой он высокий, ладный! А какие у него глаза – ты видела, видела?! Нет, да ты ничего не видела!

– Конечно, не видела! Я же на колонну пришла смотреть и Отто Юльевича увидела, а ты его и не заметила!

– Да до него ли было, когда стоишь под крылом такого орла!

– Да ты, подруга, влюбилась никак?

– А то…

Забира не знала, когда и как они договорились, но после этого праздника Таня часто стала пропадать на свиданиях и совершенно изменилась. Была то грустной и задумчивой, то перед сном, полураздетая, смеша соседок, выделывая танцевальные па, носилась по комнате. Запрыгивала на кровать поверх одеяла к уже легшей спать Забире, крепко ее обнимала и молчала. В это время ее зеленые чертовские глаза блестели, щеки румянились, по щекам катились слезы счастья.

Летние каникулы Забира провела на родине. Ездила в гости к многочисленной родне, купалась в любви и обожании родственников, двоюродных сестер и братьев. Как говорит народ: «Дом сестры – раздольное джайляу»[12]. Особенно ей врезалась в память поездка с сестрами на летние выпасы мясомолочного совхоза, что в Кустанайских степях.

Ехали по мягким извилистым степным дорогам на подводах. Всю дорогу шутили, смеялись, пели. Забире ласкала уши родная казахская речь. В Москве, да и в Алма-Ате она успевала отвыкнуть от родного языка, но он, впитанный с молоком матери, не мог быть забыт. И песни, которые пели по дороге сестры, проникали до самых глубин души. Забире было непонятно, как простые переборы струн домбры, мотив даже незнакомой казахской песни способны перевернуть душу, выжать слезы. Это открытие для себя она сделала в Москве. В общежитии в комнате все время было включено радио, и оттуда иногда лились звуки домбры. Политика радио была такой – охватывать культуры всех народов, населяющих Советский Союз. И вот, услышав казахское, Забира застывала, уже больше никого не слышала и не видела, настолько эти родные сочетания нот трогали самые чувствительные струны души. Казалось бы, это просто музыка. Но было такое ощущение, что она

Дорога до выпасов шла то по совсем пустынным и ровным степям, убеленным ковылем, то огибала березовые рощицы на пригорках. Вдали, маня свежестью и прохладой, блестели обильные рыбой озера. То там, то здесь виднелись табуны лошадей, стада коров и отары овечек. После разора и голода Гражданской войны степи вновь наполнялись живностью.

Подъехав к становищу к вечеру, парни быстро выгрузили с телег разобранную юрту и несколько в стороне от основного ряда юрт, шалашей и изгородей, ближе к озерцу, стали собирать кочевой походный дом. Забира первый раз так близко видела всю процедуру сборки юрты и сама принимала в ней участие. Сначала ребята, как гармошку, растянули секции боковых стен обрешетки – кереге, собранной из тонких и легких жердочек ивы. Связав вместе, выставили их по кругу, оставив проем для рамы двери, – вход всегда обращали к югу. Стены юрты готовы.

Затем самый сильный парень, стоя в середине остова юрты, поднял на шесте шанырак: вписанную в круг крестовину, основу купола крыши. Шанырак всегда считался символом дома, семьи, достатка, передавался из поколения в поколение. Потерявший шанырак считался потерявшим родовые корни. Остальные, разобрав длинные жерди – уык, чуть изогнутые к одному концу, равномерно распределились по кругу и стали каждый со своей стороны вставлять в специальные отверстия по окружности шанырака, а второй изогнутый конец жерди привязывать к кереге: таким образом сложился купол. Когда шанырак приобрел устойчивость, парень снял шест и вместе с остальными стал вставлять остальные уыки в шанырак.

Когда каркас был готов, сначала обтянули войлоком стены, затем двумя половинками войлока покрыли купол, формируя крышу. В конце веревками закинули в центр купола специальный пласт войлока, служивший клапаном – если начинался дождь, им закрывали круглое отверстие, образованное шаныраком и служившее дымоходом. Затем стянули войлок дополнительными веревками, чтобы он плотно прилегал к каркасу. Буквально полчаса – и теплая в холодные дни, прохладная в жару юрта была готова.

Девушки, утоптав траву внутри юрты, занесли рулоны войлока, застелили ими пол. Затем слева от входа расставили хозяйственную утварь, а справа, хоть здесь и собирались жить только девушки, по традиции оставили место для мужских хозяйственных вещей. Последними занесли постельные принадлежности.

«Какое же совершенное, отработанное веками сооружение эта юрта! – восхищалась про себя восторженная Забира. – Форма такая, что, с какой бы стороны ни подул ветер, он не повредит юрту, не снесет. И как быстро она устанавливается и так же быстро разбирается. В ней для всех членов семьи отведено свое место. И еще что интересно – в юрту не заползет ни одна зараза, ни один ядовитый паук или змея, всех их отпугивает войлок с запахом овечьей шерсти. Ведь овцы не боятся их – топчут и съедают. Мудры кочевники, изобретшие такой совершенный по простоте походный дом».

Пока дружная толпа, весело переговариваясь, подначивая друг друга и смеясь, устанавливала и обустраивала юрту, наступил закат. Горячее днем и уставшее к вечеру солнце, прощаясь, повисело над горизонтом и ушло на ночной покой. Постепенно по небу разлился акварельный румянец, с востока небо потемнело. Тьма неспешно отодвигала прощальное зарево дня. К этому времени работницы совхоза, подоив кобылиц и пустив к ним на ночь жеребят, несли ведра, полные теплого пенящегося молока, к месту закваски кумыса. В первый вечер гостей позвали на общий ужин.

Сытые и довольные, напившись ядреного кумыса и от этого чуть захмелев, вдоволь насмеявшись с местными, девушки шли к своей юрте под густо рассыпавшимися по всему темному куполу неба яркими, мерцающими звездами. Уставшие с дороги, в первую ночь, чуть поговорив, они, умиротворенные и счастливые, уснули.

Беспечные, не задействованные на хозяйственных работах девчата вдоволь выспались на свежем воздухе. Пропустили живописный рассвет, пробуждение всего живого вокруг становища – блеяние овец, мычание коров и телят, пофыркивание уходящих на выпас подоенных кобылиц и топот гарцующих вокруг них жеребцов, тонкое ржание жеребят. Дым от костров стелился над озером, сливаясь с утренним туманом. Было прохладно и свежо.

Позавтракав, девчата решили к обеду приготовить бешбармак, иначе «пять пальцев»: бешбармак едят, беря пятью пальцами. Хоть и говорит казахская пословица, что все мысли голодного вокруг еды вращаются, но бешбармак для казахов не просто еда, но и целая традиция со своими законами, обычаями и ритуалами. И сейчас кто-то, подвесив на треногу котел над костром, уже варил мясо, кто-то раскатывал тонкие пласты теста. Забиру, как городскую неумеху и гостью, к готовке не подпустили, и она ненавязчиво выпытывала – что к чему.

– Спрашиваешь, какое мясо варят для бешбармака? – вытирая руки о фартук и удобно усаживаясь, начала старшая среди них, жена двоюродного брата – Макпал. – Конечно, самый вкусный бешбармак из конины, но не только из мякоти. Есть много частей, которые придают особый вкус этому блюду. Первое, это казы – подреберный жир, и самая вкусная часть – ребрышки со слоями мяса и этого жира. Потом самый смак в бешбармаке – это шужук, или конская колбаса: вычищенные кишки лошади наполняют смесью мелко нарезанной мякоти и казы, смешивая со специями – солью, перцем и чесноком. Потом жал – слой жира под гривой, карта – желудок. Но и если вместо конины варят говядину или баранину, то казы и шужук придают бешбармаку характерный только для конины вкус. Но сама по себе баранина тоже хороша для этого блюда.

Потом Забира смотрела, как тонко-тонко раскатывают тесто. Она знала – по тонкости теста судят о мастерстве хозяйки. Когда мясо проварилось и его достали из котла, в бульон опустили готовое почти прозрачное тесто: отваренное в бульоне тесто вкусно, потому что впитывает в себя весь смак от мяса и жира.

В это время другая девушка готовила подливу: в бульон, налитый в отдельную посуду, нарезала лук, приправила это солью и перцем, довела до кипения. Затем готовое тесто разложили в специальную плоскую круглую посуду – табақ, и сверху – отваренное мясо. Когда все расселись на полу юрты вокруг блюда, та же Макпал продолжила:

– У нас говорят: «Дом, где нет еды, и собака избегает». И дай Аллах, чтобы в наших домах всегда была такая вкусная и сытная еда! Приступим! Забира, если это был бы большой той с уважаемыми гостями, то самый старший должен был бы раздать части туши гостям согласно возрасту и положению. Запоминай все это, сестренка. Замуж выйдешь, все это тебе пригодится. Сейчас у нас не той, а просто обед, поэтому вместо мужчины мясо я

Все, почмокивая от удовольствия, дружно приступили к еде, а Макпал продолжила:

– Про бешбармак есть такая притча, слушайте.

«Один старый хан решил к концу жизни обзавестись очередной молодой женой. Многие придворные сомневались, что старый хан сможет подарить молодой женщине ребенка, а значит, ее участь будет незавидной. Но к удивлению всех, молодка успешно забеременела и родила здорового крепыша. Хан был вне себя от радости.

Но как только ребенка оторвали от груди и стали кормить едой с ханского стола, он перестал кушать и начал чахнуть на глазах. И чего только не готовили искусные ханские повара – ребенок ничего не ел. Уж близка была и смерть ребенка от истощения.

Позвали тогда искусного врачевателя, а тот попросил оставить его наедине с матерью и спросил ее строго: «Кто отец ребенка? Говори, если хочешь, чтоб он выжил!»

Призналась тогда молодая мать, что в отсутствие хана заходил в их шатер молодой табунщик.

«Так вот оно что! – воскликнул целитель. – Так дайте ему еду его отца – приготовьте бешбармак!»

Так и сделали. Нукеры, то есть слуги хана, привели жену простого казаха-кочевника и поручили ей приготовить бешбармак.

Ребенок, которому приготовили мясо по-казахски из молодой конины, вмиг смел его с блюдца. Потом был бешбармак из баранины, который также поглощался за обе щеки. Мальчик стал крепнуть на глазах и быстро расти. Повзрослев, он стал ханом. А бешбармак с тех пор – хан казахской кухни!»

– Ух ты, не растерялась молодая! – заверещали довольные исходом притчи девушки. – Так и надо старому хану, нечего на молоденьких зариться!

– Ладно, ладно, не восторгайтесь этому, изменять мужу – это большой, несмываемый грех, – прервала смех и радостное обсуждение Макпал и продолжила: – Забира, ты ж городской растешь, а вдруг замуж выйдешь за аульского? Да и в городе родственники мужа будут с пристрастием смотреть, какая ты хозяйка. А настоящая хозяйка-казашка должна знать, как подавать главное блюдо казахов. Ведь у нас принято так: каким бешбармаком встречают гостя, таков его статус. Подачей этой еды можно как обидеть его, так и возвысить, – вытирая жирные руки о полотенчико и прихлебывая жирный бульон, все поучала Макпал. – Так вот знай, что бешбармак имеет четыре вида: главное блюдо, среднее блюдо, низшее блюдо и посвященное блюдо. Главное блюдо – бас табак – должно включать в себя обязательно голову, берцовую кость. Среднее блюдо – предплечную кость, иногда вместо головы в него кладут и берцовую кость. В низшее блюдо – аяқтабақ – лопатки, кости передних ног. Посвященные блюда подразделяются на три вида: блюдо сватов, блюдо зятя, блюдо девушек. В блюдо сватов входят голова и задняя часть барана. В блюдо зятя входит грудинка – тос. В блюдо девушек – сердце, печень, язык. Видишь, сколько тонкостей. И каждая часть туши имеет свое значение. Как вы думаете, почему девушкам положено сердце, печень и язык?

– Я знаю! – вмешалась самая шустрая и звонкая двоюродная сестра Забиры, Конжамал. – Сердце и печень, потому что мы даем жизнь малышам, творим кровь, а язык, чтобы красиво болтать и врать своим мужьям, как эта молодая жена хана! – И, довольная своей шуткой, чуть сама не подавившись, Конжамал залилась звонким смехом.

– Ай-ай-яй! Чему ты будущую хозяйку учишь? Вот мужьям-то, как я уже сказала, и не надо врать! – просмеявшись со всеми вместе, продолжила Макпал. – А в обычной ситуации, в домашней, тоже есть простые правила. Самый старший и по возрасту, и по положению может делить и раздавать части мяса: уши – маленьким детям, язык и нёбо – девочкам и девушкам, заднюю часть – құйымшақ – невесткам и девушкам, грудинку – тос – только зятю.

– А вот башкиры шужук делают по-другому, – начала учившаяся в Уфе дочка Макпал, – они кишки наполняют только подсоленным и поперченным казы без мяса, а с мясом делают толтырма: кишки наполняют смесью мяса, казы с пшеном, приправленным луком, солью и перцем.

– Один казы – это же слишком жирно!

– Да, много его не съешь, но говорят, что в старину батыр-башкир мог один съесть такого казы в кишках в обхват своего пояса!

– Ничего себе! Не зря у нас говорят – хочешь родить батыра, роди его от башкирки.

Запив съеденное терпким кумысом и чуть вздремнув в прохладной юрте, всей дружной толпой гостьи становища собрались на речку. Для этого им оседлали лошадей, Забире дали самую смирную и послушную кобылу. Привычные к седлу сестры резво, наперегонки поскакали по просторной степи, лишь Забира, – ни живая ни мертвая, крепко схватившись за гриву кобылы, плелась позади. Остальные, чтобы ей не было скучно и страшно, кружились вокруг, подначивая:

– Не бойся, сестренка, давай поддай галопом, догоняй нас!

Вечером после ужина, когда на небе замерцали звезды, решили посидеть у костра. Возле него все окружение уходило в темноту, лишь чуть проглядывал подсвеченный костром бок юрты. Только отойдешь от костра – опять из темноты выныривали и оживали строения становища, звездное небо.

На огонек заглянули парни-табунщики:

– Здравствуйте, девчата! Здравствуйте, красавицы! Пустите погреться у огонька!

– Ха! Замерзли, что ли? – прыснули хозяйки юрты. – Вот тебе и батыры, нам такие не нужны!

– Будете песни петь да нас развлекать – может, и пустим! Докажи, что, когда «Домбра поет, сердце тает».

– Почему бы и нет? У нас говорят: «Джигит плохой отступает, джигит ленивый обнищает». А мы и не плохие, и не ленивые! Есжан, где твоя домбра? Покажи им, как наши аульские отжигают!

– Было бы сказано, брат, сейчас принесу.

Пока Есжан ходил за инструментом, самый старший и бойкий, назвавшийся Бахытом, неторопливо и удобно усевшись, заговорил:

– До нас тут слух дошел, что среди вас есть студентка-москвичка, вот и хотели посмотреть – какими они бывают, познакомите нас?

– Ай, Бахыт, с каким дальним прицелом ты, оказывается, к нам приплелся. А что, свои, аульские, уже не устраивают? Вон какие они здоровые да работящие! А наша москвичка не для твоего аула, она у нас ханских кровей! И ученая очень, будущая учительница, о чем ты с ней будешь разговаривать? О своих жеребцах да кобылах?

– Ну почему же? Мы тоже можем выучиться, сейчас советская власть открыла нам дороги к знаниям.

Пока, так шутя и балагуря, подтрунивая друг над другом, ждали прихода Есжана, Забира успела рассказать восхищенным хозяевам становища об учебе в Москве, о субботниках в метро и о встрече челюскинцев. Подошедший к этому времени Есжан тоже внимательно слушал, и, когда

– Я тут прознал, что ваша юная гостья – аксойек, и потому хочу сыграть кюй, связанный с ее предками…

И Есжан сначала бережно и осторожно, затем все звонче, все быстрее заиграл так, что всех окутала и повлекла за собой волшебная мелодия. В ней слышались и бешеный галоп лошадей, безудержная скачка, свист стрел и в конце непередаваемая печаль. Сосредоточенное лицо Есжана, освещенное сбоку отблесками костра, своей красивой рельефностью, мужественными чертами, чисто азиатскими скулами и искристыми темными глазами выражало полное единение с двухструнной домброй, с бередящей душу стремительной мелодией. Казалось, что и язычки пламени костра, подчинившись музыке, начали извиваться ритмичнее и чаще сыпать искрами. Домбрист то и дело окидывал смущенную Забиру быстрыми оценивающими взглядами. Когда прозвучали последние ноты, не смевшие и шелохнуться слушатели у костра сначала помолчали и, как будто очнувшись, благодарно захлопали в ладоши.

– Здорово! А почему ты сказал, что кюй связан с предками Забиры? – спросила Макпал.

– А, Забира? Значит, так зовут гостью, будем знать… Этот кюй называется «Аксак кулан», то есть «Хромой кулан». Интересна легенда о нем. Если вам интересно, расскажу.

– Конечно, интересно! – разом загалдели восторженные слушатели.

– Тогда слушайте. Сын Чингисхана Джучи охотился на диких куланов. И так он увлекся охотой, разя меткими стрелами одного за другим, что его приближенные остались далеко позади. И тут, защищая свое стадо, смелый и сильный вожак, хромой кулан, получивший увечье в бою с волками, неожиданно развернулся и набросился на охотника. От неожиданной и дерзкой атаки Джучи слетел с коня, повредил себе шею и тут же умер. Стадо куланов, освободившееся от преследования, растоптало его тело и убежало в степные просторы. Долго искали приближенные Джучи. По обычаю, о смерти близкого нужно было известить до семидневных поминок. Никто из приближенных не мог рассказать Чингисхану о смерти сына, так как по древнему обычаю тому, кто принес плохую весть, полагалась смерть. И тогда мудрый и храбрый певец Кетбуга выстругал из березы домбру, натянул на нее струны. Упал на колени перед Чингисханом. Чувствуя, что с недоброй вестью пришел старец, спросил: «Чего ты хочешь, великий певец?»

Тут Есжан помолчал, размял затекшие ноги, оглядел слушателей, надолго остановив свой взгляд на Забире, продолжил:

– Но ничего не сказал Кетбуга. Он просто начал играть на березовой домбре печальную мелодию. В ней волшебными звуками передавалось, как юный царевич поехал на охоту, как ему повстречалось стадо пасшихся на весенних травах куланов и как он охотился на них. Все увидел и все понял Чингисхан из этой мелодии, как гнался за стадом его сын, как напал на него хромой кулан и как он слетел коня… Долго он молчал, его окружение не смело издать и звука. Наконец Чингисхан промолвил: «Ты принес мне тяжелую весть о гибели моего сына. Я все понял, слушая твою домбру. Тебе полагается смерть за черную весть, но, так как ты сам не произнес ни слова, пусть будет наказана твоя домбра. Залейте ее горло свинцом!» С тех пор, – показывая всем поднятую домбру и отверстие и медленно поворачивая ее всем, сказал Есжан, – на ней появилось это отверстие. Горячий свинец прожег струны, и уцелели лишь две, и с тех пор на домбре всего две струны, – так закончил рассказ умелый домбрист.

– Да уж, спасибо, братишка, а теперь позволь мне. – Бахыт, взяв домбру, поднастроил ее по-своему, прошелся по струнам и, прежде чем начать, заговорил:

– А я вам сначала расскажу историю кюй «Адай», ее автор – наш великий Курмангазы. Он услышал легенду о том, как триста воинов рода Адай прогнали двухтысячное войско врага, и, удивленный, вдохновленный этим подвигом казахов, Курмангазы написал этот кюй.

– Как это, разве возможно такое – триста воинов и двухтысячное войско? – засомневались слушатели.

– Вот. Так все и думали. Но казахи – народ сообразительный, и они пошли на хитрость: привязали к хвостам лошадей бараньи шкуры так, чтобы они волочились по земле, и поскакали на врага. Шкуры, волочась, подняли такую пыль, что враги подумали, что на них идет многотысячное войско, и сбежали, не приняв боя. Вот о такой находчивости наших предков этот кюй.

В юрте девичьи разговоры закончились далеко за полночь – перемыли всем косточки, вдоволь насмеялись, помечтали о сказочной любви, попугали друг друга сказками про Албасты, Жезтырнак, другую нечисть и уснули. Только Забира, уставившись в верхнее отверстие купола, образованное шаныраком, в которое заглядывало звездное небо, долго лежала, не смыкая глаз. Вокруг юрты шла тихая ночная жизнь – стрекотали кузнечики, шумно взмахивая крыльями, пролетали ночные птицы, тревожно всхрапывали во сне лошади. В ушах Забиры, и волнуя, и тревожа, все продолжала звучать домбра. Перед глазами – руки Есжана, левая, проворно пробегающая вдоль струн, и правая, быстрыми, ритмичными движениями извлекающая чудесную трель. И его внимательные, цепкие глаза.

Перед тем как, наговорившись и насмеявшись, встали, чтобы разойтись, Есжан подошел к Забире, видимо желая пригласить на прогулку, но его, ерничая и смеясь, оттеснили сестры и увлекли девушку в юрту. Впечатления всего дня слились у засыпающей Забиры в одну красивую картинку: она, ничего не боясь, несется верхом на стремительном скакуне и рядом, не держась за уздцы, откинувшись назад и играя на домбре, скачет Есжан…

К концу лета загоревшая и хорошо отдохнувшая Забира уже начала скучать по Москве, институту и по взбалмошной, но честной и искренней подруге.

Все лето они переписывались. Таня, поверхностно описав, чем занята, тут же переходила к своей переписке с Андреем – так звали ее курсанта. Подруга была целиком поглощена им, искренне полюбила парня. «Сижу, плачу, – писала она, – и некому меня утешить, нет рядом тебя, любимая моя подруга. А плачу потому, что уже неделю нет от него писем…» Забира от души радовалась этому, где-то ревновала подругу к курсанту, да и грустила, завидовала немного. Она еще не встретила своего Андрея, а душа просила любви, тосковала: где ты, мой джигит?

Когда новый учебный год целиком подхватил, затянул встретившихся после долгой разлуки подруг в свой стремительный водоворот и они, поглощая новые знания, носились из общежития в учебный корпус, а там из аудитории в аудиторию, участвовали во всех мероприятиях, неожиданно пришла беда…

В этот день Таня получила какое-то письмо и, сославшись на недомогание, не пошла на репетицию пирамиды, составляемой большим количеством студентов в спортивных трико к ноябрьским праздникам. Забира была воодушевлена происходящим – настолько поглощала ритмика и

Забира, опешив, присела на свою кровать и недоуменно смотрела на Таню. Потом осторожно подошла к ней, обняла озябшее тело, и тут Таню как будто прорвало: она безудержно зарыдала. Долго, захлебываясь, плакала, намочив ручьями слез блузку Забиры. Чуть успокоившись, показала на измятое письмо, лежащее рядом. Забира прочитала сообщение от Таниной тети: твоего отца арестовали, все очень серьезно, если что, отрекись от него, ты его уже не спасешь, тебе надо жить…

Таня, шмыгая носом, придавленно, с большими паузами заговорила:

– Помнишь… то комсомольское собрание, когда Богрову заставляли отречься от осужденных якобы за шпионаж родителей… помнишь, как требовали написать покаянное письмо… Иначе исключение из комсомола, а значит, и отчисление из института. И… она, бедняга, не выдержала – выбрала первое, отреклась от отца с матерью, подписала все, что от нее требовали. Она предала их… Меня тоже это ждет, я так не смогу… Я лучше умру, но не отрекусь от папы…

– Погоди, Таня, может, еще все обойдется, может, ошиблись его арестовавшие. Разберутся во всем и отпустят…

Забира долго не могла уснуть, да и пугали отсутствующие, широко распахнутые, ничего не видящие глаза подруги, видимые в свете огней от соседнего дома. «Как же так, – думала она, – ее отец дружил с самим Лениным, верно служил идеалам революции, и как же он может быть обвинен в предательстве и объявлен врагом народа? Ведь уже все позади, революция победила, все строится, меняется на глазах. И враги уже должны смириться с нашей победой, и откуда же эти враги могут браться? С другой стороны, советский суд не может просто так, без доказательств, обвинить человека в этих грехах, значит, есть его за что судить?» Мысли одна страшнее и непонятнее другой всю ночь будоражили Забиру. И очень жалко было подругу…

В тревожном ожидании прошел слякотный октябрь. Подруги так же ходили на занятия, но все заметили резкие перемены в поведении Тани. И все всё поняли, когда на месте того листка с осуждением лентяев, не работавших на субботнике, появилось объявление о комсомольском собрании, где предлагалось рассмотреть личное дело студентки Татьяны Григорьевой. Это значило, что органы известили институт об аресте отца.

Таня в преддверии собрания посуровела. Подтянулась, видимо внутренне готовясь к отпору. Придя со свидания с Андреем, она рассказала Забире:

– Андрей предлагает мне такой выход, давай, говорит, распишемся, поженимся. Ты возьмешь мою фамилию, и мы уедем туда, куда меня пошлют служить. И все забудут про эту историю с отцом.

– Но это же выход, Танюша, почему бы нет? Ты согласилась?

– Зоя, что ты, подруга? Это же значит признать вину отца. Это все равно что его предать.

– Но… Таня…

– Нет, нет и еще раз нет… Я ему отказала и… попросила забыть меня, ведь судьба моей семьи и моя могут ему навредить…

– И что, он согласился?

– Нет, он же любит меня. Но я ему твердо сказала, что я его с этих пор знать не знаю, что не люблю его и что пусть он катится к чертям собачьим…

– Но это же неправда! – ужаснулась Забира. – Как же так?!

– Конечно, неправда, я его люблю… Вот потому и не хочу, чтобы он из-за меня пострадал… И ты, моя хорошая, моя добрая подруга, на собрании, пожалуйста, молчи. Тебя обязательно спросят – поддерживаешь ли ты мое решение или осуждаешь. Ты тоже не навреди себе, скажи, что осуждаешь.

– Не-е-ет, я не смогу так…

И подруги, обнявшись, разрыдались.

Комсомольское собрание проходило в актовом зале общежития – высокие арочные окна, старинные, обшитые коричневой кожей кресла, меж окон – портреты Герцена, Белинского, Чернышевского и современных деятелей партии, на сцене огромное панно с профилями Карла Маркса, Фридриха Энгельса, Владимира Ильича Ленина и Иосифа Виссарионовича Сталина.

Собрание началось с обычных ритуалов – выбрали председателя, секретаря, президиум. Выбранный председателем тот самый Петя, который весело шутил и заигрывал с Таней на субботнике, начал собрание строгим и сухим голосом:

– Сегодня на повестке дня собрания один вопрос – личное дело комсомолки, нашей сокурсницы Григорьевой Татьяны. Она одна из лучших студенток факультета, отличница, активистка. Со всех сторон проявила себя как сознательный и активный строитель коммунизма. Но, как сказал наш великий вождь Сталин, «сын за отца не отвечает» – в данном случае – дочь. Как нам сообщили наши доблестные стражи достижений великой революции, отец Татьяны оказался врагом народа. Под личиной одного из доверенных лиц Сталина, соратника самого Ленина прятался недобитый буржуазный элемент. Воспользовавшись своим высоким положением, он передавал секретную информацию нашим врагам, то есть оказался английским шпионом.

Весь зал зашумел, как улей: «Долой прихвостня империализма!», «Смерть врагам советского народа!», «Слава нашим бдительным чекистам!» Раздались свист и недовольный топот ног.

– Товарищи, соблюдайте тишину! Мы понимаем ваше негодование, но нам нужно выслушать дочь этого врага Татьяну, что она думает об этом, как настоящий комсомолец осуждает ли преступную деятельность отца. Григорьева, выходите на сцену, вам слово.

В полной тишине, цокая каблучками туфель по паркету зала, красивая и статная Таня вышла на сцену. В ее глазах читались непримиримость и уверенность:

– Мой отец всегда был верным служителем идей коммунизма, его терзали в застенках охранки, он оставил свое здоровье в рудниках Сибири.

И зал опять зашумел: «Знаем мы, какой он верный строитель коммунизма!», «Недобитый враг, отщепенец!», «Наши органы не ошибаются!»

– Тише, товарищи, тише! Григорьева, не надо перед нами обеливать своего отца – советские органы и суд не ошибаются. Поэтому, как слышите, собрание не принимает ваши защитные речи, никто вас адвокатом врага народа не назначал. У нас к вам только один вопрос: осуждаете ли вы преступную деятельность отца, как сознательная комсомолка, отрекаетесь ли от него?

– Нет…

Такое начало еще больше возмутило зал, свист и топот перебили ее речь.

– Товарищ Григорьева не совсем понимает важности этого момента, – начал с места свою речь, сняв свои толстые роговые очки и внимательно, примирительно посмотрев на Таню, сидящий в президиуме секретарь партячейки института. – Она, видимо, недопонимает, что если она сейчас не осудит отца, не отречется, то ее ожидает исключение из рядов комсомола, а это автоматически ведет к отчислению из института. Мы, как ваши старшие товарищи,

– Мне нечего думать. Я знаю – мой отец невиновен, я не отрекусь от него…

– Та-а-ак, – пробарабанив по столу толстыми и короткими пальцами, продолжил секретарь. – Тогда вы очень и очень усугубляете свое положение. Оправдывая своего отца, вы подвергаете сомнению компетентность наших органов и советского суда. А это еще серьезнее, чем просто непризнание вины отца. Председатель, я все сказал, ведите дальше собрание…

– Итак, товарищ Григорьева, собрание повторяет свой вопрос: готовы ли вы отречься от своего отца и подписать соответствующие бумаги?

– Нет. Я не предам отца… Ничего подписывать не буду… – гордо вскинув голову, встряхнув упругой копной рыжих волос, с непокорным блеском зеленых глаз твердо произнесла Таня.

После долгих прений, гневных, полных осуждения выступлений председательствующий задал вопрос и Забире:

– Ералина, вы ближайшая подруга Григорьевой, как вы относитесь к поступку Татьяны?

У Забиры от жалости и несправедливости происходящего заныло сердце, перед глазами потемнело. Ей казалось, что это страшный сон и что вот-вот она проснется и опять увидит жизнерадостную, бесшабашную подругу. И когда председательствующий задал ей прямой вопрос, Забира с трудом встала, у нее подкосились ноги, земля ушла из-под ног, и она потеряла сознание…

А собрание единогласно приняло решение – исключить Григорьеву Татьяну из комсомола, ее дело отправить в НКВД.

На второй день после комсомольского собрания Таня не пошла на занятия. Забира хотела остаться с подругой, не хотела бросать ее одну в таком состоянии, но та отказалась от такого участия, мол, не навлекай на себя беды, иди. Таня сидела на подоконнике, когда к подъезду общежития подъехала черная легковушка, из нее вышли военные в синих фуражках с красными околышами. Таня подумала, что это за ней, распахнула окно, прыгнула с третьего этажа на булыжник и разбилась прямо перед этой черной машиной…

Самым страшным для Забиры после гибели подруги, невозможности ее похорон и поминок, так как ее тело увезли неизвестно куда, стал сбор ее вещей. Прикосновение к каждому предмету, к каждому ее платью, к учебникам и тетрадям вызывали почти физическую боль. Вот только-только подруга ими пользовалась, собирала все это, и вот они никому не нужны. Оставив себе на память некоторые из ее книг, Забира собрала все в коробки и узлы и сдала коменданту. Куда делись потом эти вещи, она не знала. До конца учебного года никто место Тани в комнате не занимал, и ее кровать, вызывая у Забиры тоску и уныние, пустовала…

Стало пусто и в душе Забиры. Впервые столкнувшись со смертью близкого человека, она долго находилась в оцепенении, ушла в себя. И даже приезд в благоухающую, сияющую снежными горными вершинами Алатау, активно строящуюся, зеленую Алма-Ату, жизнь с родителями не вызвали у нее привычного воодушевления и восторга. Она заметно повзрослела. Подолгу бродила по городу, чтобы убежать от навязчивых грустных воспоминаний о подруге, забыться в утомительных прогулках по душному летнему городу.

В одну из таких вылазок она увидела объявление, что в клубе рабочей молодежи состоится вечер, модная в то время встреча земляков, и на этот раз – кустанайцев. Забира сначала и не обратила на это внимания, потом подумала: а вдруг на нее придут родственники или те самые ребята из становища. И, чтобы немного отвлечься, решила сходить на это молодежное мероприятие.

После доклада о достижениях кустанайцев начался небольшой концерт. Чтецы прочли стихи, прославляющие становление нового Казахстана, певцы спели песни во славу строителей социализма, а потом на сцену вышел домбрист. Первые же аккорды вернули Забиру в тот теплый, насыщенный запахами степи вечер у юрты, вспомнились красноватые отблески костра на лице Есжана, волшебные трели его домбры. И вправду народ о домбре говорит: «Домбра в руках, мелодия в сердце». Как же тогда ей было хорошо! Вокруг любящие сестры, вводящие в краску их откровения и шутки, и… тогда еще была жива подруга Таня.

От нахлынувших воспоминаний у Забиры непроизвольно потекли слезы. Когда отзвучали последние аккорды домбры, ведущий объявил о завершении концерта и о начале танцев. Вся стоящая перед сценой молодежь, одобрительно захлопав в ладоши, пришла в движение. Забира, смутившись и не зная, как скрыть от любопытных глаз слезы, отошла подальше от веселой толпы и встала у стенки, затуманенными глазами поглядывая на происходящее.

Непроизвольно она выделила из всей толпы видного, красивого парня – крепкого, среднего роста, с горделивой осанкой, в котором чувствовались уверенность, сила, энергия и властность. В его не смуглом, светлом лице с высоким и широким лбом выделялись проницательные, умные, как бы привораживающие, манящие красивые глаза. Тонкие щегольские усы придавали мужественности. Во всей его стати читались родовитость и благородство. Вокруг него кучковались парни, девушки вились, заглядывая ему в глаза, открыто стараясь привлечь его внимание. Встретившись с ним взглядом, Забира смутилась и стала смотреть на веселящуюся толпу, но все непроизвольно посматривала на красавца: у нее было такое ощущение, как будто его глаза притягивают, как магнит.

Вдруг перед ней откуда-то появилась молодая казашка и затараторила:

– Здравствуй, Забира апа, здравствуй, наша хорошая! Ты не узнаешь меня? Это же я, дочь Макпал, мы в прошлом году были вместе на становище, жили в юрте!

Забира узнала ее, девушки обнялись. Тогжан, так ее звали, за год повзрослела, поступила в педагогический институт, чтобы стать учителем русского языка и литературы.

– Как ты здесь оказалась? – щебетала Тогжан. – Какая приятная встреча!

– Да вот увидела объявление о встрече земляков-кустанайцев и пришла. Подумала: вдруг кто из знакомых подойдет, и не прогадала. Рада тебя видеть! Как там сестры поживают?

– Все у нас хорошо, все живы-здоровы! Да только вот один парень сильно захворал! – задорно и хитро посмотрев на Забиру, блеснула карими глазами Тогжан. – Прямо аж разболелся!

– Кто это, чем разболелся? – не поняла Забира.

– Ой, как будто не догадываешься! Ладно, не буду томить. Тот самый домбрист Есжан все про тебя выспрашивает. Аж твоего адреса добивается.

Забира зарделась, смутилась. Но все время продолжала поглядывать на того парня. Перехватив ее выразительный взгляд, Тогжан сказала:

– Да ты, погляжу, забыла уже про того аульского домбриста, на Бикбая поглядываешь?!

– На какого Бикбая? – смутилась и потупилась Забира. Неужели у нее на лице написано нескрываемое любопытство? – Не знаю я

– Как же? Сына Есмагамбет-бая – Бикбая вся Кустанайщина знает! Хочешь, познакомлю?

– Нет, нет, не надо!

– Да ладно тебе! Для этого и устраивают эти встречи, чтобы молодежь знакомилась и общалась. Пойдем!

– Нет, сказала, не пойду я! Лучше проводи меня, поговорим по дороге.

– Хорошо, иди к выходу, догоню.

На душной улице, полной гуляющей молодежи, вечерело. Закатные лучи солнца рельефно освещали снежные вершины Алатау. Над уходящим в темноту городом они блестели, румянились, маня свежей зимней прохладой.

Глядя на них, Забира вспомнила, как однажды отец взял ее с собой в поездку на горные пастбища. Сначала они доехали на служебной машине до аула, куда еще была дорога для автомобиля. Пообедали у трех юрт, попили кумыса и верхом двинулись дальше. Тогда маленькая Забира сидела на лошади с отцом и ничего не боялась. Удивилась, что хозяева на отдельную лошадь навьючили много теплой одежды. Зачем в жаркое лето столько теплой одежды, недоумевала она.

Но чем дальше они продвигались по горным тропам, тем холоднее становилось. Вот они уже надели на себя все теплое, осеннее. И не верилось, что внизу стоит несносная жара и духота. Постепенно зеленые скалистые, островерхие горы расступились, меньше стало зелени на каменистой земле, впереди завиднелась торжественная панорама гор. Эта картина врезалась в память Забиры на всю жизнь – уходящие под самые облака, покрытые холодными снегами, красивые и таинственные горы. Они были красивы, и в то же время в них таилась угроза: не подходи – заморожу, закружу, пропадешь среди моих крутых склонов. Ей было страшно представить, что может случиться, если оказаться там: вокруг холодные, ледяные теснины, студеный воздух запирает дыхание, колючий холод сковывает движения… Бр-р-р-р, Забире от своих фантазий и самой стало страшно. Но за спиной она чувствовала твердую и теплую опору – любимый отец, он не даст оказаться в этой стуже. А сейчас, издалека, эти горы завораживали, звали, манили…

– А вот и я! – прервала воспоминания Забиры неунывающая Тогжан, преградив ей дорогу и вышагивая перед ней задом наперед. – И я не одна. Знакомьтесь!

Забира обернулась и, от неожиданности столкнувшись с остановившейся Тогжан, чуть не упала. И совсем оробела, когда ее, уберегая от падения, схватил за плечо тот самый красавец со встречи земляков.

– Салем, красавица, салем, землячка! – проговорил он, когда Забира, справившись с волнением, встала рядом с Тогжан.

Оказалось, когда Забира ушла, Бикбай сам подошел к Тогжан и стал интересоваться Забирой: кто такая, откуда. И когда Тогжан все рассказала, он пожелал познакомиться и, бросив окружающих парней и девушек, отправился вместе с Тогжан провожать Забиру.

Вблизи Бикбай оказался еще интереснее, от него шла мощная притягательная энергия. Его красота наповал сразила Забиру. «Точно магнит, – думала она, – никогда еще не встречала таких парней…»

– Бикбай, – представился красавец.

– Забира.

– Забира, дочь Нуртазы Ералина? Знаю я вашу семью, известный твой отец человек не только в наших краях, но и во всей республике.

Дальше шли рядом, слушая веселую болтовню Тогжан. Когда прошли полдороги, Тогжан, как будто опомнившись, а может, поймав незаметный сигнал Бикбая, вдруг затараторила:

– Ой, что это я с вами плетусь?! Я же там подруг своих оставила!

И не дав опомниться Забире, побежала назад.

Когда парень и девушка остались вдвоем, Забиру окутало обаяние Бикбая. Она шла, как загипнотизированная, и позже даже не могла толком вспомнить, о чем они говорили. Его дальнейшее ухаживание приняла покорно и с радостью.

Постепенно боль от потери лучшей подруги вытеснил трепет ожидания встреч с Бикбаем. Не зря в народе говорят – живое тянется к живому. Ежедневные хлопоты, думы о будущем постепенно притупили горе, юная душа Забиры ожила, вновь появился блеск в глазах и интерес к окружающему. С волнением, из-за штор, краем глаз, чтоб не выдать себя, она выглядывала во двор, с нетерпением ожидая, когда Бикбай в условленное время появится у дома. Завидев его, идущего неторопливо, уверенной и твердой походкой, она тут же отскакивала от окна – не дай бог увидит ее. Приходила секундная слабость, сердце начинало отчаянно трепетать, она усаживалась на свою кровать, пережидая время, – не выскочит же она к нему, как ветреная девчонка, надо, чтобы он немного подождал. И сама себе удивлялась – откуда у нее знания этих маленьких женских хитростей, ведь никто этому ее не учил. Она умышленно заранее и не одевалась, чтобы растянуть это время его томления на улице.

Неторопливо прихорошившись, стараясь подавить душевное волнение и сделать обычное, равнодушное лицо, она чинно выходила к Бикбаю, и они шли на прогулку по вечернему городу. Их привычным маршрутом стала улица Арычная, с которой всю дорогу хорошо просматривались вершины снежной Алатау. Горы то ослепительно блестели, как грани драгоценного камня в лучах солнца, то ближе к закату нежно румянились, то были подернуты дымкой и смотрелись мягко и таинственно, как лицо дамы за вуалью, то их вершины закрывали легкие белые облака. Иногда их совсем не было видно, когда на город надвигалось ненастье. Виды этих чудесных вершин, шум воды головного арыка остались в памяти у Забиры как прекрасный фон встреч с молодым и интересным Бикбаем.

Бикбай вел себя сдержанно, никогда не переходил границ дозволенного, но, когда он случайно или намеренно задевал ее талию или плечо, подавал руку при переходах через препятствие, по телу Забиры как будто пробегал озноб, электрический ток. Постепенно осмелев, он стал приобнимать ее за талию, она испуганно отстранялась – не хотелось ей показаться покорной и смиренной. Но к концу лета они уже так привыкли друг к другу, что его рука на ее талии, приводя ее в несказанный, непередаваемый трепет, стала привычной, а расставаясь у дома уже в темноте, он, преодолевая ее сопротивление, обнимал, несмело целовал ее нежную шею, и его губы все тянулись к ее губам. Она сопротивлялась, уворачивалась и, вырвавшись из его объятий, убегала домой.

Но потом, лежа в постели, корила себя за свою ненужную неприступность, томилась, вздрагивала, представив на своих губах его горячие губы. Его глаза все время были перед ее глазами – манили, звали и соблазняли… И она думала: неужели это он – ее джигит, не ошибается ли она, не обманет ли он ее надежд? Ответом становился следующий томительный день, когда она с нетерпением ждала следующей прогулки. Дни и ночи, за завтраком, обедом, ужином, в разговорах с домашними – ее мысли были только о нем.

В такие минуты ей вспоминалась поэма про Кыз-Жибек[13] и Толегена, рассказанная ей отцом, когда она еще училась в

«Толеген был храбрым воином из рода Жагалбайлы. Его славившийся несметными богатствами отец Базарбай имел трех жен и от них девять сыновей, но все они умерли, когда вспыхнула холера. Тогда он взял еще шесть жен, и самая младшая из них родила ему сыновей Толегена и Сансызбая. Про юного Толегена говорили: «Красотой похож на ангела, нравом гурии он сродни». Он вырос, но, когда пришла пора жениться, старик Базарбай ни к кому не засылал сватов для своих сыновей. «Живы будут, – говорил он, – сами себе найдут невест, а скота на калым хватит у меня, даже если они засватают падишахских дочерей…»

Ни одна девушка из ближайшего окружения не нравилась Толегену. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, приехал в их край один купец. Узнав от людей, что бай Базарбай никому еще не внес калыма за невест для своих сыновей, пришел к Толегену и сказал: «Если тебе не нравятся здешние девушки, я укажу тебе один род, где непременно найдешь такую, которая пленит твое сердце. По берегу реки Ак-Жайык кочуют шесть родов шекты, именуемые алты-шекты. Среди них ты и найдешь себе подходящую невесту».

– А сколько дней пути туда? – спросил Толеген.

Купец сказал:

– Доедешь туда за сто дней, но есть и семидесятипятидневная дорога, однако целых сорок дней придется ехать по безводной пустыне, так что эта дорога не подойдет тебе…

Засели слова купца в сердце Толегена. Томился он еще долгих четыре года и решил ехать в край шектинцев. Велел он привести из табуна своего серого иноходца – тулпара, заказал для него седло и сбрую, отделанные серебром и золотом и украшенные алмазами и самоцветами. Собрал он себе дружину в поход, на сорок верблюдов-наров навьючил припасы дорожные, на двугорбых верблюдов навьючил слитки золота и стал готовить к выезду. Затем отобрал себе двести пятьдесят иноходцев и, как только наступил первый весенний месяц – наурыз, двинулся с караваном к далеким шектинцам.

С пути послал он к ним своих гонцов: «У кого есть красивые девушки – пускай покажут их мне. Понравятся иль не понравятся они мне, дарю за каждую по иноходцу». Все, у кого были красивые дочери, выслали их на дорогу – напоказ Толегену, но ни одна не пришлась ему по душе. За несколько дней он повидал двести десять девушек и отдал за них двести десять иноходцев.

Так он дошел до земель шектинцев. Шесть родов было шектинцев, правил ими хан Сарлыбай. Было у хана Сарлыбая шесть сыновей и дочь-последыш, красавица Жибек. И еще был у хана Сарлыбая визирь – акын Каршыга. Проницательно-мудрым был Каршыга и непогрешимо справедливым. Были у хана Сарлыбая девятитысячные табуны, гулявшие на выпасах. Наблюдал за ними визирь Каршыга-акын. Проведал Каршыга о приезде Толегена, решил повидать его: «Если он понравится мне, то, может быть, понравится и самой Жибек».

Так с ним встретившись и оценив по достоинству батыра Толегена, повел акын его к Жибек. Через много дней и ночей, повстречав на своем пути еще немало красавиц, Толеген и Каршыга-акын догоняют кибитку Жибек.

Вот так описывается красота Жибек в поэме:

Лоб ее светел, чист,Огонь ее глаз лучист,Топазы – во взорах Жибек,Алмазы – в подборах Жибек!Смотришь на стан ее,Стан ее строен, строг.Никем не целованный ротТюльпаном алым цветет.Улыбчивы губы ее,Как сахар зубы ее.Белое тело ее —Как чистый, пушистый снег.

Толеген с первого взгляда влюбляется в Жибек, а она, как положено, ведет себя скромно и просит соблюдения обычаев. Поэтому Толеген с Каршыга-акыном является прямо в становище ее отца, хана Сарлыбая. Хан, увидев богатый шатер Толегена, удовлетворенный тем, что сам Каршыга-акын нашел для его дочери достойного жениха, удивленный теми дарами – табунами, что привел с собой Толеген, дает свое согласие.

Но в это время собрались шестьдесят джигитов из рода алты-шекты, и возмущались они: неужели мы отдадим нашу Жибек чужаку – жагалбайлинцу?

И они решаются убить Толегена:

– Когда невесту поведут к жениху, мы подкараулим Толегена и отрубим ему голову. А Жибек мы окружим, скажем ей: «Выбирай из нас кого хочешь». А уж кого она сама выберет, к тому у нас зависти пускай не будет!

Кто-то этот разговор подслушал и предупредил Толегена. Толеген вызвал к себе Каршыгу и, опечаленный, просил его совета и помощи. Чтобы помочь жениху, акын скачет с ним прямиком в стан Жибек и, пользуясь своим влиянием, устраивает им свидание в юрте брата Жибек. Здесь они наедине признаются друг другу в любви, и эта их встреча так описывается в поэме:

Как все те, кто влюбленыИ, желанием томясь,Близостью возбуждены.Сидя возле жениха,Жаждя сладкого греха…День прошел, настала ночь —Расставаться неужель?Одолел любовный хмель!А невестка Кыз-ЖибекСтелет жениху постель.

По праву нареченного жениха Тулеген прожил в ауле своей невесты целых три месяца. Пришло время возвращаться домой, оповестить родителей. Приготовили коней, собрались в путь.

А Кыз-Жибек в эту ночь видела зловещий сон, который она понимает так, что Толегену грозит беда, что он едет навстречу своей смерти. Через свою невестку она передает эту весть Толегену, но тот, подумав, что это страхи влюбленной женщины, пускается в путь.

Большой путь оставил за плечами Толеген – приехал в родные места, застал в добром здоровье своих стариков-родителей. Устроил Базарбай пир, и на пиру спрашивает сына, чью дочь он сосватал. Рассказал Толеген отцу, как невесту нашел, кто и какая она.

Тогда Базарбай снова спросил:

– Когда ж ты, светик мой, думаешь ехать за невестой?

– Поеду, как только весна наступит, – ответил Толеген.

Тогда Базарбай сказал:

– Сынок мой, светик, у меня одна просьба есть к тебе: подожди до следующей осени. К тому времени я снабжу тебя всем. Если это надо будет, отправлю тебя с большой охраной. Что скажешь на это?

Понял Толеген, что недоволен отец тем, что он решил породниться с родом алты-шекты. Он знал о противостоянии племени Шекты, претендующего на верховное главенство, и родоплеменного объединения Байулы. А отец ждал, когда они передерутся, хотел воспользоваться ослаблением обоих противников и захватить верховную власть над всеми казахскими племенами Младшего Жуза под руководством его рода Жагалбайлы. И сказал тогда Толеген:

– Отец, ничем один род не выше другого. Знай: я ничью дочь не встретил и никого не полюбил.

– Вижу, что сын мой не повинуется мне. Если кто-нибудь из вас узнает, что Толеген собирается все-таки ехать за своей невестой, свяжите его и приведите ко мне. Если кто вздумает провожать его – прокляну того!

Опасаясь угрозы старика Базарбая, люди дали ему слово поступить, как он велел. Отправился как-то Толеген с младшим братом на соколиную охоту. Нашел он в степи укромное местечко и стал собирать туда все, что нужно для дальнего пути.

Когда наступила весна, оседлал Толеген своего серого иноходца, достал из потайного места свою одежду, снаряжение и два мешка золота, навьючил золото на коня и, не обращая внимания на запрет отца, решительно двинулся в путь. Но, торопясь к любимой, пошел по короткому пустынному пути в семьдесят пять дней езды. В поездке по пустыне, где ни воды, ни деревца, и сам батыр, и его иноходец измучились и были на грани смерти от жажды. И Толеген мечтал только о том, чтобы добраться до озера Кособа. Но не знал он о том, что там его ждет подлый Бекежан, тоже мечтавший о женитьбе на Кыз-Жибек. Для этого он задумал подстеречь Толегена у этого озера. Не успел Толеген дойти до озера, как его, обессиленного, окружил отряд из шестидесяти разбойников Бекежана.

Толеген вступил с ними в неравный бой, успел уложить с десяток противников своей саблей, но подлый Бекежан из-за кустов выстрелил ему в спину из самопала. Пуля смертельно ранила Толегена, он упал с коня. Ограбив его, раздев, оставили умирать в пустыне. Разбойники, забрав его оружие и золото и уведя его серого иноходца, вернулись в свои кочевья. Никому ничего не сказав, продолжали жить своей жизнью. Так прошло семь лет.

На восьмом году после убийства Толегена решил убийца его Бекежан, что пора ему жениться на Кыз-Жибек. «Придется сказать ей, что я убил Толегена, – подумал Бекежан, – пока она верит в то, что он жив, не согласится выйти за другого».

Но негодяй не решился сказать об этом прямо и наедине с Жибек, надумал он открыться ей в песенном состязании с нею на первом же большом пиру…

Вскоре один прикочевавший на новую стоянку бай устроил по этому поводу большое пиршество, на которое пригласил и весь ханский аул. Приехала и Кыз-Жибек со всеми своими девушками.

Между джигитами и девушками началось, как водится, состязание в песнях – айтыс. Кыз-Жибек в этом состязании выступала уже шесть раз и каждый раз оказывалась победительницей. Вечером появился на пиру приехавший на сером иноходце Бекежан. Пройдя к юрте Жибек, он вызвал ее на состязание и через свои песенные иносказания признался в убийстве Толегена.

Бекежановы словаВ сердце бедной Кыз-ЖибекВпились роем злобных ос.Сникла сразу голова,На ногах едва-едваУстояла Кыз-Жибек,Облилась потоком слезИ, к стене юрты припав,Сил остаток потеряв,Наземь рухнула ничком…Тут сбежавшийся народБекежана окружилИ оружия лишил.Тут же старший брат арканНа злодея наложил,И, как жертвенный баран,Был заколот Бекежан…

Убитая горем Жибек далее жила в полном одиночестве, ни с кем не общалась, на приехавших свататься и не смотрела. Прошли годы. Прослышав о ее красоте, приехал хан калмыков Корен, требуя отдать ему Жибек, иначе грозил разгромить и разграбить их аулы. Отец Жибек, хан Сарлыбай, не в силах противостоять Корену, решил покориться судьбе, отдать свою дочь калмыку. Услышав отказ Жибек, на аул напали войска хана Корена. Шестеро братьев Жибек были убиты, а хан требовал ее себе в жены.

Жизнь без любимого Толегена с немилым сердцу ханом не имела для Жибек никакой цены – лучше смерть. Подошла Жибек к высокому утесу, нависшему над озером, попрощалась с подругами, родиной и бросилась в воду.

Эта история любви теперь Забире представлялась совсем в другом свете – призрачный образ красавца Толегена теперь для нее воплотился в образе Бикбая. И также на их пути могло встать то, что она дочь коммуниста, республиканского прокурора, а Бикбай – сын богатеев. Ведь Толеген был убит только из-за того, что его отец не одобрил выбор сына: ему не нравился род Кыз-Жибек, и он надеялся, что эти роды ослабнут в грызне между собой и он, воспользовавшись этим, подчинит их себе. Поэтому он просил сына подождать со сватовством до следующей осени. Если бы его отец, не обращая внимания на эти усобицы и для примирения, как и положено, послал бы караван для сватовства, то одинокий Толеген не попал бы в засаду и не погиб.

Забира думала об их будущем: как обойти разницу в их происхождении, согласится ли отец на ее брак с Бикбаем и как к этому отнесутся его родители?

Глава 2. Бикбай

Бикбай был старшим сыном от второй жены бая Есмагамбета из среднего жуза, рода Кыпшак, племени Керлеут. Про богатства Есмагамбета говорили: чтобы сосчитать лошадей в табунах, начинали на заре и завершали поздно вечером. Но предки Есмагамбета хоть и жили безбедно, но не отличались таким богатством. Беда была в том, что прадед Бикбая, Толеке, не имел детей.

Не радовала Толеке относительно сытая и безбедная жизнь. В тридцать лет отделился он от аула отца и стал самостоятельно вести хозяйство, и все-то у него было – достаточно овец, лошадей. Не было главного – продолжения рода. Видя большие семьи своих работников, которые, кроме семерых-восьмерых детей, ничего не имели, но были довольны и счастливы, Толеке, приходя в свою богато убранную, но безмолвную, без радостного детского смеха юрту, горевал. Зачем ему все это, если передать некому? Его жена, чувствуя себя виноватой в этом ущербе, лишь молча терпела и угасала.

После шумного и суетливого перехода на летние выпасы – джайляу, когда после зимней стужи и длинных холодный дней и ночей, после того как овцы и коровы принесли хороший приплод и успешно преодолели нелегкий путь в богатый травой летник, когда все цвело и радовало, рано утром Толеке проснулся с таким чувством, будто сегодня что-то должно произойти.

Видел он чудный сон – как будто шел со своими друзьями по степи и увидел впереди большое синее озеро. Почему-то его спутники в нерешительности остановились, а он смело спустился к воде, вошел в озеро и поплыл. И плывет он легко-легко. Вода чистая, прозрачная, приятная, все дно просматривается. Он без устали, свободно и умело гребет и оказывается на другом берегу. Выходит, поднимается на крутой пригорок и оглядывается – тот берег еле видим, и еле различимы силуэты так и не отважившихся

С такими ощущениями он сидел за утренним чаем, обозревая удобную для летника местность. Аул в два десятка юрт располагался меж двух продолговатых холмов, которые плавно соединялись на тыльной стороне становища, защищая летник от северных ветров. Слева река, обросшая по берегам тальником и березами, – есть материал для летних временных построек и дрова. На речке в глубоких заводях и рыбка водится. А впереди – необъятная, богатая травой, широкая, уходящая за горизонт, благоухающая летними травами и ковылем степь. Два раза в день верхом на любимом жеребце объезжал Толеке свои стада, чтобы пастухи и табунщики видели, что хозяин все видит и всем ведает.

Щурясь от удовольствия, непрестанно дуя на пиалушку, Толеке пил чай, когда увидел вдалеке путника, идущего прямо к его юрте, которая стояла на возвышении, отдельно от других юрт. Когда тот приблизился, стало видно, как странно он одет – не как степняки. На голове черная чалма, худое тело облегает какое-то непонятное грубое шерстяное рубище, остроносая, видавшая виды кожаная обувь, за спиной небольшая котомка, в руках необычного вида посох. По усталой походке, по запыленной одежде было видно, что идет незнакомец издалека, что не одну ночь ночевал прямо в степи.

Вот путник подошел к сидящему на кошме за чаем хозяину юрты, остановился на приличествующем расстоянии, воздел глаза к небу, сложил ладони лодочкой и долго читал молитву. Затем прошептал:

– Аллах Акбар! – И обратился на ломаном языке, малопонятной смеси узбекских и казахских слов к Толеке: – Ассаляму алейкум, достопочтенный хозяин, мира и добра вашему становью! Дозволь мне отдохнуть в тени вашей юрты и испить водицы. Издалека иду, и неизвестно, сколько еще мне суждено пройти…

– Магялейкумассалям! Зачем же водицы, ополоснись с дороги и садись со мной, раздели мой завтрак, – ответил Толеке и кивком приказал работнице поднести воды и сполоснуть путнику руки.

Тот же не спеша, как будто ценя каждую каплю, сполоснул руки, лицо, прополоскал горло и надолго, блаженствуя, застыл. Потом, как будто придя в себя, поблагодарил девушку и, неторопливо скрестив ноги, сел напротив хозяина. Хоть и было видно, что он голоден, но ел совсем мало и так же не спеша, с достоинством. Хозяин же не торопил гостя, и, только когда тот допил первую пиалушку чая и, прикрыв глаза, откинул назад голову, Толеке задал свой вопрос:

– Откуда путь держишь, уважаемый, кем будешь и куда идешь?

Тот не торопился с ответом. Внимательно посмотрел на хозяина, на окружающий аул, людей, издалека с любопытством поглядывающих на неожиданного гостя. Потом сказал:

– Дервиш я, слышал ли ты, достопочтимый хозяин, про нас?

Увидев, что тот не понял его, пояснил:

– Посланники Аллаха мы, несем по земле в дальние уголки мира милостиво сотворенное им Его учение… Не везде сильно оно, не весь мусульманский мир укрепил свой дух Его посланиями. Вот ты, достопочтенный, как настоящий мусульманин, не отказал мне в пище, за это Аллах воздаст тебе сторицей, но дозволь спросить, а знаешь ли, читаешь ли молитвы, совершаешь ли ежедневно пятикратный намаз?

Видя, как хозяин смущенно потупил взгляд, продолжил:

– Вижу, что нет, и это очень прискорбно… И если, уважаемый, хочешь чуть-чуть прикоснуться и понять послания Мухаммеда (да благословит его Аллах и приветствует), то я бы мог тебя многому научить, и ты бы посмотрел на этот мир совсем по-другому. А пока дозволь мне отдохнуть вон в той лачужке.

И увидев протестующие жесты хозяина, показывающего на юрту, сказал:

– Нет, нет, мы, служители Аллаха, отказались от всех благ жизни, для хорошего отдыха мне достаточны укрытие от солнца и дождя да какая-нибудь дерюга…

Когда, еще раз прочитав молитву и поблагодарив хозяев за пищу и приют, путник удалился, Толеке глубоко задумался. У дервиша ничего нет с собой, по-видимому, только все необходимое в дороге, но какая уверенность и сила в его глазах, в движениях, в тех многозначительных паузах в его речи! Откуда все это, ведь любой лихой человек на его пути может обидеть его, ограбить, убить, а он ведет себя так, как будто не я, а он хозяин этого летника?

Целый месяц жил дервиш в становье Толеке. Окружающие и особенно дети каждый день с удивлением застывали, наблюдая за странным поведением дервиша: сидя у своей лачуги – временной хозяйственной постройки, он медленно-медленно начинал раскачиваться из стороны в сторону, все убыстряя и убыстряя темп. При этом его глаза были закрыты, пальцы перебирали четки, и он шептал понятные только ему, многократно повторяющиеся напевные слова. Неугомонные дети смеялись, передразнивая дервиша, повторяли его движения. Взрослые на них шикали, но на всю эту суету вокруг, на смех и беготню детей дервиш не обращал никакого внимания, как будто в этом летнике он совсем один.

С каждым днем его казахская речь становилась лучше и понятнее. Он внимательно слушал разговоры окружающих и впитывал чужой язык. Позже он объяснил, что корни языков всех тюрков одинаковы, только внимательно слушай и запоминай. Владел он арабским и фарси и легко переходил от одного к другому. Но самыми главными были вечерние беседы за кумысом, за чаем с баурсаками. К вечерним беседам присоединялись и старцы, уважаемые главы семейств. Дервиш никогда не предавался чревоугодию, не ел лишнего и даже говорил, что человеку полезен голод, и часто отказывался от еды, говоря, что еда ему нужна только для того, чтобы хватало сил для служения Аллаху. От предлагаемой удобной одежды наотрез отказался, хотя было видно, что его шерстяное рубище вызывает зуд на теле, натирает кожу.

Сначала Толеке слушал дервиша вполуха, только из любопытства и чтобы скоротать долгие летние вечера. Но дервиш так живо и интересно рассказывал о жизни пророка Мухаммеда, о посланиях Аллаха, записанных и донесенных, растолкованных для людей самим пророком, что Толеке увлекся. И когда у Толеке стала складываться какая-то картина, прояснился смысл учения, он стал внимательнее слушать и задавать вопросы. Дервиш, как настоящий учитель, пояснения сур Корана сводил к обычным жизненным ситуациям, приводил много примеров – почему при том или ином случае человек поступает неправильно и как должно было бы быть, если бы он следовал наставлениям пророка, что было всем понятно. Затем он перевел с арабского и растолковал основные

Постепенно дервиш обучил Толеке арабскому письму и чтению. Тужась, потея, но с усердием, похвальным для мальчиков-шакирдов медресе, Толеке переписал основные суры Корана и выучил их наизусть. Привык читать ежедневный пятикратный намаз. Теперь его день стал размеренным и организованным. До этого утром он мог себе позволить поспать, сколько вздумается, если нет неотложных дел, а теперь утреннюю молитву – Фаджр – нужно было совершить еще до восхода солнца, и далее все запланированные хозяйственные дела, заботы нужно было успеть завершить к полуденной молитве – Зухр, когда солнце пройдет свой зенит. Аср – послеполуденная молитва – время, когда тень от предмета становилось величиной как сам предмет. Затем вечерняя молитва – Магриб, после захода солнца, и ночная – Иша.

Особенно пришлись по душе Толеке ритуалы очищения перед молитвами. Вначале ему было лень каждый раз это делать, но постепенно он втянулся. Свежесть после омовения стала его радовать, и после он просто без этого уже не мог. Нужно было перед каждой молитвой по три раза мыть руки до запястий, прополоскать рот, промыть нос, вымыть лицо, потом еще раз руки – до локтя. Протереть мокрыми руками волосы на голове. После промыть руки и протереть внутреннюю и внешнюю части ушей, шею, вымыть ступни до щиколоток.

Самая главная беседа с дервишем состоялась уже к концу его пребывания в гостеприимном летнике. После вечерней совместной молитвы, после захода солнца, когда, завершив все хозяйственные работы – дойку коров и кобыл, готовку пищи к ужину, становище успокоилось, дервиш и Толеке, глядя на багряный закат, причудливо подсвеченные ушедшим за горизонт солнцем, хаотичные, раскиданные по небу кудрявые облака, не сговариваясь, начали говорить о смысле жизни. Теперь Толеке, уже немного посвященный в тайны Корана, стал понимать дервиша и вести с ним беседу. Правда, больше говорил дервиш, Толеке же внимательно слушал и задавал вопросы.

– Сам Аллах послал тебя к нам, о достопочтенный наш учитель. На многое открылись мои глаза, я начал другую жизнь. Но до сих пор не пойму – для чего ты лишил себя земных простых радостей и утех? Ты мало ешь, мало спишь, только молишься. Тело твое страдает от твоего рубища. Для чего все это?

– Прежде всего, я служу Аллаху. Вся моя жизнь – это поклонение Ему и любовь к Нему, а значит, и всему живому на свете. А эта любовь невозможна, если потакать слабостям своего тела. Моя жизнь – это борьба с моим же нафс.

– А что это такое – нафс?

– Нафс – животная душа человека, толкающая на совершение плотских деяний, грешных поступков, слепое следование прихотям тела. Нафс – это как бы обиталище шайтана внутри человека. Жадность, надменность, любовь к плотским утехам – все это нафс. Это желание поклоняться самому себе.

– Да, учитель, я это хорошо понимаю. До встречи с тобой я думал, что так и надо жить. Для чего мне эти стада – лошади, коровы, овцы? Не для того ли, чтобы сытно жить и получать от этого все удовольствия? Но теперь я понимаю, что если я живу хорошо, а рядом есть страждущие, то, как настоящий мусульманин, я должен и о них заботиться. Но нафс – это что-то большее. Он сидит в каждом человеке, каждый хочет жить лучше, чем другие. Это закон природы. И как же с этим бороться?

– Правильно ты рассуждаешь. Как раз таки нафсу противостоит другая часть души – рух. Рух – это то, что создано по прямому повелению Аллаха, Велик Он и Славен. Рух противостоит нафсу. У человека нет возможности определить, что такое рух. Однако мы знаем, что случаются самопожертвования. Мы знаем, что люди могут спасать жизни других людей ценой своей собственной. Все эти сокрытые в душе сокровища и есть рух. Так или иначе, способность отдавать «последнюю рубашку», жизнь за любимых и жертвовать собой за людей – проявление рух.

А мы, служители Аллаха, начинаем с себя, подавляем все плотское, стремясь укрепить рух, светлую сторону души путем подавления нафса. Именно для этой внутренней борьбы мы, дервиши, уходим в странствия и отшельничество, стараясь найти внутреннюю тишину и отрешенность от мирской суеты и материального мира.

Пока дервиш, как всегда, увлеченно, убедительно, красиво, подтверждая свои доводы сурами из Корана, говорил, на небе, как знамение от самого Творца, творились чудеса, настраивая беседующих на философский лад. Огромное степное куполообразное небо на западе из ярко-оранжевого, постепенно холодея, переходило из нежно-румяного в багровое. Затем полосами темнело и становилось фиолетовым, пока плотная синева, надвигающаяся с востока, совсем не оттеснила эти последние остатки лучей ушедшего за горизонт светила. На этом фоне облака также меняли свой цвет. И последние румяные постепенно поблекли и растворились в холодной синеве. Скоро заблещут сначала редкие звезды, и, когда тьма совсем прогонит остатки дня и все небо усеют мириады звезд, наступит время ночной молитвы.

– Ты многому меня научил, и теперь я приложу все усилия, чтобы люди моего аула, рода стали ближе к Создателю, отказались от идолопоклонства, доставшегося нам от наших предков, чтобы неукоснительно исповедовали веру, по возможности научились совершать намаз, соблюдали пост уразу и платили закят. Но все равно мою душу терзают сомнения…

– И это тоже хорошо и правильно. Ты не слепо и не фанатично принял веру, сомнения – друзья думающего. От слепо, бездумно верующего больше вреда, чем пользы. Сомневаешься, значит, думаешь.

– Да, но как укрепиться в вере так, чтобы окружающие и мне поверили? Я же не могу уйти от мирской жизни, как ты?

– Тебе и не нужно уходить от своей привычной жизни. Ты хороший хозяин, и теперь, подкрепленный верой, еще больше можешь сделать для своего народа. Сам пророк Мухаммед (да благословит его Аллах и приветствует) благословлял торговлю, купцов. Семья не должна бедствовать, но только богатства должны приносить благо и окружающим. И чем больше будет состоятельных семей, тем лучше должна быть жизнь и других. Но если хочешь окончательно укрепиться в вере, то есть один путь, он очень тяжелый, трудный и требует столько же самопожертвования и мужества, как и мой…

– Каков же он, этот путь?

Дервиш надолго замолчал, закрыл глаза и стал шептать молитвы, не обращая внимания на роящихся вокруг его головы, кусающих его морщинистое лицо комаров. Казалось, он вовсе забыл, где находится и что вокруг происходит, с кем и о чем разговаривает. Потом, как бы очнувшись, стал говорить:

– Ты правильно до этого обозначил четыре фарза по пути к

Толеке вздрогнул – хадж… Он внезапно вспомнил, как однажды с отцом, Атажаном, еще будучи молодым, попал на большую ярмарку. Чего он только тогда не насмотрелся, какие только диковинки не продавали на этом шумном сборище торговцев и покупателей! Но его тогда поразило поведение одного юродивого. Одетый в лохмотья, чумазый, растрепанный, он потешался над людьми, раздавал обидные клички, делал непристойные жесты. Но, как только перед ним появлялся Толеке, он тут же выпрямлялся, успокаивался, его лицо приобретало разумное выражение, и он на полном серьезе говорил:

– Ага, когда совершите хадж? Вам нужно совершить хадж!

И так несколько раз, пока Толеке с отцом кружили по ярмарке в поисках нужного товара. И еще… Одна древняя слепая старушка, когда он оказался с ней рядом, ни с того ни с сего прошамкала ему:

– Вижу, джигит, что все у тебя хорошо, но мучает одно – нет детей. Соверши хадж, и все само собой решится…

Тогда Толеке, далекий от веры, ничего не знающий, только посмеялся про себя – какой хадж, о чем они! А тут сам служитель ислама, человек много познавший. Хадж…

Увидев, как хозяин вздрогнул, как по его лицу сначала пробежал испуг, лоб сморщился от раздумий и сомнений, но в глазах появился неяркий блеск любопытства, дервиш помедлил и не спеша начал:

– Хадж – это паломничество в священную Мекку, которое каждый сознательный мусульманин должен совершить хотя бы один раз в жизни. Хадж, если он совершен с чистыми, благородными побуждениями, оценивается как высокая форма богослужения и религиозный подвиг. Он совершается строго в определенное время, и его смысл – посещение Мекки и ее окрестностей: горы Арафат и долины Мина. Но самым главным является ритуал – семикратный обход вокруг Каабы. В дни хаджа празднуется религиозный праздник мусульман – Курбан. Прибывая в Мекку, все паломники после ритуального омовения облачаются в белые одеяния – ихрам.

Там совершаются такие обязательные ритуалы хаджа, как молитвенное стояние на горе Арафат, бег между холмами ас-Сафа и аль-Марва, обход Каабы, целование «черного камня». Паломники посещают мечеть аль-Харам, пьют воду из священного колодца Замзам, бросают камни в столб, символизирующий Сатану. После совершения хаджа в Мекке паломники отправляются в Медину, чтобы посетить могилу Пророка и его сподвижников. Выходя из ритуального состояния ихрам, паломники обретают титул хаджи. По вере, человек, совершивший хадж, в течение сорока дней считается совершенно чистым и безгрешным, поэтому его молитвы будут приняты Господом. Возвращаясь домой, паломники надевают длинную белую одежду, что символизирует совершение хаджа…

– Учитель, но как дойти до Мекки, ведь путь неблизкий?

– Да, от ваших краев туда и обратно путь займет годка четыре, а может, и все пять. И мало кто сознательно отваживается на это далекое, полное риска путешествие в неведомые земли. Но крепких в вере, готовых к хаджу не могут остановить ни знойная жара и палящее солнце аравийских пустынь, ни хищные звери и разбойники, ни предстоящая долгая, а может быть, и вечная разлука с родными и близкими. А по дороге часты эпидемии чумы и холеры. Многие не выдерживают тяжелых погодных условий, болезней, столпотворения и давки во время совершения обрядов. И потому не каждый может рисковать жизнью, заведомо зная смертельную опасность путешествия. Среди отважившихся встречаются и те, которые перед тем, как отправиться в хадж, справляют заранее собственную панихиду (джаназа) и поминки – настолько очевидна опасность.

– Но ты сказал, что нужно быть готовым к хаджу. А как нужно готовиться?

– Для этого, кроме беззаветной веры в Аллаха, нужно соответствовать трем условиям. Первое – это «булуг», то есть зрелость, это и телесная зрелость, и духовная. Зрелость, когда у тебя не останется ни капли сомнения в необходимости совершения хаджа. Второе – «акл», или здравость рассудка, ведь паломничество – это не увеселительная прогулка. И третье – «хуррият» – личная свобода. Своим долгим отсутствием ты не должен никому причинить вреда, неудобства, и окружающие тебя должны добровольно дать согласие на твой поход, то есть должны дать тебе свободу.

Еще долго проговорили они о хадже. За это время небо стало полностью темным и бездонным, на нем загорелись все звезды. Благодаря чистому воздуху звезды просматривались так, что, казалось, на небесном куполе нет свободного места, а Млечный Путь был плотным и объемным. Дервиш и хозяин вместе прочитали ночную молитву. И после этой, ставшей вехой в жизни Толеке беседы за все время соблюдения намаза показалось, что эта молитва самая проникновенная, настоящая и, наверное, услышана самим Аллахом.

На следующий день дервиш, попрощавшись со всеми и ничего не взяв с собой из предлагаемой еды на дорогу – «Аллах сам даст пищу, если посчитает меня своим верным слугой», – пошел дальше на север, в земли башкир и татар. Больше Толеке его не видел…

Все время после ночной беседы с дервишем Толеке ходил сам не свой. Продолжая неистово молиться, он все ждал какого-то знамения. И чувствуя, исподволь привыкая к мысли, что должен совершить хадж, всю долгую зиму готовился. Все делал для того, чтобы аул смог прожить без него, не потерпев урона, не разорившись. Откладывал себе и семье деньги, покупал на ярмарках недорогие золотые и серебряные безделушки. Шил удобную и крепкую обувь, пояса, заплечные сумки для дальней дороги. И все время молился о здравии и благоденствии семьи, рода, аула, о целости своих стад. О том, чтобы Всевышний уберег их от всяких бедствий, мора и джута.

И в следующее вполне благополучное лето на джайляу пришло оно, это знамение… Когда уже солнце реже появлялось из-за туч, участились дожди, пожухли травы, когда скот уже до черноты объел прилегающие к становищу выпасы, а аул готовился к перекочевке на зимник, внезапно из-за горизонта появились серо-черные тучи. Они кружились и стремительно неслись к аулу. Послышался гул, свист, и под облаками на земле взвивались клубы пыли, кружились вырванные с корнем мелкие кустарники, остатки побуревшей травы. На землю рушился белесой стеной крупный град, прибивая уже еле живую растительность к почве.

Весь аул переполошился. Стада коров, отары овец в панике понеслись в разные стороны, не слушая растерявшихся от такой круговерти пастухов. Хозяева юрт в спешке стали закрывать дымоходы, образованные шаныраком, затягивать туже веревки, удерживающие войлок на каркасах юрт. Хозяйки, отчаянно голося, стали звать детишек в юрты, хотя и боялись – как бы эта внезапная буря не снесла жилища, не повредила.

И тогда Толеке сел на свой молельный коврик, закрыл глаза и стал читать молитвы,

Четыре года провел Толеке в дороге. Шел он путями, описанными дервишем. Прошел земли казахов – мимо Арала, через Туркестан в Ташкент, Самарканд и Бухару. Оттуда через север Афганистана, мимо южных берегов Каспия в Персию. Прошел города Тегеран, Багдад и через Аравийские пустыни на верблюдах прибыл в Мекку. Совершил все положенные обряды. Выжил, хотя по дороге видел множество безымянных могил паломников, не выдержавших, заболевших или просто убитых разбойниками. Многих спутников хоронил сам, завернув в саван, который при жизни им служил чалмой.

Обратный путь Толеке, облаченному в длинную белую одежду, как совершившему хадж, показался, несмотря на усталость, пережитые тяготы, легким и не таким долгим, так как он уже знал дорогу, знал, что его ожидает. Домой вез с собой сосуды со святой водой из колодца Замзам, сушеные финики, книги Корана, куски от покрывала из храма Каабы и пальмовый посох – воспоминание о далекой Аравии. До конца своей жизни он находился под глубоким впечатлением от путешествия в сердце исламского мира, на родину самого Про-рока.

Его молитвы и полное опасностей паломничество совершили чудо – родился сын Макыш. Умудренный путешествием в дальние края, увидев и приняв культуру и обычаи многих народов, их способы хозяйствования, Толеке выработал свое видение достижения благополучия. И своего сына растил и воспитывал как мудрый, знающий хозяин. Макыш под таким воздействием вырос умным и рачительным. Всеобщее почитание окружающих отца как хаджи и богослова передались и ему. И потому, когда у Макыша родились девять сыновей, они в таких же трудах, в почитании Всевышнего и Корана добились богатства и благосостояния.

Как-то уже постаревшему Толеке приснился сон. Вернее сказать, он увидел повторение сна из молодости. Увидел то же озеро, через которое он с легкостью переплыл, увидел друзей, оставшихся на том берегу, увидел многочисленные стада и впереди голубые горы. Он, привычный к пешим дальним переходам, уверенно и легко направился к ним. В горы восходил играючи, почти перелетая от одной вершины к другой. Не чувствуя усталости, карабкался по каменистым крутым склонам. Оглядываясь вниз, видел землю далеко в голубой дымке и никакого страха не испытывал.

Взобравшись на вершину по другую сторону, вдали увидел теплые, уютные степи. От них веяло спокойствием, умиротворением и благодатью. Они звали, манили… Он чувствовал, что там обитают хорошие, добрые и справедливые люди…

Проснувшись, он понял, что ради благополучия рода должен еще раз совершить хадж, и второй раз отправился в паломничество. Прошел тем же путем, испытал те же трудности и лишения. Дошел, совершил все обряды, молился о благополучии семьи, рода. Но, постаревший, не выдержал всех тягот, там и умер. Перед смертью, уже теряя сознание, опять увидел те родные, теплые степи из сна и умер с улыбкой умиротворения на устах. Похоронен на территории Мекки, что считается самым большим благом. Похороненный там чуть ли не причисляется к святым и, говорят, становится мощным духовным защитником потомков.

Бикбай, сын Есмагамбета (третьего сына Макыша), родился еще до революции и потому еще мальчиком успел познать все преимущества жизни в богатой семье, где никто ни в чем не нуждался. Но отец, Есмагамбет, всегда, рассказывая сыновьям о предках, не уставал твердить, что их достаток им не с неба свалился. Что его дед Толеке заработал все это верным служением Аллаху и двукратным хаджем в Мекку. Что за это Всевышний его сына Макыша наградил девятью сыновьями, и мы – его сыновья – в трудах и в таком же почитании Пророка заработали своим трудом это благосостояние. И теперь ваша задача – наших сыновей – не растерять все это, сохранить и в неутомимом труде приумножать. Как верно говорится: «Сын, воспитанный отцом, сумеет изготовить стрелу». Поэтому нельзя бестолково нежиться, ублажать себя и бездельничать, а нужно все, что делают наши работники, уметь делать и самому. Только тогда они будут знать цену своему достатку и по достоинству ценить труд работников. Он не уставал им повторять казахскую поговорку: «Посеянное отцами детям пожинать». Вы будете пользоваться тем, что создали для вас отцы, но для своих детей вы должны сами создавать богатства.

Еще мальчиком Бикбай, с напутствия отца, с ремесленниками при селении учился азам мастерства. Помогал кузнецу, смотрел, как он кует лошадей; с сапожником чинил обувь; с кожемякой выделывал кожу; с шорником из этой кожи учился делать сбрую. Всегда был при деле и все делал с удовольствием.

Но особенно ему нравились объезды с чабанами многочисленных стад и ночевки на дальних выпасах. Ему нравилось наблюдать за изменениями степи в зависимости от времени года, суток и погоды. Особенно нравилась степь весною, когда начиналось ее пробуждение – согретая ярким весенним солнцем, она источала щекочущие нос запахи проклюнувшихся и устремившихся к небу всеми стебельками ярко-зеленой травы и первоцветов. Эти запахи опьяняли не только табунщиков, но и лошадей. После долгих, полуголодных, холодных, снежных зим, когда приходилось добывать скудную пищу – засохшие травинки, разрывая копытами снег, теперь они шли по степи, поедая сочную первую зелень. Это время было торжеством весеннего пробуждения.

На южных границах земель отца, Есмагамбета, где после березовых перелесков с богатой травой, с пригорками и озерами начинались сплошные степи, в это время расцветали тюльпаны. И Бикбай всеми правдами и неправдами стремился попасть туда – после круглогодичного однообразия родных земель это море благоухающих тюльпанов до самого горизонта, буйство оттенков от желтого до бордового поражали воображение.

Оставив табунщиков, он скакал по этой теплой, родной степи, с высоты любуясь разноцветным ковром. Останавливался, стреноживал лошадь, привязав концы уздечки к передним ногам коня, и пускал его пастись. А сам бродил, как пьяный, потом падал спиной на уже согретую солнцем землю, его глаза устремлялись к синему небу с редкими кучерявыми облаками, а вокруг головы, рук и всего тела нежно колыхались от ветра, щекоча его лицо, желтые, оранжевые, красные и бордовые тюльпаны. От удовольствия он закрывал глаза и по-мальчишески начинал мечтать о будущем: вот он вырастет хозяйственным и сильным джигитом, встретит свою красавицу, отец отделит им хозяйство, и у него, как и у его деда Макыша, родится девять сыновей. И они будут так же счастливо жить в своих родных степях…

А вечером, как только

Когда уже на небе просыпались и начинали ярко сиять звезды, в свои права вступала домбра. Какие только истории не рассказывали эти домбристы – всю историю казахов! Но особенно поразил Бикбая кюй «Аңшының зары» – «Плач охотника». Удивил тем, что старый, уважаемый табунщик перед тем, как сыграть этот кюй, очень долго настраивал свой двухструнный инструмент. Никак не мог попасть в нужную тональность. И как бы извиняясь, стал объяснять, что этот кюй очень древний и поэтому требует особой настройки. Наконец попав в строй, он заиграл совершенно необычную, не похожую на другие мелодию. Содержание легенды было похоже на историю «Аксак кулана».

Завершив игру, домбрист изложил саму легенду:

– В старые, древние времена два брата пошли на охоту, но начался сильный дождь, ливень, и братья потеряли друг друга. На одного из них напал тигр, он вступил с ним в схватку и победил. Снял со зверя шкуру и, чтобы укрыться от ливня, накинул на себя. Второй брат, издалека приняв его за тигра, выстрелил из лука и пронзил брата в самое сердце. Затем, обнаружив под шкурой тело любимого брата, впал в отчаяние, кричал и стенал от горя. Но надо было об этом как-то сообщить жене брата, и убитый горем охотник сочинил этот кюй, так как на словах не смог бы ей пересказать всю случившуюся трагедию.

– Да-а-а-а, печальная история, – продолжил пожилой и уважаемый всеми казах, – красивая легенда об охотниках. А я вам расскажу другую историю. Историю про то, что нельзя бить зверя ради потехи и славы меткого и удачливого охотника. Так вот, слушайте:

В старину жили два великана. Были они славными охотниками-мергенами, так называют самых метких. Стреляли без промаха в птицу, которая едва видной точкой парила высоко в небесах. Могли сразить стрелой быстроногую лань на расстоянии дневного пути от нее. Даже под водой нельзя было укрыться от зорких глаз и метких рук охотников: стрелы настигали крупных рыб, когда те отдыхали глубоко на дне.

Радовались аульчане. Охотники щедро делились с сородичами своей добычей. Не было у девушек недостатка в собольих и куньих шкурах для шапок, мужчины щеголяли в волчьих шубах и малахаях из шкур красных алтайских лисиц.

Однажды случился в тех местах сильный джут. Прошел дождь, потом ударил мороз – и степь покрылась толстой и прочной коркой льда. Лошади и овцы в кровь разбивали копыта, чтобы добраться до травы, потом, обессиленные, гибли от голода. Не осталось в округе былых многотысячных стад и косяков. Голод протянул костлявую руку и к жителям аула. Известное дело: нет скота – нет и еды у скотоводов.

– Да, сынки, – прервал свой рассказ старик, – вы еще не застали в своей жизни такого джута, не дай Аллах вам такого, это гибель всей животины. И ты ничем им не можешь помочь. Еле мы тогда выживали, но не все…

И продолжил свой сказ:

– Плачущие дети и скорбные матери, грустные юноши и молчаливые мужчины с надеждой взирали теперь на мергенов. Только охотой можно было спасти людей от гибели.

Не стали мергены заставлять себя упрашивать. Набили колчаны стрелами и молча отправились на охоту.

Вот где пригодилось их искусство! Меткие стрелы охотников настигали быстроногих куланов и маралов, проворных архаров и юркую кабаргу. Тяжело нагруженные добычей кони охотников с трудом довезли свою ношу до аула.

То-то было радости! Задымились очаги, поднялся пар над казанами. Вкусный запах вареного мяса приятно щекотал ноздри. Порозовели лица детей, тронула улыбка лица матерей, разгладились морщины на суровых лицах мужчин. Снова послышался веселый смех молодежи, зазвучали песни девушек. Все воздавали хвалу славным мергенам.

Вернулось в аул былое довольство и счастье. Не страшны теперь ни холод, ни голод. Каждый день мергены отправлялись на охоту и возвращались с обильной добычей. И с каждым днем добычи становилось все больше и больше. Хозяйки заготовили мясо впрок до самой весны и не могли нахвалиться на искусных охотников.

Но вот не осталось уже и места, куда складывать мясо. Собрались как-то вечером старейшины на вершине холма для беседы и сказали мергенам:

– Спасибо вам, сынки! Избавили вы сородичей от голодной смерти в эту лютую зиму. Вдоволь мяса в каждой юрте. Женщины заготовили продуктов впрок до самой весны. Теперь можете сложить ваши луки и стрелы в колчаны. Нет нужды убивать зверя больше, чем это необходимо.

Ничего не ответили мергены. Они привыкли слышать похвалы, и сердца их жаждали новых. Забыли они древний закон кочевников: даже самый заслуженный человек не смеет ослушаться старейшин-аксакалов. В гордыне своей они привыкли чувствовать себя главными людьми в ауле.

Проснулись аульчане утром, а мергены уже уехали на охоту. К вечеру вернулись они с еще большей добычей. Джигиты и женщины насилу перетаскали туши убитых зверей и сложили их в огромную кучу.

Покачали головой аксакалы и разошлись по домам. Решили, что мергены сделали запас на всякий случай.

Но на следующий день охотники снова вернулись с огромной добычей, и снова перед аулом выросла гора из звериных туш. И так каждый день. Но не удалось теперь охотникам услышать похвалу. Молчали женщины. Молчали мужчины. Молчали старики. Лишь самый старый выступил вперед и сказал:

– Недоброе дело вы делаете, сыны мои! Звери – такие же живые существа, как и мы. И стрелять их следует ровно столько, сколько необходимо человеку для его нужд. Иначе охота становится грехом. Ступайте по домам, и пусть в этом году ваши стрелы больше не окрашиваются кровью невинных животных!

Черная обида запала в сердца мергенов. Не поняли они, что добро не делают жестокостью. Сочли аульчан неблагодарными.

Но не только обида тронула их холодные сердца. Слишком много похвал своей меткости довелось им услышать, и стрельба по животным уже успела стать их страстью. А жестокое сердце – плохая узда для страсти.

Наутро не стало в ауле мергенов. Сели они на коней и уехали куда глаза глядят. Страсть убивать гнала их все дальше и дальше от родных мест, вслед за животными и птицами, которых могли настичь их меткие стрелы. Все

Не стало зверью житья от жестоких мергенов. Опустели норы и берлоги, гнезда и пещеры. Не слышно стало пения птиц и плеска рыб в озерах. Мертвая тишина воцарилась на Земле.

Взмолились тогда звери и птицы, оставшиеся в живых и попрятавшиеся в глубоких норах, Всевышнему:

– Спаси нас! Избавь от жестоких охотников, иначе никого из нас не останется на Земле.

Внял Всевышний их мольбе. Превратил он жестокосердных мергенов в сурков.

– Не хотели жить на Земле по-человечески – живите в темных норах и питайтесь кореньями!

– Вот такая история, сынки. Чему она учит – не убивайте живность напрасно. Есть еда на сегодня, и достаточно. Вы иногда только из охотничьего азарта бьете сурков. Да, их жир полезен от простуд. В голодные годы и мясо их пригодно. Но вы же слышали – этих охотников Всевышний превратил в сурков. И также в каждой животине есть свой дух, душа. Думайте об этом, прежде чем стрелять и убивать…

Разные бывали встречи у Бикбая в этих поездках, но одна запомнилась надолго. У уютного вечернего костра сидел незнакомый парень, который не вступал в общие беседы, а, развернувшись всем телом к свету костра, читал книгу. Откуда у работника отца такой грамотный бедняк? Бикбай толкнул в бок самого старшего табунщика и спросил:

– Откуда у вас такой грамотей завелся?

– А-а-а-а, этот. Да это Сабит, сын Мукана, недавно к нам подрядился. Из младшего жуза он, рода Сибан, племени Керей. Толк в работе знает, трудяга. Сиротой вырос, совсем маленьким был, когда его родители покинули этот мир. Наработался за всю жизнь, надо же как-то жить, ни пристанища, ни родных у него не осталось. А грамоте муллой обучен. Чудной он, как только отработает свое, нет чтобы, как все, на бок завалиться да храпеть, так нет: он сразу за книгу. С нами редко разговаривает, все читает и что-то карябает карандашиком на листочках, даже от еды отмахивается – лишь бы почитать. Что в этих книгах интересного, разве ж они человека прокормят? Чудной он, одно слово чудной! Но его только домбра может оторвать от книг этих. Как только наши заиграют – отложит свою книгу, закроет глаза и слушает, и слезы на глазах. Одно слово – чудной, не наш какой-то!

Эта характеристика пришлого работника еще больше возбудила к нему интерес мальчика Бикбая. Выбрав удобный момент, он подсел к Сабиту и равнодушным голосом спросил:

– Что это ты читаешь? Смотрю – все свежую баранину лопают и радуются, а ты за книгой?

На что Сабит, неторопливо повернув голову, нехотя ответил:

– А-а-а, это ты – сын бая Есмагамбета. Какое дело байскому сынку до нас – его бедных работников?

– Ну почему же, я только начинаю осваивать грамоту, но мне это скучно, я лучше на коня да в степи. Поэтому мне интересно – чем тебя так книга привлекает, ты от нее и не отрываешься.

Но тогда Сабит не счел нужным вступать в разговоры с мальчишкой. Во всем его поведении, жестах, в выражении глаз читалось неприятие. Натерпелся он за сиротскую жизнь унижений от богатеньких да чванливых сородичей.

Сблизиться с этим «чудным» помог Бикбаю случай. Как-то к вечеру Сабит не вернулся в становище чабанов и табунщиков. Стадо, которое он пас, прибившись к остальным, вернулось, а его нет. Махнули на него рукой, мол, наверное, где-то сидит в тенечке да, забыв про все на свете, книжку свою читает. Что с чудного возьмешь, вернется. Но вот уже все, поужинав, опять приладились у костра слушать разные истории да хохмы, а его все нет. Тогда Бикбай, не седлая своего коня, уже пущенного на ночной выпас, надел на него уздечку и охлюпком поехал в сторону, указанную старшим табунщиком.

Уже темнело. На западе, лишь едва освещая степь, тлела прощальная узкая полоска зарева уходящего дня. Похолодало. Бикбай, отъехав на приличное расстояние от становища, когда костер был едва различим в синем полумраке, стал кричать: «Саби-и-и-ит, Сабит-ага-а-а-а, ты где-е-е-е?» Время от времени, останавливая лошадь, слушал. Когда костерок почти исчез из вида и стало совсем страшно, он услышал стоны и слабый всхрип – то ли вскрик, то ли плач.

Подъехав на эти звуки, Бикбай в темноте едва различил полулежащего «чудного». Оказалось, перепрыгивая через небольшую, прорытую весенними талыми водами канавку, тот подвернул ногу и совсем не мог идти. Кое-как Сабит с помощью не слишком сильного мальчика влез на лошадь, и Бикбай повел ее под уздцы к едва различимому в темноте огоньку становища.

После этого Бикбай много времени стал проводить с «грамотеем» Сабитом, освобожденным от работы до выздоровления. Благодарный Сабит проникся уважением к смелому мальчику, хоть и байскому сынку, и они стали много беседовать. Чудной грамотей стал ему рассказывать обо всем, что вычитал в книгах.

– Бикбай, а какого ты года рождения?

– Говорят, что я родился в год Мыши.

– В год Мыши? Так я тоже родился в этот год. Значит, я старше тебя на двенадцать лет! Это хорошо, год Мыши – это начало нашего календаря. А знаешь, откуда этот календарь?

– Нет, мне еще никто не рассказывал.

– Тогда слушай. В нашем казахском летоисчислении годы объединяются в мушель. Мушель состоит из двенадцати лет. Каждый год носит название какого-нибудь животного. Например, первый год в мушеле – в честь мыши, второй – коровы, после него – барса, зайца, дракона, змеи, коня, овцы, мешина (обезьяны), курицы, собаки и свиньи. Если назвать человеку, который знает эти годы, год, в котором родился человек, то он определит его возраст. По древнему преданию, эти животные поспорили из-за того, чей год будет старшим.

Конь сказал: «Если человек сядет на меня, я далекое близким делаю, силой моей он пользуется, молоко мое пьет, даже из шерсти моей вьет арканы и веревки, для человека нет скота полезнее меня. Жылагасы[14] буду я».

Верблюд сказал: «Если ты работаешь на человека, то ешь ячмень, овес, сено. Ради брюха своего ты батрачишь. Вот я поднимаю тяжести, которые ты не можешь поднять, и отправляюсь в дальнюю дорогу на несколько месяцев. Я не говорю, что проголодался, и не прошу ячменя, овса. Что встретится, тем и питаюсь: ковыль – так ковылем, полынь

Корова сказала: «Если человек сеет зерно, то сеет с моей помощью, молоко мое он пьет, курт и масло делает из него».

Овца сказала: «Чем бы покрывал казах свою юрту, если бы не было меня? Берет мою шерсть и делает войлок, из валяной шерсти шьет одежду, делает арканы и веревки, из моего молока курт и масло получает».

Собака говорит: «Если бы не я, многих из вас украли бы или волки бы съели. Я сторожу вас всех, если появится враг, я лаю, гавкаю, подаю весть моему хозяину».

Курица сказала: «Если бы не я, то человек не мог бы подняться рано и просыпал бы время работы. Я утром встаю и кричу, подаю весть: утро, мол, наступило. Если он засидится, то я кричу в полночь: на работу, мол, опоздаешь, пора спать; если уже поздно, опять кричу: пора, мол».

Мышь ничего не могла придумать и решила схитрить: «Из этого спора ничего не получится. Давайте будем стоять и смотреть: кто раньше увидит солнце, тот пусть и станет первым».

Пока все раздумывали, верблюд понадеялся на свой рост – кто, мол, раньше меня увидит? – и поддержал мышь. Все стали смотреть. Через некоторое время мышь взобралась на спину верблюда и уселась у него на горбу. Мышь раньше всех и увидела солнце и стала первой среди годов.

Отсюда, оказывается, и пошла поговорка: «Понадеялся верблюд на свой рост и остался ни с чем».

– Интересно, не знал я про это еще. А что ты все время записываешь на своих бумажках?

– Да всякое, – засмущался Сабит, – мысли разные, раздумья. Хоть и знаю, что это никому не нужно. Кто будет читать да печатать письмена бедного батрака, но вот пишу, больше для себя. Не могу не писать. Поэтому-то и назвал я это пока так – «Көңілім» – «Думы». А еще мне интересны родословные разных людей. Вот ты из среднего жуза, рода Кыпшак, племени Керлеут, так?

– Да, все правильно, я это уже знаю с тех пор, как помню себя, и дедов семерых знаю. Вот: Есмагамбет, Макиш, Толеке, Атажан, Байбол, Жаманке, Калдар, Остемир.

– Да, молодец! А я вот тут из книг умных да расспросов наших аксакалов выяснил, что знаменитый герой батыр казахов Кобланды, или, как его по-другому называют, Каракипчак Кобланды, получается вашим прямым родственником, он тоже, как вы, из племени Керлеут. Так что гордись!

– Слышал я о нем, всегда им все восторгаются, наши акыны о нем свои песни поют. Но не дослушивал я их, засыпал.

– Немудрено мальчику засыпать! Уж слишком занудны их песни. Но я могу тебе вкратце рассказать о его жизни и подвигах. О нем сложено много легенд и сказаний, передающихся из уст в уста, и потому многие могут подумать, что он вымышленный герой. Такие сказания обрастают сказочными подробностями. Но вот в эпосе, впервые записанном нашим же земляком Ибраем Алтынсариным по воспоминаниям Марабай-жирауа, приводятся названия мест, где он родился, где воевал, и там, где он похоронен, есть его памятный мазар[15].

Жил он лет триста-четыреста назад, во время правления Чингизида Абу-л-Хайра, и был одним из его военачальников. Родители его были уже престарелыми, что само по себе было чудом, и потому все прочили ему особую участь. Родился он там, где сливаются реки Арысь и Бадам, у подножия горы Караспан, в семье досточтимого знатного и богатого кипчакского бая Тохтарбая. Он был поздним и долгожданным ребенком в семье, единственным и любимым сыном. Отец ничего не жалел для того, чтобы сын вырос сильным и смелым джигитом. Кобланды рано научился ездить верхом и владеть оружием, секретам конного боя, охоте.

Живя вольной степной жизнью, он заметно окреп, налился силой, возмужал, был не по годам взрослым. Когда пришла пора жениться, участвовал в состязаниях женихов и в жесткой борьбе победил. Наградой ему стала красавица Кортке Сылу, ставшая для батыра по жизни умной и мудрой советчицей. Она вырастила для него богатырского коня Тайбурыла. Много позже Кобланды женился на своей боевой подруге, красавице Карлыге – дочери своего злейшего врага, убившей ради возлюбленного отца и брата. Кобланды был обязан девушке жизнью, она спасла батыра от неминуемой гибели. Молодой батыр был покорен Карлыгой – ее смелостью и силой.

Кобланды стал одним из тех, кто был не способен спокойно взирать на то, как стонет его страна, одним из тех, кто не успокаивается, пока не вернет свободу своему народу. Кобланды стал мстить врагу за поруганную честь родного народа. Потому что считал позор хуже смерти. Он говорил, что «лучше кинуться навстречу судьбе, если она даже расставила гибельный капкан, чем показать врагу пятки».

Он был великим воином, могучим батыром. Борьба с врагами его закалила и сделала непобедимым. Мощь его тела внушала врагам беспокойство. Появление Кобланды-батыра вселяло ужас в сердца. Это был человек неслыханного роста, с огромной головой, с похожими на кувалды кулаками. В многочисленных песнях рассказывалось, что кости у него были больше верблюжьих, а пальцы тверже рогов архара.

Он был умен, внешне красив. Карие глаза, крупный с горбинкой нос, черные длинные усы, волевой подбородок. Лицо его было решительным и мужественным, взгляд гордым, отважным и строгим. Его боевой клич был грозным, громоподобным, от которого земля дрожала, враги бежали.

Смысл жизни Кобланды был в битвах и победах над губителями кипчаков и киятов. Он не страшился численности врагов, смело бросался в битву с тысячами захватчиков, разрушал укрепления, отбивал скот кипчаков и киятов, захваченный калмыками и кызылбашами. Батыр становился во главе пленных кипчаков, чтобы освободить их. Хан Казан – правитель страны кызылбашей[16] – нападал на кипчаков, захватил города Сырлы и Кырлы. Кипчакские батыры во главе с Кобланды и с сорокатысячной армией отправились в поход, победили врага и освободили родную землю. Хан Казан был убит Кобланды-батыром в поединке. Хан Кобикты, совершавший разбойничьи набеги на казахские аулы, также был побежден им в единоборстве.

Позже Кобланды-батыр возглавил войско, освободившее кипчакский народ от джунгарского хана Алшагыра, который пленил кипчаков, разорив и разграбив их аулы и города. Хан Алшагыр был убит Кобланды-батыром в тяжелом поединке. Джунгарское войско было разбито, пленные кипчаки освобождены. Кобланды опять вернул своему народу свободу. Тяжелый ратный труд батыра венчался победой, которая принесла независимость, освобождение, мир простым людям. Батыр стал благодетелем своего кипчакского рода и надолго обеспечил своей стране мирную жизнь. И самое его главное

Вот такой батыр был в твоей родословной, Бикбай! Так что гордись и будь достойным его памяти!

Но жить в полном достатке, множа наследие отцов и мечтая о безбедном будущем, помешала Бикбаю и всему его роду революция.

Тогда в степи вовсю бушевали февральские бураны и мело так, что и внутри своего аула можно было заблудиться. Заботой всех работников бая Есмагамбета было одно – уберечь почти перезимовавший скот, не дать ему разбрестись в этой молочно-снежной, колючей круговерти и пропасть. Не погибнуть бы самим, не вмерзнуть в сугроб, потеряв тропинки и все ориентиры. В такое время пришла весть о том, что в Петербурге скинули царя.

Есмагамбет, отец Бикбая, читающий все попадающие к нему в руки газеты и в поездках общающийся с людьми разных сословий, понимал, что скоро в государстве должны произойти серьезные перемены. Запах этих перемен чувствовался во всем. Но будут ли они к добру, никто сказать не мог.

После революции Есмагамбет принял власть Алаш-Орды[17], ему нравилось обещание сделать Казахстан самостоятельной республикой в составе федеративной России. Колчаковцы не противились этой идее, и потому Есмагамбет сотрудничал и с ними.

Поначалу все было хорошо, без особых перемен. Однако, когда все селения готовились к зимовке и начался забой скота на зиму, пришла весть, что Временное правительство свергнуто и к власти пришли большевики во главе с Лениным и что они за власть рабочих и крестьян. И самое главное – они против богатых, они за равенство всех. Вот этого Есмагамбет принять не мог – как без богатых и предприимчивых хозяев можно обходиться и какое равенство может быть между ними и его безлошадными батраками? И потому с опаской относился ко всем новостям о победах большевиков в Гражданской войне.

Но когда большевики взяли Омск, а в Иркутске захватили штаб и самого Колчака, пошли победным маршем на восток, он понял, что эта власть обрела силу и поддержку народа и ее уже не победить. Есмагамбет решил пойти с красными на сотрудничество, подспудно соображая, что и из этих перемен можно извлечь свою выгоду. Он выехал навстречу наступающим частям Красной армии и сообщил им о месте нахождения отступивших остатков белогвардейцев. В качестве проводника он указал им место у реки Ишим, где те прятались, и красные, прижав их к берегу, уничтожили.

Затем Есмагамбет провел красных до самого Петропавловска и от командира красных получил справку с похвальным отзывом о его содействии Красной армии и преданности советской власти. С этой справкой в ревкоме Петропавловска он устроился инструктором, в этом качестве был отправлен в командировку для организации аульных и волостных ревкомов.

Вместе с советской властью в обескровленную Гражданской войной страну пришла пора военного коммунизма, а за ней и продразверстка. Есмагамбет не стал и этому противиться: отдал часть лошадей красной коннице, а все остальное было со временем реквизировано. Пережив голод 1921 года, когда из-за сильнейшей засухи погибло более миллиона казахов, выстояв в пору новой экономической политики, он снова встал на ноги. Но в 1928 году, когда был принят декрет «О конфискации и выселении крупнейших байских хозяйств и полуфеодалов», он практически остался ни с чем. Но еще хорошо, что хоть не выслали подальше от родины, – помогли старые связи. Пользуясь ими, он все продолжал продвигать своих во власть. Приложил все силы для образования старшего сына, поэтому Бикбай и учился в Алма-Ате.

В притулившейся к горам Алатау, растущей, полной учащейся молодежи столице Казахстана Бикбай сначала растерялся. Привыкшему к степному раздолью, открытому со всех сторон пространству, в теснинах города ему было неуютно и страшновато. Если в степи, инстинктивно, как и все его предки, он мог заранее увидеть, откуда приближается враг или стихия, то здесь ему за каждым углом чудились неприятели. Но потом он привык к городской тесноте и сутолоке.

Постепенно его глаза «открылись», и его восторгу не было предела: сколько здесь красивых и привлекательных девушек, женщин. Но и его крепко сложенная, закаленная в степных переходах, скачках и работе фигура, манящие, умные и красивые глаза на светлом лице не оставляли женщин равнодушными. Так, первая встреча с такой женщиной в студенческом общежитии его ошеломила… Он, живший и воспитанный в условиях полной семьи с традиционными устоями, где твоей женщиной могла быть только твоя жена и только после свадьбы, был поражен, как быстро и бесстыдно обнажилась перед ним при первом же уединении девушка, которая ему нравилась. Женская нагота в его мальчишеских грезах, фантазиях и наивных представлениях казалась чем-то запретным и желанным, таинственным и сокровенным, а теперь она вдруг так быстро и с легкостью предстала перед ним во всей своей красе и в то же время в будничной, неуместной и не схожей с его представлениями о сокровенном порочности. Потом девушка умело стянула и с него одежду и горячо зашептала ему, ошарашенному такой откровенной и близкой, доступной обнаженностью пылкой женщины: «Не бойся, я не девушка…» И как тактично его направляла, добиваясь от неумелого парнишки наслаждения для себя. Но Бикбай был благодарен этой первой в жизни женщине за ее такт – ведь любая ее насмешка над его неопытностью могла испортить все его будущие отношения. Позже он научился по глазам и манерам распознавать таких женщин, быстро с ними сходиться и пользоваться их жаждой мужских ласк.

Доступность женщин тогда объяснялась тем, что сказывались отголоски послереволюционной вседозволенности – свобода любви, нет домострою, свободу женщинам Востока. И особенно «свободными» становились, как ни странно, девушки из захолустных аулов. Прожив с детства в условиях полного подавления женского начала – все можно только в замужестве, – они, вырвавшись в городскую жизнь, под влиянием вседозволенности перегоняли своих городских сверстниц.

Бикбай нравился женщинам, но никому не отдавал предпочтения, пока не увидел на вечере встречи молодежи Кустаная Забиру. Внешне она чуть проигрывала самым жгучим красавицам-казашкам с бойкими характерами. Но они были ему интересны только для разнообразия, с первых же встреч они его разочаровывали внутренней пустотой, готовностью угодить его прихотям.

И в этот вечер встречи молодежи Кустанайщины вокруг него вились подобные надоевшие девушки – слава о нем как о неутомимом любовнике быстро распространилась в студенческой среде. Но он сразу же выделил в этой веселящейся толпе одиноко и грустно стоящую Забиру. Не такая броская, скромная, но в ней чувствовалась какая-то твердость, духовность, непоколебимость. Было видно, что она не будет размениваться на мелочи, не уступит наглым

Увидев, как ее обнимает и задорно с ней разговаривает землячка Тогжан, он понял, что они знакомы, и взял ее в оборот. От Тогжан он узнал, кто такая Забира, кто ее отец, и все понял: родовитость не спрячешь за маской равнодушия и приятия всего. Она сказывается и во взгляде, в словах и движениях. Потому он и упросил Тогжан познакомить их…

Бикбай не ошибся. С первых встреч и прогулок ему и в голову не приходило по привычке нагло, по-мужски захапать Забиру в объятия, как других девушек, и сломать слабое, картинное сопротивление. Он ее ладонь-то в свою взял только через десяток дней. Видя ее недоступность, он злился, клял себя – зачем ему все это, когда вокруг столько подруг, которым только подмигни. Но его все время тянуло к ней. Она не слушала его с открытым ртом, восторгаясь его россказнями, как другие. Ему было интересно с ней беседовать, спорить, рассказывать. Он стал стремиться быть достойным ее уровня знаний и интересов. Но все равно однажды ему надоела ее неприступность, и он решил ее сломить привычной мужской наглостью… за что получил звучную оплеуху, ее обиду, молчание, и больше недели она не выходила к нему на привычные прогулки.

В нем взыграла кровь предков, как это – он, потомок Кобланды-батыра, внук и сын богатейшего рода всей Кустанайщины, должен молча и уничижительно ждать милости от девушки, пусть даже потомка Чингизидов. Нет, он не допустит этого! И еще он помнил их разговор о поэме «Кыз-Жибек и Толеген». Бикбай тоже хорошо знал эту поэму, и они стали в шутку называть друг друга именами ее героев. Ведь батыр Толеген ради любимой ослушался отца и решил во что бы ни стало соединить свою жизнь с Кыз-Жибек. Бикбай не шел против воли своего отца, но и понимал, что по обычаям их брак пока невозможен. Молодой и строптивый Бикбай решился на отчаянный шаг, нарушающий все обычаи предков, – он прямиком заявился в дом Забиры, предстал перед ее отцом и попросил ее руки. Он решился на это, так как его родители были далеко от столицы. Да и не следовало тогда бывшему баю Есмагамбету приходить к государственному деятелю свататься.

Внимательно и с нескрываемым волнением выслушав молодого Бикбая, Нуртаза встал, отвернулся и подошел к окну. Долго молчал, доводя Бикбая до обморока. «Вот сейчас, – думал Бикбай, – повернется, зло сверкнет непримиримыми ханскими глазами и заставит свою стражу (ему так и казалось, что за дверью стоит ханская стража) выкинуть меня за дверь».

Долго стоял Нуртаза молча у окна, долго думал. Он хорошо знал род Бикбая, был знаком и с его отцом Есмагамбетом. Сильным и богатым был их род в свое время, но сейчас, после всей борьбы с «феодалами», изрядно потрепанный, не имел перед властью долгов, рассчитавшись всем своим состоянием. И по всему видно, что и их потомок, этот молодой Бикбай, не лыком шит, если так нагло пришел в его дом просить руки его любимой дочери. Нуртазе понравилась такая смелость байского сынка.

Потом он повернулся к Бикбаю, усадил его за стол и долго с ним беседовал: расспросил о состоянии и здоровье его родителей, родни, о том, чему и где он учится, чем думает заниматься в будущем. Потом долго молчал, опять доводя Бикбая до потери сознания. Глубоко выдохнув, как будто решившись на отчаянный и решительный шаг, стал говорить:

– Бикбай, вижу, что ты имеешь серьезные намерения соединить свою жизнь с моей дочерью. Что ж, я знаю твоих родителей, знаю, что они серьезные и ответственные люди, вижу, что и ты принял от них такую же основательность. Но… – тут Нуртаза опять надолго замолчал, глядя куда-то вдаль, – но… по нашим обычаям, сам знаешь, как это должно было произойти, но мы живем в такое время, когда все быстро меняется. Не буду тебе все раскрывать, ибо я сам не знаю, буду ли завтра здесь сидеть как хозяин дома или нет, поэтому я даю добро на ваш брак и очень прошу – сразу же уезжайте на лето к твоим родителям…

Он кивком показал Бикбаю на выход из кабинета и в большой общей комнате, где в ожидании мужчин сидели дочка с матерью, помолчав и собравшись с духом, заговорил:

– Мать, вот и подросла наша дочка. А сама знаешь – счастье родительское в том, чтобы дочки, не мыкаясь, вовремя нашли свое место в жизни. Как казахи говорят: «Две половинки – одно целое». Вот и пришел в наш дом, как я вижу и думаю, половинка нашей Забиры.

Забира слушала отца сама не своя, бледнея и краснея. Ведь о женитьбе у них разговоров и не было. Но смелость и решительность Бикбая, не побоявшегося ее грозного отца, произвели на нее впечатление – она согласилась и не противилась неожиданным словам отца.

– Я хорошо знаю его родителей, да по всему видно, что и он сам не лыком шит. Поэтому, мать, собирай приданое дочери, и на днях же отправим их в отчий дом Бикбая. Ну и не забывай про учебу, доченька. Я даю свое благословение только при условии, что ты завершишь обучение.

– Я вам обещаю, Нуртаза-ага, что она обязательно к первому сентября поедет в Москву и к Новому году получит свой диплом.

На том и порешили. Родители упаковали как приданое всю ее одежду, дорогую посуду, драгоценности, ковры, и молодая пара отправилась в Кустанай.

Лейтенант государственной безопасности Алексей Воропаев, в ладно подогнанной по фигуре суконной гимнастерке темно-защитного цвета, перепоясанный скрипучей кожаной портупеей, в суконных же темно-синих шароварах с малиновыми кантами, в начищенных до блеска кожаных сапогах, в фуражке с васильковой тульей и краповым околышем и фибровым черным лакированным козырьком, выглядел как образец того, каким должен быть офицер младшего командного состава НКВД. Любил он свою форму, гордился ею и тщательно следил, чтобы ни одной соринки, ни одной лишней складки на ней не было. Высокого роста, накачанный в постоянных тренировках, аккуратно постриженный. Лицо, тщательно выбритое, с тонкими и мужественными чертами, вызывало восхищенные взгляды красавиц-алмаатинок.

Ехал он в черном воронке с нарядом на очередную, ставшую привычной и будничной, процедуру ареста. Кого им только не приходилось арестовывать! Безжалостно и жестко – недобитых, укрывающихся от правосудия белогвардейских офицеров и казаков, что нередко заканчивалось перестрелками и погонями. Их Алексею было не жалко. Он с самого детства помнил рассказ друзей о гибели отца. Выслеживая остатки

Приходилось арестовывать проворовавшихся хапуг из хозяйственных отделов Наркомата. Он видел разные реакции на эту процедуру – от испуганно-молчаливых и покорных до истерично-громких с визгливыми криками: «Да как вы смеете, я такой такой-то, вы пожалеете, я буду жаловаться тому-то тому-то…» Хотя весь наряд понимал, что «тот-то» сам дал указание на арест и еще неизвестно – долго ли «тому» самому осталось отдавать такие приказания. Во время арестов приходилось и, мило улыбаясь, уговаривать, увещевать. Иногда и приводить в чувство слабовольного, потерявшего сознание, а иногда и применять грубую силу.

Машины долго ехали по улице Арычной и свернули в знакомый двор. Алексей прошел мимо той самой скамейки, на которой первый раз съел мандарин из рук девочки Забиры. Наряд прошел на третий этаж, постучал в высокие добротные двери. Дверь открыла домработница; увидев военных с синими фуражками, сразу все поняв и зажав рот рукой, испуганно отпрянула в сторону.

Хозяин дома, уже в пижаме, встретил ночных «гостей» совершенно спокойно, как будто все это время ждал их. Высокий, здоровый казах с буденновскими усами стоял, как монолит, не выдав ни тени страха и беспокойства. Лишь у его жены, когда старший группы, капитан, прочитал содержание ордера на обыск и арест, подкосились ноги, и она, успевшая прикрыть голые плечи в ночнушке платком, шлепнулась на стул и стала, как затравленный зверь, смотреть, как сотрудники госбезопасности привычно растеклись по всем комнатам и начали методично, без суеты делать обыск.

Капитан, усевшись во главе стола под зеленым абажуром, как хозяин, разложил все бумаги и начал составлять протокол.

Алексею показалось знакомым лицо арестованного, где же он его видел? Его еще раз поразило спокойствие этого человека. Тот недрогнувшим голосом коротко и четко отвечал на все вопросы и бровью не повел на то, как ретивые служаки трясут в поисках улик и шумно швыряют на пол книги, как перебирают содержимое гардероба в спальне, роются в его бумагах и блокнотах с записями. Было такое ощущение, что он здесь главный, а не эти, перетянутые портупеями, которые имели такую власть, что могли и пристрелить человека, обосновав это тем, что он напал на них или пытался сбежать. И, видимо, потому весь наряд выполнял свою работу молча, без обычной бравады и издевательств. И даже сам капитан ежился и чувствовал себя неуютно под твердым и уверенным взглядом хозяина.

Тут Алексей увидел на полке с еще нетронутыми книгами фотографию, с которой на него смотрела… Забира. И вспомнил этого человека: он отец Забиры, устроивший на работу его маму. Так вот кого они сегодня пришли арестовывать! Алексей невольно хотел незаметно припрятать фото, как бы желая уберечь невинную и добрую девочку от внимания сотрудников, но было поздно:

– Ну-ка, Алексей, что ты там за фото увидел?

И Алексей был вынужден положить перед капитаном фото Забиры. У него было ощущение, что он вот так просто предает эту добрую девочку.

– Насколько я знаю, у вас есть дочь. – И, порывшись в бумагах, найдя нужный лист, капитан прочитал: – Студентка учительских курсов Московского института народного хозяйства имени Плеханова Ералина Забира Нуртазеевна. Как я понимаю, напротив сидит ваша жена, так сказать, она в наличии. А где же дочь?

– Она мне уже не дочь…

– Вот как, это почему же?

– У нас, у казахов, бывает такое – она без нашей родительской воли вышла замуж и сбежала от нас. Нарушила все наши традиции. И ее нынешнее местонахождение мне неизвестно и совсем неинтересно…

– Ну ничего, недолго она пробегает. И ее мы найдем…

На следующий день на планерке капитан отчитался о проведенном аресте и о том, какие идут мероприятия по выявлению вины Ералина Нуртазы. Вскользь упомянул о сбежавшей дочери, на что начальник отдела сказал, что и ее необходимо найти.

После планерки Алексей подошел к капитану и попросил разрешения взять на себя розыски сбежавшей дочери врага народа.

– Что за рвение, товарищ лейтенант госбезопасности? Уж не глаз ли ты на нее положил?

– Никак нет, товарищ капитан госбезопасности! – чуть ли не выкрикнул Алексей, как вышколенный подчиненный. – Личные счеты, товарищ капитан, детские обиды.

– Ну что ж, забирай у меня все документы на нее и действуй. Только не перестарайся со своими детскими обидами! – шутливо нахмурив брови и хлопнув по плечу Алексея, пробасил начальник.

Пару раз Алексей видел, как ведут по коридорам на допросы арестованного отца Забиры – уже изрядно побитого, с кровоподтеками, ссадинами и синяками. Но он шел с такой же прямой и горделивой осанкой, твердой походкой, как будто не по темным коридорам пыточных, а на торжественный прием. Попасть на допросы к нему Алексей не мог, этим занимался другой отдел. Но он выяснил, что на допросах сидит за протоколами его давний знакомый, с которым они вместе проходили курсы младших лейтенантов, – Сергей Сальников. Под надуманным предлогом Алексей после работы затащил Сергея к себе в комнату общежития для младшего начальствующего состава и усадил за стол с закусками и водкой.

Поговорив о том о сем, вдоволь насмеявшись над проделками сослуживцев вне работы, когда Сергей от выпитого утратил бдительность, Алексей как бы невзначай, между делом спросил:

– Слушай, у вас там по делу проходит такой казах-здоровяк с буденновскими усами, как его?

– А-а-а, ты про Хана? – выпалил Сергей, ненадолго задумавшись. – Ханом его все наши прозвали. А… как же его… вот едрена корень… мы все про него Хан, Хан, а зовут его… О, вспомнил – Ералин Нуртаза! А че это ты про него интересуешься, едрена корень? – вдруг как бы на секунду протрезвев и вспомнив про бдительность, резко замолчал Сергей.

– Да так, – как можно беспечнее ответил Алексей, разливая водку, – просто он мне показался одним давним знакомым, с которым у меня личные счеты.

– А-а-а, ничего ты от него не добьешься – кремень мужик! Уважаю таких! Наши все свои кулаки об него поотбивали! Здоровый и гордый! Падает, еле на ногах стоит, наши хотят его поднять, а он их отталкивает и через силу поднимается сам. Его бьют, а он им в ответ улыбается. Уже от побоев глаз его не видно, а все равно смотрит так, как будто насквозь тебя видит, аж мурашки по телу!

– А почему Хан-то?

– А-а-а, едрена корень, мы еще ничего про него не знали, а за стать, повадки, непреклонность с

– А что ему шьют-то? – пододвигая граненый стакан к гостю и хрумкая закуской, спросил Алексей.

– Да обычный набор – сейчас же взялись за алашординцев, а он с ними дружбу еще с молодости водил. А они же, черти, едрена корень, все образованные, интеллигентные. По доносам выходит, что часто у него дома видели членов этой антисоветской партии. Вот и выпытываем у него – кто приходил, о чем говорили, что затевали. А он молчит, ни одно имя не назвал. А еще его обвиняют в том, что как представитель ханского рода, как человек, работавший на высоких государственных должностях, помогал своим сородичам. Как бывший прокурор прикрывал их, продвигал по службе. Хотя… едрена корень, никаких доказательств нет, все шито белыми нитками, но уж очень серьезные люди, видимо, заинтересованы в том, чтобы покончить с ним. Все доносы на него собрали. Даже такой донос фигурирует, едрена корень, как будто он свою единственную дочь за большой калым выдал за байского сынка…

Перед Алексеем Воропаевым лежали все документы на Ералину Забиру. Дата рождения – 5 мая 1917 года, место рождения – селение Каракамыс Кустанайского уезда. Номера и адреса школ, где она училась и где сейчас учится, адрес общежития и номер комнаты, где проживает как студентка учительских курсов. Характеристики, фотографии. И самая главная зацепка – справка из ЗАГСа о регистрации брака с Есмагамбетовым Бикбаем, студентом филиала Среднеазиатского института инженеров железнодорожного транспорта с путейской, механической и эксплуатационной специальностями для подготовки кадров для Туркестано-Сибирской железной дороги. Родился в Кустанайской области в селе Джаманай-карагай, 1 января 1912 года.

Щелчком пальца мог Алексей найти, арестовать ее и выслужиться перед начальством, но он мучительно, до боли в висках раздумывал над тем, как ему поступить… Перед его глазами все время появлялись ее чистые, ангельские глаза, добрая улыбка и спелый оранжевый мандарин…

Подследственный Республиканского управления НКВД Казахской ССР Нуртаза Ералин после очередных допросов, брошенный на холодный бетонный пол камеры, едва придя в себя, через замутненную пелену сознания пытался представить – долго ли он так провалялся без сознания? Судя по тому, что кровь из носа и ушей на бетонном полу успела свернуться и стать вязкой, прилипла к щекам – долго. Значит, скоро опять на допрос. Он еле поднялся, прилег на жесткий топчан. Но, кое-как поворочавшись и так и не найдя удобного положения, при котором не болело бы избитое тело, поднялся и стал ходить, наблюдая за тем, как поминутно со щелчком открывается глазок на двери. Это делалось специально – узник камеры должен знать, что он все время под их контролем.

Когда шум и боль в голове от частых падений и ударов чуть затихли, в ней в сотый раз пронеслось: почему судьба сложилась так, что он оказался узником этой камеры и живой грушей для тренировок ударов этих садистов? Что он сделал не так? Может, думал он, если бы всю жизнь так и проработал бы учителем, занимался бы только своим любимым делом, она была бы к нему более благосклонной? Но ведь учитель прежде всего сеятель правды, борец за справедливость. Он считал, что, будучи учителем, невозможно стоять в стороне от того, что происходит вокруг. Иначе ты просто предметник, а не учитель. Стремление ко всеобщей справедливости привело его к вступлению в Коммунистическую партию: он считал, что добиться лучшей жизни для людей, просвещать их можно, только будучи членом победившей партии. Ведь эта партия изначально и должна была строить справедливую жизнь для всех. И потому он и стал активным исполнителем воли партии. Где, в какой момент он стал врагом для руководства республики? И перед его глазами вставали все этапы его жизни…

…Февральскую революцию, случившуюся в год, когда родилась Забира, он принял без колебаний. Тогда Казахстан напоминал разворошенный муравейник. Ведь революция пришла в земли казахов, где только-только зарождалась промышленность, процветало в основном скотоводство и начинали строиться железные дороги. Еще были живы феодальные отношения, часть казахов еще вела кочевой образ жизни.

Когда свергли царя и сбылась его мечта и мечта его друзей-демократов, он с радостью принял и постановления Первого Всеказахского съезда, состоявшегося в июле 1917 года в Оренбурге. Главным решением съезда было: отстаивать право казахов на автономию в составе «демократической, парламентской и федеративной Российской республики».

На этом же съезде был решен вопрос об образовании партии «Алаш», которая зародилась еще после революции 1905 года. И со всеми идеями этой партии Нуртаза был целиком и полностью согласен. Ведь ее возглавили лучшие умы, образованная интеллигенция Казахстана, которые близко к сердцу принимали все беды и горести своего народа. Многие из них были его друзьями.

Но Великая Октябрьская революция все расставила по своим местам. Она под руководством большевиков победила, встретив сопротивление лишь там, где были сильны казаки, утвердилась на всей территории, где проживали казахи всех трех жузов. И потому все чаяния, надежды алашевцев на построение автономной республики рухнули, партию «Алаш» большевики распустили. Но ее руководители еще надеялись, что, приняв власть большевиков, вступив в ряды компартии, можно будет принимать участие в руководстве республикой.

Потому Нуртаза, хоть и не был алашевцем, в 1920 году вступил в ряды большевистской партии и начал работать учителем-инструктором, затем заведующим уездным отделом народного просвещения.

Далее он всегда был на руководящих должностях. Уже как коммунист, состоял в руководстве Кустанайского губернского отдела народного образования, благодаря образованности был назначен заведующим отделом областного парткома. И вот он в Алма-Ате, получил должность наркома юстиции Казахстана и прокурора республики. Здесь ему опять приходилось постоянно пресекать произвол уже местных партийных работников, случаи кумовства и злоупотребления властью. Усовершенствовать и принимать новые законы. Нуртазу сейчас сильно волновало то, что идеи революции часто

В горестные минуты Нуртаза часто раздумывал: что, если бы он, как его предки, мог стать ханом, то как бы он правил, смог бы быть справедливым и гуманным? Ведь были в истории примеры правителей, несших народу просвещение, как, например, Улугбек – правитель тюркской державы Тимуридов, сын Шахруха, внук Тамерлана. Его даже можно условно назвать родственником Нуртазы: и жена Тамерлана, и одна из жен Улугбека тоже были Чингизидками. Титул Гураган, то есть зять хана, укреплял их власть.

Образованный Улугбек смог собрать вокруг себя всех ученых того времени. При нем, в первой половине XV века, Самарканд стал одним из мировых центров науки Средневековья, вокруг которого объединились видные астрономы и математики. Он построил в Самарканде самую передовую обсерваторию, открыл крупнейшее медресе, которое стало частью архитектурного ансамбля Регистан. На портале этих медресе сохранились надписи – хадис пророка Мухаммеда: «Стремление к знанию есть обязанность каждого мусульманина и мусульманки».

Как учитель, Нуртаза был убежден, что справедливое общество может быть построено только при образованности народа, к чему стремился и Улугбек.

Но печать того, что он был потомком ханов, не дала ему вырасти до уровня руководителя, соответствующего его знаниям и опыту. Не знало руководство, что его ранняя дружба с демократами-просветителями сделала его на самом деле убежденным и честным борцом за правду. Не оценила власть и то, что, будучи прокурором молодой республики, он за короткое время разработал Положение о выборах состава губернских судов, повышении их профессионального уровня. Боролся с попытками финансовых органов нарушать положение о местных финансах, заявив: «Незаконное налогообложение юридических и физических лиц должно быть признано нарушением гражданского права. Я как народный комиссар юстиции обязуюсь организовать смелую борьбу против действий финансовых и налоговых органов». И добился этого.

Им, прокурорам, было поручено систематически контролировать своевременную выплату заработной платы труженикам государственных хозяйственных органов и наказывать признанных виновными.

Но вся его работа натыкалась на обидное подозрение контролирующих органов в том, что он якобы так и не смог порвать родственные связи, что он на такой должности сможет прикрывать и помогать своим сородичам, и это ему сейчас ставилось в вину на допросах – когда, кому и как помогал.

Сейчас его обвиняют в связях с алашевцами или, как сейчас их называют – «алашординцами-националистами». На допросах читают ему доносы, что в его дом часто приходили члены этой запрещенной партии. Выпытывают – о чем они говорили, как планировали поднять контрреволюционный мятеж, кто руководит ими, даты. Заставляют написать имена всех, кто состоит в заговоре. Да, много у него было друзей среди них, да и не могло не быть, потому как они все из одного теста – образованная, передовая интеллигенция Казахстана.

Взять только Алихана Букейханова – видного политического деятеля, преподавателя, журналиста и этнографа. Основателя и одного из лидеров партии «Алаш». Он так же, как и Нуртаза, происхождением был Чингизидом, и они познакомились в 1917 году после Февральской революции, когда он стал комиссаром Временного правительства по Тургайской области. И с тех пор близко общались, практически как родственники, так и близкие по духу и убеждениям друзья. Поэтому он часто бывал у Нуртазы в гостях.

А Мыржакып Дулатов, Ахмет Байтурсынов – писатели, публицисты, общественные деятели, одни из крупных представителей казахской культуры и литературы. И многие другие передовые алашевцы – современники, земляки и друзья Нуртазы.

И эти мясники выбивают у него показания против его же друзей?! Предательство друзей – самый страшный грех. Хотя он догадывался, что и без его показаний все его друзья уже под колпаком карающего меча государства. Нуртаза знал, что живым отсюда уже не выберется. Живым государству он не нужен, и хоть уже с этим смирился, привык к побоям и издевательствам, но его сердце обливалось кровью от осознания того, что те простые люди, земляки, сородичи, которых Нуртаза хотел просвещать, сделать их по-настоящему свободными, живущими в справедливом государстве, обвиняют его в таких грехах, которые ему и в страшном сне бы не приснились.

Он смотрел в глаза своих истязателей и хотел увидеть хоть искорку понимания того, что они не правы, что ошибаются. Но те ретиво и старательно выполняли приказания вышестоящих. Самым страшным для него было то, что Нуртаза уже не сможет отдавать людям свои знания, которые осваивал, копил для них долгими часами за книгами и готов был ими бесконечно и щедро делиться. Все это уйдет вместе с ним…

И ладно, он сам ожидаемого расстрела уже ждал как избавления от всех унижений и несправедливых обвинений. Но как же его семья? Как любимая дочь Забира? Что будет с ней, воспитанной им настоящей сторонницей справедливого общества? Как она воспримет его арест и как будет с этим дальше жить?

Нуртаза радовался тому, что во время ареста Забиры не было дома, что подвернулся Бикбай со сватовством. Если бы не предчувствие, что за ним скоро придут, он отказал бы Бикбаю. Сказал бы, что дочери нужно завершить обучение, а потом посмотрим. Но тогда, стоя у окна в размышлениях, как ответить этому молодому наглецу, он нутром почувствовал, что это спасение для Забиры – отправить ее подальше от столицы и, может, от карающего меча правосудия. Так и получилось – она не видела унизительной процедуры ареста, не видела, как уводили его и мать под конвоем и грубо запихивали в машину. Только бы они с Бикбаем успели куда-нибудь убежать, спрятаться, только бы… Тут щелкнул замок камеры и дверь со скрежетом распахнулась – опять на допросы…

На этот раз следователь Ибраев был необычно весел и добродушен. Даже с оттенками издевки поинтересовался его здоровьем, на что Нуртаза привычно ответил: «Слава Аллаху, вашими молитвами».

– Ну что ж, тогда продолжим наши беседы. Итак, Нуртаза Ералинович, вы утверждаете, что не имеете никакого отношения к заговору алашординцев, и отказываетесь подписывать протоколы, где все приобщенные к делу факты доказывают обратное?

– Да, отказываюсь.

– Что ж, на этот случай у нас есть прямые свидетели, утверждающие, что в вашем доме при встречах велись такие разговоры. Введите! – театрально, весело, как конферансье, вскинув руку в сторону двери, провозгласил Ибраев.

Все оборвалось внутри Нуртазы – в допросную ввели его жену Фатиху. Она вошла вся потерянная, в кровоподтеках, со слипшимися волосами, и трудно было узнать на ней то платье, которое она надела во время ареста. Она отрешенно смотрела вниз, не поднимая глаз, уселась на указанный конвоиром стул.

– Фатиха-ханум, вы узнаете этого человека? – все так же весело обратился к ней

Она, как бы очнувшись, вскинула глаза и увидела Нуртазу. Не веря своим глазам, сначала ошарашенно молчала, потом, прохрипев: «Нуртаза-а-а», хотела кинуться к нему, но конвоир схватил ее за плечо и усадил обратно.

– Нуртаза, отагасы[18], что они с тобой сделали…

– Вот и хорошо, вот вы и узнали друг друга. Так вот, «отагасы», ваша жена утверждает, что на ваших посиделках вы обсуждали планы захвата власти в Алма-Ате и другие планы по нанесению вреда нашей экономике. Об этом есть протокол, ею собственноручно подписанный, – подняв и повернув последний лист протокола к Нуртазе, он продолжил: – Узнаете подпись жены?

Нуртаза понял весь план допроса и, внутренне содрогнувшись, сообразил, как они добились этих показаний от жены, которая в разговорах никакого участия не принимала. И даже если бы и принимала, то ничего такого она и не услышала бы. Нуртаза приготовился к худшему.

– Так что вам, Нуртаза Ералинович, остается только подписать свои протоколы.

– Ничего я подписывать не буду…

– Что ж, ничего другого и не ожидал от вас услышать. Приступайте, ребята…

И услужливые «ребята» быстро поставили до боли знакомый Нуртазе железный столик возле жены. Положили ее ладонь и крепко прижали к холодному металлу, второй истязатель вооружился молотком и занял удобную позицию. У Фатихи от страха округлились глаза, она стала хватать ртом воздух и буквально завопила:

– Нутраза, Нуртаза-а-а-а! Они обещали нас отпустить, если я подпишу эти бумаги. Подпиши и ты! Я больше не выдержу все это, подпиши!

– Ну, что на это скажешь!

Нуртаза, сжав зубы, молчал. А в это время палач с молотком стал слегка постукивать молотком по тонкому мизинчику жены, как бы прицеливаясь, чем довел Фатиху до обморочного состояния: она стала трястись всем телом, так что ее плечи трудно стало удерживать. Как же ему знаком этот молоток и эта боль – на его левой руке таким же образом были перебиты мизинец и безымянный палец. Тогда Ибраев пообещал, что каждый раз будут разбивать по пальцу, оставив только три пальца на правой руке, чтобы он смог подписать «свои» показания. Наскоро перевязанные, они долго кровоточили, но он привык к этой боли, но сейчас, когда он увидел, что и жене это предстоит, эта боль вновь пронзила все его тело.

«Изверги, ироды, палачи, что же вы творите!» – скрежетал зубами Нуртаза. А Ибраев все продолжал издеваться:

– Не жалко пальцев жены, так мы и вашей дочери Забире так же их пересчитаем. Мы знаем, что она у вас отличница, активная студентка, правильно понимающая идеи партии и правильно вами воспитанная, не станет врать нам. По нашим сведениям, ее уже нашли и скоро сюда доставят, – соврал Ибраев.

В упор глядя в глаза Нуртазы и видя, что тот так же намерен молчать, махнул рукой:

– Начинайте!

И только молоток взлетел для удара, Нуртаза успел выдохнуть:

– Стойте! Не надо! Мне надо подумать…

Отчий дом Бикбая встретил Забиру с прохладцей. Его семья переживала не лучшие времена: все, что было заработано, нажито его отцом Есмагамбетом и дедом Макышем, пошло прахом. Как жена старшего сына, она должна была полностью впрячься в нескончаемые будни обедневшего, но придерживающегося старых устоев большого домашнего хозяйства: помогать готовить еду всей семье, стирать, ходить за водой. Ей, избалованной городской жизнью, пришлось очень туго. Видя ее беспомощность во многих мелочах, над нею посмеивались, шушукались. По традиции казахов, золовки имели право требовать от женге[19] дорогих подарков, поэтому бесцеремонно рылись в ее сундуках, без спроса забирали вещи. Лишь внимание и забота Бикбая спасали Забиру от бессильного отчаяния, он, как мог, помогал ей, подсказывал, как быть в определенных случаях.

Сообщение об аресте отца Забиры стало для них громом среди ясного неба. Тут же она вспомнила строки из его стихов, которые наполнились совсем другим смыслом:

Может случиться так, что иссякну яИ потеряю поддержку земли…

Это трагическое известие пришло в тот момент, когда Забира собиралась на учебу в Москву. Оно потрясло ее настолько, что она не знала, как на это реагировать, как понимать. Первым ее желанием было немедленно вернуться в Алма-Ату и потребовать освобождения отца. Рассказать, что честнее его никого нет. Стучаться, биться во все двери. Но тут же перед глазами всплывала печальная история подруги Тани – ведь она тоже свято верила в невиновность отца, смело пошла против требований студентов-комсомольцев и парткома института, и что? Потому Забира, отстранившись от домашних хлопот, замкнулась и, скрываясь от всех, плакала от бессилия.

Вся подготовка на учебу в Москву встала, Бикбай и Забира поняли, что если она поедет туда, то и ее ждет такой же суд на комсомольском собрании. Да и здесь за ней могли прийти в любой момент. Чтобы оградить семью от позора – ареста невестки – и оградить Забиру от преследования, Бикбай и Забира решили бежать в Россию, в ее глухие уголки, в маленькие деревни. Пошли они налегке, так как знали, что многие расстояния придется пройти пешком, поэтому все ее приданое оставили. Вот так она, не завершив учебу, из разнеженной дочери государственного деятеля стала беглой женой сына бая…

Отца арестовали 5 августа 1937 года, предъявив обвинение по четырем пунктам 58-й статьи: пункт 2 – вооруженное восстание; 7 – вредительство; 8 – терроризм, 11 – организационная контрреволюционная деятельность. 7 марта 1938 года расстреляли. Маму Забиры как жену врага народа отправили в знаменитый АЛЖИР (Акмолинский лагерь жен изменников родины). В лагере после всех мучений, голода и издевательств она тронулась умом…

Глава 3. Без опоры родной земли

Дорога от родных степей в лесные края Приуралья для Забиры и Бикбая была долгой, холодной и тревожной. В постоянном страхе, с нервной оглядкой назад – не мчится ли за ними погоня. Опасались всех встречных – конников, людей в военной форме, а уж встреча с милиционерами вызывала панический страх. Бикбай за себя не переживал, перед властями он чист. Но вот паспорт Забиры с фамилией арестованного Ералина был как бомба. Поэтому при проверке документов Бикбай так старался заговорить милиционеров, чтобы они и не спрашивали у нее документы. Больше всего мучила неизвестность – куда они идут, как обустроятся в краю, где нет ни родни, ни знакомых.

Сначала весь день, еще по родным степям, их вез на подводе племянник Бикбая. Постепенно в ровной, просматриваемой до самого горизонта пустой степи появлялись березовые рощицы и небольшие пригорки; березняк густел, вытесняя степные проплешины, и у последнего

Курганские холмы встретили их сосновыми лесами. Среди них ютились бедные, жалкие деревушки, села с замолчавшими и разоренными церквями. И где бы им ни приходилось проситься на ночлег, везде царили нужда и беспросветность – во всем проглядывала печать последствий коллективизации. Дальше расстилалась заболоченная равнина с корявыми березами.

Бикбай, водрузив на себя весь взятый с собой груз, шел, приноравливаясь к шагу молодой жены. Вовремя замечая ее усталость, тут же устраивал привал, старался развлечь ее разговорами.

– Представь себе, как шел по степям и жарким безводным пустыням на хадж мой прадед Толеке. Ведь там от палящего солнца, безветренного зноя было некуда спрятаться. Мучило безводье, а ночью донимал холод. По пути наводили уныние и страх частые безымянные могилы. Непонятные речи спутников – то ли они за тебя, с тобой, то ли замышляют что-то против. Мельтешащие вдалеке всадники внушали страх и панику, ведь против вооруженных разбойников ничего и не сделаешь. Но он дошел и вымолил для нас благоденствия. И ему помогла его вера. Потому, как только он вернулся из Мекки, за его паломничество и поклонение Каабе Аллах подарил ему сына и девятерых внуков. И нам, нашим потомкам еще достанется снизошедшая от Всевышнего благость, ведь он похоронен на священной земле Мекки… Рассказывают, что ему в старости приснился сон про теплые степи, мол, они и позвали его ко второму хаджу. Не знаю, какие такие степи ему приснились, но мы с тобой обязательно вернемся обратно в свои родные степи, ведь не зря наши предки говорили: «Цветок лишь на своей поляне – цветок, человек лишь на родине – человек».

И, остановившись, как бы поправляя несомый на плечах, на поясе и на руках груз, а на самом деле давая возможность Забире перевести дух, продолжил:

– А нам-то не в Мекку и не по пустыне идти. И вокруг все свои, язык знаем. И благословение прадеда Толеке нас поддержит, не даст пропасть. Еще всего лишь пару переходов, и мы будем на месте. Потерпи, родная, знаю, что устала, держись…

А Забира почти и не слышала его. Шла в каком-то диком оцепенении. Все делая машинально, надо идти – идет, скажет Бикбай отдыхать – отдыхает. Ничего не видела, не замечала изменений в ландшафте, лишь усталость от пеших переходов сказывалась дрожью в коленках, болью в пояснице. Все время перед глазами появлялись картинки из похода с отцом верхом на лошадях на Алатау. Вся ее жизнь до этих пор представлялась ей благоухающим предгорьем – кругом зелено, тепло, уютно, весело журчат горные речки и лишь вдали горделиво высятся красивые белые вершины. Они очень далеко, потому не страшны, ими можно сколько угодно любоваться. А теперь ей казалось, что она одна-одинешенька среди этих снежных вершин. Ее окутал пронизывающий холод, не хватает дыхания, она не знает, куда идти, как спастись от щемящего, режущего душу острыми краями ледяного плена. Вокруг нет ни одной родной души. Куда бы она ни обратила свой взор, везде одинаковые холодные склоны скалистых гор и ледяные вершины, и нигде нет и намека на спасительное зеленое предгорье. И не стало за ее спиной той надежной опоры – отца…

Она шла, не способная осознать эту жестокость. Как ее отца – самого доброго и справедливого на свете человека – можно объявить врагом народа и арестовать? Когда так же арестовали отца подруги Тани, Забира еще допускала мысль, что, возможно, он и вправду в чем-то виноват, так как верила, что советская власть не может осудить уж совсем невинного человека. И теперь ее отец… Этот трагический месяц, разделивший ее жизнь на до и после, опустошил ее душу, погасли искорки в ее глазах, пришло равнодушие и безразличие…

Они шли все дальше на север – то пешком, то на попутных подводах, и почти через месяц в холодном, слякотном октябре решили остановиться в деревне, что в Свердловской области, благо пустующих домов хватало.

Бикбай в нелегкой жизни семьи на чужбине оказался очень практичным. Его общение в детстве и юношестве с мастерами дало свои плоды. Он все умел делать своими руками: плотничал, шил и ремонтировал любую обувь, для этого у него были все инструменты. А уж в том, что было связано с лошадьми в русских селах, где им теперь приходилось жить, ему не было равных. Он мог их объезжать, лечить, подсказывать, какая из лошадей будет хороша для верховой езды, какая в упряжке или для перевозки тяжелых грузов. Он умело ремонтировал конскую упряжь, телеги и сани.

Но самым главным достоинством была его грамотность. Он на русском как хорошо говорил, так и хорошо писал, считал, что тоже было редкостью в глухих приуральских селениях. И еще – он умел быстро находить общий язык с любым человеком, настолько был общительным. Его обаяние, благородный нрав, уважительное отношение к собеседнику покоряли и мужчин, и женщин. Поэтому сидеть бы ему в управленцах да в ус не дуть. Но… Как только о них доходил слух до инстанций, и в особенности до органов, и ими начинали интересоваться, тут же они с этого места снимались и уезжали в другое и там обустраивались заново.

Забира, привыкшая жить на всем готовом, с трудом втягивалась в жизнь, полную непривычного тяжелого труда. Время от времени, между переездами, когда позволяла ситуация, Забира учительствовала в ликбезах. Положение семьи усложнила ее первая беременность и рождение сына Мурата. Обрадованный появлением наследника, Бикбай стремился создать для него все условия и даже нанимал нянек – чтобы Забира могла работать. Как говорит народ: «Кто оставил после себя дочь, оставил свои следы, кто оставил сына – остался сам». Через два года родилась дочь – Ания, а в самом начале Великой Отечественной войны еще одна – Неля. Забире пришлось бы совсем туго, если бы не оказалось рядом жены братишки Бикбая – Кульзагый.

У Бикбая было два младших брата – Искандер и Фатхибек, они присоединились к ним в России позже. Два брата, а совершенно разные. Искандер, как и Забира, – ровесник революции, и он как будто вобрал в себя все пороки революционной удали и безрассудства. При большом внешнем сходстве между братьями Искандер был лицом суровее. Манящие глаза Бикбая смотрели ласково, а в глазах Искандера горели волчьи искорки, его густые брови всегда насуплены, в уголках поджатых губ образовались складки неприятия. И нравом он отличался резким и жестким. Не

– Вы совсем забыли, кем были наши деды до этого переворота. Забыли, как нам кланялись все ради того, чтобы наш дед Макыш соизволил хотя бы взглянуть на них, а не то чтобы разговаривать или приблизить к себе. Вся голытьба, которая сейчас у власти, прислуживала нашим дедам, чуть ли им пятки не лизала. А вы ей служите!

– Брат, правду ты говоришь, все так и было. Мне все это тоже не нравится. Но прошлое не вернешь, власть Советов пришла надолго – такую силищу белых разгромили! Надо жить сегодняшним днем. Нам надо свои семьи содержать, детей поднимать, обучать. Во все времена так было: как детей воспитаешь, так они в старости твоей к тебе и отнесутся. Сила наших семей была в том, что много нас, и еще наша сила в дружбе, в единстве. Поэтому я вызвал вас к себе: нам, братьям, надо держаться вместе. Я, как могу, налаживаю связи с местным начальством, а ты своим неприятием этой власти всему мешаешь.

– Не буду я им служить! Гордость моя родовая, честь наших предков не позволяют!

– Но ведь и наш отец Есмагамбет, каким бы ни был богатым и честолюбивым, но тоже смирился с происшедшими переменами и нам говорил, что надо забыть наше прошлое и принимать настоящее. В этом он проявил мудрость. Будь мудрым и ты. И наши предки считали, что если мир повернулся против тебя, то не отчаивайся, а повернись сам к изменившемуся миру. Вот мы так и повели себя. А ты все задом к настоящему.

– Ну не могу я так! Ведь все так было правильно устроено – кто силен и умен, тот и жил хорошо. А у кого ума не хватало, тот и работал на сильного. А сейчас что? Добрался до власти скудоумный горлопан, ничего не соображает и все делает по указке начальства, а своего ума все делать правильно не хватает. И что, я у него в холуях буду ходить?

Он вел совершенно свободный образ жизни, и его, чтобы хоть как-то приструнить, женили на волевой Кульзагый – старше его, небольшого росточка, не очень-то красивой дочке бая, обедневшего, как и все, после революции.

Фатхибек же, самый младший, уже выросший в советское время, учившийся в советской школе, был совсем другим – собранным, организованным и разумным. Если Искандер отнесся к Забире немного свысока, мол, тоже дочка служителя новой власти, то Фатхибек по-детски радушно. И Забира с самого начала, как только пришла в семью Бикбая, отнеслась к нему как к братишке. Да и ему понравилась все понимающая, по сравнению с домашними его сестрами и братьями, интеллигентная и спокойная сноха. Он часто обращался к ней за помощью при выполнении домашних заданий. И Забира, с удовольствием окунаясь в мир, к которому ее готовили в институте, помогала. Между ними установилось взаимопонимание и уважение. Только с ним Забира могла быть сама собой, шутить и от души смеяться.

Искандер же и нравом совсем не походил на Бикбая. В нем не было такой же хозяйственности, надежности и цельности. Любил он погулять, вел праздный образ жизни. Мог на несколько дней или даже недель пропасть, ничего не сообщив семье. Никто не знал, чем он в это время занимается, на что живет и гуляет. Это очень настораживало Бикбая – уж не с уголовниками ли связался? На все настойчивые расспросы Бикбая у Искандера был один ответ: «Живу как хочу, не лезьте ко мне, сами гните свои спины перед коммунистами». Помня казахскую поговорку «Хоть и дурной, да брат родной. Где же взять хорошего?», Бикбай молча терпел все это.

Помнил он и старую притчу о брате, рассказанную ему еще дедом Макышем, когда еще подросток Искандер налетел на Бикбая с кулаками, а он лишь отбивался, боясь его всерьез ушибить. Дед разнял их, развел по сторонам, успокоил и рассказал:

«Давным-давно, во времена набегов и многочисленных войн, армией врага был взят в плен старик, его брат, жена и сын. Повелитель армии, хан, спросил старика:

– Старик, я отпускаю тебя и даю тебе выбрать одного из твоих близких, которые останутся жить с тобой, кого ты выбираешь? Твоя прекрасная жена? А может, твой отважный сын? Или ты выберешь своего брата, которого мы поймали до набега на это село, он пытался убежать… Кого ты выберешь?

Хан был уверен, что старик выберет либо жену, либо сына, но был сильно удивлен, когда услышал:

– Оставь мне брата.

Была задета уверенность хана, он спросил, почему он выбрал именно брата?

– Я человек старый, мои родители давно умерли, и никогда не будет у меня братьев и сестер. Я могу еще найти себе жену, она еще мне родит сына, так прошу оставить мне моего брата.

Хан был поражен его ответом и оставил старику всю его немногочисленную семью».

И потому Бикбай скрепя сердце мирился с норовом брата, хотя приходилось обеспечивать и его семью.

Но самым главным держателем благополучия семьи Искандера была сама Кульзагый, твердой женской рукой ведшая свое хозяйство. Она и выручала Забиру, обучая всем премудростям деревенской хозяйки. Как говорится у казахов: «Братья в ладу – коней много, невестки дружны – еды много». Хоть и не были братья в ладу, но невестки всегда держались вместе. Веселая, неунывающая, острая на язык Кульзагый, а когда нужно, и бесцеремонная, была прямой противоположностью тихой и скромной Забиры.

– Ну нельзя же быть такой безответной, Забира! – выговаривала она за мытьем внутренностей только что зарезанной овцы. – Такую тебя любой прохвост съест и не подавится! Надо уметь и зубы показывать.

Стоял погожий летний день. Две сношенницы[20] в ведрах на коромыслах принесли потроха на берег речушки, расположились на каменистом бережке. В сапогах влезли в воду и начали чистить и мыть. Забира долго не могла приноровиться к этой замудренной и неприятной работе и лишь под руководством Кульзагый научилась все делать так же быстро и сноровисто.

– Вот был бы и мой Искандер таким же, как твой Бикбай, я бы большего от него добивалась. А что с моего взять? Ему бы только выпить да погулять. Ему не до меня, не до детей. Сначала пробовала стоять на своем, ну и бил он меня за это. Ну и подумала я, чем быть все время битой, лучше отстать от него, пусть делает что хочет. Уж как-нибудь сама с семьей управлюсь. Спасибо, хоть Бикбай выручает нас.

– Никогда не думала, что придется заниматься всем этим, – отложив готовые кишки на гладкий камень, заговорила Забира. – Ведь папа готовил меня к другому, пылинки с меня сдувал. Если бы не его арест, то окончила бы учебу в Москве и учила бы грамоте других. Я так мечтала об этом…

– Знаешь что, дорогуша, – подбоченилась Кульзагый. – Ты забудь уже про все это. Чем больше будешь об этом думать, вспоминать свою прошлую сказочную жизнь за теплой пазухой отца, тем труднее будет тебе в дальнейшем. Все это уже в прошлом. Принимай настоящее, сегодняшнее со всеми этими неурядицами, деревенской грязью и неустроенностью, с холодными нужниками во дворах, с дымящими и плохо греющими печами, и будет тебе намного легче. Пойми и прими, что другой жизни у тебя не будет, – распалилась Кульзагый, не первый раз возвращаясь к этому разговору. – Вот я целиком аульская, родилась в юрте, другой жизни, кроме нашей бабской, мелочной, однообразной и нудной работы, и не видела. Хотя мой папа тоже не из последних был, все у нас было до революции. Но потом-то голод, холод, нужду пережили, и я всему научилась и не ропщу – захочешь жить, и не тому научишься и примешь. Потому мне кажется, что сейчас уж совсем и неплохо мы живем. И дай Аллах, чтобы хуже не стало…

И как будто накаркала она. В трудную жизнь семьи внесла свои трагические правки начавшаяся, как гром среди ясного неба, война. Фатхибека, как раз достигшего призывного возраста, мобилизовали в первые же дни, направили в пехотное училище.

Бикбай, как и все, хотел добровольцем уйти на фронт. Но в это время повсюду стали налаживать производства в помощь фронту. В пригороде уральского городка, что недалеко от деревни, где они в то время проживали, наладили работу подсобных цехов завода по производству оружия. Начальник этих цехов, хорошо знавший грамотность Бикбая и его умение найти общий язык с любым человеком, упросил его стать снабженцем и организовал ему бронь.

Забире и Кульзагый тоже пришлось впрячься в эту работу – на заре, покормив детей и оставив их на попечение старших, уходили они на работу в эти цеха. В любую погоду им приходилось идти пешком несколько километров по лесам, весь день впроголодь трудиться и уже в совершенной темноте возвращаться домой. И дома, после всех домашних неотложных дел, времени на сон оставалось совсем мало. Голод, однообразная работа, недосыпание, вечный страх за детей: как они там, голодные, не устроили бы пожар, неумело растапливая печь, не угорели бы – доводили Забиру чуть не до нервных срывов. Выручала все та же неунывающая и практичная Кульзагый. Как-то местные полугородские женщины во время перекура уговорили ее попробовать покурить, мол, успокаивает, чувство голода притупляет, легче становится. Она попробовала. Сначала с непривычки долго кашляла, плевалась, но и вправду – стало легче, и она постепенно втянулась.

Забира же с ужасом смотрела, как Кульзагый наравне со всеми, в компании таких же отчаянных, не раз битых жизнью, рассказывающих с матами через слово разные непристойные истории, с наслаждением курит.

– Как ты можешь брать в рот эту гадость? – возмущалась Забира. – Как мужик, смолишь эти папиросы да вдобавок стала матом ругаться? Разве нам, мусульманкам, можно такое?

– А пахать, как безвольным волам, нам тоже положено? Удел наш, как ты сказала – покорных мусульманских женщин, – кухня, дети и муж. И где все это? Так что приспосабливаться надо к такой жизни. Ведь часть этих женщин через лагеря прошла, посмотри на Глашу, какая она беспардонная, наглая, любого мужика на место поставит. Разговор короткий, через слово мат, но все конкретно и понятно. А ведь она из дворянок, гимназию, говорит, окончила. Но сидела и стала вот такой – лагеря всему научили. И чтобы выжить, нам бы надо у них поучиться.

– Как? Стать такими же, как они?

– Ну не совсем такими. Вот научилась я у них курить и от души выражаться так, как никогда не умела, и легче мне стало. А ты держишь все внутри себя, не умеешь ни возмущаться, ни ругаться, и трудно тебе приходится. Я же вижу, как тебе сейчас тяжело. А знаешь, как тебя между собой наши женщины называют?

– Как?

– «Ентелихенткой» обзывают, да еще с такой издевкой в голосе. Так что давай-ка, Забира, раз нам выпала такая доля, уж не чурайся этой жизни, будь проще. Не держи внутри себя все тяжести, выплескивай наружу! Хочешь, курить научу?

От мысли, что она, как мужики, начнет курить, Забиру воротило. Но с каждым месяцем становилось все труднее и труднее. Ее изящные, длинные и тонкие пальцы, которыми бы только музицировать, огрубели. Теперь она не могла себе и представить, как сядет за ножную швейную машинку «Зингер», купленную по случаю Бикбаем, и начнет шить изящные платья и рубашки, перелицовывать старую одежду. Все, что она кроила и шила, получалось ладным и добротным. И даже приносило небольшую прибыль: сельчанки, прознавшие про ее мастерство, часто обращались к ней и кто за деньги, кто за продукты заказывали шитье.

А сейчас ей под ногти и кожу ладоней забилась несмываемая маслянистая грязь от сортируемых деталей, и как ими кроить и шить? Постепенно режущая уши в первые дни грубая речь работниц стала привычной. И все урезали и урезали рабочие пайки. Оставляя часть положенного пайка детям, Забира ела столько, чтобы только не упасть от бессилия. Хотя Бикбай тоже получал и зарплату, и пайки на работе и еще умудрялся где-то подрабатывать, но все равно двум большим семьям этого не хватало. И так намучившись, Забира поддалась очередным уговорам Кульзагый и, давясь и кашляя, закурила…

От Фатхибека часто приходили письма еще из пехотного училища. Зная, что его новости будут больше интересны Забире, в письмах он обращался в основном к ней. Как-то перед самой отправкой на фронт, после ускоренных командирских курсов, он после всех положенных приветов и расспросов коротко рассказав о том, что скоро ему присвоят звание лейтенанта и отправят воевать, он писал: «Только здесь, оторвавшись от вас, мои родные, я до конца осознал, что такое семья, что такое родные. Если я выживу в этой жестокой войне, то обязательно женюсь на самой красивой девушке. И я очень хотел бы, чтобы она была похожа на вас, моя дорогая женге…»

В конце декабря 1941 года он был назначен командиром стрелкового взвода 88-й стрелковой бригады. В

Фатхибеку очень повезло с сослуживцами. Другом и чуть ли не ординарцем этого старшины был казах из тургайских степей – Берик. Начал он службу еще до войны. Он очень хорошо говорил на русском, а со старшиной Уралом разговаривали то на казахском, то на башкирском. Удивленный этим, Фатхибек у него поинтересовался – когда он так хорошо научился говорить на языке старшины. Оказалось, в начале службы Берику очень не везло из-за незнания русского языка, потому как вырос он в диких степях, помогая отцу пасти отары овец. Учился в казахской школе-интернате, вокруг были одни казахи. Из-за незнания языка он неправильно выполнял команды и потому все время проводил в нарядах вне очереди – мыл полы, чистил картошку на кухне, не высыпался.

Мучился он до тех пор, пока из командировки не вернулся старшина сверхсрочной службы. Он напоминал казаха – широкий бугристый лоб, широкие скулы, но он не обратил никакого внимания на Берика. Как-то этот старшина взял в руки баян и пытался наиграть какую-то явно не русскую мелодию, но у него ничего не получалось. А Берик был искусным домбристом, в районном смотре-конкурсе занял первое место, и в качестве приза ему подарили новенький баян, потому он хорошо освоил этот инструмент. Осмелев, он знаками стал объяснять старшине, что сам играет на баяне. Старшина передал ему баян, и Берик во всю мощь заиграл казахские мелодии. После старшина стал напевать свою мелодию, Берик подобрал этот мотив и заиграл со всеми аккордами и переливами. Вот так, благодаря умению играть на баяне, его жизнь в армии резко переменилась. Везде он стал ходить за старшиной, как ординарец. Они говорили каждый на своем языке и хорошо понимали друг друга. Постепенно старшина научил его русскому языку. Война их тоже не смогла разлучить – всю часть отправили на фронт.

Однажды, в часы затишья между боями, Урал привел бойца из соседней части с какой-то медной трубкой с дырками. Оказалось, он услышал знакомую с детства мелодию. Прислушался – звучит родной курай. Нашел по звукам землянку, а там его земляк в окружении солдат взвода играет на курае. Он с замиранием сердца слушал старинную мелодию «Уралым», а когда музыкант закончил, не удержался – чуть не задушил его в объятиях. Это был Сабир, башкир из рода Усерген. Урал попросил его сыграть друзьям на курае. Сабир набрал полную грудь воздуха, приставил трубку к зубам, сверху прикрыл губой и стал дуть, перебирая пальцами по дыркам на трубке. И неожиданно из простой медной трубки полилась волшебная, завораживающая мелодия…

Оказалось, Сабир добыл из подбитого немецкого самолета медную трубку, служившую бензопроводом. По установившимся в веках меркам обрезал ее и напильником расточил отверстия – вот тебе и курай в условиях войны! Хоть и не такой чистый звук, как у настоящего курая, но зато не треснет и не сломается. Сабир стал частым гостем землянки, к нему с баяном стал присоединяться и Берик, получался импровизированный концерт. Только об одном жалел Берик, что нет у него с собой домбры и что из запчастей подбитого самолета ее не сделаешь…

К концу сорок второго года письма от Фатхибека иссякли…

Эхо проклятой войны, людское горе вокруг, работа до голодного обморока в подсобных цехах завода окончательно изменили Забиру. Струны ее когда-то восприимчивых ко всему нервов натянулись так, что, казалось, обрати она внимание на еще чье-то горе и прими участие, так они тут же лопнут. Постепенно пришло не то что равнодушие, а простое, отстраненное приятие всех вызванных войной бед и горестей. Казалось, иначе и невозможно. Прежний мир с отцом – надежным и умным, когда ни о чем насущном не нужно было думать, обрушился, мысли о чем-то возвышенном, непонятном и недосягаемом теперь ей казались пустыми и никчемными.

Весь мир Забиры сузился до ежедневного подъема ни свет ни заря, вечных мучительных вопросов: чем кормить детей, чтобы не умерли с голоду, как не опоздать на работу, как выполнить дневную норму, иначе по законам военного времени может последовать и наказание. Дотащиться до дома и не умереть от тоски и безысходности, видя голодные глаза детей и их тощие тельца. Все это время она чувствовала на всем холодное дыхание тех студеных, ледяных гор.

Приближение победы, когда наши войска прогнали фашистов от границ Родины и стремительно шли к их логову, прибавило уверенности, стало немного веселее. Но в это время трудившийся до изнеможения Бикбай, после того как Искандер, как и опасались, оказался за решеткой (его увезли еще больше набычившегося и хмурого), стал часто выпивать и надолго отлучаться из дома. Оставшаяся без мужа Кульзагый, давно готовая к этому, сильно и не горевала, ее больше волновало поведение Бикбая.

– Забира, почему ты молчишь? Ведь видно же, что он стал гулять. Смотри, сколько вокруг одиноких баб, они же сами вешаются ему на шею. Конечно, каков красавец! Вот попадется ему баба пошустрее и горячее тебя, и бросит он вас. И что будешь делать с тремя-то детишками?!

Все

Хоть и созданы мы любовью Божиею,Но не все в этой жизни от любви,Ты найдешь свою опору, о дочь моя,Только держись ты светлой стороны.

Как-то под вечер в один из выходных дней Забира шла по селу. Бикбай, не сказав ни слова, куда-то запропастился, дети были под присмотром Кульзагый, и Забира шла, обходя весенние лужи и грязь на дороге, потерянная и опустошенная. Ей казалось, что мир напрочь забыл о ней, что она никому не нужна, да и ей ничего не нужно, шла, ни о чем не думая. Злости не было. Было ощущение того, что ее жизнь в какой-то момент замерла, остановилась, повисла над пустотой. Все время казалось, что вот-вот сейчас завертится все по-новому, появится ее отец – живой и невредимый, и все будет как раньше – хорошо, уютно и сытно. Но… Все так же перед ее глазами мельтешили серые, обветшалые деревянные дома с прохудившимися крышами, завалившимися заборами – неродные, опостылевшие селения.

И тут еще эти чужие, коварные, вероломные женщины, бесстыдно пялящиеся на ее Бикбая. Не успела она так подумать, как из-за поворота выплыла одна из них – Полина, первая красавица села – броская, рыжая. Казалось, что никакой голод, изнуряющий труд не способны загубить красивую полноту ее тела. Она вся светилась женской притягательной силой, наповал сражающей мужчин. Вдруг остановилась за несколько шагов до Забиры и стала в упор и нагло ее рассматривать. Забира тоже невольно остановилась и стала смотреть на нее.

Полина сначала глядела с напущенной издевкой, Забира ежилась под ее взглядом, но почему-то не опустила привычно глаз, в ней вдруг проснулась женщина-хозяйка, мать троих детей, которым нужен отец, и она должна его отстоять. И исчезла с лица Полины наглая ухмылка. А в душе Забиры проснулось воспоминание о рано ушедшей подруге Тане – рыжие волосы, броская красота и добродушная улыбка, – вид Полины воскресил в памяти студенческую подругу Таню.

– Зоя, здравствуй! Айда-ко ко мне, чайку попьем да посудачим…

И Забира, хоть дом Полины был не по пути, от зыбкого желания хоть что-то прояснить покорно пошла за ней. Всю дорогу они молчали. Войдя в небольшой, но опрятный дом, Забира сразу обратила внимание на кровать с металлическим изголовьем с бронзовыми набалдашниками. На кровати высились пышные подушки под ажурными покрывалами. Невольно представив мужа на этой кровати, Забира брезгливо отвела глаза и, увидев, как Полина быстро собрала на стол еду и поставила початую бутылку водки, не дожидаясь уговоров, села за стол. На кровать старалась не глядеть.

Война, всеобщее горе научили и ее иногда прикладываться к спиртному. Она молча взяла налитый наполовину стакан, отпила, выдохнула, закусила полузасохшей краюхой хлеба с луком. Полина положила на стол пачку «Беломора». Они посидела молча. Полина заговорила:

– Зоя, мне-кась шибко срамно на душе стало. Узрела тебя, потерянну, на улице, так подумала – вот щас и ты начнешь, как все бабы, поливать меня грязью. Я ведь помои эти заслужила, но ты шла вся такая смурная, что мне шибко стало стыдно…

Полина достала папиросу, привычно помяла, по-мужски дунула в гильзу, примяла ее кончик крест-накрест, чиркнув спичкой, закурила и протянула горящую спичку Забире. Та тоже выцепила из пачки папиросину и на последнем пламени потухающей спички успела прикурить.

– Я ведь нонче только така-то, не век была гулящей-то, – разливая водку, вдруг неожиданно, прикрыв рот, хохотнула Полина, совсем уж еще раз напомнив подругу Таню. – Эко ж я гогочу-то? Ведь все гулящи-то так и рассказывут свое сокровенно-то. Слыхала-ко я это не раз. Но вот сама стала изливать тебе душу именно с этого – я не всегда была такой. Хотя в этом есть своя правда: давеча мы все были святыми-то…

Почти голодная Забира быстро хмелела. Дым от едкой папиросы ел глаза, но чувство голода все больше и больше требовало спасительных затяжек. Она уже не отводила глаз от ослепительно-белой кровати, молча и отрешенно слушала излияния хозяйки дома…

– Росла-то я, Зоя, в деревне. Как вишь, Бог-то не обделил меня телом – вона я кака: все там, где должно-сь быть. Чистый деревенский дух, много робила по дому и по двору, летом купалась в студеной реке, и потому ни голод, ни нужда тех лет не смогли меня сломить-то, не захирела я. С самого детства росла бесшабашной, неугомонной – озорничала. Шныряла по деревне босая, не чувствуя усталости, все мне было шибко интересно, про всех все ведала. Но вот когда стали набухать-то да бугриться и выпирать из-под блузки груди-то и когда стали неинтересными игры с пацанами-погодками, я почувствовала како-то томление тела, будто захворала. Стала вспыльчивой, незнамо че думаю-то, че делаю. Да все мы, бабы, прошли через этось, сама знашь. Со временем я докумекала, что уж очень мне хочется ласк мужицких, аж невмоготу, дурно чуть не до смерти от этого-то. Ночью сны нехорошие, просыпалась в поту, и аж голова трескатся…

Забира, не привыкшая к таким откровениям, сама краснела и стыдилась того, о чем говорила Полина. Да, она тоже мечтала о своем джигите. Когда Таня встречалась с курсантом и доверительно рассказывала, что испытывает, когда они обнимаются и целуются, Забиру тоже слегка лихорадило, она смущалась, но чтобы так уж совсем безумно жаждать мужчину? У нее такого не было… А разомлевшая и вся ушедшая в воспоминания Полина все больше и больше откровенничала:

– На своих малахольных робят-погодков я внимание обращать-то перестала, хоть они, видя, какой я баской стала, пытались с похабными шуточками заигрывать да приставать, но я им такой натакалась давать отпор, что они разом убирались. А я все шибче стала заглядываться на взрослых мужиков. Мне по нраву стали их коренастые, сильные руки, их блудливый взгляд. Они буровят меня глазами, и это меня сильно возбуждат. И вот однажды случилось то, че и должно было случиться-то…

Тут Полина замолчала, резким движением затушила папиросу в полной окурков жестяной банке из-под консервов, налила водки.

– Жил у нас в деревне крепкой да ладный хозяин, отец трех робятишек – мал мала меньше, хороший семьянин Анатолий. Толя-морячок называть-то его все стали, служил-то он в морфлоте, и всем казалося, что к его телу так и приросла поношенная тельняшка. Видный был мужичонок, много не болтат, все по делу, хорошо робит. И так пошло-то, что нас отправили с ним на подводе на дальние выпасы – харчи им подвезти да попутно справить другие поручения председателя. Должны были ехать-то втроем, но третья-то – то ли захворала, то ли не захотела трястися на наших колдобинах да кормить комаров со слепнями. Поначалу, оставшись наедине с мужичком, я оробела. Едем – я молчу, да и он ничего не говорит. А о чем ему толковать с еще не знавшей жизни девахой? Но на обратной дороге-то как будто в меня бес вселился – я стала, как полоумная, тарахтеть о чем попало, задевать его. Все мое женское естество будто взбунтовалося, и невмоготу мне вовсе. Я стала отпускать всякую похабщину, намеки… Я же поперешная.

Толя-морячок все так же молча оглядыватся на меня и осуждающе качат головой, ухмылятся. Но, видно, и в нем эта поездка с дурной девахой по затененным и глухим лесочкам, где в округе-то на пять-семь верст нет ни души, тоже раздухарила мужика. Он отшучиватся и так же бойко отвечат на мои нападки. И видать, не выдержал он – круто завернул телегу в лес. Как соскочит он с телеги-то, быстро привязал лошадь к кустарнику да прямиком коршуном на меня… Я только почувствовала острую боль и непонятно еще что. Я уже молча лежу на телеге, до конца не пойму, че творится; и не знамо куда это он меня везет-то без дороги: кустарники то и дело задевают меня, ветки хлещут, путаются в колесах телеги. Наконец он останавливат лошадь и командует: «Айда купаться».

Я слезла с телеги и стою как вкопанная, незнамо, че делать-то. А он подошел, приобнял меня и ласково говорит:

– Не стесняйся меня, уже все позади – ты бабой стала, а я пока твой мужик. Нам надо охолонуться. – И стал меня раздевать, а я и не противлюсь.

Мы вместе искупались. Он ласкат меня в воде, окатыват водой, нежно гладит мои соски, а выйдя на берег, еще раз завладел мною, но теперь без спешки – умело ласкат, щадит мою неопытность-то. И только тогда я поняла, что впервые в жизни испытываю неземное блаженство, и, осмелев, стала шептать: «Дядь Толь, дядь Толь… Мне никогда в жизни не было так хорошо…»

Полина смяла и выкинула в топку печи опустевшую пачку «Беломора», достала с кухонной полки новую, ловко надорвала, выбила из пачки пару папирос, одну протянула Забире, отхлебнула водки.

– Потом мы стали тайком встречаться. О, как я шибко хотела этих встреч! Он неторопливо поучат меня всем премудростям постельных ласк. Я была хорошей ученицей, тело мое словно для этого и уродилось. Но он все время повторял: «Поля, Полюшка, не смей в меня влюбляться, я женат. Очень люблю свою жену и детей, никогда их не брошу. Каюсь в содеянном, не удержался я тогда, голова закружилась от близости с такой ягодкой, да и видел я, как ты жаждешь этого же, вот и не удержался… Но я научу тебя всему так, что любой мужичок станет рабом в твоей охапке». Всем нашим тайным, греховным встречам положила конец эта треклятая война. Его призвали, и он, успев доблестно повоевать, потонул на своем боевом катере где-то в водах Балтики… Давай, Зоя, помянем всех наших мужиков-то, настоящих солдат, погибших, защищая нас…

Отхлебнув горькую, они молча посидели. За окном уже смеркалось. Полина растопила печку, по комнате запрыгали красные отсветы от пляшущих язычков пламени в печи. Хозяйка долила остатки водки, опять закурили.

– Потом я, чтоб не сдохнуть от тоски-то, вышла замуж-то за мужичка, не стоившего и ноготочка Анатолия. А потом – мужики, мужики: один – лучше, другой – хуже. Лишь бы не сжег меня саму тот жар, который пылат во мне, так умело зажженный Толей-морячком. К чему я все это рассказывать-то стала, Зоя? Настоящие мужики, они такие, как Толя-морячок. Они могут себе позволить шалости, на то они, поганцы, и мужики. Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думают, что другая, не своя – слаще, потому их тянет к чужим бабам. Ненастоящие мужики начинают открыто гулять налево-направо и при этом еще и издеваться над своими бабами. А настоящие хоть и не святые, но свою семью никогда не бросят, не обидят, не принесут в дом грязь от нас, от падших. Таков и твой Петр, Зоя. Баской он у тебя, настоящий. Каждая баба готова быть евойной, да и каждую он и сам уговорит своими сладкими речами. Но он любит тебя и детей. И все сделат для вас. Ты мудрая баба-то, я ж вижу. Не обижайся на него. Пойми и прости его…

По дороге домой Забира, почему-то вспомнив слова Полины: «Любят-то они сладенькое и, глупые, почему-то думат, что другая, не своя – слаще…», совсем не к месту вспомнила кое-что из детства. Было ей лет восемь-девять, когда отца направили в Кызыл-Орду руководить торговыми учреждениями. Жили они за городом, в домах бывших баев, утопавших в садах, полных яблонь, груш и других фруктовых деревьев. «Сейчас бы хоть одно яблоко из этого сада, размером с детскую голову, – с тоской подумала Забира. – Семью можно было бы накормить…» А тогда, гуляя по буквально «райскому» саду, где ветви яблонь ломались от груза плодов, где груши, сливы, вишня, грецкие орехи росли и поспевали так, что только и знай собирать урожай, она увидела, как в соседнем саду, чуть касаясь забора, растет слива, вся усеянная сочными плодами. Они так смачно переливались на солнце всеми цветами от темно-фиолетового до красно-бордового, так манили, что ей захотелось именно этих слив. Хотя в их саду, да и дома в вазе, высились горы таких же.

И она, кое-как взобравшись на забор, чуть не падая, царапая руки, с трудом дотянулась до них, сорвала одну… и тут за забором увидела улыбающегося дяденьку. Поймав ее взгляд, он шутливо нахмурил брови и погрозил ей пальцем. У Забиры от стыда чуть не остановилось сердце, и она, не помня как, спрыгнула с забора, больно ударившись коленом об пенек срубленной яблони, стремглав побежала

«Так, значит, и мужикам нашим, как и мне тогда, кажется, что чужое слаще, – смешные…» – думала Забира. В ее хмельной голове, созданная ее богатым воображением, проявилась картинка: мужики, как она тогда, взобравшись на забор, тянутся к деревьям, а на них сидят голые женщины с пышными и сладкими грудями, призывно улыбаются и тянут руки к мужикам… Эта картинка вызвала у Забиры истерический смех, и она, остановившись в безлюдном переулке, долго хохотала взахлеб, пока смех не перешел в слезы. И дальше всю дорогу в ее ушах звучали слова из песни отца: «Держись ты светлой стороны, держись ты светлой стороны…»

Закончилась война, пришла долгожданная победа. Все майские дни запомнились Забире сплошными праздниками, хоть и горькими – со слезами, тревожным ожиданием родных и близких, но все равно праздниками. Давно закончилась работа в цеху, а женщины по привычке приходили туда – за эти годы почти породнились, хотели вместе радоваться. Забира и Бикбай все эти годы не переставали ждать вестей от Фатхибека. Особенно переживал Бикбай – Искандер сидел, а вот Фатхибек, может, все-таки жив, вернется… Со временем цех за ненадобностью закрыли, и Бикбай решил заняться привычным делом: нанялись они пасти колхозный скот на дальнем летнем выпасе.

Однажды Бикбай принес из поездки в правление колхоза, вместе с остальной почтой, довольно истрепанный, синеющий множеством штемпелей-перенаправлений конверт. Не дожидаясь вечернего чая, Бикбай раскрыл загадочное письмо и при свете керосиновой лампы стал читать: «Здравствуйте, братья и родные нашего командира роты, лейтенанта Фатхибека Исмагамбетова! Пишет вам старшина роты Урал Аллаяров». Бикбай разволновался, закурил папиросу и непривычно глухим голосом произнес:

– Вот и дождались мы весточки от Фатхибека. Братишка, что с тобой, жив ли ты? Не могу я дальше читать… Прочитай ты, Забира.

Забира отложила готовку ужина, вытерла руки тряпицей, присела рядом: «…пишет вам старшина роты Урал Аллаяров. Мы вместе воевали. Ваш брат был очень умным и смелым командиром и потому, начав службу командиром взвода, быстро заменил погибшего командира роты…»

– Как был, почему был? – задрожала голосом Забира.

Отложила письмо и уставилась на Бикбая, они помолчали.

– Да уж читай дальше, не томи.

«Хоть и молод он был, но разумен. Зря бойцами не рисковал, принимал правильные решения и умно руководил нами, грамотным очень был. Все его уважали за справедливость. Я же любил его, как братишку, я башкир, а ведь мы братья, и это мы поняли в затишьях между боями за долгими разговорами о судьбах наших народов. Вы можете гордиться вашим братишкой – он не прятался за наши спины, потому и погиб…»

Забира от горя, перехватившего дыхание, судорожно смахивая навернувшиеся слезы, замолчала. У низко склонившего над столом голову Бикбая затряслись плечи, он стал неуклюже кулаками растирать слезы и глушить рыдания – за всю совместную жизнь она первый раз видела его плачущим.

Из рассказа Урала выходило, что рота получила приказ охранять мост, через который должен был пройти наш танковый корпус. Успех наступления решала сохранность этого моста, фашисты волна за волной гнали и танки, и пехоту – мост им тоже был нужен целым. Рота Фатхибека попала на острие атаки фашистов. Грамотно защищаясь, они отбили несколько накатов, но силы таяли, заканчивались боеприпасы. В особенно тяжелое положение попал третий взвод: если он не выстоит, то линия обороны развалится, открывая прямой путь к мосту. Командир понял, что взводу нужно дать передышку и возможность выровнять ряды, пополнить боеприпасы. Фатхибек собрал все резервы роты и сам повел их в отвлекающую, фланговую, через лес, в гущу фашистов, в явно смертельную атаку… Третий взвод за это время оправился и выстоял, и мост остался за нашими. Из-за дыма от разрывов и леса они не увидели, что там произошло, но поняли, что все бросившиеся в атаку под командой Фатхибека погибли. Тело его так и не нашли, и потому во всех списках он числится пропавшим без вести…

Дальше Урал писал: «Как только закончился последний бой нашего ротного, наши танки пошли в атаку, смяли фашистов, и рота пошла следом. Место, где погиб Фатхибек, было изрыто как немецкими, так и нашими танками и снарядами, и нам похоронить было уже некого. Ваш адрес я нашел в его вещах, давно хотел написать, да все не удавалось. Но вот в апреле сорок пятого попал в госпиталь и нашел для этого время. Он все время вспоминал о вас, рассказывал историю своего рода. Простите за тяжелую весть, которую я вам написал, но я думаю, это лучше, чем быть в неведении. Гордитесь им, он был настоящим ротным и погиб как настоящий, храбрый воин».

Годы после войны запомнились Забире круговоротом сезонов, связанных с уходом за скотиной. Все душное, зеленое лето Бикбай со старшим сыном Муратом пас коров. Забира с Кульзагый и с подросшими дочерями доила их, молоко перерабатывали в сметану, масло, творог. Доила кобыл для кумыса. Желтой осенью муж перегонял стада для забоя. Костяк стада оставался в колхозе на зимовку, и весной опять с новым приплодом стада паслись на прилежащих лесных пастбищах.

Голод сорок шестого года семья Бикбая перенесла без особых потерь, но труд до изнеможения во время войны, постоянное недоедание дали свои результаты – дети рождались и сразу умирали. В сорок девятом семья жила в совершенно безлюдных выпасах, пасла скот колхоза. Когда Забире в очередной раз пришла пора рожать, почему-то рядом не было ни Бикбая, ни Кульзагый, лишь дети обеих семей. Чувствуя, что скоро роды, Забира и старшие дети кое-как запрягли лошадь, и, оставив хозяйство на старших, она поехала с младшими в село, где была больница. Но не доехала, боли усилились, а вокруг темный лес – что делать? Дети малы, ничем помочь не смогут.

Чуть ли не теряя сознание, она увидела за поворотом несколько домиков, завернула в первый попавшийся, кое-как слезла с телеги. Вышедшая навстречу старуха сразу все поняла. Чтобы дети не замерзли, завела их в дом. Домик маленький, без перегородок. Чтобы дети не видели мучений матери, старуха спустила Забиру в просторный подпол и там приняла роды – родился мальчик. Назвали его Угланом. Если старший, Мурат, был отцовским любимчиком и баловнем и особого интереса к лесу, к лошадям не проявлял, то Углан рос полностью лесным, стал первым помощником отца, перенял его ремесла и полюбил рыбалку, охоту, пас

После вынужденного переезда из казахстанских степей в зауральские земли как в Свердловской, так и в Курганской областях не осталось, наверное, ни одного района и крупных сел, где бы не бывал Бикбай. Бесчисленные переезды, поездки по поручениям колхозов, работа снабженцем при подсобном производстве военного завода – маленькие путешествия следовали одно за другим.

Еще в Свердловской области Бикбай обратил внимание на то, что очень здесь много сел, рек и озер с тюркскими названиями. Он понимал их без перевода. Как-то ему объяснили, что это башкирские названия, так как раньше эти земли принадлежали башкирам. Но Бикбай не понимал, почему эти земли так далеко от самой Башкирии. Особенно здесь, в Курганской области. Названия деревень – Танрыкулово, Сулейманово, Куйбаково, Ильясово, Гаитово, Юламаново – были чисто башкирскими.

Башкирские деревни можно было отличить издалека по пасущимся вокруг лошадям, стаям гусей и уток и по простым хозяйственным постройкам. В одну из таких поездок Бикбаю пришлось заночевать в доме старца Абдуллы.

Хозяин небольшого дома, хоть и трудные были времена, нашел, чем угостить Бикбая. Его расторопная жена выложила на стол еду, почти не отличающуюся от казахской. В большой миске в центре стола куски вареного мяса, в зависимости от времени года разного: осенью после забоя в основном говядина, редко и по праздникам из-за вкуса и ценности – конина, в межсезонье – баранина. По тарелкам разлит жирный бульон с картошкой и лапшой. Лапша, как и у казахов, – тукмас. Бульон они также приправляют курутом. Его башкиры готовят по-другому. Если казахи этот продукт называют курт и делают небольших размеров – чуть меньше куриного яйца – и сушат на солнце, то башкиры это называют курутом, делают его побольше – размером с кулак – и коптят на дыму. Дым полностью высушивает творожную массу и придает куруту особенный вкус. И если казахский курт становится жестким, то башкирский более порист, легко разгрызается, и его, измельчив, можно добавлять в бульон.

Сытно поужинав, мужчины за чаем завели задушевный разговор о быте, о хозяйстве, о семьях. И Бикбай, увидев в хозяине мудрого и сведущего человека, решил задать ему вопрос, давно его мучивший:

– А скажи мне, Абдулла, почему вы, башкиры, оказались так далеко от своих земель? Вас что, выгнали оттуда или сами сбежали?

На что Абдулла, вежливо улыбнувшись, помолчал и, с наслаждением потягивая чай, начал свой рассказ:

– Никто нас не выгонял, дорогой, и мы ниоткуда не сбежали. Здесь жили наши предки, эти наши земли – вотчина ялан-катайцев[21] и сарт-калмаков. А рода Табын и Айли в наших землях пришлые. Их называют припущенниками, то есть их впустили на наши земли. Но у этих родов есть вотчины и на своих территориях. И жили мы вместе со всеми родами башкир, также вместе воевали за царя.

– Но как же так получилось, что вы сейчас совсем далеко от самой автономной Башкирии?

– А это произошло после революции. Может, слышал ты про сейчас так называемого врага народа Заки Валидова? Про него не положено говорить, но тебе я доверюсь, так как понимаю, что и ты не по своей воле живешь не на родной земле, не среди своих сородичей и потому умеешь держать язык за зубами. – Помолчав, внимательно посмотрев прямо в глаза Бикбая и выдержав паузу, он продолжил: – Так вот, этот самый «враг народа» хотел объединить всех тюрков в одно государство. Но сначала для того, чтобы установить истинно башкирскую власть, собрал Всебашкирское войско и стал воевать за свободу своего народа. И от наших родов в его войска ушли почти тысяча самых лучших парней и мужчин.

– Да, знаю я эту историю. Он был связан с нашими алашординцами, которые сейчас также стали «врагами народа». Они вместе хотели создать евразийское тюркское государство.

– Да, да. Тогда вся передовая интеллигенция объединилась, и все пострадали в конце тридцатых. Так вот, когда валидовцы перешли на сторону красных, то красные увидели, какая это опасная силища, и если надо, то она в любое время могла повернуть против Советов. Поэтому их расформировали и бросили на самые опасные участки Гражданской войны. Там почти все и полегли.

Сначала по решению Башкирской автономной республики мы входили в их состав. Но когда Советы стали делить земли по автономиям да областям – наши рода отнесли к Челябинской и Курганской областям. Так же проще, как всегда, сам знаешь девиз повелителей – разделяй и властвуй. Вот и остались мы без связей с большой родиной, осиротели мы. До нас здесь никому дела нет, сами выживаем, и теперь уже получается, что мы чужаки на родных землях. Теперь численность башкир в самой республике стала поменьше, и территория меньше. А представь, если бы к Башкирии отнесли, как и было положено, все земли, где они проживали, то в нее вошли бы: на севере часть Свердловской, с востока Челябинской и Курганской, на юге часть Оренбургской и на западе часть Самарской областей – во силища! А что сейчас – от наших земель осталась только половина в автономии. И если посмотреть на карту, то увидим, что Башкирию от Казахстана отделяет лишь узкая полоса Оренбургской области и такая же узенькая полоса Челябинской области, хотя это земли башкир.

– Знаю я и эту историю, земли моих предков как раз граничили с вашими. Ведь раньше между нами была естественная граница – река Яик, а по-нынешнему Урал. И если башкир умыкнул невесту-казашку и смог переправиться через Яик, то она становилась его добычей. Или казах совершил барымту, угнал скот башкир, смог переправиться через реку, то все, это его добыча. Ну а если попался до реки, то пощады не жди.

– Да, правду ты говоришь. А эти границы сделали из политических соображений – без границ с союзными республиками Башкирия не может претендовать на статус союзной, стать самостоятельной, как хотел Заки Валидов. И еще один пример – город Миасс знаешь?

– Конечно, бывал там по делам завода.

– Так вот, Миасс – это русское название, а на башкирском эту местность с селением называли «мейес». В переводе с башкирского «печь, печка». Это потому, что раньше там стояли медеплавильные печи башкир. Вот так вот, и таких примеров много, друг!

Еще одна встреча и вынужденная ночевка поразила Бикбая. В одном поселке он неожиданно встретил узбека. Разговорились, и, так как дело было к ночи, узбек

Еще большее его удивление вызвала встретившая их в уютном доме жена Фархота – большеглазая, светлая, красивая и фигуристая… украинка.

– Знакомьтесь – моя благоверная жена Роксана, а это наш гость с ночевкой – казах Бикбай.

Из-за занавески в большой комнате, вызвав еще большее удивление, выглянули две девочки. Одна, постарше, вылитый отец – чернобровая, смуглая, глаза-бусинки, волосы черные и густые. Вторая, помладше, – светлая, голубоглазая блондинка. Боясь невзначай обидеть хозяев неудобными вопросами, Бикбай не выдал своего удивления, а за вкусным пловом, приготовленным хозяйкой, терпеливо ждал, пока Фархот сам расскажет свою историю. Так и случилось – когда Роксана после чая прибрала со стола и девочки, весело переговариваясь, ушли в большую половину дома учить уроки, Фархот начал свой рассказ:

– Вижу, удивлен ты, встретив меня здесь, и семья моя для тебя необычна. Да, так получилось, так Всевышний распорядился… На войне все это случилось, на земле украинской – мина рядом разорвалась, меня откинуло и засыпало землей. Наши ушли, и когда пришел в себя, то вокруг никого не было. То ли вперед они рванули, давя фашистов, то ли отступили. Я кое-как вылез из-под навалившегося украинского чернозема, и куда мне податься – где враги, где наши – все перемешалось. Самое страшное на войне, сам знаешь, – попасть в плен. Вот так наши и попадались – раненые, без сознания, а их наши в предатели записывали. И потому не дай Аллах такому случиться. Лучше смерть со своими, на глазах у своих, чем этот позор и погибель в неизвестности.

Ну и вот, забрал я у мертвого бойца гранату и пополз в сторону леса. Думаю – попадусь немцам, и если буду в сознании, то взорву себя вместе с ними. А в лесок – чтобы укрыться. Ползу, истекаю кровью. Держусь из последних сил, лишь бы не потерять сознание. Дополз до леса, а там виднеется чудом уцелевшая хата. Думаю, что если пустая, то хоть крыша будет над головой. Доползти-то дополз, но сказалась потеря крови – вырубился прямо у плетня…

Очнулся в сарае, укрытый соломой, перевязанный, отмытый от крови. А потом, как в сказке, является передо мной красавица – моя юная Роксана, моя спасительница…

Несмотря на то, что прошло столько лет, Бикбай заметил, как дрогнул голос Фархота и увлажнились глаза. Он с непередаваемым теплом посмотрел на жену, та, возящаяся у печки, как будто почувствовав его взгляд, обернулась и ответила улыбкой и таким же полным любви взглядом. По телу Бикбая аж пробежала дрожь – никогда он не видел такого выражения тепла, любви и преданности.

– Оказалось, что и она пряталась от фашистов в этом сарае, в вырытом тайнике. Выходила в затишье к старым родителям, которых фашисты пощадили. И вот она нашла меня у плетня, и не знаю, откуда у нее взялись силы, перетащила меня в сарай, перевязала, укрыла на случай, если нагрянут немцы. Но слава Аллаху, немцев прогнали, пришли наши, и с ними Роксана отвезла меня в госпиталь. Так как рук не хватало, ей разрешили остаться рядом со мной… Ну а когда я встал на ноги, она стала выводить меня на прогулки. Смешным было наше общение – я плохо говорю на русском, она говорит чисто на украинском. И нашим общим языком стал ломаный, понятный только нам русский язык.

Ну и понятное дело – я не мог не влюбиться в такую красавицу. Но что она во мне нашла? – озорно посмотрев на приблизившуюся со своими хлопотами к столу Роксану, сказал Фарход.

– Ишь, шо нашла. Шо надо, то и нашла! – игриво махнув в сторону мужа полотенчиком, заворковала сладким голосом хозяйка. – Не слухайте вы его, он вам такого нагутарит! Та он мне с первого взгляду лег на душу, еще у плетня ничком лежащий. Чернявый красавчик! Таких хлопцев та у нас в хуторах и не видала. А какой душевный оказался!

– Так вот, – продолжил довольный признанием жены Фархот, – за месяц, пока я лечился, мы стали одним целым, не могли и минуты друг без друга. Я дышать без нее не мог, и потому мы решили пожениться. Написал я письмо домой, мол, так и так, женюсь я на своей спасительнице, но только она украинка, мол, прошу вашего благословления, и мы с ней приедем домой… Долго не было ответа, но я знал, что ответит мой отец – человек твердых взглядов на семейную жизнь, человек еще старой закваски, всю жизнь проживший в своем кишлаке и день и ночь гнувший спину на знойных полях, расчищая арыки. Письмо было коротким и жестким: женишься на иноверке, домой не приезжай… И что нам делать, куда подаваться? Вот-вот меня должны выписать из госпиталя, война уже заканчивалась, и меня списали по ранению. И решил я тогда написать письмо своему закадычному другу Ерофею, мол, как быть, отец от нас отказался, деваться нам некуда. И Ерофей тут же предложил поехать в его деревню, мол, отцовский дом пустует, будем жить рядом, соседями, и дал свой адрес, написал семье о нас. Вот так мы здесь и оказались. Только погиб Ерофей под Берлином, перед самой победой погиб. Вот теперь мы и его семье помогаем, дружно живем.

– Да-а-а-а, досталось вам. Не жалеете о месте своего обитания? Ведь здесь не Украина с плодородной землей и климатом и не Узбекистан с райскими плодами и фруктами?

– Конечно, но в труде можно и свой климат создать. Выращиваем все, что здесь земля и погода позволяет. Но самое главное – мы вместе, и дочки наши растут счастливыми…

– Спасибо вам, дорогие хозяева. Давно не ел такого вкусного плова. «В дружном доме и вся еда вкусная», – говорится у нас. Дружная и красивая у вас семья. Дай Аллах процветания вашему дому!

Как-то зимним вечером, когда меньше хлопот со скотиной во дворе и потому много свободного времени, к Бикбаю подошла дочь Неля – ученица старших классов.

– Пап, смотри, какую книгу я в библиотеке взяла, здесь в части, называемой «Волчата», есть про баев Есмагамбета и его отца Макыша, – сказала она, протянув ему книгу в коричневой обложке с закладкой на нужной страничке. – Уж не про наших ли это дедов?

– Сабит Муканов, – прочитал Бикбай, щурясь: в последнее время зрение сильно подводило. – «Школа жизни»… Ба, никак это тот самый батрак-грамотей, Сабит – сын Мукана!

– Вы знали его? – удивилась Неля.

– Как же не знать, он батрачил у нас. Я еще мальчиком был, и мы с ним близко познакомились.

– Да, он очень много уже книг написал, я читала его биографию. Пишут, что он классик казахской и советской литературы, писатель-академик, депутат Верховного Совета Казахской ССР, лауреат многих премий. Его первая изданная поэма «Көңілім» – «Думы».

Услышав это, Бикбай усмехнулся, вспомнил, как Сабит говорил об этой поэме.

– Потом он написал поэмы «Свобода», «Смерть Жумаша», и самая известная у него поэма «Сулушаш». Также он автор повестей «Темиртас», «Сырдарья», «Ботагоз», и вот этот автобиографический роман-трилогия «Школа жизни».

Бикбай открыл титульный лист, стал вчитываться. Книга вторая, «Юность», авторизированный перевод с казахского Ивана Шухова, год издания 1952. Противоречивые мысли зароились в голове Бикбая. Первое – это был горячий привет из его детства. Он вспомнил вечера в раздольных степях, запах ковыля, треск костра и освещенное этим костром взволнованное лицо тогда еще юноши Сабита. Его рассказы и его страстное желание вырваться из нужды, выучиться, читать и писать. И второе – как же изменила их жизни эта революция – из всего, чем владел его отец, ничего не осталось, а бедный, безродный Сабит теперь почитаемый в стране писатель, пользующийся всеми благами, предоставленными ему советской властью.

– И если, ты говоришь, там про Есмагамбета и его отца Макыша, то, значит, точно про наших…

После ужина Неля села к лампе и стала громко и выразительно читать вслух. Остальные слушали, пристроившись кому где удобно – Забира за починкой рубашки Углана, Ания стала перебирать гречку, Углан у печки что-то строгал, еще маленькая Гульнара возилась с игрушками, в колыбели дремала новорожденная Бибижамал.

– «…Я отложил поездку на несколько дней. И как раз в это время до меня дошел слух, что к одному из моих земляков, Ахмету Тышканбаеву, приехал Есмагамбет, сын Макыша, крупнейшего в наших краях бая.

Однажды разговор о приезде Есмагамбета зашел в присутствии Нуртазы[22].

– Откуда же он прибыл?

– Из Петропавловска, говорят.

– По делам, значит?

– Да. Слышали, будет назначать председателей аульских и волостных ревкомов.

– Хорошая новость, очень приятная новость! – обрадовался Нуртаза.

– Почему же это приятная? – удивился я.

– А как же? Тут все болтали, будто советская власть презирает баев, – с достоинством заговорил Нуртаза, – а ведь Есмагамбет – сын Макыша! Кто в нашем краю богаче его? И уж если его красные взяли к себе, и не простым работником, а на такую важную службу, как выборы аульных и волостных старшин, это что-нибудь да значит. Стало быть, красные не так уж плохо относятся к баям… – И, с достоинством оглядев собравшихся, Нуртаза растягивая слова, повторил: – Приятная новость!

– А кто его знает, – усомнился кто-то. – Болтают, Есмагамбет не только богач, но и по-русски грамотный, красноречив и много знает. Может, он всем этим и прельстил красных…»

– Пап, а это и вправду про наших дедов? – удивился Углан. – Вы нам про них ничего не рассказывали.

– Правда, сынок, правда. Не рассказывали – время такое было. А теперь немного легче стало, можно рассказывать, да и вы уже взрослые у меня, зря всем подряд болтать не будете. Но про дедов своих знать должны. Как знаете, я Бикбай Есмагамбетович, а Есмагамбет, ваш дед, – Макышевич. Макыш – ваш прадед. Так что все он в этой книге правильно написал. Что там еще про них, доченька?

Неля, быстро пробежав по абзацу, не касающемуся Есмагамбета, громко продолжила:

– «…Об Есмагамбете позднее я составил себе довольно полное представление. Его отец Макыш в молодости был бедняком, потом разбогател и в годы, о которых я рассказываю, считался по количеству скота и капиталу самым богатым среди всех Керлеутов, населяющих целую волость. От трех жен Макыш имел девять сыновей, все они уже были взрослыми. Есмагамбет – самый образованный из братьев. В детстве учился в русской школе и, видимо, унаследовал от отца ловкость и деловитость. Ему было тогда только двадцать пять лет, но он, следуя байским обычаям, уже имел трех жен…»

Молча слушал дальнейшее чтение дочери Бикбай. Где-то хмыкнет, где-то довольно улыбнется, где-то насупит брови. Была правда в изложении этого Сабита, но правда однобокая, только с его стороны, только о том, что было выгодно для него. Он пишет, что составил себе представление об Есмагамбете. Ну, правильно! Не напишет же он, что в юности, до революции, батрачил у этого самого Есмагамбета и хорошо знал его семью. Или он пишет, что у его отца было три жены. Да, было три жены, но не в одно и то же время. Первая жена умерла еще молодой, у второй, мамы Бикбая, не выдержало сердце на радостях, когда отца отпустили после долгого заточения и допросов, вот он и был вынужден жениться на третьей.

Немного обрадованный, что о его роде написано в такой книге, но и удрученный тем, что не все здесь верно и точно, Бикбай стал детям рассказывать все, что знал сам. Про хадж их прапрадеда Толеке, про счастливое рождение сына Макыша, про то, как в трудах он разбогател и что потом случилось с их богатством.

Только избегал он рассказов о том, почему они здесь оказались и почему так часто переезжают с места на место. Думал он, поглядывая на молчаливую Забиру, что придет время, когда они узнают всю правду, а пока нельзя…

Шло время. Прошедшая война, послевоенная неразбериха и разруха, постоянная жизнь в глухих лесах отодвинули на второй план страх быть уличенными в родстве с репрессированным «врагом народа». А уж после смерти Сталина и амнистии десятков тысяч заключенных по пятьдесят восьмой статье свободнее задышала и семья Бикбая. Несмотря на то, что родились еще две дочери – Гульнара и Бибижамал, затем и еще один сын – Дулат, Бикбай приложил все усилия для того, чтобы дать высшее образование старшим детям. Мурат хорошо окончил школу и без труда поступил в Курганский машиностроительный техникум. А дочь Нелю Бикбай уговорил пойти учиться на ветеринара – всегда будет при деле и рядом с родителями, и она поступила в Троицкий ветеринарный институт.

В год, когда страна, оправившись от всех послевоенных бед, друг за другом отправляла в космос свои спутники, родился восьмой ребенок. Бикбай же, конечно, желал очередного сына, но родилась девочка, назвали ее Наргизой. Роды были настолько трудными, что врачи еле спасли жизнь роженице. Бикбай, вначале несколько разочаровавшись, отстранился, но затем, когда увидел, какой девочка

Однажды он привел во двор новую лошадь. В это время Наргиза раскачивалась на качелях.

– Доченька, присмотри за лошадкой, пока я чай попью.

– Вот еще, – ответила она серьезно и не повернув головы, – привел во двор какую-то дохлую клячу, вот сам за ней и смотри…

За то, что обо всем у Наргизы есть свое мнение и потому она всех поучает, сестры прозвали ее педагогом.

Но недолго Наргизу баловал и нежил отец. Когда ей было всего лишь пять лет, он заболел и слег – рак пищевода… Вначале долго крепился, превозмогая боли, и все продолжал работать, но уже когда совсем выбился из сил, то, поддавшись уговорам Забиры, поручив все хозяйство четырнадцатилетнему Углану, слег. Долго лежал в больнице, но врачи, видя бесполезность лечения, отправили его домой.

Наргиза по привычке все старалась прилечь возле отца. Ведь он в минуты отдыха любил, когда она, лежа у него под бочком, рассказывала всякие небылицы. Он над ними искренне смеялся, задавал вопросы и радовался богатой фантазии младшенькой. А тут… Отец все так же обнимал ее, но стал совсем невнимательным, все стискивал зубы, часто не слышал самых забавных россказней и все реже смеялся. Мама просила ее не мешать отцу отдыхать, и она, обиженная, уходила, не понимая того, что происходит.

Забира возилась на кухне, привычно не задумываясь о том, что и как делает. Вечерними хлопотами старалась заглушить боль и тревогу, отогнать мысли о предстоящем, совершенно неясном, непонятном будущем. Весь последний месяц ее голову сжимала, не давала покоя и сна лишь одна мысль – как же так, как дальше жить? И когда услышала за спиной хриплый, надрывный голос зовущего к себе мужа, незаметно смахнула навернувшиеся слезы, поправила на голове платок и, стараясь выглядеть как обычно – просто и спокойно, подошла к кровати, присела на край.

Бикбай же, мужественно сдерживая стоны от мучивших его нутро болей – лишь бы не напугать детей, лишь бы не выглядеть слабым и безвольным, – взял ослабшими руками ее ладонь, долго смотрел на нее. Забира же еще раз ужаснулась, увидев, как за короткий срок он совсем высох, похудел, на лице печать измождения от невыносимых мук. Только его глаза, как и прежде, светились, были такими же, как при первой встрече, – манящими, излучающими силу, доброту и обаяние. И он, борясь с приступами невыносимой боли, часто прерываясь, заговорил:

– Забира… я уже не встану… не противься, не возражай. Я же чувствую, что это все… Немного мне осталось… – И замолчал, перевел дыхание, сжал ладони верной жены. – Как тебе будет тяжко, Забира… Ты даже не представляешь, как тебе будет тяжело. Я… Я виноват перед тобой, что так рано ухожу от вас… оставляю тебя один на один со всеми трудностями… Как ты детей поднимешь? – И заскрипел зубами, крепко зажмурил глаза, подавляя приступ боли. – Трудно тебе придется, ой как трудно… Прости меня, держись…

Он закрыл глаза, отвернулся, подтянул одеяло, пряча лицо, чтобы Забира не увидела его беззвучный плач от бессилия и беспомощности.

Забира же, сдерживая подступающие рыдания, отвернулась. Как о многом хотелось поговорить, сказать, спросить, но как… как с живым человеком говорить о том, что будет после того, как его не станет, ведь всегда теплится надежда: а вдруг? Хотя внутри все кипело, хотелось кричать, стенать: «Как, как ты смеешь уходить от нас! Как же мы без тебя! О Аллах, где же справедливость! Ты забрал моего отца, Бикбай спас меня от несправедливого суда, чем он-то виноват перед тобой? За что ты так рано его забираешь?! Как же мы будем без него? Мы же так и не насладились с ним жизнью, друг другом. Все прятались, боялись и все продолжали верить, что вот-вот начнем по-настоящему жить – скоро все дети подрастут, начнут помогать нам и друг другу, и легче всем станет, и тут эта проклятая болезнь! Как же так, где твоя справедливость, о Аллах!» Так она стенала про себя, не смея выдавать свои мысли Бикбаю, смотрела в сторону детей, возящихся в другой половине небольшого лесного дома. Их с ней останется пятеро, самой младшенькой, Наргизе, всего лишь пять. Что же ждет их впереди?

На следующий день с утра уже спокойный, как будто идущий на поправку Бикбай взял в руки будильник, завел его, поставил стрелку на шесть вечера и сказал: «В это время я уйду…» Так и случилось. Под вечер опять подозвал к себе Забиру и чуть слышно стал говорить:

– Привиделись мне сейчас мамка с папой… Я так по ним соскучился… Они мне улыбались, и позади них в какой-то светлой и теплой степи стояли все мои родные… Не смогли мы с тобой вернуться в наши родные степи… Может, тебе самой удастся… – И, прерывисто, с трудом дыша, замолчал, закрыл глаза. Ровно в шесть вечера его не стало…

На похоронах было очень много народа. Совсем не понимая, что происходит, Наргиза плакала, потому что плакали все. Когда папу уносили, ей сказали, что его отвезут в больницу и он скоро вернется. На похороны взяли брата Дулата, и, вернувшись с кладбища, он сказал: «Папку не в больницу отвезли, тебя обманывают… Я сам все видел – там на кладбище выкопали яму, его туда опустили и закопали. Умер наш папка…» Она ему не верила, плакала, кричала на него, что это он все врет, чтобы ее разозлить. Долго ждала возвращения папы, пока не поняла, что на самом деле его уже с ними нет…

Только после смерти Бикбая, в сорок шесть лет Забира поняла, что настоящие-то горести, оказывается, были впереди и что хоть и трудная, но жизнь под крылом мужа была хорошей. Бессонными ночами она все думала, как поднять, поставить на ноги пятерых младших. Дочь Ания вышла замуж за местного казаха и отделилась от них, Неля еще училась в ветеринарном институте, и только сын Углан старался во всем заменять отца. Самый старший – баловень отца Мурат – во время учебы женился на красивой русской девушке, и у них успел родиться сын. И жить им бы да поживать счастливо, но не благословил Бикбай этот брак, да так и настоял на своем: развел их и

В душе Забира была против решения мужа, так как уже успела полюбить бутуза – первого внука, так похожего на самого Мурата, да и невестка оказалась кроткой, умной и понятливой. В свой первый приезд она привезла всем подарки, была учтивой и внимательной, ее полюбили и дети. Потому Забира несмело возражала мужу, мол, зачем их разводить, что будет с внуком, он же их кровинушка, пусть живут. Но Бикбай был упрям и непреклонен – сын должен продолжать род от своих женщин.

Забира до мелочей помнила тот осенний солнечный день, когда привезли новую невестку. Курганские березы вокруг слепили желтизной, меж них отсвечивали багрянцем рябины, ольха вдоль речушек и водоемов побурела. И вот новая невестка Зара – с черными кудрями, с тонкими, но хищническими чертами лица, с красивыми миндалевидными, но холодными глазами. Ни Мурат, ни домашние тогда не знали, что Зара, когда до нее дошли слухи о намерении Бикбая сосватать ее, приехала в техникум, где учился Мурат, все о нем разузнала у руководства. Встретилась с его друзьями, расспросила их о своем возможном женихе и даже тайком побывала в его комнате. И только когда составила о нем мнение, дала согласие.

Когда ее привезли в дом родителей Мурата, только перешагнув через порог, стала по-хозяйски осматривать небольшой и небогатый лесной дом. Обошла все дворовые постройки, заглянула в чуланы и кладовки и, видимо разочарованная увиденным, усевшись на отведенной им кровати, безудержно зарыдала.

Домашние сначала приняли это за естественную реакцию на разлуку с отчим домом, с родными местами. Даже сочувствовали ей и молча терпели. Но когда это продолжалось и на второй, и на третий день, терпению Бикбая пришел конец, и он со злостью бросил Забире:

– Не к добру это она так воет, убивается. Скажи ей, чтобы немедленно замолчала, ведь накликает бед.

Но невестка и ухом не повела, не видела и не слышала свекровку. Так и получилось, как будто и на самом деле призвала она горести. Через полгода, когда возвращались из гостей, Бикбай впервые признался Забире, что что-то пища ему совсем не идет, комом стоит и очень больно глотать, а еще через пару месяцев слег.

После похорон Бикбая, завершив учебу в техникуме, Мурат устроился мастером в местную МТС, а Зара, имея подходящее образование, – бухгалтером в правление колхоза.

Дни шли за днями… Находясь в полном оцепенении, Забира и не заметила, как после похорон Бикбая холодные ветры сорвали осенний охристый убор с деревьев, как лег первый снег, ударили первые морозы. Как пролетели новогодние праздники и солнце повернулось к весне, удлинились дни, постепенно снег осел, с крыш стали свисать сосульки, веселая капель зазвенела во дворе, после весенних разливов подсохли лужи, и пошла первая зелень… Так и миновал этот первый, самый трудный год. Год без хозяина, вожатого. Ведь всю жизнь Забира лишь старательно выполняло то, что скажет муж, во всем полагалась на него – он добытчик, он хозяин. И вот не стало этой твердыни, все рассыпалось. Забира без мужа совсем растерялась, и лишь малые дети возвращали ее к жизни – их нужно кормить, одевать, готовить к школе. Год еще кое-как продержались на старых запасах. Забира без устали перешивала одежды старших для младших, перелицовывала, штопала и латала, зарабатывала шитьем. И казалось, что конца и края не будет этой нужде. И опять перед ее глазами мельтешили картинки из похода с отцом в горы Алатау, опять она оказалась одна среди холодных, снежно-ледяных скалистых теснин…

Чтобы помочь в подготовке к годовщине со дня смерти Бикбая, пришла Кульзагый, ставшая в доску своей, без которой Забира так и не приспособилась бы к жизни в деревне. Она принесла продуктов из дома: все, что смогла, и они вместе стали раскатывать тесто для бешбармака, жарить баурсаки, печь булочки, отваривать мясо. За работой много говорили, вспоминали, смеялись, но чаще их глаза наполняли слезы. Искандер так и не смог расстаться со «свободной» жизнью и мотал срок за сроком. Вдобавок – яблочко от яблони… на этот путь встал и их старший сын. Поэтому у всегда веселой и внешне бесшабашной сношенницы Забиры на душе тоже скребли кошки. И когда от всех совместных горестей совсем уж становилось невмоготу, они, не сговариваясь, выходили в сенцы покурить.

– И что же мы вдвоем-то пурхаемся, Забира? Где твоя сноха, что не помогает-то?

– Кхы, помощницу нашла. Ты спроси – заглядывает ли она к нам, интересуется ли нашей жизнью? Вот увидишь – придет наша «любезная» Зара завтра вся расфуфыренная, усядется рядом с Муратом на почетное место и пальчиком не пошевелит. Повезло мне со снохой.

– Да уж, разве мы были такими? Одного сурового взгляда мужа было достаточно, чтобы все расставить по местам.

– Дык Мурат у меня такой вырос – не чета своим предкам. Не может ее на место поставить.

И запыхтели они папиросами, замолчали. Кульзагый с думами о том, что хоть и жив у нее муж, да что толку. И Забира – как дальше жить без мужа. И как будто угадав ее мысли, Кульзагый заговорила:

– Вот и год прошел, как не стало твоего Бикбая, пусть земля ему будет пухом и здоровы, счастливы будут его дети и дети их детей, амин… – Сношенницы, помолчав, провели сложенными ладонями по лицу. – Но, Забира, прошел год, ты выдержала положенный срок верности мужу…

У Забиры от этих слов Кульзагый округлились глаза – как это – год верности, а что, дальше может быть время неверности? Увидев, как Забира дернулась и удивленно уставилась на нее, Кульзагый поспешила успокоить ее:

– Я же имею в виду не измену твою Бикбаю, я даже представить себе такого не могу, такая ты у нас чистоплюйка. А имею в виду – как ты дальше собираешься жить? Ты же образованная, видная. Возраст что надо. Как говорят русские: «Сорок пять – баба ягодка опять». Ты же ягодкой осталась. Надо думать о будущем семьи, детей. Как ты их одна на ноги поставишь? Муж тебе нужен…

От неожиданности Забира выронила на пол непотушенную папиросу. Она не верила своим ушам: Кульзагый ли это говорит? Она замолчала, не зная, как ей ответить. А Кульзагый, увидев преждевременность, а может, и ненужность таких разговоров, зачастила:

– А что

– Вот что, Кульзагый, – собралась с мыслями Забира, – я до сих чувствую запах Бикбая, его тела, его волос, тепло его рук. До сих с ним про себя беседую. Он везде, вокруг меня. Я что-нибудь делаю – он стоит рядом и подсказывает. Всю бессонную ночь я разговариваю с ним. Все мои мысли заняты им. И как в эту мою жизнь можно впустить чужого мужчину, с чужими привычками, запахами, взглядами на жизнь, со своими требованиями? Я никак не могу все это себе представить. А дети, они что-нибудь рассказывают и обязательно вспомнят: что отец сказал, как пошутил, как пожурил, что купил, что подарил. Он для них будет на всю жизнь единственным.

После поминок к годовщине Бикбая, когда все уже разошлись, старшие дочери прибрали со стола, Зара с Муратом задержались. Было видно, что молодой снохе не терпится сказать что-то очень важное свекрови. Она, одетая как на смотрины, хотя пришла на поминки, не по-деревенски яркая, накрашенная, все ерзала как на иголках, выразительно и зло сверкая глазами, поглядывала на мужа. А тот, мрачный и понурый, все отворачивался, молчал. Наконец, улучшив момент, стараясь не глядеть в сторону младших, Зара заговорила:

– Мы тут с Муратом… – Мурат отвел глаза, судорожно сжал сплетенные пальцы рук, шумно и нервно вздохнул… – Мы с Муратом, – с нажимом повторилась Зара, – долго думали, размышляли – как же вам помочь, ведь вы же мучаетесь. Как вы собираетесь без мужа поставить на ноги пятерых детей?

У Забиры вначале тревожно забившееся сердце – после слов снохи «как вам помочь?» – успокоилось. Неужели решили принять участие в судьбе ее детей, братьев и сестер Мурата? Ведь Бикбай так и говорил, что вся надежда на старшего сына. Но далее Зара как обухом по голове ее ударила:

– Мы с Муратом все разузнали и уже почти договорились – давайте отдадим всех пятерых в детский дом, мы сами их отвезем и обустроим. Одной вам никак их не поднять, не прокормить, а там им будет хорошо, сытно, и оденут их там, и обучат, рабочие профессии дадут. Зачем вам надрываться и голытьбой перед людьми слыть да бедствовать…

Потемнело в глазах Забиры от этих слов, сказанных вроде бы с участием и желанием помочь…

– А что? Сейчас государство очень хорошо обеспечивает детские дома, не война ведь, в мире живем. Они там сыты и обуты, мы с Муратом видели. Нам и столовую показали, и спальные места. И школа рядышком, они, детдомовские, все вместе ходят на уроки, вместе возвращаются…

Зару передернуло – вспомнился тошнотворный запах этой самой столовой, вонь помоев и въевшейся в стены, столы и пол кухонной грязи.

А Забира уже и не слышала сноху, все смотрела на потупившегося Мурата: неужели не стукнет кулаком по столу и не заткнет раздухарившуюся жену. Но он молчал. Забира посмотрела на забившихся в угол сыновей и дочерей. Углан, старший среди них, набычился, как подобает мужчине, старался не выдавать своих чувств. У всегда веселой Гульнары потухла улыбка, она лишь хмурила брови и кривила в злой усмешке губы. У прятавшихся за спиной Углана Бибижамал и Дулата глаза уже были на мокром месте, и лишь самая младшая Наргиза, не совсем понимая происходящего, растерянно озиралась, недоуменно смотрела на печальных и готовых расплакаться сестер и прямо, невозмутимо смотрела в глаза Зары.

Как? Как их, родных кровинушек, можно отдать в чужой и холодный казенный дом? Как у Зары язык поворачивается такое предлагать, как можно было до такого додуматься?

– Ну что, будем их собирать в дорогу? Мурат уже договорился с машиной, завтра и отвезем! – с широкой улыбкой и сверкающими хищными глазами все увещевала Зара.

Забира на миг ушла в себя. Привыкшая не спорить с мужем, она вовсе разучилась возражать, да и никогда не умела скандалить. Но как тут можно согласиться? И она, собрав всю волю в кулак, тихо, но твердо сказала:

– Они мои кровинушки, они нашли место внутри меня, найдется им место и рядом со мной. В детдом их – только через мой труп…

Зара вся взвилась, ее передернуло. Она с ненавистью посмотрела на подавленно молчащего мужа и, ни с кем не попрощавшись, бросилась вон из дома. С тех пор она невзлюбила всех пятерых детишек с их матерью – ничем не обеспеченные, они обуза для ее семьи, для ее благополучия и сытной, привольной жизни. Они лишние в ее самой же нарисованной, радужной картине ее счастья.

После голодных военных лет от пережитых горестей у Забиры сильно разболелся желудок, и ей, помимо лекарств, выписали талоны на получение бесплатного белого хлеба. Первое время, на радость всех детей, она его получала. Но в очередной раз, придя в магазин, она опешила, узнав, что хлеб ее забрала сноха Зара, мол, сказала, что сама ей занесет. Забира, не выдав того, что все поняла, сказала, что, видимо, они разминулись. И так несколько раз подряд. С тех пор она, чтобы не позорить семью сына, на этот бесплатный белый хлеб больше и не претендовала…

Все лето Углан с братишкой Дулатом, чтобы заработать на новый учебный год, да и на хлеб насущный, под проливными дождями, толком не высыпаясь, съедаемые полчищами слепней, оводов и комаров, редко играя в мальчишеские игры с деревенскими, пасли колхозный скот. Когда пришла пора расчета, жадная до денег бухгалтер колхоза Зара, начислив им зарплату, сама же за них получила деньги и отдала им жалкие гроши – лишь бы не умерли от голода…

Узнав о такой несправедливости, трудившийся все лето Углан схватил свое ружье и бросился в лес, в сторону реки Миасс. Забира, не успев остановить порывистого и горячего сына, с дочкой Гульнарой побежала за ним. Бежали, задыхаясь, ветки берез хлестали по лицам, мокрая от дождя трава намочила носки в галошах, подолы юбок – лишь бы успеть, лишь бы сын не натворил чего. Добежав до реки, они увидели его, мокрого, сидящим уже на другом берегу, перед ним лежало ружье, он взахлеб рыдал.

– Углан, сыночек, пойдем домой, родненький, не надо так убиваться. – Забира, боясь глубины и того, что сын, увидев ее, переходящую к нему через реку, может побежать дальше, стала увещевать его через поток воды. – Успокойся, идем к нам.

– Углан, брат,

Долго, перекрикивая шум реки, они уговаривали Углана. Уже смеркалось, когда продрогший в мокрой одежде сын в сердцах закричал:

– Мама! Почему так рано ушел отец? При нем бы не было такого! Ну почему, почему?! Куда смотрит брат! Сколько она над нами будет издеваться!

Сердце разрывалось у Забиры. Она была готова пойти к строптивой невестке и потребовать всего, что она должна за работу сыновей. Но как можно скандалить в доме родного сына, как можно его ославить на всю округу, ведь у него вся жизнь впереди. И потому она только и нашлась, что прокричать, преодолевая шум реки:

– Углан, родненький мой, ты наш единственный кормилец, простынешь, заболеешь, кто о нас будет заботиться? Ты же за отца остался, не дури, идем домой…

Как-то в один из летних пасмурных дней Забиру вызвали в сельский совет. Вызов ее озадачил и до смерти напугал. Тысячи причин пронеслись в голове у Забиры, привыкшей жить таясь, шарахаясь от начальства, милиционеров, да и любого военного. «Что-то всплыло по поводу отца? Привлекут, арестуют? Вот нет рядом Бикбая, иначе они сейчас же снялись бы с этого места и опять уехали бы куда подальше». Но его нет, и придется явиться, другого выхода нет. Так, перебирая все возможные варианты, один страшнее другого, Забира на дрожащих ногах еле брела через сырой от дождя, без привычной трели птиц, угрюмо молчащий лес.

Еще долго в нерешительности простояла у сельсоветской коновязи с чередой запряженных и оседланных лошадей, что жевали сено, заботливо подброшенное им хозяевами из телег. Затем, обреченно, непривычно сгорбившись, побрела к входу. Только она прошла за калитку ограды сельсовета, как на бешеной скорости, поднимая клубы пыли, к коновязи подъехала пролетка. Запряженный в нее вороной жеребец чуть не сшиб своей мощной грудью коновязь; играя всеми мускулами, нетерпеливо перебирая копытами, всхрапывая, остановился. Лишь сильные руки хозяина – начальника районной милиции – смогли его усмирить. И даже когда бравый капитан милиции привязал его к коновязи, он продолжал сучить копытами, рыхля под ногами дерн.

Все внутри Забиры оборвалось – это он за ней… Эта знаменитая, видавшая виды, латаная-перелатаная, когда-то вся обшитая чистой кожей, украшенная золотистыми заклепками щегольская пролетка принадлежала местному богатею. Реквизированная, то была под началом районного начальства, то под чекистами. Попав под обстрел, со сломанными осями оказалась на свалке, но она была настолько изящной и ходкой, что местные мастера и кузнецы ее возродили, и сейчас на ней раскатывал начальник районной милиции. Появление в простых селениях этой упряжки ничего хорошего не обещало – значит, он приехал разобраться с теми делами, которые местному участковому не по силам.

Вмиг похолодевшая Забира шла к входу, еле передвигая ноги, – неужели прямо сейчас заберет, неужели и с детьми не даст попрощаться? Приезжий, на ходу поправляя съехавшую набок от резвой езды и тряски на проселочных дорогах портупею, заправляя гимнастерку под ремень, строго глянул на Забиру – так ей показалось. Потом, еще раз оглянувшись и цепким взглядом смерив ее с ног до головы, уверенным и твердым шагом прошел в сельсовет.

Дожидаясь своей очереди в сумрачной, душной, прокуренной прихожей с печатными плакатами на стенах, Забира слышала его бодрый и громкий голос. Он шутил, балагурил с работницами конторы, шелестел какими-то бумагами и, как ей показалось, часто выглядывал в тесный коридор с ожидающими приема, как будто хотел убедиться – на месте ли Забира, не сбежала ли. Она же, боясь выдать свой страх и волнение, ни с кем не разговаривала. «Что будет с детьми, если… Как они будут без нее? Их сдадут в детдом?» И, ушедшая в свои невеселые думы, вздрогнула, когда сидящая за ней женщина толкнула в бок: твоя очередь.

Ни жива ни мертва прошла Забира к двери кабинета председателя, но капитан на нее и не посмотрел. Это ее ничуть не успокоило. Вот окажется она в кабинете, он зайдет следом за ней и арестует – чтобы не при всех. Ей казалось, что вот, когда она повернулась к нему спиной, он буравит ее глазами, полными ненависти к врагам народа. Войдя в кабинет председателя, она неосознанно отошла от двери, как бы освобождая дорогу для милиционера. Но председатель, Семен Иванович, – однорукий с войны, с обожженным лицом, в полувоенном заношенном френче с орденом Великой Отечественной войны, взглянул на входящую Забиру без обличающей суровости. В его глазах, до того равнодушных, блеснуло любопытство.

– Проходите, Зоя, присаживайтесь… – Он откинулся назад, прищурился, ухмыльнулся и, вводя Забиру в еще больший страх ожидания, помолчал. – Так вот, оказывается, какого полета вы птицы, а! Думал я, размышлял, допытывался у твоего покойного мужа Петра Ивановича, – так его называли все местные, – почему при такой образованности вы по лесам, по выселкам прячетесь. Сколько я звал его на работу по его грамотности, а он ни в какую, говорит, люблю я дикий лес, самостоятельность свою люблю. Не верил я ему. Что-то он темнил…

«Специально тянет время, – в тревоге ожидая появления в кабинете капитана, думала Забира. – Ждет, когда, подготовив нужные бумаги, завалится начальник милиции».

А председатель, еще раз озорно глянув на нее, стал копаться в бумагах. Забира сидела, едва дыша. Вот сейчас он найдет и прочитает предписание о необходимости явки ее в соответствующие органы, и войдет тот, за ней…

– Какого полета птицы вы оказались, а! – повторил председатель, найдя нужную бумагу. Нацепил обшарпанные, с одной дужкой очки и, придерживая их у переносицы, пропустив большую часть текста, прочитал: – Ералина Нуртазу Иралиновича реабилитировать за отсутствием состава преступления… Во как! – вскинув указательный палец, весело воскликнул он. – Теперь понятно мне стало, почему вы по лесам и болотам мыкались. Жалко, Петр Иванович не застал этого дня, да будет земля ему пухом… Насколько я знаю по документам, ты Ералина Забира Нуртазиевна, то есть реабилитированный – твой отец? А что он натворил-то, кем он был?

Забира, настроенная на все самое худшее, совсем растерялась: о чем он, чему радуется, о чем спрашивает? Увидев ее растерянное, испуганное, бледное лицо, председатель рассмеялся:

– Да хватит уже бояться, Зоя! Отца твоего оправдали! Оправдали! Слышишь? Оправдали уже давно, еще при жизни Петра Ивановича. Просто уж очень хорошо вы прятались, это письмо не могло вас найти и потому так сильно припоздало. Вам уже не надо по лесам прятаться! Так кем был твой отец?

– Дык… человеком хорошим был…

Взяв трясущимися руками эту бумагу, даже забыв поблагодарить за

Опомнившись лишь на краю села, Забира шла домой в сбивчивых раздумьях. Мысли путались, она не могла ни на чем сосредоточиться. Она все еще не понимала – то ли радоваться, то ли огорчаться. За это время, которое показалось ей вечностью, серая небесная хмарь рассеялась, пробивались несмелые лучи солнца. Тут и там начинали свои трели птицы. Постепенно Забира вошла в сплошную полосу солнечного света, впереди небо очистилось, стало ярко-голубым. Она в растрепанных чувствах, уставшая от переживаний и страха, не в силах более идти, свернула с тропинки и уселась на пень. Развернула уже чуть помятое и влажное от ее ладоней письмо. Решила еще раз основательно перечитать. Печатные буквы расплывались перед глазами, тени ветвей, колышущиеся от еле заметного ветерка, то заслоняя строчки, то опять открывая свет, мешали чтению. Реабилитировать… Реабилитировать… Стучало в ее голове непонятное слово.

Что это значит? Значит, отец ни в чем не был виноват, его расстреляли, и они с Бикбаем напрасно прятались от властей? Больше двадцати пяти лет она жила в постоянном страхе быть уличенной и арестованной как дочь врага народа и чувствовала себя виноватой перед семьей, так как без нее Бикбай мог бы и далее жить на родине. Ведь его отца по всем новым законам лишили имущества и прав, но он не был осужден и умер в своем доме, на своей постели. Бикбай был вынужден бежать, только спасая ее.

Потемнело перед ее глазами. Она вспомнила свою институтскую подругу Таню. Возможно, и ее отца реабилитировали, и она напрасно погибла. Вспомнила ее отчаянное желание защитить честь отца, рискуя своим благополучием, отказ признать его врагом народа. А как прекрасно могла сложиться ее жизнь с любимым курсантом, красавцем Андреем, какой учительницей она могла стать. На это наложилась и их горемычная жизнь, эти напрасные, подлые, проникающие во все поры тела страхи. От отчаяния Забира зарыдала – так, как не рыдала даже на похоронах Бикбая.

Боль и обида захлестнули ее. Несправедливость власть имущих, печать дочери врага народа – все, все вдруг всколыхнуло в ее душе давно спрятанные, насильно приглушенные чувства. Она рыдала, вздрагивая всем телом, раскачивалась, откидываясь назад. Потом, устав, просто отрешенно сидела, даже не пытаясь вытирать текущие ручьем слезы.

Перед глазами ясно и отчетливо вставал образ отца – с крупными благородными чертами, умными, проницательными, чуть насмешливыми глазами, которые в зависимости от ситуации бывали разными: строго и жестко смотрели на провинившегося работника, равнодушно и холодно на неприятного для него человека, умно и сосредоточенно в беседе с друзьями. А при обращении к Забире эти глаза светились по-особенному, излучали тепло, любовь и полное, безоговорочное приятие. Но таких минут было мало – он всегда был в работе, в поездках, всегда сосредоточенный, собранный.

Со временем этот образ потускнел. Не от того, что Забира забыла о нем, нет, такие воспоминания вызывали боль, обиду, и она старалась не думать о нем, закрыть все детские воспоминания. Да и срабатывала защитная реакция – он репрессирован, расстрелян, связь ее с ним сейчас для нее опасна. И вот теперь, когда пришло это простое, напечатанное на серой бумаге письмо и с него сняты все надуманные обвинения, как будто с его портрета смели грязную патину, отмыли и почистили, он снова засиял во всей своей красоте и благородстве.

Солнце склонилось к закату, похолодало. Забира постепенно пришла в себя, встала, стряхнула с платья налипшие рыжие сосновые иголки. Привела себя в порядок – надо идти домой, там ждут ее кровинушки, любимые дети, и надо жить дальше. А как жить? Как привыкнуть к тому, что можно ничего не бояться? Как освободиться от въевшегося во все поры души и тела страха? Страха, который потушил искорки в ее озорных девичьих глазах, заставил опуститься уголки губ и пробороздил лишние, не по возрасту на ее некогда красивом и открытом лице морщины. Это свобода? И как использовать эту свободу без Бикбая…

Она тихо брела домой, и перед ее глазами вновь вставали горы Алатау. Теперь немного вдали за дымкой через снежно-ледяные скалистые холодные горы чуть начинали виднеться залитые солнцем зеленые луга, и еще чуть дальше, еле заметно, призывно забрезжили теплые, родные степи…

Неля, дочь Бикбая и Забиры, выросшая и ставшая красивой и привлекательной девушкой, горячо поддерживаемая отцом как морально, так и по возможности деньгами, добросовестно училась в институте. Она прекрасно понимала, что как специалист сможет работать рядом с семьей, помогать отцу и быть для всех поддержкой. Об этом и пекся и всячески помогал ей Бикбай, возлагая на нее большие надежды. Когда он заболел и слег, с горестью размышляя о будущем семьи, как-то высказался Забире:

– Какая жалость, что Неля родилась не мужчиной. От нее было бы больше толку, чем от Мурата, вижу – слаб он характером. Верно говорят: «И у одной матери дети бывают разные». Я все мечтал, что закончит она институт, станет специалистом и сможет нас перевезти обратно домой в казахстанские степи… Видимо, я уже не доживу до этого…

На старших курсах Неля подружилась с единственным казахом на факультете – Сержигитом. Он был привлекательным, знойным, кудрявым, чернявым парнем с самого юга Казахстана, из района на границе с Узбекистаном. Он тоже обратил внимание на единственную казашку, и к концу пятого курса, когда уже не было в живых отца, они поженились.

Когда Наргиза училась во втором классе, Неля успешно окончила учебу, а Сержигита на три года призвали в ряды Советской армии. Как и мечтал Бикбай, ее направили на работу в Казахстан, в степной город, областной центр, где начиналась добыча боксита.

Съездив туда, обустроившись и решив вопрос с жильем, Неля вернулась за семьей. За вечерним чаем с вкусняшками, привезенными издалека, вся возбужденная, она уговаривала маму:

– Мама, там строится молодой город, там вокруг все свои, и нас больше не будут называть Зоями, Нинами да Федями. Меня назначают ветврачом в районную ветеринарную службу и квартиру большую дают, зарплату хорошую обещают. Поехали туда,

– Так-то оно так, доченька. И отец твой всегда мечтал о возвращении в родные степи. К корням своим. Не знаю, доченька… Конечно, мы привычны к переездам, но вы были маленькими, и мы переезжали всей семьей, и отец ваш всегда знал, куда и когда ехать, где и как обустроиться. А как без него решиться на такой дальний переезд? Ой, не знаю…

– Мама, я уже взрослая, я молодой специалист, и я очень нужна там. Им не хватает людей с образованием.

– А как же Ания, как Мурат, как мы без них? Да и могилу отца как можно оставить? Не знаю…

– Мама, у Ании и у Мурата свои семьи, свое хозяйство, им не до вас. Если мы там хорошо устроимся, то и они смогут к нам переехать. Там у рудника много цехов, и Мурату работа найдется. А что до могилы отца – мы же сможем приезжать, Казахстан – не заграница. Давай, мама, выполним наказ отца – вернемся на земли предков.

Так и уговорила она осторожную и нерешительную, оставшуюся без привычной опоры мужа Забиру.

Глава 4. Возвращение

Осень 1965 года. Изрядно поседевший, не раз битый жизнью отставной подполковник Алексей Воропаев, в военной форме с орденской планкой на кителе, сидел в зале ожидания Челябинского железнодорожного вокзала. Вокруг суетилась нескончаемая, непрерывно меняющаяся, разношерстная, нетерпеливо внимающая объявлениям хриплого репродуктора толпа пассажиров. Ряд обшарпанных кресел перед Алексеем не раз заполнялся новыми ожидающими, а до его поезда оставалась еще почти половина суток. Алексей то дремал, то, доверив свой нехитрый скарб военного очередному соседу, шел покурить на привокзальную площадь или перекусить в вокзальный буфет.

Когда после трескучего, перебиваемого собственным эхом объявления из репродуктора схлынула очередная суетливая толпа, на опустевший ряд кресел пришла семья. Ее возглавляла молодая, статная, красивая, энергичная женщина явно восточного происхождения. Рассадив всех и пристроив багаж, она тут же ушла, видимо, для решения вопросов дальнейшей поездки. И вся семья – двое мальчишек, три девочки – сгрудились вокруг матери, с любопытством и испугом рассматривая зал ожидания. Было видно, что они из деревни и впервые оказались в таком большом и шумном пространстве.

Когда более-менее освоились, привели в порядок вещи, мать достала дорожные припасы, и дети с удовольствием принялись уплетать явно деревенскую снедь. Насытившись, они стали смелее осваивать прилегающее пространство. Мимо Алексея, держась за руки, прошли самые младшие – мальчик и девочка. Девочке было лет восемь. Поравнявшись с Алексеем, она глянула так, что у него внутри все оборвалось. Это был взгляд из далекого прошлого – ясный, умный взгляд черемуховых бусинок красивых глаз… Алексей присмотрелся к удаляющейся фигурке – стройные ножки, из-под берета выглядывают туго заплетенные черные косички…

Алексей стал присматриваться и к матери семейства. Неужели это та самая Забира, может, он ошибается? Но девочка… Только спелого оранжевого мандарина не хватало в ее руках… Когда дети шли обратно, Алексей не выдержал и окликнул ее:

– Девочка, извини, пожалуйста, но скажи мне – как зовут твою маму?

Та, от неожиданности чуть не споткнувшись об лежащий на полу багаж Алексея, подняла на него испуганный взгляд и промолвила:

– Забира…

И побежала к семье.

Алексей еще раз посмотрел на мать семейства и уже явно увидел в ней черты той самой Забиры с Арычной улицы. Только теперь на ее лице лежала скорбная печать от пережитого. Ему не терпелось подойти к ней и заговорить, но он ждал удобного момента. Когда с разрешения мамы засидевшиеся на жестких креслах дети пошли погулять на привокзальную площадь, подавляя волнение, Алексей подошел к ней.

– Здравствуй, Забира…

Та испуганно подняла глаза, в них промелькнул привычный страх при виде человека в военной форме. Но она взяла себя в руки и вопросительно уставилась на Алексея.

– Ты опять не узнала меня, это я, Алексей Воропаев, помнишь такого?..

Забира неуверенно помотала головой.

– Ну, вспомни: Алма-Ата, Арычная, мальчик, которого ты угощала мандарином…

Глаза Забиры потеплели, в них появился блеск, и она расплылась в улыбке. Алексей увидел в ней ту самую Забиру из далекого детства…

Долго они проговорили под нескончаемые объявления вокзального репродуктора, под топот и недовольный галдеж проходящих туда и сюда пассажиров. Забира познакомила Алексея с детьми и рассказала, что под началом старшей дочери Нели они переезжают в Казахстан. Но только не в Алма-Ату и не в родные Кустанайские земли, а в степной Тургай, в новый, только начинающий строиться город Аркалык. Алексей, расспросив, как они жили после переезда в Россию, поведал и свою историю…

Алексей тогда собрал все документы на Забиру. Оставалось только передать их в соответствующие инстанции для ее розыска и ареста. Но он все тянул и тянул время, у него не поднималась на это рука. Бессонными ночами все думал, как помочь Забире, как ей избежать участи члена семьи врага народа. Если он вдруг «потеряет» эти документы, то его самого ждет наказание за халатность, за укрывательство преступных элементов. Как быть?

Если он даст ход этим документам, то по ним чекисты должны будут найти Забиру, арестовать и доставить в Алма-Ату. А там, если она не отречется от отца, ее также ждет АЛЖИР. А она вряд ли от него отречется. Единственным утешением для Алексея было то, что они, узнав об аресте отца, могли предпринять шаги для ее спасения. Например, уехать туда, где их не будут искать.

Но вот настал час, который разрешил эту больную проблему. Как-то в его кабинет зашел начальник отдела. Поговорили о том о сем, и, когда шутливая речь зашла о женщинах, капитан вдруг резко вспомнил об убежавшей дочери Нуртазы и потребовал отчета. Алексей, сделав вид, что за всеми текущими срочными делами совсем забыл о ней, покопался в стопке с папками и вытащил дело Забиры. Быстро пробежавшись глазами по бумагам, капитан рявкнул:

– Это что за безалаберность, лейтенант Воропаев! Немедленно отправить депешу в Кустанай! Под статью за халатность хочешь угодить, я тебе это устрою!

Сообщение о розыске и аресте было отправлено, но через несколько дней пришел ответ: «По месту проживания родителей Есмагамбетова Бикбая Ералина Забира не обнаружена. Сведений о ее местонахождении нет. Предпринимаются меры для ее розыска и ареста».

Этот проступок для Алексея не прошел даром, его могли разжаловать и отправить на службу в

Ох и насмотрелся он тогда на горе народное. Сколько невинных людей было погублено по простым клеветническим доносам завистников. Об этом времени хорошо сказано в такой истории: «Был 1937 год. Один казах – служащий сельсовета, вернувшись со службы домой, сидел в кругу детей в ожидании ужина. За окном спустились сумерки, хозяин, задернув занавеску, сказал жене с раздражением:

– Где твой ужин? Неси уже…

– Да погоди ты, – отвечала жена. – Куда торопиться? Даст Бог, и поедим…

– Да чего ты Бог да Бог? – разозлился муж. – Даст, не даст. Неси, говорят, еду, и будем кушать, не спрашивая ни у кого.

– Ой, не бери грех на душу, – сказала жена, ставя блюдо на стол. – Скажи «слава Аллаху»!

– Вот еще, – примирительно проворчал муж, беря в руку ложку.

В это время во дворе послышался характерный шум двигателя, и минуту спустя в дверь постучали.

– Оперуполномоченный НКВД, – представился человек в форме. – Собирайтесь. С вещами!

Главу семьи забрали по ложному доносу, как многих других ни в чем не повинных людей, и отправили в лагеря, откуда редко кто возвращался. Его жена проплакала все глаза, все ждала и надеялась. Прошел год, два, три. Надо было жить и растить детей. Женщина мало-помалу привыкала к роли вдовы.

Но о чудо! Через долгих десять лет однажды ночью в ее окно осторожно постучали.

– Кто там? – спросила женщина, зажигая керосиновую лампу.

– Даст Бог, буду твоим мужем, – раздался в темноте знакомый голос».

Алексей, как мог, противостоял этим делам, явно состряпанным ради избавления от соперника или карьерных успехов. Многих ему удавалось спасти от несправедливости. Но конец этому положила война. Он добился отправки на фронт, служил в составе СМЕРШа. Выявлял, выслеживал и ловил шпионов. Много рисковал жизнью, не раз был ранен, но остался жив. И служба эта ему была в десять раз дороже, чем «борьба» со своим народом. После войны он противостоял «лесным братьям» и шпионам.

– Вот так, Забира. Теперь я военный пенсионер. Семьей так и не обзавелся, все некогда было. Еду в родную Алма-Ату. Мама давно померла, остались только сестры. Поживу у них, а там, может быть, и встречу свою половинку, вдовушек после войны хватает…

– Да уж, Алеша. Натерпелся ты из-за меня… Если бы не это дело, так и служил бы на теплом месте в столице, а так помыкался, намучился. Виновата я перед тобой…

– Нет, нет, что ты, Забира. Я тебе все это рассказал потому, что я не ропщу на свою судьбу. Я жизнь настоящую прожил и многому научился. Научился оставаться человеком во всех сложных ситуациях, даже когда речь шла о жизни или смерти. Кем я был бы, служи всю жизнь, как ты сказала, в теплом местечке? Насмотрелся я на этих лощеных штабников – противно. Думал: неужели и я мог быть таким же? Наоборот, то, что меня вышибли из штаба, сделало меня настоящим офицером, защитником слабых…

Тут гнусавый репродуктор объявил о посадке на поезд Челябинск – Алма-Ата, и Алексей, спешно попрощавшись с Забирой и ее детьми, забрал свой багаж и заспешил на перрон.

Пережив все неурядицы и проблемы с переездом, к началу учебного года семья устроилась на новом месте. Среди просторной, бескрайней степи, накрытой чистым голубым куполом неба, только обозначались границы молодого города и как грибы росли новые дома. По сравнению с унылыми, серыми деревушками Курганщины под вечным дождем этот строящийся, утопающий в щедрых лучах степного солнца город вселял уверенность в будущем. Из-за того, что стройка города была объявлена всесоюзной молодежной, обеспечение продуктами и товарами было московским. И как не поверишь в поговорку – «Земля родная – колыбель золотая».

Пока Сержигит служил в армии, семья под заботливым крылом старшей сестры Нели жила, не зная горя. Через год, окончив заочно машиностроительный институт, приехал с семьей и Мурат. Устроился сначала мастером в Центральные ремонтные мастерские бокситового рудоуправления, через какое-то время стал начальником. Окончивший восемь классов Углан поступил в эти цеха учеником токаря.

Неля оказалась полностью на своем месте, ее уважали, ценили. И все было бы хорошо, если бы не ее красота и обаяние: от мужчин не было прохода. Самым настойчивым оказался секретарь райкома. Не на шутку в нее влюбившись, требовал взаимности, на что воспитанная в мусульманских традициях, гордая и непреклонная Неля никак не могла пойти. Секретарь своим волевым решением сослал «непослушную» Нелю в дальний совхоз простым ветврачом. И здесь семья хорошо обустроилась, Забира держала корову, были и молоко, и сметана, масло.

Но приехал из армии Сержигит за своей законной женой. Он был все еще в ладно подогнанной по фигуре дембельской форме, с полным рядом всевозможных значков на груди, с тремя лычками на погонах. За время службы он возмужал, стал уверенным в себе и потому даже слушать не захотел, чтобы остаться здесь жить. Конечно, как можно покинуть свою родину – с цветущими садами, где дают богатый урожай виноградники, грецкие орехи растут, как рябина на Курганщине, а арбузы на бахчах зреют на земле, хорошо орошенной арыками, прорытыми трудолюбивыми дехканами. И как остаться в этих степях, где растет только пшеница да можно держать немного скотины?

И куда было деваться Неле? На горе семьи, она, оставив их в совхозе, была вынуждена уехать с мужем на юг Казахстана. Наргиза до сих пор со слезами вспоминает момент, когда, погрузив свои вещи в попутную грузовую машину, со всеми попрощавшись и усевшись в кузове, Неля с мужем поехали. Наргиза так любила сестру, что, не выдержав предстоящей разлуки, с ревом побежала за пылящей по грунтовой дороге машиной. Долго бежала, пока та не скрылась за горизонтом, и потом, уставшая, вся зареванная, размазывая слезы по запыленным щекам, стояла, и ей казалось, что они остаются совсем беззащитными и одинокими в этом степном совхозе…

Но жизнь продолжалась, хотя без Нели им стало трудно. Жили почти впроголодь, лишь на то, что зарабатывала Забира шитьем. И вот как-то дочь Бибижамал прибежала из школы с радостной вестью: одноклассница – дочь заведующего хлебопекарней – сказала, что ее отец приглашает Забиру на работу. Забира хорошо знала эту большую семью, они часто обращались к Неле за помощью, дети дружили, уважение к Неле как специалисту передалось и всей семье Забиры. Поэтому приглашение она восприняла как дружеский жест, желание помочь оставшейся без поддержки семье.

– Ай, Ассаля магалейку-у-у-ум, Забира-ханум, как харащо, что пришла к нам, ка-а-ак харащо-о-о, жаксы, жаксы. Пайдем, покажу тебе, что ты будешь делать, дарагая.

Развернув ее, по-свойски и бесцеремонно положив руку на талию Забиры, повел ее в цех. Забира услышала, как неприязненно фыркнули женщины за спиной вслед удаляющимся.

Всю дорогу толстый заведующий, ростом ниже Забиры на целую голову, неприятно касаясь потной ладонью талии, как бы направляя, куда идти, тараторил:

– Харащо, щто пришла, жаксы-ы-ы-ы Забира-ханум, харащо-о-о, жаксы, оте жаксы! Щто дома сидеть-то? Ваша умница дочь-то уехала, я и думаю, как вам дальше жить-то да как памочь такой бабе? Вот и пришло в мою лысую башку – хоть и нет свободных окладов, но, думаю, придумаем что-нибудь.

Остановив ее в темном безлюдном закутке, опять по-свойски развернув Забиру к себе, взяв ее руку в свои потные ладони, хамовато подмигнув, заговорщически зашептал:

– Адна же бедствуешь-то, адна. Вот и подумал я, что тебе страдать-то адной, зрелой да такой красивой бабе? Вот же мы, мужики, для этого есть! Э-э-ээ, Забира-ханум, будешь попокладистее да понятливее, так ты здесь у меня харащо заживешь, – и еще сильнее сжимая ее ладошку, – завскладом паставлю, Аллахом клянусь, а это тебе не спину гнуть перед чанами с тестом!

Все поняла Забира, поняла неприязненные взгляды женщин, его похотливое поведение. Резко развернувшись, выдернула ладонь и, не сказав ни слова, пулей вылетела из цеха. Перед глазами стоял образ Бикбая – высокого, статного, красивого и благородного, а тут… наглый похотливый коротышка. Как посмел он подумать и предложить ей такое, за кого ее принимает! Уж лучше бедствовать да понемногу, но честно зарабатывать на хлеб шитьем, чем согласиться на такое!

В самую веселую летнюю пору вся ребятня носилась по улицам совхоза. Наргиза была самой озорной участницей игр, как вдруг с самого утра занемогла – живот. Сначала домашние подумали, что поболит и пройдет, мол, съела что-то. Но и после обеда, и к вечеру боль не отпускала. Девочка лежала, свернувшись калачиком, и тихо, боясь совсем расстроить маму, плакала от уже совсем нестерпимой боли. Мама позвала фельдшерицу, та ощупала ее живот и вынесла вердикт: надо везти в город – аппендицит.

– Ой, на чем же мы ее повезем, уже поздно, – растерялась Забира. – Может, обойдется?

– Не-е-е, Зоя, нельзя время тянуть! Потеряешь дочку, аппендицит может лопнуть.

Сестра Гульнара, учившаяся в старших классах, перенявшая от отца умение со всеми дружить и договариваться, знавшая хорошо всех в совхозе, бросилась на поиски машины. Обежав все селение, она наткнулась лишь на бензовоз у двора дяди Миколы. Уже заспанный и красный от выпитого водитель, отчаянно замахав руками, забасил:

– Ни, ни, ни, Гуля! Какой город? Прощевай, я тильки с рейса приехав да горилочки набравшись, вишь, еле стою. Ни, ни, ни-и-и! За руль не сяду, и не уговаривай…

Увидев, что на самом деле дядя Микола еле стоит на ногах, Гульнара опять стремглав побежала по новому кругу, но напрасно, и опять была вынуждена вернуться к бензовозу.

– Дядя Микола, сестренка помирает, если сейчас не отвезем, то она умрет, и вы в этом будете виноваты!

– Гулечка, все-то я разумею, но… По ровному-то я еще справлюсь, покачу. Но там же мост недостроенный через овраг, мать его етить! Там четыре доски лежат, днем-то страшно проезжать, а ночью, да еще пьяный? Разобьемся! Там же внизу в глубине валуны! Костей не соберем, да еще цистерна у меня почти полна – сгорим, не дай бог, взорвемся!

– Дядя, ну дядечка Микола, спасите мою сестренку, неужели вам ее не жалко? Помрет ведь!

И дядя Микола, пьяно махнув рукой и от этого чуть не упав, теряя равновесие, пробасил:

– Лады, полетим с моста, так все трое и погибнем, поехали, уговорила, настырная!

И вот, прорезая светом фар густую темноту степной дороги, поднимая облака пыли, бензовоз ехал в город. Когда доехали до злополучного моста, дядя Микола, как будто мгновенно протрезвев, медленно, ювелирно проехал этот узкий и шаткий временный мост. На другом берегу он громко выдохнул и радостно:

– Ну все, дивчины, будем жить!

Пьяно виляя, доехал до городской больницы и, высадив их, тут же уснул в кабине мертвецким сном.

Через два года после отъезда Нели, уже в начале семидесятых, Мурат, ставший к тому времени начальником ремонтных мастерских, через профком рудоуправления добился выделения жилья для Углана как единственного кормильца семьи. Это были три комнаты в доме на три семьи в пригородном поселке Нахаловка, хотя официально поселок назывался Новый. Но народное название Нахаловка больше соответствовало действительности: ведь при каждом промышленном городе была своя Нахаловка – поселки, построенные без разрешения властей. Наряду с плановыми постройками вокруг вырастали дома, дворы из материалов, в основном нахально спертых с основных городских строек. Семью перевезли туда, в дом на земле, с цветущим, плодоносящим садом, где было много работы для любящей садоводство Забиры.

Жизнь здесь была своеобразной. Через пять-шесть остановок автобуса – город, а тут деревня деревней. Дворы, закоулки, сады, огороды и быт и нравы как в деревне – все на виду, все друг друга знают: и враждуют, и дружат, и помогают. Ни один дом не был закрыт для соседей. В кипении жизни общались люди самых разных народностей. Вечером на большой скамейке у дома, где поселилась семья Забиры, собирались соседи. Семья украинцев: дядя Антон и тетя Нина, русские дядя Вася и тетя Тамара, за стенкой от них дядя Юра и тетя Зоя, татары дядя Муллазян и тетя Соня и совсем необычная пара: дядя Миша – мордвин и тетя Надя – немка.

Колоритной и со стороны смешной была семья дяди Юры и тети Зои. Она огромная, толстая и совершенно безобидная, простая и добродушная. Дядя Юра же небольшой ростом – на голову ниже жены, худощавый, подвижный, молчаливый и строгий. Он был водителем и часто уезжал в длительные командировки. В это время тетя Зоя, несмотря на то, что в доме царил беспорядок, четверо сыновей были предоставлены сами себе, постоянно коротала время на

Но все менялось, когда из командировок приезжал ее муж. Дядя Юра, переступив через порог, тут же напивался до беспамятства, а тетя Зоя, осторожно поглядывая на дверь, опять сидела на скамейке. Как только муж приходил в себя, выгонял четверых сыновей из дома и кричал на всю улицу: «Мать, пошли спать!» И тетя Зоя испуганно вскакивала, кудахча и переваливаясь, как жирная гусыня, причитая: «Ой ты, господи, ой, дурачок, ой, сумасшедший! Да бегу уже, бегу!». И, криво улыбаясь, бежала домой. Всю неделю, пока дядя Юра был дома, мама отдыхала от ее компании.

Во внешне спокойной семье дяди Муллазяна, которого все называли Мишей, и тети Сони (как позже узнали, настоящее ее имя было Сайма) тоже кипели свои страсти. Среди всех соседок она выделялась особенной фигурой – небольшого роста, но, по мнению всех мужиков, с очень аппетитными формами: пышные груди, тонкая талия и очень широкие бедра. Такими рисуют в шаржах карикатуристы женщину – мечту мужиков. Ни один мужчина не мог равнодушно пройти мимо нее.

Дядя Миша же был с утра до вечера на работе и приходил домой грязный, голодный и уставший. Поев и выпив, тут же засыпал, и, видимо, поэтому скучающая тетя Соня была не прочь позаигрывать с посторонними мужчинами. Стала выпивать. Иногда их две комнаты взрывались шумом и вскриками тети Сони и громкими, в такт ударов, назиданиями дяди Муллазяна: «Эчме тинем аракны, эчме!» Однажды избиваемая Соня вырвалась и прибежала в дом Забиры, зная, что, уважая ее, муж не заявится со скандалом. Забира, как могла, успокаивала соседку:

– Соня, ну зачем ты пьешь? Что это тебе дает? Не осуждаю я твоего Мишу, он работяга, пьет, но меру знает. Не обижайся на меня, но жена должна дом блюсти, мужа с работы ждать, а ты к его приходу опять никакая, кому это понравится?

А соседка, глядя на Наргизу и Дулата, почему-то еще пуще расплакалась, размазывая по щекам сопли и слезы, утираясь сползшим с головы давно не стиранным платком. Кое-как успокоившись, постоянно замолкая, проглатывая слезы, стала рассказывать:

– И-и-и-й-й, почему мне эта нада, Забира апа, апакайым… Грех видь на мне большой… Ой, какой грех… И-й гейберат, апа, тамукта минем кунем. Вот смотрю я на твою младшенькую и сына, и сердце кровью обливается видь… Видь таких же ровесников твоих детей я бросила, оставила их там у себя в Татарии видь, ийаллам… Ий, балаларым минем, балакайзарым.

– Ка-а-ак, что ты мне рассказываешь, спьяну, что ли, или приснилось?

– Нет, Забира апа, только вам расскажу видь, вам доверюсь, апакай, повинюсь, может, легче станет. Знаю, что вы не растрезвоните на всю Нахаловку мою тайну… Так вот, Муллазян – мой второй муж видь, аллакайым… Я уже была замужем, там у себя в деревне. Вышла замуж, нет, не вышла, а выскочила видь, лишь бы не засидеться в девках. Все было у нас хорошо – муж работящий, пахарь, передовик-тракторист. Деньги хорошие зарабатывал, дом полная чаша видь. И родились у меня друг за другом сын и дочка, аккурат ровесники твоих младших…

Опять разрыдалась тетя Соня. Забира, утешая, гладила ей волосы, взяла ее ладонь в свою и удивленно, не веря своим ушам, качала головой.

– И вот приезжает с армии Муллазян. Весь такой ладный, красивый, кучерявый видь. Это сейчас он весь выцвел, сник. А тогда – красавец! Да и я была тоже – свежая ягодка, бойкая и жадная до мужских ласк видь. И почему мне эта нада – сошлась я с ним… Встречались тайком, и как будто я совсем с ума сошла. Ему еще в армии предложили комсомольскую путевку на целину, и он мне и говорит просто так: «А поехали со мной, слабо?!» Уж лучше бы он не говорил это, уехал бы один… И почему мне эта нада – я, как дура, повелась на его «слабо» и согласилась видь… Дура я, дура!

И опять в рев. Легла всей грудью на стол, закрыла голову руками и рыдает, аж стол под ней скрипит и качается.

– И почему мне эта нада – убежала я с ним на целину, совсем не думая о детях, о кровинушках моих. О чем думала, да и думала ли вообще, дура я, дура. Моча, да не моча, а намного хуже ударило мне в голову… Сначала все было хорошо – любовь, романтика, как сейчас говорят, сын родился… Вроде бы все хорошо. И почему мне эта нада, но проснулась во мне мать тех, бездумно оставленных… Снятся они мне, днем встают перед глазами, и мучает, и мучает меня совесть, ест видь поедом. Увижу ли я когда-нибудь, какими они стали? Как растут без матери-то? Вот и потянулась я к спиртному – отпускает на время, а потом опять…

Забира тоже прослезилась и вспомнила тот момент, когда Зара предлагала детей отдать в детдом. Согласись она тогда – что с ней было бы, как бы жила, чем?!

– Вот так вот, Забира апа. Непутевая я, грешная видь… Правильно бьет меня Миша…

Но самой загадочной среди всех соседок была тетя Надя Бердеева. Она не принимала участия в шумных перемываниях косточек и пустой болтовне женщин, была всегда тактичной, корректной и, можно сказать, – самой интеллигентной. Никогда не обременяла своим присутствием хозяйку, хотя тянулась к ней, доверяла, ценила ее спокойствие и мудрость, но знала меру в общении. Входила к ним и, оглядывая простые, уютные и сверкающие чистотой комнаты, говорила:

– У вас хорошо, а у Жуков – пьфи!

И только поговорив по делу – зачем пришла, уважая свое и чужое время, тут же уходила. В доме у нее был идеальный порядок и стерильная чистота. Но где-то в глубине ее голубых глаз таились тоска и отчаяние.

Не все знали, что ее настоящее имя Надджа и что она

Шли последние недели войны, наши войска рвались к Берлину, а часть Михаила занимала и очищала от фашистов прилежащие селения. Шли бои местного значения. И вот, освободив очередное село, где жили и работали богатые фермеры, бойцы стали обходить все дома, дворовые и хозяйственные постройки в поисках спрятавшихся фашистов. Отделение Михаила прочесывало двор, где дом был полностью уничтожен прямым попаданием снаряда и лишь оставались целы добротные дворовые постройки. Он с автоматом наизготовку вошел в одну, с крестьянским любопытством и с восхищением рассматривая оборудование, станки и инструменты. Его поразила чистота внутри, как будто это не было простым сараем для скота, а жильем, удивили порядок, добротность и продуманность в расположении строений. Обойдя все и не найдя ничего подозрительного, он обратил внимание на незаметную дверь. Открыл ее и в полумраке разглядел склад для инструментов, ящиков и другой мелочи. Но когда глаза привыкли к полумраку, рассмотрел забившуюся в угол, дрожащую от страха девушку. Ее глаза выражали испуг и молили о пощаде.

– Ну что там, все чисто, никого? – услышал Миша за спиной голос командира.

Тут он приложил к губам палец, знаком показал девушке прилечь и крикнул за спину:

– Никого, тут склад для инструментов.

И, доверительно кивнув девушке, прикрыл дверь.

Когда все, поужинав, обустроились на отдых, Миша незаметно взял еды, водички, прихватил теплую одежду и занес все это в убежище девушки. Она опять, вся сжавшись, забилась в угол, но Миша, прижав к груди правую руку к сердцу, кланяясь и всем лицом выражая миролюбие, поставил еду рядом, положил теплую одежду и опять, прижав указательный палец к губам, тихо попятился к двери. И ушел, хорошо прикрыв дверь за собой.

Всю ночь Миша, не смыкая глаз, переживал за совсем незнакомую немку: как бы ее не обнаружили сослуживцы, как бы не надругались над ней, ведь война, злость на фашистов доводила многих до исступления, и всякое творили подвыпившие бойцы.

Думая о ней, он вспоминал своих красавиц сестер…

Шли тяжелые, голодные годы коллективизации. Все Поволжье голодало. Миша еще подростком ушел из деревни и снарядился на подработку в пригороде в надежде хоть что-то заработать на пропитание семьи. Родители давно умерли, дома остались сестры. Кое-как разжившись мукой, он пешком пришел в деревню. Но опоздал, не дождались его сестры. Они так же прятались в сарае от бойцов продразверстки, так и не нашли сил выбраться, тут и отдали души Богу…

Эта голодная, дрожащая от страха немка напомнила их, он проникся состраданием к ней. Видимо, вся ее семья погибла в разрушенном доме и живой осталась только она. Возможно, в домашней легкой одежде пришла зачем-то в эти строения и потому осталась живой.

На следующее утро он опять незаметно проник к ней с едой и выбрал в шкафу одного из оставленных немцами домов подходящую ей женскую одежду. Она уже пришла в себя, смотрела на него без страха, поела при нем, и они стали знаками объясняться. Показывая на себя, он говорил:

– Я Миша, Ми-и-ша-а-а, Миша, а ты?

– Ихь хайсе Надджа, На-ад-джжа-а-а-а, – показывая на себя, впервые заговорила она.

– О, Надя, Надежда.

Она, впервые улыбнувшись, кивнула.

Война уже закончилась, поэтому их часть больше не беспокоили, и бойцы весело праздновали победу, отдыхали, ждали приказа о демобилизации и отправки домой. Потому Миша стал чаще приходить, учить девушку русскому языку, и постепенно она стала понимать его. Но однополчане заметили его частые отлучки и однажды выследили. Когда он, пристроившись рядом с ней, повторял обиходные русские слова, они ворвались на склад и подняли шум:

– Ну, Миша, ты даешь, припрятал красавицу, пользуешься сам, а с нами не делишься! А ну давай к нам ее! Ишь, какой шустрый!

И бойцы с похабными шуточками потянулись к ней.

Миша вскочил, привычным движением привел автомат в боевое положение, снял с предохранителя и крикнул:

– Не подходите, она моя! – Совершенно неожиданно для себя он принял мгновенное решение, хотя об этом еще и не думал. – Я женюсь на ней!

– На фашистке женишься! Да ты с ума сошел! Убери автомат, из-за этой немки готов по однополчанам стрелять!

Миша не выдержал и дал короткую очередь по потолку. Бойцы отступили. Надджа вскочила и впервые в поиске защиты обняла его. Они так и стояли в обнимку, пока на шум не прибежали командиры. Во всем разобравшись, повели их в комендатуру. Там установили ее личность, допросили Мишу, и, не найдя состава преступления, – молодец, спас местную! – отпустили их. Затем, пройдя немало бюрократических препон, он вывез ее на Родину. Надя, уже привыкшая к нему и оставшаяся без родни, согласилась. У Миши в родной деревне тоже не осталось никого. Поскитавшись по новостройкам Союза, вот они оказались здесь.

Надя, конечно, сильно скучала по родине, непривычно было ей здесь все – отсутствие порядка, дисциплины, веселая бесшабашность, страсть многих к спиртному. И потому всегда ходила сама не своя, как будто не в своей тарелке.

По вечерам на их скамейке собирались эти разные, совсем не похожие друг на друга соседи – все со своими историями, бедами, болячками, но дружные и добродушные. Хором пели уже выученные наизусть напевные украинские песни, плясали под татарскую гармошку дяди Муллазяна, а уж советские песни, особенно из полюбившихся кинофильмов, перепевали за вечер не один раз. У всех были большие семьи, и все дети этих семей также жили в дружбе и согласии. И все так же дружно смотрели в доме Жуков по телевизору многосерийный телефильм «Тени исчезают в полдень»: в это время черно-белый телевизор был только у них.

Однажды, когда после вечернего ужина стала собираться эта компания, к дому подкатил грузовик. Все удивленно переглянулись – к кому это, что привезли? Из кабины спрыгнул Мурат и, деловито кивнув соседям, скомандовал рабочим, сидящим в кузове. Они быстро и ловко выгрузили и занесли в дом диван, два кресла и журнальный столик. Оказалось, что Мурат с Зарой по блату купили новый гарнитур, и эта мебель им стала не нужна. Соседи восхищенно зацокали языками:

– О-о-о-о, Забира, как в городе теперь будете жить, обмывай давай!

А дома, когда в радостном галдеже, все прибрав, расставили подаренное, еще подросток Дулат, усевшись в кресло, начал изображать важного господина: нацепил на нос круглые противосолнечные очки, закинул ногу на ногу и стал «курить» невидимую трубку. К игре подключилась и Наргиза – они вели учтивый светский разговор. Все вокруг

Но… Недолго они радовались. На следующий день приехала другая грузовая машина, из нее вышла одетая с иголочки, в модном платье-костюме, вся в золоте, надменная Зара. С некоторых пор она стала главным бухгалтером в областном КГБ, и ей все было нипочем: все ей доставалось просто при предъявлении корочки с тисненным золотом названием комитета.

Она зашла в дом и небрежно, кивком головы поздоровавшись с Забирой, не глядя на «пузатую мелочь», как небрежно она называла детей, скомандовала грузчикам забрать эту мебель и погрузить в машину. «Что он думает, что нам это не нужно?!»

Когда машина отъехала, после секундного замешательства и молчания, не зная, как реагировать, все в доме расхохотались. Наргиза, нацепив на голову свою панаму и кокетливо надвинув на лоб, как Зара, набросив на шею бижутерию, согнув в локте руку, как бы придерживая сумочку, высокомерно задрав подбородок и не глядя на домашних, стала пародировать женге – важно вышагивать на цыпочках, как будто на высоких каблуках, и пальчиком указывать на то место, где только что стояла мебель. Дулат же стал смешно изображать подобострастного грузчика – сделал ноги колесом, глупо улыбаясь, перед собой держа воображаемый диван, натужно дыша, «понес» его. Забира смотрела на эту импровизированную пародию и от души смеялась вместе с детьми, незаметно смахивая слезы. Затем все весело расставили вещи по своим местам, как и было до этого, – просто, по-домашнему и уютно.

Шло время, дни сменялись ночами, солнечное лето к осени одарило семью щедрым урожаем, так что Забира целыми днями делала на зиму заготовки – солила, мариновала, варила варенья, с радостью наполняла трехлитровыми банками небольшой погреб.

Что бы ни готовила Забира, все получалось вкусным – а еще и красивым. При готовке у нее была привычка – все нарезки делать одинаковыми. Режет ли она хлеб на сухари, лук, огурцы, помидоры на салат, лапшу для супа, лепит ли пельмени или манты – старалась, чтобы все получалось одинаковым по размеру и красивым. И когда кто-нибудь осмеливался посмеяться, мол, и так все съедим, все сварится одинаково и так же влезет в рот, она обижалась и говорила: «Еда тоже должна быть красивой, иначе это просто обжорство»…

Дождливую и слякотную осень сменяла зима – с морозами, буранами. Снега наметало столько, что выход из дома превращался в тоннель, окна закрывали синие сугробы. Пока дети были в школе, Забира шила, готовила обеды, читала книги. На ее постоянное чтение своеобразно реагировала набивавшаяся в подруги Зулькиза – казашка, жившая через четыре дома от них. Дулат, дававший всем меткие клички, прозвал ее Зузу. Она вошла в дом и, не в первый раз увидев Забиру за чтением, захлопала по бедрам и начала причитать:

– Ой, опять она читает, эй кодайым, то за плитой, то за шитьем! Нет, чтобы отдохнуть – она за книгой!

У нее было шестеро детей, и ни один не походил на другого. Этому имелось объяснение: замуж она сходила раз пять или шесть, у каждого ребенка был свой отец. И сейчас непонятно: приходил к ним время от времени какой-то мужчина, и никто не знал – муж он ей или нет. Как-то за долгой беседой о прошедших трудных, полуголодных послевоенных годах и радуясь тому, что сейчас стало легче, Зулькиза стала откровенничать:

– Когда умер мой первый муж, осталась я с одним ребенком. И кто мне поможет? У всех братьев и сестер свои полуголодные семьи, всем туго живется. Ни образования у меня, ни профессии. Да и выжила-то я совсем случайно, и можно сказать, что проживаю и жизнь случайно. Рассказать, как выжила, и смех и грех.

Мне было лет пять, когда сильно заболела. Потом мне рассказали, что помыкалась со мной мама, сделала все, что могла, а мне все хуже и хуже. Больница далеко, да и там в послевоенное время неизвестно, помогли бы или нет. А тут их в гости позвали, куда идти с больным ребенком? Вот и решили родители мои покойные, что все равно помрет, ничем ей не помочь, и вынесли меня в холодный чулан помирать. Детей-то в семье много – одной больше или одной меньше, разницы-то нет. И сами спокойно в гости засобирались.

Но тут, на мое счастье или несчастье, по какому-то делу заглянул к нам участковый – здоровенный русский милиционер Иван. Лицом красный и рыжий. Его любила и привечала вся округа, так как говорил он на казахском лучше, чем мы. Многие ловились на этом или попадали в курьезные ситуации: думая, что он ничего не понимает, говорили на своем между собой, а он их так отбривал на казахском, что те были готовы провалиться сквозь землю.

Так вот, зашел он в дом и спрашивает: что это у вас лежит в чулане, завернутое в детское одеяло? А родители мои беспечно отвечают: да младшенькая наша, Зулькиза, заболела, скоро помрет. Иван, не дослушав их до конца, обдав их всеми понятными только казахам ругательствами, тут же выскочил в чулан, схватил меня, завернул в свой тулуп и пешком понес в соседнее село в больницу. Там в позднее время были только дежурные, и он, угрожая пистолетом, заставил собрать врачей и взяться за мое лечение. Вот так я выжила. Если бы не Иван, то окоченела бы к приходу родителей в холодном чулане…

Так вот, осталась я одна после смерти мужа, и что мне делать? Помирать от голода? Нет, не такая я. Если уж в пять лет случайно выжила, то теперь-то что помирать? Смекнула я, что у меня есть свой «товар» – это мое тело.

Увидев, как неприязненно скривилась Забира, ничуть не смущаясь, продолжила:

– Да, да. А что? Мужа нет, кто мне поможет? Да и женская сущность требовала свое, молодой же совсем осталась. Вот и решила я совместить – и телу радость, и в дом достаток. Мужиков стала выбирать состоятельных, чтобы могли чем-то обеспечить. Кто-то оставался надолго, и дети рождались, уходили, а я не держала их – другие найдутся. Люди, конечно, осуждают, сторонятся… А что мне до людей, чем они мне могут помочь? Зато вон они – мои дети – выросли, не загнулись от голода, и мне теперь на старости поддержка. И вот смотрю я на тебя, соседка, и думаю: что же ты теряешься? И стать у тебя есть, не то что я, коротышка, и лицом ты хороша, хозяйственна, образованна. Совсем молодой же осталась без

Не в силах больше слушать такие откровения и примерять на себя отвратительную роль, чтобы быстрее избавиться от неприятной собеседницы, Забира глянула на часы, отложила книгу, давая понять, что разговор окончен, отрезала:

– Ладно, соседка, засиделась я, скоро дети из школы придут, надо обед доварить.

И так дружных соседей еще больше объединило одно трагическое событие… У известной на весь поселок швеи – строгой и нравственной Фатимы, давно живущей без мужа, была красавица дочь Майя. Фатима из кожи вон лезла, чтобы дочь ни в чем не нуждалась. Бралась за любые заказы, работала и днем и ночью. Все это видевшая Майя выросла скромной и благодарной. Окончив десятый класс, чтобы не быть обузой для матери, учиться дальше не стала – устроилась на работу. Всегда улыбчивая, приветливая, добрая и отзывчивая Майя была всеобщей любимицей. Мама старалась одевать ее с иголочки, и соседи, видя ее всегда нарядной, восхищенно цокали языками, плевались, чтобы не сглазить, и все говорили: «Кому же достанется такая ягодка, дай ей бог хорошего мужа!»

Мама тоже, каждый раз провожая единственную дочку на работу или на вечерние прогулки или танцы, говорила на дорожку:

– Будь разумной, доченька. Не давай себя в обиду и будь осмотрительной, не водись с кем попало.

И читала ей вслед молитвы.

Но сердцу не прикажешь: Майя по уши влюбилась в женатого мужчину. Они начали встречаться. Она сильно изменилась, стала еще краше и стройнее, сводившие с ума мужчин ножки как будто парили над землей. Мама замечала эти перемены, и радовалась этому, и тревожилась. На ее вопросы Майя отвечала уклончиво, таинственно улыбаясь.

Но всему положила конец ее беременность. Когда она об этом сообщила мужчине, тот, недолго думая, отрезал:

– Мне не нужны от тебя дети. Я женат и бросать свою семью не собираюсь.

И исчез, растворился…

Несчастная Майя, когда уже невозможно стало скрывать растущий животик, в отчаянии, боясь позора и осуждения, наложила на себя руки…

В ее похоронах приняли участие все. Убитая горем Фатима ничего не соображала и не могла ничего делать. Все руководство взяли на себя соседи. Все друг друга слушались, все приготовили, собрали.

Когда уже после всех обрядов, положенных молитв, гроб собирались выносить, Фатима, как будто очнувшись от беспамятства, упала на тело дочери и заголосила:

– Зачем, зачем ты это сделала-а-а-а-а! Почему мне не сказала-а-а-а-а?! Разве ж я не поняла бы тебя? Почему не сказала-а-а-а! Родила бы… Я бы сама, на своих руках вырастила бы ребенка своей родной дочери… Заче-е-е-ем, зачем!

От ее раздирающих душу рыданий безудержно плакали все соседи. Забира обнимала ее, гладила содрогающиеся плечи, успокаивала и с тревогой думала о судьбе своих подрастающих дочерей…

Наступило лето – время встреч и бесед на скамейке. И каждый день мимо дома стал прогуливаться тот самый Абузар – неуверенной походкой, лицом бледно-красноватый, худой и сутуловатый. Пройдет, глянет стеснительно на Забиру, кивнет, здороваясь, и дальше заковыляет. Как-то, когда рядом с Забирой никого не было, он нерешительно приостановился и попросил разрешения сесть рядом. Уселся и повел разговор о погоде, о городских новостях, о соседях. На следующий день опять пришел – приодевшийся и, как показалось Забире, надушившийся тройным одеколоном. Через какое-то время он уже не сторонился соседок и, усевшись без разрешения, старался вести себя так, как будто он здесь давно свой.

Забира сначала тактично сносила его присутствие, но когда он, ошарашив ее, однажды пришел с букетом цветов, у нее терпение лопнуло:

– Что это, сосед, зачем это?

– Дак Забира-ханум, – зарделся, заерзал он, не зная, как ответить, пролепетал: – Возьмите и не обижайтесь, это я от души…

– Не надо мне это, что я детям скажу?

– Ну, ханум, не нести же мне обратно, возьмите…

Пожалев его, она занесла букет в дом. Все удивленно уставились на нее, а она смешно стала изображать молодушку со свидания: закатывая глаза, прижимать букет к груди, нюхать, томно вздыхать, покачиваться и обернулась на месте, будто танцуя вальс. Подражая светским дамам, взяла двумя пальчиками подол платья и смешно поклонилась.

– Вот и у меня появился ухажер, не все тебе, Гульнара, бегать по свиданиям, скоро вы меня и видеть не будете!

– Кто это, мам, что это?

Перестав притворяться, Забира швырнула букет на стол:

– Да ходит тут все этот вдовец Абузар, надоел уже!

– Это он тебе цветы принес? – засмеялись дети. – Ой, красавчик!

– Так давай, мама, не теряйся, действуй, – ерничала Гульнара, окончательно разозлив маму.

Но, видимо, у Абузара были намерения весьма серьезные, и он решил действовать через детей. Дождался прихода с работы Углана и повел с ним мужской разговор. Мол, мама ваша одна мыкается, и я один, поговори с мамой, пусть она выйдет за меня замуж. На что Углан, выразительно присвистнув и оглядев его с ног до головы, рассмеялся. Перед глазами Углана стоял отец – крепкий, красивый и властный. А тут не то что на него пародия, а полная его противоположность. И он ответил коротко:

– Ага, выкиньте эту дурь из головы. У нас отец был достойным и уважаемым человеком, и никто его ни маме, ни нам не заменит.

Забира же, завидев издалека идущего в их сторону Абузара, стала просто уходить в дом. Со временем, поняв тщетность своих намерений, он стал обходить ее дом стороной.

Сын Зары и Мурата, Асланбек, когда пошел в садик, стал часто болеть, и, чтобы не брать больничный, Зара стала просить Наргизу посидеть с ним. Девочке было лет десять-одиннадцать. Она приходила в трехкомнатную, хорошо обставленную городскую квартиру. Здесь она терялась: все было непривычным, да и строгая Зара внушала ей страх. Громким и не терпящим возражения голосом та отдавала распоряжения:

– Протри везде пыль, подмети полы и, как только проснется Асланбек, дай ему вот это яблоко.

Протри везде пыль… Наргиза привычно это делала во всех комнатах, и лишь черное лакированное пианино, купленное для музыкальных занятий Асланбека, доводило ее до слез: сколько бы она ни вытирала, пыль тут же садилась снова. Наргиза терла его до изнеможения, но все безрезультатно. И она со страхом ждала возвращения с работы жены брата.

Оставленное для сына Зары на столе красивое, аппетитное яблоко манило Наргизу до безумия. В те времена купить яблоки было очень трудно, они были редким угощением на их

И вот однажды, прибираясь на кухне, Наргиза встала на табуретку и почувствовала сильный запах тех яблок от хозяйственной сумки на полке. Из любопытства Наргиза открыла ее: сумка была полна яблоками. От желания взять и съесть одно закружилась голова, они так и манили. «Если я возьму и съем одно, никто же не заметит. Взять?» И Наргиза уже тянула руку к самому, на ее взгляд, сладкому. И тут же отдергивала: а вдруг Зара посчитала яблоки и тут же обнаружит, что одного не хватает, и куда она денет огрызок? Но не может же этого быть, их тут так много. Взять или не взять? Но страх быть уличенной в воровстве и гнев «Мыстан»[23], как прозвал ее Дулат, заставили Наргизу быстро закрыть сумку и поставить ее на место…

Постепенно семья стала разъезжаться из обжитого дома в Нахаловке. Углан проявил удивительное мастерство в токарно-слесарных делах и дошел до такой степени совершенства, что из мальчишеского озорства, тайком от всех в цеху выточил и собрал действующий наган. Как-то вечером к ним постучались. За порогом, ошарашив всех соседей, стояли три милиционера. Вежливо представившись, они объяснили матери цель своего визита и с ходу предъявили Углану: или сам сдашь незаконно сделанное оружие, или мы все обыщем, найдем и тебя посадим. Ему ничего не оставалось, как вытащить из тайника завернутый в тряпку револьвер. Капитан, старший группы, восхищенно рассматривая изящно выполненное оружие, сказал Забире:

– Апа, у вашего сына золотые руки. Насколько я знаю, у него нет специального образования, он, так сказать, из народных умельцев. – И грозно посмотрел на виновато опустившего голову, поникшего Углана: – Но только не туда он направляет свои умения! Ты знаешь, что это статья и хороший срок? Ты хочешь опозорить свою семью, маму? Мы можем сейчас же составить протокол изъятия и арестовать тебя… Но на первый раз, из уважения к твоей матери, простим. Мы знаем, что ты парень с головой и все поймешь сам. Учись, сынок, и выкинь эту дурь из головы, ты будешь у нас под контролем!

И с уважением, смягчив тон, обратился к Забире:

– Апа, ему надо учиться, из него выйдет отличный специалист. Только в надежде на то, что он выучится и принесет пользу стране, мы не будем его привлекать. – Повертев наган, крутанув барабан, капитан добавил восхищенно: – Это же надо такое сделать без чертежей, без специальной подготовки, да совсем не топорно, а как изящно! У-у-у, шельмец! Учись давай, не зарывай свой талант!

Но не стал Углан учиться. Подружился с такими же заядлыми рыбаками и охотниками, как он сам, рано женился и, получив свое жилье, отделился.

Никогда не унывающая, веселая, находчивая, улыбчивая Гульнара, вскружив голову не одному парню, рано вышла замуж и уехала на родину мужа. Бибижамал, чтобы легче было семье, к себе забрала Неля. Дулата призвали в армию, и с Забирой осталась только самая младшая, Наргиза.

Глава 5. Наргиза

За это время Наргиза и Забира стали почти одним целым. Забира старалась вложить в дочь все самое ценное, что нужно человеку в жизни, много рассказывала о судьбах родни и всего рода. Наргиза всегда была рядом, когда Забира что-либо делала: готовила еду, пекла булочки, пироги, солила, мариновала овощи, варила варенье, шила. Они всегда спали вместе, перед сном вели доверительные беседы. Самая близкая к маме по духу из всех дочерей, Наргиза, зная, как много та пережила и настрадалась, стремилась никогда ее не расстраивать, не подводить. И только однажды между ними произошло недопонимание, и мама целую неделю не разговаривала с ней…

У тюркских народов считается, что длинная и ухоженная коса – это красота и достоинство девушки. Забира с малых лет отращивала Наргизе косу, с усердием ухаживала за ней. Она терпеть не могла распущенные, растрепанные волосы, в бане сама распускала, мыла, расчесывала и заплетала косы дочери. К старшим классам коса Наргизы была толщиной в руку и длиной ниже пояса, вызывала всеобщее восхищение, подчеркивая и украшая высокую и стройную фигуру.

Но в этом возрасте все подвержены веяниям моды, а в моде были стрижки. Наргиза стала чувствовать себя в школе белой вороной, девушкой из прошлого. Да и неудобств множество: каждое утро расчесать и заплести волосы было длительным и нудным занятием. Вдобавок тяжелая коса тянула ее голову назад, отчего сильно уставала шея. И Наргиза стала задумываться, как бы отрезать косу и сделать современную прическу, но, боясь расстроить маму, никак не могла при ней об этом даже заикнуться. Когда сестра Гульнара приехала их проведать, поделилась с ней с этим своим желанием, на что та, не задумываясь, рубанула:

– Хочешь, так давай отрежем! Чего и вправду так мучиться-то?!

– А как же мама? Обидится…

– Тебе же жить, сестренка! Если тебе неудобно с косой, так давай отрежем. А что мама? Обидится, подуется чуток да перестанет. Куда она денется?

Сказано – сделано. Мамы дома не было, и сестра, тут же вооружившись портняжными ножницами, по плечи отрезала Наргизе волосы, кривовато с одной стороны. Наргиза тут же обвязала голову платком и так и ходила. В первый день мама не обратила на это внимания. На второй день спросила:

– Что это ты все время в платке, доченька, ходишь?

Пригляделась и увидела, что под платком почти ничего нет. Все поняла, помрачнела, ее глаза потухли, и, не сказав ни слова, она замолчала на целую неделю. Чаще обычного стала молча курить в укромном уголке сада…

Повзрослевшая Наргиза, в грустных раздумьях, потерянная, не обращая внимания на суетливых прохожих, шла пешком из Нахаловки в город. Хотела по дороге все взвесить, обдумать и, наконец, решиться – подавать ли в выездную приемную комиссию документы, сложенные в сумочку на плече…

Солнце на небе уже было в зените, но к концу августа уже не так пекло, как в середине июля, практически расплавляя асфальт. Позади остались одноэтажные, с приусадебными садами и огородами, хаотично построенные дома поселка. Запыленные листья на деревьях и кустарниках у дороги, уставшие от летней жары, пожухли и кое-где уже пожелтели. Впереди за водоемом голубел силуэт выстроенных строго по плану пятиэтажных домов молодого, активно строящегося города.

Стройная, выше среднего роста,

Но только сама Наргиза сейчас никого не видела и не замечала. Скромная и стеснительная, она и не думала реагировать и отвечать кокетливым взглядом или улыбкой встречным ловеласам. Все ее мысли были о том, как жить дальше, что делать?

Когда она оканчивала десятый класс, долго думала, чему посвятить свою жизнь. Куда идти учиться? Как любящая дочь, она не могла себе представить разлуку с матерью. Наргизе было важно быть рядом и приносить маме пользу. И какое дело здесь лучше, чем забота о мамином здоровье? Наргиза по-детски горячо хотела, чтобы мама не болела и не старилась. Придя к решению стать хорошим врачом и лечить маму, по окончании школы она подала документы в Карагандинский медицинский институт, благо выездная приемная комиссия приезжала в их степной город. Но ее мечта столкнулась с суровой реальностью: желающих стать врачами было много, и потому, будешь студентом или нет, решали связи или… материальное благополучие. Наргиза, не имеющая ни того ни другого, разбитая и опечаленная, стала искать работу…

В этом, как всегда, помогла случайность. Она с детства любила рисовать – перерисовывала понравившиеся картинки, в ее школьном фотоальбоме красовались портреты знаменитых артистов и певцов. В школе часто рисовала плакаты для стенгазет. И когда она мучилась с выбором будущей деятельности, к ним на чай заглянули жена Углана со своей тетей, которая работала завхозом в областном драматическом театре. Узнав, что Наргиза ищет работу, и знавшая от снохи Наргизы, что девушка любит и умеет рисовать, она сказала:

– У нас в драмтеатре не хватает художников. Даже объявление в газету дали, что требуются декораторы, бутафоры и художники. Но пока желания у нас работать никто не изъявил. Идем к нам. Я завтра предупрежу главного художника, а ты прихвати свои рисунки и приходи. Ему скажешь, что я о тебе говорила.

И вот она в художественных цехах драмтеатра, который располагался во дворце культуры «Горняк». Небольшого роста, худощавый художник-постановщик Турсын и его жена приняли ее приветливо, со снисходительной и вежливой улыбкой, многозначительно переглядываясь, полистали ее работы. Видя, что Наргиза скромна, воспитанна и, если будет стараться, всему научится, взяли ее на работу.

Вся работа художественной братии театра заключалась в том, чтобы по эскизам и макетам, выполненным главным художником Турсыном и утвержденным худсоветом театра, оформлять сцену, расписывать задники, изготавливать реквизит и бутафорию. Перед премьерой спектаклей писали афиши.

В эту интересную и творческую работу Наргиза окунулась с головой. В пахнущих красками, столярным клеем, холстами цехах с длинными столами и заляпанными краской полами, кучей разносортных банок с колерами на полках, она с удовольствием делала из папье-маше или резала из пенопласта бутафорию. Училась писать пером и кистью объявления и афиши. Гуляя по городу, радовалась, видя плоды своего труда на рекламных плакатах спектаклей, написанных ею гуашью и кистями на ткани. На «прогон» спектакля, как в театре называли генеральную репетицию, приглашали весь цех, и художники видели сделанное ими в деле. Что-то потом дорабатывали, переделывали, и Наргиза была счастлива, что причастна к этому большому творческому процессу.

Работа в театре захватила ее целиком. Статные и красивые молодые актеры стали обращать внимание на новенькую художницу. По поводу и без повода заходили в цех, приглашали ее на танцы, в кино. Любая другая с головой бы кинулась в объятия этих сценических красавцев – молодые театралки сходили с ума от них и мечтали подружиться. Прознав, что Наргиза их знает лично, просили познакомить.

И все же, несмотря на ее скромность, внимание артистов не проходило даром. Да и девичье сердце уже тосковало, хотелось дружбы с надежным и хорошим парнем, и потому Наргиза тоже стала к ним приглядываться. Особенно ей был по душе красавец, исполнитель главных ролей Болат. Как парень из столицы, он стильно и модно одевался и вел себя не так напыщенно и вольно, как некоторые другие из труппы. Рабочий день артистов начинался вечером, но Болат, с надобностью или без, стал захаживать в цеха, долго крутиться, задавая ничего не значащие вопросы художникам, и при этом поглядывать на Наргизу. Его внимание заметили ее коллеги и стали подтрунивать, посмеиваться, что, мол, скромница Наргиза поразила Болата в самое сердце.

Это и трогало, и волновало ее. Возможность дружбы с парнем, по которому сохла не одна девушка, будоражила ее воображение. В это время театр репетировал спектакль «Кыз-Жибек и Толеген». От мамы Наргиза хорошо знала эту легенду. Забира иногда, искренне любуясь дочерью, называла ее «моя Кыз-Жибек». На репетициях этого спектакля ей казалось, что Болат – Толеген играет только для нее, смотрит в зал и видит только ее, и она ревновала к актрисе, игравшей роль Кыз-Жибек, к которой он обращал страстные любовные монологи.

Наргиза была готова пойти с Болатом хоть на танцы, хоть в кино, но он все молчал и продолжал все так же на нее поглядывать. Всему пришел конец, когда из Алма-Аты приехала поработать в оркестре красивая, одетая с иголочки, модная и молодая скрипачка. Она не стала так скромно ждать знаков внимания от красавца, окрутила, охомутала, и через год они уехали в столицу…

Следующим ухажером стал такой же красавчик, но уж слишком ретивый и наглый. От скуки Наргиза пару раз сходила с ним в кино и на танцы. И всему положили конец его неуемные прилюдные домогательства на остановке автобуса – он нагло уговаривал ее пойти к нему в квартиру и чуть не порвал на ней одежду. Насмерть обидевшись и разочаровавшись, Наргиза в дальнейшем не разговаривала с ним.

Как-то он пришел и стал умолять простить его, даже был готов встать на колени. И все тряс перед ней каким-то бланком, вот, мол, получил телеграмму, мать при смерти, я уезжаю, ради нее прости меня, пожалуйста. Но Наргиза была непреклонна, такую обиду она не могла простить. Выручил ее работник сцены, осветитель Ардак. Он всегда, как старший, по-братски отгонял от нее наиболее ретивых и наглых. Небольшого роста, широкоплечий работник

– Ты не видишь – она не хочет с тобой разговаривать? Не смей приближаться к ней, не дам ее в обиду. Если что с ней случится, сам вот этими руками придушу…

С этим защитником нравственности Наргизы случилась такая история. Попал он в страшную аварию – живого места на нем не осталось. Врачи, пеленая его тело в гипс, вынесли приговор: ходить не сможешь, готовься к жизни в постели и на инвалидной коляске. Но после больницы привезли его к известной в округе костоправке. Она прошлась по всем его косточкам, своими чуткими пальцами обследовала все переломы и вынесла такое решение:

– Я соберу тебя заново, будет больно и долго, но будешь ходить, работать. Но… У меня одно условие: как поставлю тебя на ноги, так ты сразу на мне и женишься …

Холостой к этому моменту Ардак пообещал и сдержал свое слово. В театр он не вернулся, стал верным помощником лекарки в приеме клиентов и хозяином в доме. Служил наглядным примером того, что она может творить чудеса с безнадежными калеками.

Еще один парень волновал душу юной Наргизы – солист и гитарист городского вокально-инструментального ансамбля, красавчик Мираз. Ансамбль тоже базировался во дворце культуры, и Наргиза его часто видела. На танцах, где Мираз пел на английском песню из репертуара группы «Смоки», толпа девушек неистовствовала, как на концертах самой группы. Каждая из них мечтала о знакомстве и дружбе с ним. Мечтала и Наргиза, и как-то выдался случай – их познакомили. Мираз тоже обратил на нее внимание и однажды пришел к ним в мастерские. От волнения у Наргизы затряслись руки. А он переговорил с мужчинами и подошел к ней.

Наргиза в это время, закончив работу над очередной афишей, мыла кисти над раковиной. Ее руки были перепачканы гуашью, с кистей лилась, заполняя всю раковину, грязно-бурая вода. Увидев это, модно одевающийся музыкант с отвращением в голосе заверещал:

– Фу-у-у-у-у, какая грязь! Как можно с такой кашей возиться! Что у вас за работа?! И так постоянно?

– Да, а что тут такого?

– Но это же противно! Фу-у-у, как руки перепачканы! А нельзя хоть какие-то перчатки надевать? – издевательски подхихикивая, продолжал он.

Может, он и не хотел ее обидеть, может, таким образом хотел завязать с ней разговор. Но Наргизе это не понравилось: она что-то буркнула в ответ и замкнулась. Не поворачивая к нему головы, с остервенением стала по второму и третьему разу мыть уже чистые кисти. Он же еще немного постоял, пытаясь с ней заговорить, потоптался и, увидев ее равнодушие, ушел. И больше о нем Наргиза не вспоминала, при случайных встречах не смотрела в его сторону. Он стал ей противен.

Всеми душевными волнениями Наргиза стеснительно делилась с мамой. Забира ее внимательно выслушивала, сопереживала. Вспоминала свою такую же юность, свои мучительные ожидания того единственного, суженого. Вспоминала ту встречу на вечере кустанайцев, глаза, навеки приворожившие ее, и задумчиво говорила дочери:

– Понимаю тебя, доченька, ты уже взрослая… Но не торопись, не соверши роковой ошибки. Ты же у меня как нежный, хрупкий цветочек.

А про себя думала: «Не дай себя грубо сорвать и растоптать. Тебе нужен парень, целиком тебя понимающий и принимающий. Знай, что он где-то есть. Он предназначен тебе самим Всевышним. Наберись терпения и жди. Он сам найдет тебя, я верю в это. – Содрогалась, вспомнив трагическую историю с дочерью швеи Майи. – Не приведи Аллах, уведи несчастья от моей дочери, береги и сохрани ее».

Но самым главным для Наргизы стала сама работа в театре. Турсын с женой сделались ее друзьями, в цеху стояла теплая атмосфера взаимопонимания и поддержки. Позже к ним, после службы в армии, присоединился прекрасный рисовальщик Султан. В перекурах он брал свободный чистый листок и посредством простой ручки начинал разворачивать на бумаге целые баталии – кони, лучники, батыры. Все достоверно и лихо закрученное в цельную динамичную композицию без всякого предварительного эскиза. Наргиза просто ахала и поражалась такой виртуозной способности художника. Он же ненавязчиво стал учить ее основам шрифтовой грамоты, рассчитывать размещение текста на плоскости и другим премудростям профессии.

Заботясь о ее будущем, Турсын стал говорить Наргизе:

– Так, и что мы будем дальше делать? Так и будешь на подхвате у нас? Тебе надо учиться, у тебя есть способности. Я знаю все, что требуется от абитуриентов при поступлении в художественное училище в Алма-Ате, давай будем готовиться. Я займусь тобой. На следующее лето поедешь поступать…

В дни затишья, когда между премьерами выдавалось свободное время, Турсын стал ставить для Наргизы натюрморты для рисунка и живописи. Наргиза садилась за мольберт и, как могла, рисовала. Наставник по ходу подправлял, подсказывал, и постепенно в ее руках появилась уверенность. Летом Наргиза собрала документы и поехала в Алма-Ату, впервые надолго отрываясь от мамы и привычного окружения.

Из актерской среды с ней поехала небольшая росточком Зибагуль, исполнявшая второстепенные роли: вдвоем было веселее и не так страшно. Как-то в перерыве между своими экзаменами Наргиза пришла поболеть за землячку, проходившую просмотр в театральном училище. Встала в коридоре, увешанном фотопортретами знаменитых выпускников училища; прислонившись к стене, равнодушно наблюдала за суетой волновавшихся и нервничающих абитуриентов. Их приглашали по одному, и вот почему-то перед дверью никого не оказалось. Член приемной комиссии – красивая, высокая, с аристократическими чертами лица женщина, – открыв дверь, стала звать следующего. Взгляд женщины остановился на Наргизе: она с ног до головы ее осмотрела, задержавшись взглядом на лице, одобрительно улыбнулась:

– Заходите, девушка, не стесняйтесь, ну, смелее!

Наргиза удивленно оглянулась, мол, кого это она зовет, и пожала плечами. На что та опять:

– Ну, заходите же, послушаем вас, чего засмущались?

– Но я… я не к вам, я пришла поболеть за подругу…

– А жаль, жаль… По росту и стати вы нам очень подходите, нам на сцене нужны такие высокие и стройные красавицы. Жаль… Может, все-таки надумаете?

Вступительные экзамены в художественное училище со всеми треволнениями прошли как один день. Наргиза ходила по коридорам, завороженно рассматривая висящие на стенах лучшие работы студентов: пейзажи, портреты, натюрморты, графика, живопись, тематические композиции… Они у нее вызывали двоякие чувства. Первое – трепет перед такими мастерами и восторг от того, чему может научить это учебное заведение. И второе – страх: я так не смогу, у меня не получится. На экзаменах она

Но… не найдя своей фамилии, она перестала видеть и слышать окружающих – радующихся, со счастливыми лицами, смеющихся. И истерики, уныние не поступивших. В глазах потемнело – как вернуться домой с неудачей, как смотреть в глаза маме, родным и знакомым? Нет, лучше умереть! Но как? И она решила для себя – надо заболеть, простудиться. Прошла в сквер, где при входе продавали мороженое, которое она очень любила. Вот, надо съесть побольше, и удовольствие, и простуда, а там и смерть. Купила три штуки, уселась на скамейку и большими кусками, не осторожничая, съела все три подряд. Сидела, ожидая, когда же заболит горлышко. Но ничего не происходило. Пошла, купила еще два, съела – и опять ничего. Все время трогала лоб – не поднялась ли температура? Купила бы еще, да уже было стыдно подходить к лотку – что про нее подумает продавщица. Но, видимо, холодное мороженое и остудило ее рассудок, она вспомнила про маму – как же та без нее?

На следующий день она спокойно забрала документы в приемной комиссии, купила билет на обратную дорогу и, воспользовавшись выдавшимся свободным временем, пошла просто бродить по городу: до этого для прогулок и осмотра достопримечательностей столицы времени и не было…

Вся эта поездка для нее стала открытием другого, столичного мира. Приехав в город, сойдя в позднее время с поезда, уставшие, разморенные трехдневной поездкой в плацкартном вагоне, они должны были поехать на постой к тетушке подруги, одноклассницы Наргизы, Кульзенет. Но Зибагуль затараторила:

– Куда мы сейчас попремся в столь позднее время на окраину искать эту тетю, давай сегодня переночуем в гостинице, а завтра поедем к ней.

Наргиза возражать не стала, и они на такси подъехали к самой высокой, только что отстроенной, суперсовременной, двадцатипятиэтажной гостинице «Казахстан». В вестибюле, поразившем их богатым и суперсовременным убранством, им сказали, что мест нет. Опечаленные и обескураженные провинциалки уселись на мягких и уютных креслах и стали думать, что делать дальше.

Тут непонятно откуда вынырнул вышколенный, в форменной одежде служащего гостиницы нагловатый и сладкоречивый парень:

– Что, девочки, в столицу приехали и некуда приткнуться? Я сам издалека и поэтому прекрасно вас понимаю. Не переживайте, сейчас я все организую, на улице не останетесь, чуть терпения, и вытянете свои уставшие ножки на уютных кроватях!

И так же незаметно упорхнул.

Девушки удовлетворенно переглянулись, мол, есть же добрые люди, и, предвкушая сладкий сон и долгожданный отдых в уютных номерах, стали терпеливо ждать. Но тут к ним подошел гардеробщик – солидного возраста казах и заговорил с ними:

– Откуда вы, кыздар?.. Из Тургайской области? Здравствуйте, землячки, я сам оттуда. Так вот, мои хорошие, я вам желаю только добра и поэтому советую: хватайте свои вещички и бегите отсюда, пока не поздно!

– Но… – неуверенно промямлила Зибагуль. – Ага, мы очень устали и хотим спать…

– Мне некогда вам все разъяснять, но, если не хотите, чтобы вас обобрали, обесчестили и выкинули без документов на улицу, – бегите отсюда немедленно! – чуть не прокричал мужчина…

И сейчас, бредя по городу, Наргиза видела издалека силуэт этой гостиницы с зубчатой короной на вершине, видела ослепительно сияющие снежные вершины Алатау, видела вдали знаменитую тем, что построена в самой сейсмоактивной зоне, высоченную телебашню и шла, думая о том, что здесь некогда жили ее дедушка с бабушкой и юная мама. Конечно, здесь все с тех пор изменилось, но вершины Алатау были теми же, что и тогда. Она шла по старым улицам, со старой советской архитектурой и хотела себе представить, как ездил на служебной машине, ходил на работу по этой площади ее дед, нарком Нуртаза…

И вот она опять в родном городе, идет пешком, в сумочке – документы для поступления. Прошла через мост – условную границу между городом и Нахаловкой. Далее по пути – областная больница и поворот налево, мимо городского парка и кинотеатра «50 лет Октября», который народ называл просто – «Полтинник».

Позади ставший родным дворец культуры. Наргиза шла дальше, мимо. Она еще в отпуске, и ей не надо туда. Хотя она давно соскучилась по этому особому запаху художественного цеха, по друзьям… Но ей после провала на экзаменах и не хотелось туда возвращаться – было очень стыдно. И как назло, навстречу шел, широко улыбаясь и расставив руки для объятия, сам главный художник Турсын.

– Ну, здравствуй, наша хорошая, здравствуй! Чего пропала-то? – по-братски потискав ее в объятиях, обрадованно заговорил он. – Что ты, как ты? Поступила? – И, увидев ее опущенный и грустный взгляд, быстро затараторил: – Ну ничего, ничего! Все с первого раза и не получится. Это не страшно, даже еще лучше, теперь за зиму хорошо подготовимся. Ты увидела все свои недостатки, ошибки, на следующий год обязательно поступим. Трудности только закаляют человека! Когда тебе на работу-то? Что? Не выйдешь на работу? А что ты собираешься делать?

И под напором Турсына Наргиза, вытащив из сумочки вырезку из газеты, кое-как выдавила:

– Я иду сдавать документы в Джамбульский техникум гидромелиорации…

– Что-о-о-о-о? Куда-а-а-а-а! – расхохотался Турсын, громко и безудержно, так, что прохожие стали недоуменно оглядываться и качать головой. – Да ты что? С ума сошла? Какая гидромелиорация! Ты хоть представляешь, что это такое!

– Нет, не представляю… Но мне просто стыдно, что второй год не могу никуда поступить… Вот и подумала – хоть куда, но только подальше от города, от позора…

Чтобы не привлекать внимания любопытных прохожих, Турсын взял ее под локоток и заговорил:

– А ну-ка, дорогуша, не дури – никаких техникумов! Пойдем посидим на скамейке, поговорим… – Он увлек ее в сквер у дворца культуры, усадил на скамейку. – Если ты не представляешь себе, какая работа тебя ждет, то я сейчас тебе расскажу. Представь себе, что ты закончила техникум и тебя направили в дальний, дикий совхоз налаживать гидромелиорацию, то бишь – орошение засушливых земель или, наоборот, осушение болотистых. И вот ты со своими инструментами, приборами, с журналами для записей в болотных сапогах бредешь по полузасохшим, заболоченным руслам каналов. Берешь пробы воды, измеряешь ее уровень, изучаешь состав почвы и высчитываешь – что нужно, чтобы оросительный канал ожил. При этом тебя едят комары, гнус. Вокруг одни степи и вековая тоска. Представила? И вот так изо дня в день, изо дня

И, увидев навернувшиеся на глаза Наргизы слезы, поспешил смягчиться:

– Так что никаких техникумов! Иди домой, отдохни до конца отпуска, и за дело! Без тебя нам плохо, не справляемся – новый спектакль ставим! Очень интересная работа предстоит!

Наргиза вернулась в театр, проработала еще год. И когда стала собирать документы для очередной поездки в Алма-Ату, чтобы еще раз попробовать поступить в художественное училище, увидела в областной газете объявление: при местном педагогическом институте открывается факультет, который будет готовить учителей рисования, черчения и трудового обучения…

Часть 2. Две половинки – одно целое

Забира, чуть постаревшая, но еще полная сил женщина за шестьдесят, как и положено у казахов, жила в семье младшего сына, Дулата. Он к этому времени вырос в красивого, высокого и статного парня, отслужил в армии, женился и устроился на работу в милицию, где и дали ему эту двухкомнатную квартиру в городе. У них родилась дочь, с которой молодая семья жила в средней комнате, а Забира с Наргизой в зале. Иногда она скучала по посиделкам с соседями у нахаловского дома, не хватало ей тех разговоров, песен. Но удобства в новой квартире с кухней с газовой плитой, санузлом и ванной казались райскими, она и не роптала, а, наоборот, благодарила Всевышнего за то, что и ей на старости лет достались эти блага цивилизации. К этому времени все старшие уже жили своими семьями, нарожали детей, и лишь самая младшая и любимая, Наргиза, оставалась с ней.

Им было хорошо вдвоем: они, как подруги, без умолку разговаривали, у Наргизы от мамы почти не было секретов. Вместе они нянчились со смешной и чудной внучкой и племяшкой. Перед сном, тесно прижавшись друг к дружке, доверительно беседовали и засыпали, полные любви и обожания. Но все равно беспокойство за будущее дочери никогда не покидало любящее сердце матери. Что и говорить – Наргиза осталась без отца в пять лет, была любима им, и вся нерастраченная любовь Забиры к мужу перенеслась к дочке – самой младшенькой и самой беззащитной. Все переживания о будущем осиротевшей семьи смыкались на ней. И выросла-то она все понимающей и принимающей. Ведь не зря в народе принято говорить: «Кто оставил после себя дочь, оставил свои следы, кто оставил сына – остался сам». И Забира долго лежала, обнимая уснувшую любимую дочку, перебирая ее густые и упругие локоны, похлопывая по еще девичьей худой спинке, шепча молитвы и желая ей всех благ.

Видя вокруг себя семьи с непутевыми мужьями, где было и чванство, и неуважение к женщине, грубость, а в некоторых случаях нежелание и неумение обеспечивать семью, лень и безалаберность, она всей душой желала Наргизе встретить нареченного: любящего, надежного и единственного. Она всегда ей и всем окружающим говорила, что муж Наргизы будет профессором… И сама в это искренне верила. А когда Наргиза принесла в дом новость, что в их городе, в педагогическом институте, находящемся недалеко от их нового дома, открывается подходящий для нее факультет, радости матери не было предела – поступит туда, значит, будет рядом, далеко не уедет…

Наргиза же, обсудив эту возможность в семье, получив от всех добро, в конце знойных июльских дней, когда от жары не спасали и прохладные мастерские драмтеатра, расположенные с теневой стороны здания, отпросилась у Турсына и пошла сдавать документы в этот педагогический институт. Конечно, еще долго сомневалась – стоит ли? Что греха таить – она с предубеждением относилась к провинциальному учреждению областного масштаба, да и никогда не хотела стать учительницей. Но, думала она, наверное, не зря ее в детстве называли педагогом, может, это судьба? Да и Забира изначально должна была стать учительницей, может, успокаивала себя Наргиза, это наследственное? Дед Нуртаза до своих партийных должностей был увлеченным, любящим свое дело учителем. Еще успокаивало то, что, отучившись, она сможет вернуться в театр уже с высшим образованием. И вот, отбросив все сомнения, Наргиза смело открыла дверь приемной комиссии, что была расположена в просторной аудитории на втором этаже.

Здесь ей дали пустые бланки, и она, пристроившись у окна, прямо на подоконнике, стала их заполнять. В аудитории толпилась обычная для этой местности молодежь, сдающая документы. Среди городских выделялись загоревшие до черноты, обветренные, немного угловатые, стеснительные, с перепуганными глазами юноши и девушки – выпускники сельских школ из далеких степных аулов.

И тут в аудиторию вошел парень, ни на кого не похожий: выше среднего роста, на светлом лице большие выразительные глаза, на голове шапка черных густых волнистых волос. И одет он был хоть и не с большим вкусом и по моде, но в отличающуюся от других одежду – голубая рубашка, светло-голубой пиджак и не совсем подходящие под этот комплект коричневые брюки, по моде тех лет – клеш от бедра. На ногах коричнево-красноватые с округлыми носами ботинки на грубой и толстой платформе.

Он оглядел всю аудиторию и остановил взгляд на Наргизе, которая успела подумать: на какой же факультет он поступает? Затем, найдя стол с табличкой «Черчение, рисование, труд», уселся на свободный в это время стул. Увидев это, Наргиза вскользь и почему-то с непонятным и неожиданным удовлетворением подумала: на нашу специальность. И углубилась в заполнение бланков, краем глаза наблюдая за происходящим.

В этот же день она узнала, что зовут парня Назир…

Глава 1. Назир

Бабушка Назира, Зухра, всегда говорила: «Степные мы. Из широких и просторных степей Башкирии…» Вот он и пытался в детстве представить себе эту степь – огромная поляна, ровное пространство, но она же не может быть бесконечной? И потому перед его глазами невольно в конце этой большой поляны привычно вставали горы и леса Урала. А как же может быть без них?

Родился он в горно-лесной уральской деревне Худайбердино.

Назиру было всего пять лет, когда они переехали в деревню Ботай, но все связанное с родным Худайбердино для него до сих пор было как сказочные, яркие пасторальные картинки: ухоженный дом с елью во дворе, печка, на которой они проводили холодные зимние дни. Тогда он думал, что его семья живет здесь целую вечность, что эту ель посадил отец, и, когда отец принял

В деревне Ботай он пошел в школу. За четыре года успел полюбить и эту местность, привыкнуть к соседским мальчишкам, и уж совсем грустным для него был переезд в Зигазу – поселок преимущественно с русским населением, с русской школой. Здесь опять постепенно обзавелся друзьями, окончил школу.

Что такое настоящая степь, о которой так много рассказывала бабушка, он узнал позже, когда после окончания школы поехал к сестре Закие в Казахстан. Вид степи тогда превзошел все его ожидания… Вначале она раздражала. По пути из аэропорта в город он тупо уставился в окно, недоумевая: как можно жить в таком пустынном пространстве, где до самого горизонта тянется унылая, ровная, заснеженная, белая степь. Дул постоянный сквозной ветер. Когда вдали на пустом месте, прямо в степи, возник силуэт молодого города, его разочарованию не было предела. Совсем смешным показался вид колеса обозрения: что с этого колеса можно интересного рассмотреть, смеялся он про себя, ведь вокруг везде одинаковая, скучная степь. Нет, думал Назир тогда, не задержусь я здесь, подзаработаю денег и уеду летом обратно поступать в институт.

Но степь впоследствии постепенно раскрывалась для него во всей своей мощной, многоликой красоте. Первая серьезная встреча с ней состоялась после майских праздников. Тогда он работал художником на заводе по ремонту сельхозтехники. Парторг совхоза, что был недалеко от города, увидев его в мастерской за написанием первомайских лозунгов на красном кумаче, упросил по выходным приезжать к ним для выполнения оформительских работ к посевной.

МТЦ совхоза, где Назир писал на обитых жестью щитах лозунги, стоял на окраине поселения, на возвышенности. Надышавшись эмалевыми красками, которыми грунтовал щиты и писал призывы, устав от запаха железа, тракторов, масла и грязной ветоши, через огромные, тяжелые ворота выбирался он на улицу освежиться, отдохнуть. Ворота выходили прямо в степь. На самой высокой точке возвышенности Назир садился на согретые весенним солнцем валуны и смотрел.

Впервые после переезда Назир оставался один на один с этим бесконечным пространством и мог чуть соприкоснуться с его величавым характером. Степь расстилалась перед ним в буйстве весеннего цветения. Вольный, свежий степной ветер доносил целый букет непривычных, щекочущих нос диких ароматов. На линии горизонта, в непередаваемой дали, небо сливалось с землей, и по нему величаво, неторопливо плыли уходящие в перспективу белые пушистые облака. От них по земле, меняя цвета и оттенки суходолов и свежей травы, скользили тени.

А какой живописной была сама земля! Оттенки охры от самого красного до желто-зеленого перемежались в глинистых обнажениях, создавая живописные ковры. Цвет травы лоскутно менялся от ядовито-зелено-желтых до глубоких изумрудно-синих оттенков, со вставками ярких первоцветов. Так и хотелось взмыть над этим простором и летать.

Он сидел, завороженный этой бескрайностью, и, видимо, тогда в нем пробуждались инстинкты предков-кочевников. Он представлял себе всадников на резвых конях, в малахаях, с саблями и копьями, слышал топот копыт, конские всхрапы, ржание… Видел вдалеке юрты, дымок от костров, возню женщин и детишек. И начинал гордиться прошлым народа, его суровой жизнью в этих степях, умению не только выживать, а полноценно жить и сохранять свой род, обычаи и традиции.

Эта первая встреча со степью заставила его по-другому посмотреть на нее. Она поколебала скептицизм и открыла глаза. Потом будут и ночи у костра на берегах озер на рыбалке, прогулки под огромными звездами и куполом темного неба, поездки в дальние аулы, будет теплая степь-ковер – вся в разноцветных пахучих тюльпанах. И постепенно, постепенно уравняются в душе первоначальная, неистребимая любовь к родным горам и лесам и уважение к степи. Здесь степь станет неотъемлемой частью и его жизни, потому что здесь он встретит Наргизу…

Первый раз он увидел ее стоящей у окна…

Собрав все необходимые документы для поступления и отпросившись с работы, Назир с волнением открыл дверь приемной комиссии педагогического института и стал искать глазами нужный ему стол. Но первой бросилась в глаза девушка – высокая, стройная, с красиво вьющимися волосами. Яркий свет из окна выгодно освещал ее стать, просвечивал сквозь розовую кофточку, обрисовывая изящные руки, тонкую талию. «Куда же эта красавица поступает? – подумал он. – Хоть бы тоже на худграф!» Найдя стол с табличкой «Черчение, рисование и труд», направился к нему.

На такой же факультет год назад он поступал в Уфе. Еще в школе, в десятом классе, когда они ехали с очередной олимпиады по математике и физике, молодые учительницы-практикантки стали его расспрашивать, куда после школы будет поступать. Он ответил, что, возможно, на физико-математический. На что они хором стали убеждать его, мол, ты же рисуешь, поступай на художественно-графический, это самый интересный факультет, там учится талантливая молодежь. Мол, студенты худграфа такие независимые, самостоятельные, ходят с этюдниками, делают выставки, к ним обращаются за оформлением, они на этом хорошие деньги зарабатывают, и что очень хорошая профессия – и учитель, и художник.

Когда он об этом рассказал отцу, Исламу, тот восторженно воскликнул:

– Если бы у меня в юности была такая возможность, обязательно пошел бы туда. И не раздумывай!

Назир стал в меру возможностей готовиться. Читать книги, рассматривать рисунки, рисовать карандашом с натуры. Но его навыков для поступления не хватило. Он это понял уже на экзаменах, увидев, как профессионально, лихо рисуют городские выпускники художественных школ и училищ. Ему до их уровня было далеко, в деревне, естественно, таких учебных заведений не было. Поникший и обескураженный, вернувшись домой, решил поработать в леспромхозе, как и все одноклассники. После собеседования с мастером, написав заявление, зашел к начальнику лесопункта, чтоб тот его принял на работу в тарный цех свальщиком-навальщиком, хотя что это такое, он и представить себе не мог. Сухощавый, аскетичный начальник, блестя огромными очками с толстыми линзами, уже, не глядя, хотел подписать заявление, но почему-то обратил внимание на фамилию:

– Так ты сын Ислама Фатхелисламовича? Рисовать, как отец, умеешь? – сняв очки, близоруко щурясь и внимательно рассматривая Назира, спросил он.

– Да.

– Так зачем ты будешь на холоде бревна катать да сопли морозить? Давай к нам художником-оформителем. Работы уйма.

Так Назир стал трудиться в красном уголке конторы художником-оформителем. Первым делом для всех цехов и подразделений лесопункта оформил доски показателей, на которых каждый день нормировщицы мелом писали цифры достижений и недовыполнений. Потом стенды с социалистическими обязательствами, плакаты, транспаранты, лозунги к 61-й годовщине Октября. Конечно, работа была интересной.

Но вот после Нового года к ним в гости приехала сестра Закия из Казахстана. Она там оказалась, когда закрыли шахту – золотой прииск, где взрывником работал ее муж. В поисках работы он добрался до комсомольско-молодежной стройки в новом городе, в областном центре, где добывали бокситы. Сестра уговорила его и родителей, чтобы Назир приехал к ним, поработал и на следующий год снова попробовал поступить.

Так и сделали. В этом степном городе зять повел его на ремонтно-механический завод, где ремонтировали для совхозов комбайны, трактора, двигатели и генераторы. Назир написал заявление, чтобы приняли на работу учеником слесаря ОГМ[24]. Но директор завода – кореец маленького роста, и если бы не серьезное лицо и солидный костюм, можно было бы легко принять его за мальчика, – просмотрев его трудовую книжку, спросил:

– Художником работал?

– Да.

– Так рисовать умеешь? – Директор ткнул за окно на висящие там плакаты и транспаранты.

– Да.

– Так зачем тебе учеником слесаря идти? Оформим тебя слесарем пятого разряда, и будешь трудиться художником. Работы много. Покажешь себя с хорошей стороны – дадим слесаря шестого разряда.

Так у Назира началась новая жизнь. Каждое утро на служебном автобусе он отправлялся за город, на завод, и опять: доски показателей, социалистические обязательства, транспаранты и лозунги к Первомаю. Здесь опять появились друзья. К нему как к художнику относились с уважением, часто обращались с небольшими просьбами.

Когда он уже собирался увольняться и опять лететь в Уфу, в областной газете напечатали объявление, что в местном педагогическом институте открывается отделение, которое будет готовить учителей изобразительного искусства, черчения и трудового обучения. И вот Назир в приемной комиссии. Документы принимал молодой круглолицый, светловолосый казах, с которым впоследствии он очень подружился. Принимая по описи документы, тот обратил внимание, что в аттестате нет оценки по черчению, а без нее нельзя. В Башкирии черчение заканчивалось в восьмом классе, и потому оценка была в свидетельстве о восьмилетнем образовании. А здесь черчение продолжалось в девятом классе, и оценка попадала в аттестат.

– Как же так? – горячился Назир. – В прошлом году в Уфе без проблем приняли их, и никто оценки не спрашивал.

– У нас здесь свои правила приема, я не могу их нарушать. Звоните домой, пусть пришлют свидетельство о восьмилетнем образовании.

– Так через три дня экзамены, документ не дойдет.

– Ничем помочь не могу, идите к ректору.

Делать было нечего, и Назир, еще раз обернувшись к окну, – понравившаяся девушка, склонившись над подоконником, что-то заполняла, – пошел на третий этаж. Ректор – высокий, статный, седой, с аристократическими чертами лица казах уже выходил из приемной, и Назир, идя рядом с ним по коридору, рассказал о своей проблеме, на что тот ответил:

– Правила есть правила, он прав, ничем вам помочь не можем. Поступите на следующий год.

И пошел вниз по лестнице.

В отчаянии Назир, уже не обращаясь впрямую к нему, воскликнул:

– Я столько готовился, целый год художником работал!..

– Художником? – Ректор остановился, полуобернулся. – А где вы работали художником?

– На ремонтно-механическом заводе.

– Что ж, такие студенты нам нужны. – И обращаясь к своему спутнику, как Назир узнал позже – проректору по научной работе, ректор скомандовал: – Зайдите в приемную комиссию, скажите, что я, в виде исключения, разрешаю у этого молодого человека принять документы.

Вернувшись в приемную комиссию, Назир очень обрадовался, увидев, что симпатичная девушка сидит возле того же стола, где до этого и он пытался сдать документы. Значит, поступают вместе. Обрадованный, подсел рядом на свободный стул.

– Кем работали? – задал вопрос молодой человек, принимающий ее документы.

– Художником-бутафором.

Услышав это, Назир, до этого не знавший, как с ней завязать разговор, заинтересованно спросил:

– Вы в театре работаете?

– Да, в нашем драматическом. – Она вскинула на него карие глаза.

– А как там у вас с кистями?

На первый взгляд глупейший вопрос, но в то время всеобщего дефицита достать хорошие кисти было очень трудно, и это было очень актуально.

– Нормально, нам хватает.

Назира поразили ее глаза – они излучали тепло, понимание, спокойствие и ум. Они не были пустыми, равнодушными и холодными, как у многих напыщенных красавиц. Позже он понял, что глаза этой девушки очень похожи на глаза его матери, Салимы, и потому, наверное, он интуитивно выделил ее среди всех других. Ее звали Наргиза.

На следующий день, как полноправный абитуриент, Назир явился на консультацию по черчению. Войдя в наполненную июльским солнцем просторную аудиторию, он сразу же увидел Наргизу, склонившуюся над чертежом за последней партой. Не обращая внимания на толпу будущих сокурсников, он сразу направился к ней. Очень этим удивив Наргизу, уселся рядом и стал говорить с ней, как с давней знакомой. Они вместе разобрались с чертежами, и после, как будто так и положено, он пошел провожать ее до остановки. На все консультации и вступительные экзамены они стали ходить вместе. Их будущие сокурсники так и запомнили: все время вместе – Наргиза и Назир.

С тех пор чужой город, который Назир не принимал и не пытался привыкнуть, ко всему относился критически, думая, что скоро покинет его, постепенно становился своим. Хотя вначале здесь все раздражало – вокруг голая степь и постоянно дуют ветры, летом сильно жарко, зимой резко холодно. Раздражала глинистая почва, которая после дождя противно липла к обуви, так что становилось невозможно ходить. Глина пачкала брюки, ее трудно было соскрести и отмыть. Все здесь было чужим.

Но после знакомства с Наргизой поменялось и отношение к городу. После кино они бродили по улочкам, по дороге в аэропорт, уходили за его пределы, и, когда городские огни оставались далеко позади, над ними во всем великолепии открывалось ночное звездное небо. Чистый, прозрачный воздух, огромное открытое степное пространство делали его необыкновенным, завораживающим. Млечный Путь здесь был не просто плоской размытой туманностью, а смотрелся объемным и весомым, с мириадами звездочек. Назир рассказывал о Вселенной, о созвездиях…

Это время – конец семидесятых – было расцветом для всей страны: все строилось, царствовали мир и порядок. Не было границ между республиками, все были на самом деле полноправными гражданами великой страны. А в Казахстане тогда после поднятия целины проживали в мире и согласии представители всех народов их Родины. Город, вначале Назиру не полюбившийся, строился, расширялся, менялся на глазах. И все призывы, лозунги о будущей жизни в коммунистическом обществе воспринимались хоть и с

Когда после экзаменов Назир и Наргиза были зачислены в студенты, вместо положенных сельхозработ их оставили для ремонта и подготовки к занятиям учебных аудиторий. В это время они со всеми сокурсниками перезнакомились, подружились. Потом начались увлекательные занятия. Он приходил утром к ее подъезду, с трепетом ждал, и они вместе шли на пары. Вечером опять ждал, чтобы вместе идти в кино или просто на вечернюю прогулку. Вся его жизнь наполнилась ею.

Но приходили и грустные моменты, иногда длящиеся днями, когда она на него обижалась или когда они, осознавая, что у их дружбы нет будущего – они разных национальностей, и она чуть старше его – договаривались попробовать больше не встречаться, но через два-три дня его ноги сами несли к ее дому. И она, тоже соскучившаяся по прогулкам, выходила к нему, и они как ни в чем не бывало, весело болтая, бродили по вечернему городу.

И вот однажды, когда вечером в условленное время Назир ждал ее, прислонившись к косяку двери подъезда, из темноты вынырнул в ладно подогнанной милицейской форме высокий, стройный и симпатичный ее брат Дулат. Назира он застал врасплох. Поздоровавшись, спросил:

– Сестренку мою ждешь? Так заходи в дом, чего здесь мерзнешь?

И, взяв его, слабо сопротивляющегося и волнующегося, под руку, завел в первый раз в их квартиру.

С тех пор Назир уже не стоял в подъезде, а, позвонив, робко входил. Сначала ждал Наргизу, сидя в зале на диване. Потом ее мама, Забира, стала приглашать его на кухню, где она готовила вкусные обеды, пекла сдобные румяные булочки, блины, и в завершение всего был чай, искусно ею приготовленный: так умела готовить только она.

Сначала Назир ее очень стеснялся – как же, серьезная и, как казалось на первый взгляд, строгая мама. Тем более он понимал, что ей, возможно, не совсем нравятся их отношения. Но потом, когда и она почувствовала, что у них все серьезно, и постаралась отнестись к нему по-свойски, он увидел в ней те же умные лучистые глаза. В них было море доброты и понимания. И то, что она так же, как и его мама и все тети из Башкирии, подвязывала платок, так же одевалась, разливала чай за столом, вела себя сдержанно и спокойно, полностью покорило его.

Постепенно за обедом или ужином они разговорились, и даже бывало так, что Наргиза, уже готовая идти на прогулку, ждала, когда они закончат беседы за чашкой чая.

А Забира же с тех самых дней, когда Наргиза пошла сдавать документы в институт, заметила изменения в дочери: в ее глазах загорались искорки, она стала задумчивой, стала тщательнее одеваться, долго краситься, придирчиво и пристально рассматривая свое отражение в зеркале. Глядя на это со стороны, Забира про себя смеялась – ну куда уже так малеваться, и без того красавица, и радовалась за нее. Материнское сердце чувствовало: кто-то ее заинтересовал. Хоть и отнекивалась Наргиза, не сознавалась, что встречается с парнем, и каждый раз свой уход объясняла тем, что идет к новым подругам-сокурсницам, Забира чувствовала, что это отмазка. Когда Дулат завел эту «подругу-однокурсницу» в дом, внешне парень ей приглянулся, но она чувств не выдала и, оставаясь по виду равнодушной и строгой, стала к нему присматриваться. Узнав от дочери, что парень башкир и немного младше, Забира стала излишне придирчивой и недовольной. Не такую пару она желала дочери.

Саму Наргизу это неожиданное знакомство и начавшаяся дружба и радовали, и несколько смущали. Перед поступлением она питала надежду, что здесь, где много студентов, она может встретить того единственного, суженого. Исподволь оценивающе приглядывалась к парням. Многие интересовались ею, иные и сами вызывали ее девичий интерес. Но с первых дней рядом с нею оказался Назир. Да, он был внешне очень привлекательным, ростом выше ее, да и нравом очень покладистый, спокойный. Иногда ее несколько раздражала его деревенская неотесанность, иногда и простота, наивность. Но он был очень начитанным, много знал и очень интересно обо всем рассказывал.

Так, когда они впервые очутились под ночным куполом неба, гуляя по дороге в аэропорт, он стал увлеченно и интересно рассказывать о звездном небе – где какие созвездия, почему так называются, какие с ними связаны мифы и легенды. При этом, показывая ей на звезду или планету, он близко к ней наклонялся, их щеки чуть ли не соприкасались, и она, впервые оказавшись к нему так близко, ощущала привлекательный, какой-то особенный его запах. Этот запах ее очень волновал. Но Назир не пытался ее обнять, как делали другие парни, не приставал с поцелуями, и это ей тоже очень нравилось: он как будто берег ее неприкосновенность, уважал ее волю. Ее руку он, стесняясь и волнуясь, впервые взял в свою во время киносеанса, и потом уже стал приобнимать за талию. И что интересно – прикосновения его рук были для нее так же приятны, как и его запах. Они ходили в кино или просто гуляли, он все так же был корректным и ненавязчивым, что даже стало ее немного смешить. И лишь через месяц, проводив ее до дома, просто и естественно обняв, впервые поцеловал в губы.

Наргизу с Назиром, восторженных первокурсников, всецело поглотила учеба. Под руководством своих преподавателей они старательно занимались рисунком, живописью. Соперничали, спорили – у кого крепче рисунок, вернее и четче штрих. В акварельной живописи уже обученной Турсыном Наргизе не было равных. Студенты других подгрупп приходили любоваться ее работами, учились у нее живописной лепке предметов в учебных натюрмортах. Особую гордость вызывал отбор их работ на выставку – чьи работы попадали на эти выставки, те студенты автоматически становились лидерами курса.

Вне учебного времени их привлекали к оформлению института, колонн к праздничным демонстрациям, и потому студенты других факультетов относились к ним как к привилегированным, завидовали. Студенты были горды этим, но в особенности тем, что стали причастными к изобразительному искусству. Все уже считали себя художниками. Это воодушевление отражалось на всем, они были дружны, энергичны, участвовали во всех городских и институтских мероприятиях.

На лекциях по истории КПСС, как настоящие комсомольцы, безоговорочно принимали все канонизированные положения истории страны и малодушно думали, что, возможно, их репрессированные родные были неправы, заблуждались. И старались ничего о них не говорить. На экзаменах горячо и убежденно клеймили врагов генеральной и единственно верной линии родной Коммунистической партии. Но все равно, как и вся страна, могли выражать свои сомнения в доверительных беседах или в застольных, хмельных кухонных спорах.

Все

И никогда не прекращали прогулки по городу. Осенью, пока не начинались сплошные холодные дожди, дышали воздухом с легкой освежающей прохладцей, любовались осенними красками на деревьях парков и скверов. Но приходила осенняя сырость, дожди с резкими порывами ветра. Темный вечер наступал стремительно, они шли, отворачиваясь от шквала мелких холодных брызг по чавкающей глиняной жиже. Сколько бы ни было асфальтированных тротуаров, все равно пешеходы заносили на них мокрую глину с примыкающих тропинок. Вся эта сырость и жижа застывали при первых заморозках, и город засыпали первые снежинки, прикрывая мелкие колдобины на глине от следов прохожих.

Затем приходила резко холодная зима. Терпимый в сухом климате двадцатиградусный мороз при постоянных ветрах пронизывал до костей. Время от времени после обильных снегопадов и метелей забивало степные дороги, не летали самолеты. Бывало и так, что пассажирский поезд застревал на полдороге в степи и обреченные пассажиры сутками ждали, когда к ним пробьются мощные трактора «Кировцы» и автобусы для эвакуации. Из-за шквального ветра со снегом невозможно было передвигаться по улицам, дальше метра ничего не было видно, не ходили автобусы и, конечно, отменялись занятия.

Однажды из-за такой погоды студент младшего курса заблудился между двумя пригородными поселками, хотя дороги было сто метров по шоссе на высокой насыпи. Он ходил кругами, падал, полз и, выбившись из сил, лег, свернулся на обочине под крутым откосом и уснул. Навечно… Вот такие бывали жестокие бураны.

После сырой, но радующей солнечным теплом весны тающий снег из-за глинистой почвы еще долго держался на поверхности, и весь город тонул в огромных лужах. А в начале мая на освобожденной от снега и высохшей душистой степи расцветал ковер из разноцветных тюльпанов. Каждую весну под огромным синим куполом ясного неба, обдуваемые легким свежим весенним ветром, влюбленные ходили за тюльпанами.

Несмотря на все это, Наргиза сомневалась – он ли это, ведь чуть младше ее и не казах? Ее сестры не принимали Назира всерьез, братья выражали недовольство и надеялись, что это ее увлечение не окончательное.

И вот как-то набивавшаяся в подруги однокурсница Рая, которая и не пыталась скрывать своего жгучего интереса к парням, чьи глаза всегда игриво блестели, а щечки румянились, на перемене, подсев рядом, доверительно стала шептать:

– Наргиза, у меня для тебя приятная новость! Хочешь познакомиться с интересным парнем? Зачем тебе этот башкир-юнец? Своих надо хомутать!

– И что же ты мне предлагаешь?

– Тобой интересуется третьекурсник с физмата – симпа-а-а-тичны-ы-ы-й! Высокий, интересный, спортсмен здоровенный! Его зовут Есетай. Он давно хочет с тобой познакомиться, да все подойти к тебе мешает этот Назир.

Наргиза, услышав, о ком идет речь, задумалась. Да, Есетай – красивый, высоченный, стройный и сильный казах с уверенными и бойкими глазами – тоже был ей интересен. Она видела его все время только издалека, мимоходом. Может, и вправду решиться? Она сказала, что подумает. Однажды, из-за пустяка обидевшись на Назира, Наргиза в отчаянии выпалила, чтобы он больше не приходил, и со скуки согласилась на знакомство с Есетаем. Рая очень обрадовалась и тут же пригласила в общежитие на день рождения соседки по комнате.

Общежитие физико-математического факультета – типовая для 70-х годов пятиэтажка с длинными, на весь этаж, коридорами, с общими туалетами и общей кухней – располагалось недалеко от ее дома. Пройдя обычные процедуры со строгой вахтершей – «куда, к кому, зачем, общежитие в одиннадцать закрывается», – Наргиза поднялась на третий этаж, постучалась и оказалась в узкой, как пенал, комнате, где жила Рая. Здесь стояли четыре сетчатые кровати, между ними оставался узкий проход. У каждой кровати на стене висели незатейливые коврики, на них вырезки из журналов с любимыми артистами и певцами, цветные киноафиши и другие безделушки. Посередине комнаты вдоль кроватей был поставлен стол со скромным студенческим угощением.

Перезнакомившись с соседками по комнате сокурсницы, Наргиза присела у стола, и девушки стали вести разговор ни о чем, лишь бы не молчать, пока не ввалились три парня – приглашенные в гости третьекурсники. Рая тут же подскочила и уступила свое место тому самому Есетаю. Сама же, многозначительно поглядывая на Наргизу, притулилась сбоку у стола. Парни принесли бутылку водки, именинница достала большую бутылку красного вина, и гулянка началась.

Друг Есетая сбегал за портативным магнитофоном «Тоника», полились диско-ритмы модных в то время «Бони Эм» и АББА вперемешку с записями популярных советских групп и исполнителей: Аллы Пугачевой, Софии Ротару. Кассета часто зажевывала пленку, и парни, смеясь и чертыхаясь, кое-как достав кассету из магнитофона, раскручивали ее при помощи карандаша, и серпантин из тонкой коричневой пленки возвращался на место. Снова звучала музыка.

Сначала Есетай вел себя сдержанно, ухаживал за Наргизой за столом, рассказывал веселые истории из жизни студентов, сыпал анекдотами. Вблизи же оказалось, что у него обычные узкие глаза, невыразительные губы, низкий лоб и тяжелая челюсть. И чем больше он пьянел, тем более сальным, откровенно оценивающим становился его взгляд, наглее и увереннее руки. Рая же, видя все это, подбадривающе подмигивала Наргизе, мол, давай не теряйся, парень что надо. Но когда он под столом стал лапать ее круглые коленки, прижиматься к ней и, приблизив свое лицо к лицу Наргизы, стал делать недвусмысленные намеки, глаза Наргизы потухли, взгляд стал враждебным.

Изрядно захмелевшая компания, выйдя из-за стола и приглушив свет, принялась танцевать. Есетай же все крутился вокруг Наргизы и, дыша на нее несвежим и алкогольным дыханием, предлагал пойти в его комнату. Теперь Наргиза думала только о том, как бы избавиться от этого «симпатичного» ухажера. А Есетай, сделав несколько ловких движений, все же умудрился вытащить Наргизу в коридор, прижать к стене. Левой рукой он оперся об стену, преградив ей дорогу в комнату Раи, правой сильной, тренированной рукой обнял за талию. Прижав ее к себе, потянулся губами к ее губам.

Наргиза всеми силами этому сопротивлялась и в отчаянии думала, как бы спастись от этого «интересного» наглеца. Но тут из смежной комнаты вышли парни и окликнули Есетая, и он ослабил хватку. Воспользовавшись этим, Наргиза вырвалась из неприятного, неожиданного плена, зло сверкнув на него глазами, заскочила в комнату Раи. Ничего никому не объяснив, не попрощавшись, схватила свои вещи, выскочила вон из комнаты и, не помня себя, – из общежития.

Наргиза шла домой, думая о Назире. С теплом, скучая, – какой он все-таки свой, родной. Вот бы он оказался здесь, у ее подъезда. Зачем она сказала ему «больше не

Показалось, что напротив подъезда за столом со скамейкой, выкрашенной в темно-зеленый цвет, кто-то сидит. Неужели он? Не может быть… Она приближалась к дому, все гадая – кто же это? Тут дунул ветер, вздыбив упругую волнистую шевелюру. Проезжающая по двору машина на мгновение осветила лицо – он! Удивленная и ошарашенная, Наргиза медленно подошла и молча, подавляя волнение, села рядышком. Назир молчал – ведь ему было запрещено приходить… Наргиза положила голову на его плечо, зашептала:

– Откуда ты, как ты здесь?

– Просто пришел, сидел… Соскучился по тебе. Думал – может, хотя бы увижу тебя за окном…

Забира за это время превратилась в чуткого и осторожного наблюдателя. Она не лезла к дочери с расспросами, не выражала недовольства. Ей нравилось то, что Назир каждое утро ждет Наргизу у подъезда и они вместе идут на занятия, а после провожает домой. Вечером они идут в кино или просто гуляют, и все это время у дочери приподнятое настроение, блестящие глаза. Но если Назир не приходил, не встречал ее по утрам, они тускнели. В такие дни Наргиза становилась вялой и ко всему равнодушной. «Поругались, – думала Забира, – может, это и к лучшему. Найдет себе более подходящую пару, своего, казаха». Но и видеть дочь страдающей Забира не могла, чувствовала, что это у них серьезно. В то же время отношения дочери с этим парнем стали ей напоминать историю Кыз-Жибек с Толегеном, только здесь они были не разных, воюющих друг с другом родов, а разных национальностей.

Потом они мирились, и Наргиза снова веселела. Отношение Забиры к Назиру изменилось, когда он стал одаривать Наргизу цветами. Принесет цветы, стеснительно вручит, и Наргиза меняется на глазах – тут же принимается обрезать кончики стеблей, искать вазу и потом долго и нежно за ними ухаживает. Наргиза рассказала, что у Назира появился блат в цветочном магазине. В то время цветы тоже были дефицитом, но цветочнице настолько понравилось, что Назир постоянно покупает цветы, что она стала припрятывать для него лучшие букеты, зная, что он обязательно за ними придет. Восторгу Забиры не было предела. Она тайком радовалась за дочь, да и долгие беседы за чаем убедили ее в том, что Назир хороший и надежный парень…

Первые институтские летние каникулы в родном селе Зигаза Назир провел без Наргизы.

Он ехал домой, предвкушая встречи с близкими, с друзьями, с одноклассниками. Он уехал год назад и сильно соскучился по любимым местам. В первое время он целиком окунулся в родную стихию. Все домашние, привычные хозяйственные работы делал с удовольствием и споро. Встречался с одноклассниками, по привычке ходил в клуб – в кино, на танцы.

После шумного и хлопотного покоса ходил на этюды. Очень скучал по Наргизе, писал ей письма. На танцах в клубе больше стоял в стороне, не принимая участия в плясках под шепеляво орущий магнитофон. Больше разговаривал с приятелями, рассказывал о степях, о городе с бокситовыми рудниками, об учебе. Украдкой разглядывал танцующих местных девушек, высматривал тех девчат, которые раньше привлекали его внимание. Иногда приглашал их на танец. Танцуя, не знал, о чем с ними говорить. И чувствовал, что, поднажми он сейчас по-мужски, уведи на прогулку за деревню, они вовсе и не будут сопротивляться. Но ни одна не могла собой заслонить образ любимой Наргизы.

Назир был в привычной со школьных лет обстановке, среди друзей, в родном доме, но душа его осталась там – в степном, открытом, обдуваемом ветрами городе. Днем, еще занятый привычными деревенскими делами, он был самим собой. Только наступал вечер он начинал хандрить. Ему хотелось бежать со всех ног к двухподъездному розовому дому, оказаться у обитой черным дерматином двери на первом этаже, позвонить и задушить в своих объятиях Наргизу, ставшую за один год близкой и любимой. А потом идти с ней в кино, где они целовались в последнем ряду, не обращая ни на кого внимания, забыв обо всем на свете. От страстных ласк его осмелевших рук она вздрагивала до нервного скрипа обитого красным сукном кресла. Затем они неспешно шли до ее дома, делая огромный крюк, лишь бы подольше быть вместе. Весело и непринужденно болтали, ее ладонь была в его руке, в кармане его куртки.

Он вспоминал, как в начале мая они ходили за тюльпанами в освобожденную от снега, душистую, теплую степь. Вся пестрая красота распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли. Назира в облегающих длинные и стройные ноги модных джинсах, в желтой, красиво подчеркивающей тонкую талию рубашке, прижав к груди охапку тюльпанов, кружится по степи. Ее длинные волнистые волосы раздувает степной ветер, они, пружинясь, то взмывают вверх, то треплют ее плечи. Упругие локоны закрывают ей лицо, и она, чтобы от них избавиться, поворачивается к ветру; лицо ее сияет от радости, а волосы красивым шлейфом колышутся позади. Назир, пьяный от счастья, обнимает Наргизу, вдыхает окутавший ее горьковатый запах полыни, целует в губы…

Эти воспоминания, особенно в ночное время, когда отступали все дневные передряги и он оставался наедине с самим собой, вызывали у Назира почти нервозное состояние. Он хотел ощущать необыкновенно родной запах ее волос, шеи, щек, ощущать на своих губах вкус ее губ, упругое вздрагивание ее грудей при осмелевшем прикосновении его рук.

Днем он уходил на этюды. Бродил по любимым местам, с горных вершин любовался торжественной панорамой уходящих в перспективу гряд волнообразных сине-голубых гор, уютными уголками скошенных полян с рядами огороженных стогов. Но все время ловил себя на том, что без Наргизы не может полноценно наслаждаться этой красотой. За год он привык все с ней обсуждать, всем любоваться вместе, и сейчас про себя вел с ней диалог: «Смотри, Наргиза, как клубятся облака над Баштынью. Вокруг солнце и синева. А ветер откуда-то пригнал их, и они как будто зацепились за эти вершины. Смотри, как отражается солнце на видимом отсюда участке реки Зилим. Это купальня деревни Ботай. Все наше детство мы летом проводили здесь, купались до одури и загорали до черноты. Как ритмично выстроились стога вокруг деревни, они радуют глаза хозяев – год был урожайным, трава вымахала в рост человека, и дни стояли

Вечерами он писал ей письма, описывая все пережитые чувства в разлуке с ней. Рассказы о том, где был, что видел, заканчивал словами: «Как жаль, что ты все это не видишь, жаль, что нет тебя рядом со мной».

Когда наступило время уезжать, Назир удивлялся самому себе – никогда не думал, что так будет торопиться покинуть родной дом, родителей и друзей, но не мог с этим справиться. Его до дрожи волновало то, что скоро он будет с Наргизой, и чем скорее, тем лучше. Считал часы до их новых встреч.

Эта первая и долгая разлука положила конец сомнениям Наргизы.

На следующий год после завершения пленэрной практики и второго курса учебы они окончательно убедились, что не смогут жить друг без друга, сблизились так, что как будто и не могли дышать по отдельности. Не сказав никому ни слова, приняли совершенно спонтанное и, как казалось тогда, естественное и бесспорное решение – поехать вместе в родное село Назира. Со временем они корили себя за это, но тогда не могли иначе, и этой поездкой как бы всем заявили – они будут вместе.

Назир с гордостью показывал Наргизе уральскую природу, как бы смотрел на все ее глазами и заново влюблялся в леса и горы. Домашние приняли девушку сдержанно, это было и понятно – она пока была Назиру лишь подругой.

Они приехали во время покоса, и Наргиза сразу окунулась в летнюю страду. Ее, совсем не знающую леса, семья оставила первый раз у костра кашеварить. Сами пошли косить, а ей наказали сходить за водой на речку. Поляна в сторону речки была еще не скошена, и Наргиза шла по еле заметной тропинке по пояс в траве. За каждой кочкой, между высокими травами ей чудились змеи, за кустарниками – медведи или волки. И только желание не ударить лицом в грязь перед хозяевами покоса вело ее сквозь эти дебри к чистой, прозрачной и холодной речушке. Она преодолела страх; проклиная все на свете, принесла ведро воды и полный чайник к костру и приготовила обед. Потом, освоившись в этих лесах, смеялась над своими первыми страхами.

Чтобы подвозить сено к стогам, в деревне Ботай взяли лошадь у тети Зайнаб и дяди Хамида. Когда завершили работу, сметали стога, Назира и Наргизу отправили отвести лошадь хозяевам. Назир посадил девушку на лошадь, а она сопротивлялась – никогда не ездила верхом. Но уговоры и интерес подействовали, она с опаской села в седло и крепко, до боли в пальцах, схватилась за холку. Постепенно привыкла к мерному ходу лошади, тем более что Назир вел лошадь под уздцы и все время ее подстраховывал. Поездка так понравилась Наргизе, что от переполнявших чувств она запела. Они смеялись, пели. По дороге она срывала ветки с гроздьями спелой черемухи или он попутно срывал для нее землянику.

Потом остановились напоить лошадь, привязали ее к кустарнику пощипать свежей пойменной травки, а сами от избытка чувств зарылись в благоухающую траву. С этих пор на всю жизнь окружающие село леса, горы, речки стали для них родными.

Этот самовольный отъезд Наргизы с Назиром на его родину не остался не замеченным в семье… Забира в это время гостила у дочери Нели с Сержигитом в плодоовощном совхозе, что находился почти под Ташкентом. Наргиза после пленэрной практики должна была прилететь к ним с сестрой Гульнарой, но та прилетела одна и на расспросы о том, где Наргиза, стала нескладно лепетать о том, что у них образовалась выставка в Магнитогорске и они улетели туда. Так они договорились, когда Наргиза раскрыла секрет сестре, и та, знающая все об их отношениях, дала на это добро и согласилась прикрыть их. Но не тут-то было – ушлая Неля обо всем сразу же догадалась:

– Какая выставка, какой Магнитогорск? Какое отношение имеет этот город к вузам Казахстана, что ты мелешь?! – И, обращаясь к матери: – Сбежала твоя дочь от нас замуж, все!

Неле, стремившейся выдать Наргизу за своего, местного парня, чтобы хоть одна родная и любимая душа была рядом, это страшно не понравилось. Она долго сердилась, недовольно бурчала на мать, мол, это ваше попустительство.

А Забира же, хоть и внешне тоже выразила свое недовольство и пожурила Гульнару – как ты это допустила, – но в душе она, уже полностью принявшая Назира, ничего не имела против этой ее поездки. Мать сердцем чувствовала, что эту пару уже не разлучить, и в душе была согласна с выбором любимой дочери.

Свадьбу они сыграли под Новый год на третьем курсе. Старший брат Наргизы, Мурат, чуть было не помешал этому…

Когда он от матери и братьев узнал, что Наргиза дружит не с казахом и что у них все серьезно, очень расстроился. В памяти было: когда еще студентом он без разрешения отца, по обоюдной любви, женился на красивой русской студентке, у них родился сын, но отец, Бикбай, заставил его бросить первую семью и жениться на Заре. Ослушайся он тогда отца, может, жизнь сложилась бы по-иному. Его покорность отцовской воле сделала несчастной ее – ту юную и красивую. Оставила сына без отца. Вряд ли она его простила… И то, что нужно выбирать себе пару только из своего народа, крепко засело в его голове.

Когда Мурату сообщили, что на третьем курсе они решили пожениться и его приглашают как самого старшего мужчину в семье на сватовство, он окончательно расстроился и пришел в дом младшего брата Дулата, уже настроенный против, с желанием отказать чужим сватам. Войдя в дом раньше назначенного времени, он привычно не обнял потянувшуюся к нему сестренку. Лишь, строго на нее посмотрев, сухо и отстраненно обронил:

– Что, своего, казаха, не нашла?

На что Наргиза, сделав шаг назад, так же сухо и непривычно дерзко ответила:

– Такого, как он, – не нашла…

Мурат хмыкнул. Прошел мимо нее в кухню, где, как всегда, сидела Забира. Ласково с ней поздоровавшись, приобняв и поцеловав в щечку, уселся напротив. Принял из ее рук кисушку чая с молоком, взял со стола румяный и пышный баурсак. Расспросил маму о здоровье, о том, не чудит ли, не огорчает Дулат, потом, тяжело выдохнув, приступил к главному:

– Мама, как же вы допустили это?

– Что «это»? – не поняла его Забира.

– Почему вы ей позволили встречаться и дружить не с казахом? Как допустили до сватовства?

У Забиры на мгновение потухли глаза. Она, как от обиды, сомкнула губы, надолго уставилась в окно.

– Хм, нашел крайнюю… Вы же ее братья, если так печетесь о ее будущей жизни, так нашли бы ей хорошего жениха. Хоть десять, хоть сто раз казаха… А то являетесь в дом раз в полгода, и ничего вас не волнует, не трогает… Я ведь тоже сначала была против. Она долго скрывала, с кем дружит. Может, так же, как и мы, думала, что нельзя им встречаться. Но, видимо, тянуло их друг к другу. Бывало, что она неделями никуда не ходила, но в глазах-то тоска. Потом опять с ним. Я молчала, но видела изменения в ней. Со временем он стал часто приносить ей цветы. Видел бы ты, как она радовалась им, ухаживала за ними, как за малыми детьми… Однажды, – прикрыв рот, Забира хохотнула, – видимо, они поругались. Наргиза вся потерянная рано пришла с прогулки, отказалась от ужина и завалилась спать. Тут звонок в дверь, открываю – стоит он, огромные глаза лихорадочно и умоляюще блестят в темноте, и меня просит: «Позовите, пожалуйста, Наргизу. Пусть выйдет, а?» Я говорю: она уже спать легла. А он еще более жалобным голосом: «Ну на минуточку, ну на секундочку!» Я к Наргизе, мол, умоляет тебя выйти. А она ни в какую, уперлась, как все керлеуты, и молчит. Я вышла, говорю ему: не выйдет она, а он еще пуще умоляет. Я разозлилась и закрыла перед его носом дверь, хотя самой и жалко было его, и смешно…

Забира надолго замолчала. Мурат, допив чай, протянул ей кисушку. Забира привычным движением зажгла конфорку под чайником, вскипятила, налила. Мурат молча, задумчиво стал потягивать горячий чай.

– А первый раз в дом завел его Дулат. Поначалу он, ожидая ее, сидел в зале. И, видя, что у них все серьезно, я решила поближе с ним познакомиться. Стали мы втроем здесь пить чай. Расспросила его, откуда он, о семье. Деревенские они, с Урала. Семья у него, как наша, большая, хорошая. Отец учитель. Видно, что парень работящий, надежный. Умный, хорошо учится, все экзамены на пятерки сдает и Наргизе помогает. Со временем он мне тоже стал нравиться. Пыталась я с ней поговорить, отговорить и, как ты говоришь, умоляла ее: найди своего, казаха, но только заведу об этом разговор, так она тут же надуется и молчит. Любит она его. И как-то обидевшись на наше сопротивление, она обронила, что если мы будем против их брака, то они все бросят и уедут на БАМ. Так что, может, не будем у них стоять на дороге? Прошли времена Кыз-Жибек и Толегена, когда из-за вражды родов погиб влюбленный Толеген, и Кыз-Жибек, не перенеся этого, бросилась в озеро. Ты хочешь сестренке такую судьбу? Да и вспомни себя… Как мне твоя первая жена нравилась, а отцу твоему обязательно казашка была нужна. Нашел он тебе казашку, и что, счастлив ты?

Мурат глубоко вздохнул и ничего не ответил. Прошел в зал, уселся на почетном месте во главе стола и вошедших сватов – старшую сестру Назира Закию с мужем, брата Рима с женой – и самого Назира встретил сухо, неприветливо, глядя мимо них.

И все же – его наметанный глаз успел отметить и заинтересоваться белолицей, голубоглазой, кудрявой сватьей. Сначала он, прикрываясь маской старшего и непреклонного хозяина положения, старался не выдавать своего интереса. Но потом, когда уже выпили по первой за знакомство и сватья Закия повела разговор о цели их прихода, он немного оттаял, повернулся к ней и стал ее откровенно рассматривать. Среднего роста, приятная фигура, пропорциональное милое лицо и умные, добрые, голубые, притягательные глаза. Приятный грудной голос и правильная речь. После второй и третьей рюмки его предубеждение и отторжение чужих вовсе испарилось. За столом он видел только ее, разговаривал только с ней, время от времени для приличия обращаясь к ее мужу и брату.

Под чарами Закии Мурат забыл о своем намерении отказать, и они уже вовсю стали обсуждать детали свадьбы: решили ее провести в кафе, все расходы пополам. Уже и подсчитали примерное количество гостей с обеих сторон. Позвали за стол испуганно заглядывающих в зал Наргизу с Назиром, поручили им уточнить, сколько будет сокурсников и преподавателей. К концу застолья напряжение вовсе исчезло, все захмелевшие и довольные состоявшимся согласием гудели, громко разговаривали. А Мурат и вовсе своим красивым голосом, глядя Закии прямо в глаза, томно запел:

Очаровательные глазки,Очаровали вы меня!В вас много жизни, много ласки,В вас много страсти и огня.

Перед свадьбой в гостях у Забиры оказалась Кульзагый. Ее семья переехала из России вслед за ними, несколько лет спустя, и жила в пригородном поселке Родина. Искандер давно умер, а его жена со временем совсем ослепла, жила у сына. Ссохшаяся, маленькая, она сидела рядом с Забирой. Ее открытые, ничего не видящие, подернутые пеленой глаза ничего не выражали и смотрели в одну точку, но она сама была вся на эмоциях – весело и громко что-то рассказывала, смеялась, над кем-то подтрунивала, своими как всегда бесцеремонными высказываниями вводила Забиру в краску. Когда ей представили Назира – вот жених их младшенькой, она стала серьезной, попросила подойти и подать ей руку. Удовлетворенно помолчав, она попросила и руку Наргизы. Потом, широко улыбнувшись, изрекла:

– Хорошего парня ты нашла, доченька. Я чувствую – вы очень подходите друг другу. Будьте счастливы. Забира, ты же знаешь, как я людей чувствую. Как ослепла, так стала видеть все вокруг по-другому – сердцем, что ли? И сердце мое подсказывает, что они родились друг для друга.

Забира на ее слова смущенно улыбалась, ее прищуренные глаза искрились, и было видно, что она очень довольна выводами Кульзагый. Позже, в каждую встречу с ней, у них в гостях или у других родственников, Кульзагый всегда была рада им, Назира усаживала рядом с собой. Ему, как зятю, совсем не положено было сидеть на почетном месте, но ей возражать никто не смел.

За несколько дней до свадьбы задули степные бураны, все окружение и степь побелели. Все очень переживали, что на свадьбу не смогут прилететь родные жениха. Но, переждав почти день в аэропорту и намучившись, все же прилетели его папа с мамой, тетя Зайнаб с дядей Хамидом, сестра Галима с мужем. В день свадьбы, как по волшебству, с утра ярко засияло солнце, на огромном синем куполе неба не было ни одного облачка, дышалось легко и свободно, а на следующий день вновь задули

Перед свадьбой дочери Забира пережила немало треволнений: не всем нравился выбор Наргизы, роптали – не наш, не ровня, но свадьба состоялась, и на ней обе стороны поняли и приняли друг друга. В кафе уместилось более ста человек. Это вся родня, одноклассники Наргизы, институтские преподаватели и сокурсники. Забира боялась сглазить или открыто при всех выразить свой восторг от свадебного наряда и вида дочери с зятем, но в душе была на седьмом небе. Так они были хороши, красивы и очень похожи друг на друга, ведь считается, что в таком случае семья будет счастливой. «Ни дать ни взять Кыз-Жибек с Толегеном…» – радовалась про себя Забира.

После свадьбы молодожены первое время жили… в детском саду. Еще на втором курсе Назир устроился туда сторожем, и ему выделили комнату. За это он должен был каждый день в семь вечера принимать под свою охрану садик, в пять утра включать электроплиты на кухне, в семь – открывать двери всех групп для воспитателей и детей. За это ему на сберкнижку ежемесячно перечисляли восемьдесят рублей. Плюс к этому он получал повышенную стипендию и постоянно выполнял заказы по художественному оформлению. В этой маленькой, но своей комнате они и начали семейную жизнь.

Туда после свадьбы и пригласили молодожены двух мам к себе в гости. И вот они: Забира – высокая, прямая, одетая по-зимнему в шубу, в белом платке, и Салима – ниже ее ростом, в зеленом с песцовым воротником зимнем пальто, в шали из козьего пуха, оказались в выходной день в детском саду. Войдя во временное прибежище молодой пары, отряхнув от снега одежду и раздевшись, они оказались в узкой комнатке с белеными стенами, с одним большим окном. В углу стояла тумбочка с электроплитой, посудой и продуктами, напротив вешалка, у левой стены стол с двумя стульями, у правой стены одноместная железная кровать. На большом и широком подоконнике книги, учебники, кисти, краски и другая хозяйственная мелочь. Вот в такой скромной и аскетичной обстановке они начинали свою жизнь и вовсе не роптали. «Как на этой узкой кровати-то они помещаются?» – подумала Забира и улыбнулась: видимо, не зря говорят, что с милым рай и в шалаше. Конечно, ей хотелось, чтобы они жили в нормальной квартире, и об этом у них был перед свадьбой разговор – где они будут жить, не все же время в детском саду. На что Назир сказал, что у них все впереди: окончат институт, станут специалистами, а там на работе и жилье дадут. А Наргиза ответила просто:

– Мама, я понимаю, что тебя беспокоят неудобства в такой нашей жизни без квартиры. Но мы все выдержим, главное – мы будем вместе…

Еще при встрече со сватьями до свадьбы Забире понравилась Салима: спокойная, скромная, с большими, как у ее сына, чистыми и бесхитростными глазами. Никакой рисовки, ничего наносного. Она была как открытая для чтения книга. И при этой встрече за скромным столом молодоженов Забира в этом еще раз убедилась. Они сразу же нашли общий язык, хоть и Забира говорила на казахском, а Салима на башкирском. Если где-то недопонимали друг друга, на выручку приходили дети или они сами переходили на русский язык.

– Да-а, кодагый[25], вот так начинают свою жизнь наши дети, – начала разговор Забира за столом. – Конечно, хотелось бы лучших для них условий, но не все же сразу.

– Да, дай Аллах, все у них будет, ҡоҙағый[26]. В другое время они живут, не то что мы. Тепло есть, не надо печку топить, дрова колоть, вода в кране, что еще нужно для жизни? Лишь бы доучились.

– Да, мы-то уж натерпелись за свою жизнь. Восьмерых детей вырастила без всяких этих удобств. Да еще, когда Наргизе было всего лишь пять лет, остались мы без хозяина, кормильца нашего. Всего лишь сорок шесть мне тогда было. Не знала я, как жить дальше, что делать. Как их вырастить, чем кормить, во что одевать. Мучились, немного и голодали, но, слава Аллаху, дети выросли хорошими, никто не подвел, сейчас все при своих семьях. Вот и моя кенже[27] немало испытала в своей жизни, не в ханских покоях выросла, после школы стала работать. Знает цену копейке. И слава Всевышнему – сейчас образование получает, нашла свою пару. Надеюсь, что она не ошиблась в своем выборе. – И, озорно глянув на молодых, слегка хохотнув, Забира спросила: – Ну что, обзавелись своим уголком, стали мужем и женой, вон какую свадьбу отыграли, теперь-то не будете убегать на БАМ?! – И, посмотрев на недоумевающую Салиму, просмеявшись, пояснила: – Когда только начались разговоры о свадьбе и кое-кто был против, Наргиза-то моя заявила, мол, не разрешите нам пожениться – уедем на БАМ!

Засмеялись мамы, смущенно потупились молодые. Да, что греха таить – такие мысли им приходили в голову не раз, отчаянные были.

– Да уж какой вам БАМ! Живите, учитесь! – чуть не поперхнувшись от смеха, завершила Салима. – Вам там никто ничего хорошего не приготовил бы. Ближе родни никого нет – кем вы там были бы без мамы, братьев и сестер? С другой стороны, это, может быть, и хорошо – испытали бы себя. Сейчас много избалованной молодежи вырастает – многие начинают жить на всем готовеньком. Родители их сами настрадались и не хотят, чтобы дети так же мучились, вот и балуют. А если сам себе на жизнь не заработал, разве будешь ценить все поданное с ложечки, оно же как чужое, не кровью и потом своим заработанное. Вот поэтому и бесятся, потом разводятся. Мы разве могли себе такое позволить? А мы молодым, к сожалению, пока не можем ничем толком помочь. Ислам всю жизнь один трудился, как мог, зарабатывал на жизнь, семерых детей на ноги поставили. Не накопили для помощи. Нелегко им придется-то.

– Да уж, помучаются они немного. Но вижу, что Назир парень работящий, не пропадут. Они уже вместе деньги зарабатывали, оформляли конторы. И вы же знаете – на свадьбу и на кольца, на одежду ей и себе Назир сам летом заработал.

– Да уж, мы все потратились только на саму свадьбу. А он молодец, не буду я его нахваливать – не положено, не при нем будет сказано, сынок – закрой уши! – пошутила Салима и продолжила: – Но вырос он не белоручкой. Когда все старшие разъехались, все наше хозяйство на нем держалось. Всех тягот деревенских хлебнул. Первым помощником вырос. Ведь у нас в деревне, знаете – сами жили,

– Да, кодагый, кто в трудах вырос, на тех всегда можно положиться. Что городские в своей жизни видят? Обшарпанные подъезды да необустроенные дворы? Мои дети в лесу выросли, скот пасли, ко всему приучены, и любая городская работа им по плечу.

И замолчали мамы… Прихлебывая чай из кисушек, каждая углубилась в свои мысли, по-своему переживая сказанное, ведь не все выложишь еще не совсем близкому человеку, да еще при детях. У каждой были свои горести, неутихшая боль и переживания, свои претензии к мужьям, послевоенным зрелым мужчинам в окружении множества одиноких женщин… И та и другая пережили не одну бессонную ночь в ожидании загулявшего мужа, не раз были обижаемы, биты ими. Но лишь семья, дети, долг матери заставляли, сжав зубы, рыдая ночи подряд в подушку, терпеть все это. Под утро молчать, не издавая ни звука, терпя наскоки вернувшегося мужа, – лишь бы дети не проснулись, лишь бы не знали, что их отец бывает и таким. А днем прикрывать синяки на теле… И как будто сговорившись, начали об одном и том же:

– Правильно ты говоришь, Салима кодагый, в трудные времена мы жили. Хоть и обеспечивал нас мой Бикбай, любил детей, но уж немало мне от него доставалось… Сама знаешь, тоже, наверное, страдала…

– И не говори, ҡоҙағый, не сладкой была жизнь в молодости. И мой тоже, бывало, руки распускал. Не святой…

– Вот поэтому и переживаю за свою младшенькую. Хоть говорят, который из пяти пальцев ни укусишь, одинаково больно, – за всех детей одинаково переживаю, но Наргиза для меня особенная. Не все старшие увидели то, что видела она, потому как все время при мне была. Потому и дорога мне. Хочется, чтобы она была счастливой в своей семье. Чтобы ее, как нас, не обижали.

Назир с Наргизой удивленно переглянулись, прыснули, скрывая при старших смех, – как, мол, это им могло прийти в голову. А Забира еще раз заметила их устремленные друг в друга, влюбленные глаза, и то, что они все делали вместе, угощая мам, и с полуслова понимали друг друга, очень ей понравилось.

– Не знаю, ҡоҙағый, обещать и клясться не буду. Всякое может случиться в жизни. Но Назир вырос таким, что и мухи не обидит. Все мальчики как мальчики росли в деревне, дрались, падали, носы разбивали, всегда в ссадинах и синяках, а мой чистюлей, домоседом был. Иногда злилась на это, думала, что как девочка вырастет. Выгоняла его на улицу, а он все равно вел себя там сдержанно. И что интересно, мальчики его не обижали, наоборот, опекали. Поэтому, думаю и надеюсь на то, что он не способен руки распускать.

– Дай-то бог, кодагый. И я еще ни разу не видела его злым, несдержанным. У нас говорят – «Позор сына – на отце, позор дочери – на матери». Поэтому и растила свою дочь, обучала всему, что должна знать и уметь хорошая жена. Все время со мной все делала – и помогала, и училась. Дальше уже слово за вами, кодагый, теперь она ваша дочка, – сказала Забира немного дрогнувшим голосом и незаметно смахнула навернувшуюся слезу.

Заметив ее настроение, Салима поспешила заверить ее:

– Не переживай, ҡоҙағый, как родную ее примем. Слава Аллаху, все мои дочери живут своими семьями, кроме такой же, как ваша Наргиза, младшенькой. Все дружно живут, не могут друг без друга. Зятья как братья стали. Все внуки дружны… Как бы не сглазить! Не переживай за нее…

Во время чаепития Забира незаметно наблюдала, как Наргиза угощает их. Рассмотрела всю посуду, какая она и как используется, отмечая про себя: чего не хватает, что посоветовать купить или что отдать из дома. Понравилось, как Наргиза наливает чай – крепкий чай с молоком «правильного» цвета, не зря учила. И еще не раз увидев, как они украдкой смотрят друг на друга, не спеша заговорила:

– Вот что я хотела вам сказать, думаю, что и кодагый меня поддержит… Хочу сказать вам обоим при мамах. То, что вы сейчас, несмотря на то, что еще студенты, и на то, что у вас еще нет хороших условий для жизни, поженились, говорит о том, что вы это сделали по любви… И я этому очень рада. Рада тому, что прежде, чем на это решиться, вы два с половиной года дружили, узнавали друг друга, надеюсь, что притерлись. Но что я хочу сказать, ведь любовь бывает хоть и пылкой, горячей, но часто короткой…

– Да, ҡоҙағый, это ты точно подметила, правильные слова говоришь…

– Мы с кодагый прожили долгую жизнь. Видели судьбы многих семей и можем об этом смело говорить. Одно дело, когда вы просто встречались, скучали друг по дружке и радовались каждой встрече. Другое дело – жить под одной крышей. У вас у каждого свои привычки, свои предпочтения во всем, даже в пище. Вы будете ложиться спать, вставать утром, завтракать, обедать, ходить на занятия – все время вместе, и если у вас нет взаимопонимания, нет общих забот, то это когда-то может наскучить. И в этой повседневной докуке любовь, та юношеская, пылкая, постепенно может угаснуть, но вместо нее должно прийти глубокое взаимоуважение, взаимопонимание и умение уступать, прощать…

– Очень правильные слова вам говорит мама, слушайте.

– И особенно это касается тебя, доченька. Ты же, как все керлеуты, бываешь вспыльчивой, резкой и обидчивой. Даже и на меня умудрялась не раз обижаться, – хохотнула Забира, прикрыв рот рукой и озорно посмотрев на дочку и кодагый.

Вспомнила, как совсем недавно, когда начались разговоры о возможной свадьбе, Забира, передавая недовольство братьев выбором Наргизы, стала ее увещевать, мол, может, и вправду ты передумаешь, может, и вправду зря ты все это? На что Наргиза, удивившись тому, что мама ничего не имела

– Но забудь эти девичьи обиды, – успокоившись, продолжила Забира, – как женщина постарайся быть мудрой. Ведь мужчины, они всю жизнь как дети, как мальчики. Да и даже говорят, что если мужчина перестанет быть мальчиком, то это уже будет плохой, злой мужчина. Ну и, как мальчик, мужчина может совершать глупые поступки, не подумав, ляпнуть не то и не к месту. И если на каждую такую мелочь обижаться, то никакой хорошей жизни у вас и не получится. Умейте уступать и прощать друг друга…

– У-у-у-у, ҡоҙағый, какие правильные слова ты говоришь. Если бы я держала все обиды на мужа, то давно бы лопнула. Как ты точно сказала – мужчины, как дети, ляпнут, обидят, потом понимают, что не то и не так сказал, потом каются, но мужская гордость им не позволяет в этом признаться и первыми просить прощения и мириться. Вот тут жена должна быть мудрее, только тогда в доме будет мир и согласие. Ну и Назиру надо быть как мужчине благородным и снисходительным…

И мамы пустились в воспоминания из своей жизни. Назир с Наргизой слушали, иногда смущаясь, – ну зачем об этом говорить, это же касается только семьи. Но мамы, увидев друг в друге родственные души с почти одинаковыми историями жизни, со всеми радостями и бедами, стали изливать друг другу душу, не забывая из разных ситуаций делать выводы для детей.

– Ладно, кодагый, не будем им надоедать своими наставлениями. Сейчас, может, это и бесполезно – всему жизнь научит. Может, и вспомнят они наши слова, но лишь бы не поздно.

– Да, сейчас им не до наших наказов, но в их уши мы должны влить все это… И еще – не пропустите между собой черную змею… Она или он могут так подло подобраться к вам, а вы и не заметите, как не станет семьи.

– Да, не дай Аллах такого, доверяйте друг другу.

За окном бушевала вьюга, бросая на стекла колючие хлопья снега, перенося сугробы с места на место, заставляя прохожих еще глубже зарываться в шарфы и воротники зимних пальто и шуб. Январь вовсю показывал свой норов. А в узкой комнате сторожа детского сада было тепло, уютно и комфортно от задушевной беседы Забиры и Салимы, их наказов и советов, от хлопот молодой хозяйки Наргизы, внимания и поддержки Назира, от сияния их влюбленных и счастливых глаз…

Летом после успешного окончания третьего курса Назим повез Наргизу в отчий дом на каникулы. Когда завершили покос и огородили стога, папа Ислам доставил студентов на мотоцикле в Худайбердино и оставил там писать этюды. Их тогда освободили от пленэрной практики с условием, что они ее пройдут самостоятельно. К тому времени уже все жители покинули родное для Назира Худайбердино, некоторые дома еще были целы и служили временным жилищем для покосников. Большая одинокая сосна на горе Маяк стояла засохшей после удара молнии. В первый же день они забрались к ней, и Назир сверху показывал – где что было, кто где жил. Тогда еще четко виднелись границы улиц, дворов и огородов. Большим пятном выделялся остаток от фундамента школы, разобранной и вывезенной в деревню Ботай. Еще не заросли тропинки к роднику у подножия горы Маяк и не потерялись в траве дороги в их село через длинную поляну и дорога через Зильмердак в деревню Толпарово.

Волнообразный изгиб хребта Зильмердак напротив деревни был очень крутым и почти вертикальным, спинообразным. Поэтому этот участок так и прозвали – Арка, то есть «спина».

Проследив взглядом за зигзагообразным следом этой дороги между деревьями по этой «спине», Назир вспомнил следующее…

Когда отец Назира, Ислам, был председателем сельсовета, перед самым покосом они с Салимой решили поехать на мотоцикле с коляской в родную деревню Мырзакай, по приглашению на чей-то юбилей. Доехали до деревни Толпарово, но после сильных дождей дороги развезло, и о том, чтобы на мотоцикле преодолеть переправу через полноводный, бурлящий грязной водой Зилим, не могло быть и речи. Они оставили заглохший мотоцикл в деревне у знакомых, а сами дошли до Мырзакая пешком и пешком же вернулись обратно.

Приближался покос, а без мотоцикла пришлось бы туго. Забрать его снарядили ученика шестого класса Назира и старшеклассника-брата Рима.

На сельсоветской лошади они без проблем доехали до Толпарово, переночевали. Брат, подсоединив заряженный аккумулятор, завел мотоцикл, снял коляску, с помощью сельчан ее водрузили на телегу, прикрепили стяжками из веревок. На следующий день брат Рим поехал на мотоцикле впереди, так как без коляски можно было легко преодолеть бездорожье, а Назир, удобно пристроившись на кресле коляски, погнал лошадь по размытой дождями дороге.

Рим периодически останавливал мотоцикл и ждал лошадь с телегой, петляющую по размытым дождями, опасным дорогам. И вот на вершине Зильмердака, где бил родник, Назира догнал на лошади здоровый и степенный сельчанин Габдинур, перевозчик продуктов и товаров из Зигазы в Толпарово.

Он обошел всю телегу Назира, осмотрел упряжь, подергал все узлы и, неудовлетворенно покачав головой, сказал:

– Ай-я-яй, как же твой отец решился отправить тебя в столь опасную дорогу на этой хлипкой казенной телеге? Да и вся упряжь ни к черту! А груз тяжелый…

Затем он закурил, еще раз обошел, внимательно все осмотрев, и бросил:

– Нельзя тебе, братишка, спускаться на этой телеге-развалюхе с таким тяжелым грузом, убьешься! Слезай! Садись на мою телегу и спускайся вниз. Можешь ничего не делать – лошадь приучена, сама знает, как ехать по этой крутизне.

Назир уселся на место Габдинура – на пропитанную дегтем, хорошо обустроенную, надежную телегу. И в самом деле – большая и сильная кобыла равномерным и уверенным шагом сама пошла вниз, обходя опасные промоины и торчащие из-под земли камни. Внизу, когда полностью открылась залитая солнцем панорама деревни Худайбердино, Назир остановил лошадь и стал ждать. Долго Габдинура не было. Почему-то сверху раздавался стук топора. Вернулся на мотоцикле Рим, уставший ждать Назира в конце деревни.

Наконец появился и Габдинур, ведя под уздцы казенную лошадь.

– Ну, братишка, в рубашке ты родился. Если бы не я, то валялся бы бездыханным на обочине спуска среди деревьев, перерубленный пополам коляской, на которой сидел…

Оказалось, видя плачевное состояние всей упряжи и оснастки телеги, опытный и мастеровитый Габдинур предположил, что телега не выдержит такого крутого спуска с крутыми и опасными поворотами. Он не сел на телегу, а шагом повел лошадь под уздцы и даже своим могучим телом притормаживал ее ход. И

А могучий Габдинур чудом смог удержать лошадь, не дав возу сойти с дороги и перевернуться. Остановив телегу и застопорив ее ход, Габдинур распряг лошадь и смог ликвидировать повреждение. Так он спас жизнь подростка Назира.

Назир с Наргизой поставили палатку в конце улицы у тропинки, по которой раньше их семья и сельчане ходили за водой. Тропинка к кустарникам, меж которых протекала речка, уже почти заросла, а от досок, которыми была выложена дорожка в заболоченной части кустарников, не осталось и следа. Эти удобные мостки были устроены жителями улочки под руководством его отца как депутата сельского совета.

На улочке, где они жили, не осталось ни одного жилого дома. По ней прошел пожар, уничтоживший все остатки строений, лишь тут и там торчали обгоревшие столбы от ворот да разворошенные фундаменты. В конце же улицы был цел сруб от дома их соседки, тети Хадисы. Ель в их дворе тогда сильно обгорела, и ее спилили на дрова. Единственный еще жилой домик находился в конце большой улицы, не тронутой пожаром, в нем обитал последний житель деревни, Айса бабай.

Как-то Айса бабай вышел из-за кустарников со стороны речки, неся на спине мешок, набитый какой-то травой. Остановился у их палатки и еле слышным, скрипучим голосом спросил: не видели они его бычка? Его вид был уже совершенно жалким: на плечах старая, выцветшая, грязная, без пуговиц парадная форма дембеля, засаленная рубашка непонятного цвета, латаные-перелатаные штаны. Нахлобученная на голову шляпа бесформенна и смешна. Лицо в глубоких морщинах напоминало сморщенную грушу. Мохнатые когда-то брови совсем поседели и истончились, живые и искристые глаза совсем потухли, уменьшились, белки покраснели.

Назир поздоровался и представился, мол, он сын Ислама, и бычка его они не видели. Однако тот, видимо, так и не понял, кто он такой; что-то промычал и, разговаривая сам с собой, побрел к своему домику.

Назир с Наргизой долго стояли на месте семейного дома, заросшего сорной травой. От ели остался лишь пенек, а от дома – фундамент из плоских камней. От всех строений двора сохранился лишь сруб бани – завалившийся на один бок, заросший крапивой и коноплей, с провалившейся крышей.

– С этой баней связаны мои самые теплые воспоминания, – начал рассказывать Назир. – Каждую весну я болел воспалением легких. Меня месяцами лечили в Зигазинской больнице и каждый раз думали, что я уже не выживу. После этого лечения я подолгу не мог сидеть – настолько была исколота моя задница. Когда мне было пять лет, бабушка Зухра стала брать меня с собой в эту баню. Пока я лежал на полке, бабушка в белой исподней распаривала березовый веник. Затем, напустив горячего пара, читая молитвы и приговаривая, начинала меня парить веником, гладить и массировать мое худое, ослабшее тело. И мне это так нравились, что, когда она говорила: «Не возьму его сегодня с собой в баню, сама хочу хорошо попариться», я, поняв, что остаюсь без бани, первым прибегал туда и, раздевшись, уже сидел на полке. Она войдет, увидит меня в темном углу, поворчит, посмеется и – что она может поделать? – начинает и меня парить и мыть. Вот так она, приучив меня к бане, закалила, вылечила от воспаления легких, больше я им не болел и на всю жизнь полюбил баню.

И еще такой был случай, связанный с этой баней. Осенний темный дождливый вечер. Папа с мамой собрались вдвоем в баню и наказали сестрам – не отпускать Назира к ним, так как Назир с ними тоже любил париться. Они ушли, а сестры, увлекшись своими делами, не заметили, как он молча оделся, вышел и с улицы закрыл дверь на щеколду – чтобы его не хватились и не догнали. В полной темноте сам дошел до бани. Дальше мама рассказывала – только они, раздевшись, приготовились мыться, как тихонько открывается дверь, и в щель заглядывает его сверкающий в темноте глаз…

Глядя на начало своей улочки и пойменную поляну, Назир вспомнил и следующее. Улочка находилась на возвышении, и ее с пойменной поляной соединял склон горки, заросший крапивой. Была глубокая осень, в субботний день сплошной стеной лил холодный дождь, а ночью ударил мороз. И этот склон, и пойменная поляна превратились в сплошной настоящий каток. Крапива на склоне под тяжестью заледеневших капель упала и мягко прогибалась под полозьями саней, на которых они катались. В воскресный день вся детвора деревни, свободная от учебы, целый день каталась на этом чудо-катке. Слой льда на крапиве и на траве поляны был настолько крепким и гладким, что дети докатывались почти до самой речки. Было очень весело и интересно.

На следующий день, когда папа, сестры и брат ушли в школу, Назир решил один пойти на эту горку и опять всласть покататься, но мама сказала, что за ночь на улице потеплело, идет дождь, все растаяло, и не отпускала его. На что он поднял такой рев, что мама махнула рукой, помогла одеться, и он, довольный, вышел во двор, прихватив санки, прошел за ворота. А там его встретило месиво растаявшей грязи и лужи. Но он упорно зашагал по ним в валенках, таща по этой жиже сани, ему казалось, если дойдет до горки, то там все так же будет каток. Но не смог сделать и пяти шагов – валенки вязли, прилипали, санки зарылись в эту кашу и никак не хотели привычно скользить. Но Назир был настолько капризным, что, обливаясь слезами, все пытался пробиться к горке, пока валенки, тяжело облепленные комьями грязи, не сползи с его ног. Мальчик стоял в луже в одних носках и голосил на всю улицу…

И еще одно совсем грустное воспоминание посетило здесь Назира… Когда ему было пять лет, родители переехали в Ботай. Это обескуражило их всех, особенно противился Назир – как это, думал он, жить без любимой улочки, большой уютной поляны с березой-качелями, без своих друзей-соседей. Когда они уже жили в деревне Ботай, осенью мама решила его взять с собой в Худайбердино на копку картофеля: они посадили его весной, пока

Утром похолодало, заморосил мелкий противный дождь. Тетя Хамида и другие соседки решили помочь маме с копкой картошки, и дома никого не оставалось. Назима отправили в их бывший дом, где жила уже другая семья. Он не знал, что собирался там увидеть, но шел с волнением и с большим желанием. Но то, что он там увидел, повергло в шок. Стены, пол, окна, печь были те же – родные, но стоял совершенно чужой запах, везде в беспорядке лежали чужие вещи. Да еще совсем враждебно его встретили дети хозяев. Его раздели и завели в большую комнату, где все было не своим, каким-то убогим и угрюмым.

Сначала он думал, что дети привычно начнут знакомиться, предлагать вместе поиграть, но они, как дикари, выглядывали из первой комнаты, шептались меж собой и, скорчив ему рожу, убегали и во все горло хохотали. Не выдержал он всего этого и, одевшись, вышел в огород к маме. Но мама его не поняла, сказала, что сын промокнет и замерзнет и чтоб он шел обратно в дом. Он не смог преодолеть себя – там все чужое – и вышел на улицу. Почему-то не захотел сесть на их излюбленную скамейку у палисадника, а уселся на мокрую от дождя скамью у дома тети Хамиды. Слезы текли у него из глаз. Улица, поляна, береза-качели, дорожка к стене хребта Зильмердак – все было прежним, но только их дом стал совсем-совсем чужим. Не выглянет из окна бабушка Зухра, не выедет из ворот на своем мотоцикле отец, не позовет в родной и любимый дом мама на вкусный ужин…

На третий день жизни в палатке и работы над пейзажными этюдами продукты почти закончились, и Назир повел Наргизу к горе Сатра, где, насколько он помнил, росли грибы. Там, на окраине покоса стояла одна причудливо изогнувшаяся береза – прямой, мощный ствол на высоте человеческого роста изгибался дугой книзу, потом снова устремлялся вверх, его изгиб напоминал серп. Эта береза была памятна тем, что на ее стволе дядя Заят еще совсем юношей вырезал свои инициалы – ШЗФ. И буквы, уже оплывшие защитной, взбугрившиеся коростой, все еще отчетливо прочитывались. Глядя на это, Назир испытывал двоякие чувства – это сделано родным человеком, которого давно уже нет. Этого ствола касались его руки, он стоял на этом месте. Но тут же вспоминались слова бабушки Зухры: «Никогда не пишите свое имя на деревьях, на камнях, есть примета – у того, кто это сделает, будет короткою жизнь…» И как не поверишь этой примете?

На этой горе они на самом деле нарезали огромных и чистеньких груздей и вечером в котелке сварили суп с остатками мелкой картошки. Обильно полив сметаной, они съели его, и показалось, что вкуснее до этого ничего и не пробовали. В это время над длинной поляной взошла огромная луна, осветив их пристанище с палаткой и костром, и этот последний вечер в его родной деревне для влюбленных был самым романтичным.

На следующий день за ними приехал отец. Они разобрали палатку, сложили вещи и, кое-как пристроив еще сырые этюды, уселись – она в коляску, он позади отца. Думали, что едут домой. Но папа свернул влево и поехал мимо кладбища по дороге к сельсоветским покосам. Назир не сразу понял, куда это он направился. Но когда, переехав Зилим, отец остановил мотоцикл, Назир сообразил, где они оказались. На возвышении в конце большой покосной поляны в сторону Зильмердака, среди густых и высоких зарослей крапивы и иван-чая еще виднелись дубовые столбы от ворот кордона. Отец заглушил мотоцикл, молча и долго смотрел на этот холмик с остатками барака. Потом сказал им:

– Здесь должно быть много лесной клубники, поешьте ее, погуляйте. Скоро вернусь.

Больше часа его не было. Видимо, увлекли отца тропинки детства. Хоть и заросли они, но он помнил все. А может, и чувствовал, что больше никогда сюда не вернется…

Запомнился еще один случай во дворе дома. Назир с отцом привезли ветки березы для веников. Бабушка Зухра, ей тогда было восемьдесят три года, сидя на крылечке, что-то приговаривая про себя, напевая песни, начала вязать веники – это было ее любимым занятием. К ней присоединилась и Наргиза. Назир же крепче связывал готовые веники и топором обрубал торцы. Видя, что невестка не совсем правильно их складывает, бабушка стала ненавязчиво ее учить:

– Смотри, килен, – с одной стороны ветки листочки светлые, с другой – темные. Вот и нужно подбирать и складывать веточки друг к дружке так, чтобы светлые были к светлому или темные к темному. И тогда веник получится гибким, как один пласт, не будет топорщиться и разваливаться.

Назир смотрел на эту идиллическую картину и радовался. Бабушка к ним отнеслась с большим теплом и участием и, как и прежде, продолжала баловать его – подзывала к себе и, усадив рядом, незаметно совала деньги – то пятьдесят, а то и все сто рублей, которые она заработала, заменяя муллу на похоронах и поминках. На его слабое сопротивление заговорщически шептала: «Ты еще студент, тебе надо, никому не показывай…»

Наргиза всегда говорила, мол, очень жалеет, что у нее не было бабушки, и вот теперь появилась. Только с ней она разговаривала на башкирском, который быстро освоила. С бабушкой она не могла себе позволить говорить на русском. Как-то папа услышал их долгий диалог и за чаем шутя стал выговаривать:

– Килен-то наша хорошо говорит на башкирском. Слышал я ваш разговор с моей мамой. А почему с нами-то так не разговариваешь?

С тех пор, зная, что она хорошо понимает язык, стали при ней говорить на башкирском, что намного сблизило ее с семьей.

Тем временем их семейная и студенческая жизнь шла своим чередом. Романтика ни к чему не обязывающих, вдохновляющих свиданий сменилась буднями нелегкого быта.

В детском садике они прожили почти год, но ежедневные обязанности сторожа мешали учебе и семейной жизни, и потому сестра Закия, в то время работавшая заведующей детским садом в пригородном поселке, устроила им маленькую комнату с торца рабочего барака, где условия жизни были очень и очень суровыми – далеко от города,

Стены этого барака были настолько ветхими, что ветры, дующие в торец, то есть прямо в их единственное окно, в зимние морозы выстужали все помещение. В такие дни они держали все время включенной электроплитку с открытой нагревательной спиралью. Дверь между жилой комнатой и маленькой кухней-прихожей завешивали одеялом и спали, укрываясь двумя одеялами. Они учились в разных параллельных группах, практические занятия у них были в разное время. А в то злополучное утро у Назира пары были с утра. Наскоро позавтракав, быстро одевшись, он закрыл спящую Наргизу на ключ. Побежал по гулкому длинному коридору барака – немного опаздывал на занятия. И только открыл выходную дверь барака, как в голове пронеслось: а вдруг, когда закрывал дверь, сквозняком подняло шторы… Представив, что может произойти, бросился назад. Трясущими руками открыл дверь и увидел горящую штору, уже на уровне своей груди. Плитка стояла на полу недалеко от двери, отделяющей жилую зону от прихожей. Так и получилось – желтая шелковая штора от сквозняка упала на спирали плитки и заполыхала. Он сдернул ткань, затоптал огонь. Удушливый дым тут же обволок всю комнату, сквозняком его понесло по коридору, по комнатам соседей. Они всполошились и стали выбегать в коридор. А Наргиза, тогда беременная, спала сладким, безмятежным утренним сном.

Летом из студентов факультета сформировали студенческий строительный отряд для отделки построенного для их факультета общежития. Назир был назначен комиссаром отряда и практически выполнял функции прораба стройки. К Новому году, когда они учились на четвертом курсе, общежитие было сдано, они туда заселились первыми, и у Назира был пропуск под номером один. Условия жизни здесь были почти городскими, жилая секция состояла из двух комнат, и на них одна раковина и туалет. Их поселили в большую комнату. И здесь, во время педагогической практики, родилась их старшая дочь.

Назир до мелочей помнил эту февральскую ночь. После двенадцати Наргиза занемогла и сказала, что, видимо, пора вызывать скорую. Он позвонил с вахты, и они, уже одетые, ждали машину рядом с вахтершей. Он время от времени выбегал на улицу, и там его сразу же подхватывала и принималась трепать пурга – ночью разыгрался буран, ветер щедро запихивал Назиру, не застегнувшему молнию куртки, за шиворот хлопья холодного снега. Но вот наконец, когда они уже теряли терпение, темноту ночи прорезали фары приближающейся скорой. Назир отчаянно замахал руками, показывая, куда нужно подъехать. Всю дорогу он держал Наргизу за руки, и она до боли сжимала их в унисон болезненным начальным схваткам.

В приемном покое родильного дома ему вернули ее одежду, и он, кое-как сложив вещи, через весь опустевший и спящий город, отворачиваясь от порывов ветра, обходя быстро наметенные сугробы, пробивался в общежитие.

Утром из-за глубоких сугробов, наметенных бураном, автобусы не ходили, а Назир, не чуя под собой ног, понесся к роддому… Кто же там, кто родился – все гадал он. Конечно, хотелось сына-наследника. Ведь и его отец страдал от того, что подряд родилось четыре дочери, и лишь пятым оказался брат Назира. От радости и навалившегося счастья отец завел специальный дневник, в который каждый день писал, как рос и развивался его наследник, вклеивал туда фотографии. Дальше в этом дневнике появились записи и о Назире. Но медсестра роддома на его нетерпеливый вопрос: «Кто?» – лениво перебрав списки, равнодушно ответила: «Дочь, ровно три килограмма…»

Рождение дочери Амины внесло в их жизнь большие перемены. Теперь они стали родителями, несли ответственность за жизнь крошки. Назир за двоих проходил педагогическую практику: вел за себя все уроки, а за жену, по договоренности с руководителем практики и директором школы, оформлял кабинет русского языка и литературы.

Уроки изобразительного искусства в шестом классе давались Назиру легко и просто. На его зачетный урок методист пригласил всех сокурсников как на образцовый. А с черчением случилась такая история. Эти уроки вела учительница математики. Практиканты сидели на ее уроках, где царил шум и беспорядок – ученики вовсе ее не слушали. Она раздала студентам задания по изготовлению наглядных пособий и сказала, что уроки проводить не надо. Назиру досталось наглядное пособие как раз к следующему уроку. Он принес аккуратно, тушью и пером вычерченное пособие, хотел отдать и уйти, но учительница остановила его и хриплым, еле слышным голосом – простудилась – попросила хоть как провести урок, лишь бы он не был сорванным.

Назир не готовился, но тему знал. Он повесил пособие на доску и по звонку начал урок. Видимо, то, что урок ведет не знакомая и надоевшая учительница, а молодой парень и спокойное, последовательное объяснение материала повлияли так, что никто не издал ни звука, наоборот, в конце урока дети стали поднимать руки и задавать вопросы. Он успел разъяснить и домашнее задание, а после звонка ученики окружили его и стали уточнять детали.

Когда они остались одни, удивленная учительница спросила:

– Вы раньше работали в школе?

Он ответил: «Нет», но она не поверила:

– Такого не может быть, без опыта работы невозможно так вести урок!

– Да не работал я в школе, работал художником-оформителем!

– Я вам поставлю хорошую оценку за практику и напишу соответствующую характеристику. Больше приходить на мои уроки не надо.

В солнечный мартовский день, когда повсюду тает снег, а по дорогам и тротуарам бегут ручьи, Забира, держась за согнутую в локте руку Назира, непрестанно с ним разговаривая, идет в общежитие для проведения водных процедур ее крохотной новорожденной внучки. Наргиза еще боялась сама купать дочку, и через день Забира с Назиром совершали эти прогулки.

Прошло больше года после их свадьбы, и молодая семья показала, что может самостоятельно жить. Привыкли к ним и сестры с мужьями, они стали вхожими в их дома.

Рождение дочери еще больше сблизило маму и дочь. Привычная к уходу за маленькими, Забира щедро делилась опытом, учила, чем и как кормить, чем лечить, как пеленать и одевать на прогулки. Наргиза, став мамой, изменилась, стала мягче и женственнее. Назир же научился аккуратно и туго пеленать дочку, как полагалось в те годы, даже лучше, чем жена.

Забира, как могла, помогала им в учебе. Когда становилось уж совсем туго, нельзя пропустить занятие или какое-либо мероприятие – оставалась нянчиться. Наргиза же приспособилась писать домашние этюды, рисовать или писать конспекты, одной рукой держа ребенка, другой работая.

С немалыми затруднениями – часто болела дочь, они по очереди и много

К этому времени в стране происходили большие перемены. Умер Брежнев, и им, родившимся при Хрущеве, казалось, что рушится устоявшийся порядок. Затем подряд сменили друг друга несколько генсеков. Из-за нестабильной обстановки в стране в армию стали призывать и тех, кому раньше по медицинским показаниям была дана отсрочка. Несмотря на варикозное расширение вен на ногах, призвали и Назира.

По давней традиции, на проводах Назира в армию Забира взяла кусок хлеба и попросила Назира его откусить со словами:

– Этот кусок хлеба, уже засохший, будет ждать твоего возвращения из армии. Я его сохраню. Приедешь и съешь его полностью.

После проводов Наргиза утром ушла в школу на работу, а Назир, отведя дочку в детский сад, куда он ее пристроил, договорившись с заведующей, что будет для них бесплатно выполнять все художественно-оформительские работы, дошел пешком до военкомата. Оттуда призывников в обед доставили в аэропорт, и они полетели в Москву.

С тяжелым сердцем Назир оставил Наргизу – снова беременную, с дочкой на руках. Они пробыли в разлуке неполный год, но он стал для них настоящим испытанием.

Наргиза, оставшись одна, рано утром кое-как будила капризную дочь, плачущую и сопротивляющуюся, отводила в садик. С трудом раздев ее и оторвав от себя, бежала в школу. Отработав две смены, опять бегом в садик – там не любили, когда в группе допоздна оставался ребенок, и очень злились на нее. Но она никак не могла забирать девочку раньше, так как традиционно уроки рисования ставили в расписание последними. Если дочь начинала болеть и она уходила на больничный, ею были недовольны в школе. Но в самые трудные моменты выручала ее Забира. Жила неделями с ними, присматривая за внучкой. Сестры поддерживали материально, в пору всеобщего дефицита доставали продукты.

Когда погрузнел и округлился живот, Наргизе стало еще тяжелее. Эти бесконечные пробежки от дома до садика, от садика до школы и обратно давались с большим трудом. Вдобавок ко всему ей каждый день было нужно писать планы-конспекты, рисовать наглядные пособия, проводить открытые уроки. Но все эти трудности приучили ее к железной дисциплине: не дай бог опоздать хоть на минуту на урок и не дай бог не подготовиться.

Назир почти каждый день писал письма и, редко получая ответы, очень обижался. Не понимал, что ей просто некогда вести переписку. Когда однажды письма от жены не было слишком долго, он из переговорной позвонил в приемную директора школы и попросил пригласить Наргизу. Она взяла трубку и каким-то холодным и чужим голосом сказала:

– Ты больше не пиши письма на старый адрес, я позже тебе все объясню…

И положила трубку…

Что он только не передумал за это время, что же там случилось, пока не пришло от нее письмо. Назира писала, что наконец оценили ее труд в школе и дали ей однокомнатную квартиру. И что в это время она занималась переездом, обустраивалась и не могла писать. До этого они жили в том же общежитии института, только в блоке, где проживали преподаватели.

Постепенно при поддержке сестер и мамы Наргиза окончательно обжилась в квартире на четвертом этаже дома напротив железнодорожного вокзала. Из окна кухни просматривалась вся привокзальная площадь. Однажды, когда они с мамой пили чай, Наргиза увидела женщину, кое-как ковыляющую через эту площадь. Она опиралась на палочку, и по ее неровной походке было видно, насколько трудно ей дается каждый шаг. На фоне огромной площади среди большой суетящейся толпы она выглядела одинокой букашкой, часто останавливалась, и какой-то ее поворот головы, едва уловимое движение, фасон шляпки и манера ее надевать показались Наргизе знакомыми. Она пригляделась и поняла: да это же Зара женге.

Еще до их с Назиром свадьбы Мурат, помучившись с женой больше двух десятков лет, когда ни один день не обходился без ссор, все же нашел в себе силы расстаться с ней. До этого несколько раз кандидатура Мурата рассматривалась для назначения директором всего рудоуправления, но каждый раз препоной становились жалобы Зары в партком, написанные ею из-за ревности и учиняемых ею же скандалов. Она всю жизнь прожила, заботясь об удобствах лишь для самой себя, любимой, и теперь жила одна, всеми забытая и никому не нужная. Нервные срывы и одиночество привели к болезням.

При виде такой беспомощности у Наргизы сжалось сердце. Пусть Зара не любила их, пусть иногда открыто издевалась, считала себя выше их, но она же родня – жена самого старшего брата, и во всей их жизни она имела свое место, пусть не совсем приглядное, но все же… Наргиза приникла к окну, еще раз убедившись, что это она, сказала маме:

– Там… Там Зара женге, посмотри в окно, она кое-как идет, можно, я ее позову на чай, она же совсем одна осталась!

– Зачем ты спрашиваешь, конечно, можно.

Боясь потерять Зару из вида, Наргиза выбежала в домашних тапочках, все же догнала ее, окликнув, обняла. Удивленная Зара выглядела совсем маленькой и тщедушной, вся ее демоническая женская привлекательность исчезла без следа: скулы сильно выпирали, взгляд потускнел, хищнические черты носа сгладились, лицо покрывала мелкая сетка морщин.

– Ой, это ты, «педагог»! – вспомнив детское прозвище Наргизы, воскликнула она. – Ты как это здесь у вокзала оказалась в одном халатике да тапочках, от поезда отстала?

– Да нет, мы здесь теперь живем. Сидели с мамой на кухне, болтали, и я увидела тебя. Пойдем к нам чаю попьем?

Услышав слово «мама», Зара немного дернула головой, задумалась и сказала:

– Нет, спасибо, не сегодня, не сейчас. Иду по делам, оформляю нужные документы. Давай завтра зайду.

С тех пор она стала частым гостем в их доме.

В это время Назир служил художником политотдела дивизии в подмосковном городке. Всю службу провел в мастерской. Как и положено художнику, рисовал плакаты, писал лозунги, оформлял стенды. Часто ездил в командировки по воинским частям дивизии, оформляя ленинские комнаты. Почти еженедельно ездил в Москву за художественными материалами или по другим поручениям офицеров отдела. Выполнив задание, весь оставшийся день проводил в выставочных залах, в галереях и музеях. Вдоль и поперек объездил всю Москву. И когда в письмах писал Наргизе, где он был и каких художников посмотрел, она в шутку злилась, мол, не в армии он служит, а путешествует. К концу

– Пляши, товарищ художник!

– Вечером попляшем, с меня причитается, давай не тяни!

И он протягивает долгожданную телеграмму с опечаткой: «Поздравляем. У вас родилась дошка. Гульнара, Бибижамал».

После рождения второго ребенка Назира ждала досрочная демобилизация. Офицеры штаба, к нему расположенные, помогли быстро оформить документы, и он вернулся домой. Оформив освобождение от службы, Назир обошел все отделы трехэтажного штаба, чтобы попрощаться. В отделе по работе с комсомолом начальник, капитан Школык, и прапорщик Кузьмичев сказали ему в один голос:

– Как это: прощайте? А обмыть твой отъезд, сейчас соберем стол и всем политотделом посидим, проводим тебя.

– Не, не, не, ребята. Я сейчас же в Москву, в аэропорт – домой хочу!

После долгих уговоров, сдавшись, капитан сказал слова, запомнившиеся Назиру надолго:

– Эх ты, домой торопишься – дома ты будешь всю жизнь, а в армии на один день задержаться не хочешь. Ладно, езжай…

Вернувшись домой, Назир продолжил работу в родном институте.

Страна бурлила революционными переменами. По-разному отнеслись люди к перестройке: кто-то был категорически против, кто-то равнодушен. Назир же был полностью за. Ему нравился новый молодой генсек – энергичный, живой, говорящий не с бумажек, смело взявшийся за коренные перемены. В спорах с друзьями или с родственниками он яростно защищал и перестройку, и ускорение.

Но за один из таких споров ему до сих пор стыдно…

Случилось это во время очередного летнего отпуска в родном поселке Зигаза, в благодатную летнюю пору после завершения покоса. Как всегда, в большом отцовском доме отдыхали несколько семей с детьми, всем хватало и места, и внимания. Они наслаждались теплым летом, ходили за ягодами, купались в родной реке Зилим. Тогда отец купил машину ЛуАЗ, и они на ней в свое удовольствие разъезжали по окрестностям и по гостям.

Как-то дочки, еще совсем маленькие – старшая Амина училась в начальной школе, младшая Залина еще ходила в садик, – стояли в сельском магазине в очереди. В этом магазине оказалась и бывшая классная руководительница Назира – Елена Федоровна, приехавшая в село из города, в котором жил ее сын. Младшая дочь весело болтала. Учительница долго наблюдала за ней и спросила, уж не Назира ли она дочь?

– Да, он мой папа, – ответила дочка. – А вы откуда его знаете?

– Я его учительница.

– Ой, а пойдемте к нам в гости! Папа очень вам обрадуется! Пойдемте!

С Еленой Федоровной связана история, врезавшаяся в память Назира на всю жизнь…

Было это в начале четвертого класса, когда Назир, покинув свою родную школу, закончив начальные классы в деревне Ботай, перешел в среднее звено в русской школе. Очень трудным был для него этот переход – другая школа, другие отношения, новые одноклассники. Тогда его удивила дисциплина в школе, вернее, практически ее отсутствие, он часто не понимал: урок уже начался или нет. В ботаевской школе вся дисциплина держалась на привитом с рождения уважении к старшим, а тем более к учителям. А тут его ошарашило: есть учитель в классе, нет его, дети шумели и никого не слушали. Лишь самые старшие и строгие могли наладить дисциплину.

Назир же, привыкший быть дисциплинированным, так и продолжал вести себя послушно и тихо. До того дошло, что его мама, придя на первое родительское собрание, удивилась, что Елена Федоровна ни разу не произнесла его имени. Ругала всех, называла всех, а его – нет. Мама в конце, не выдержав, спросила: «А что же вы про моего-то сына ничего не говорите?» На что учительница ответила: «Да ваш сын просто ангел, только без крылышек!»

Новая классная руководительница Елена Федоровна – высокая, статная, с горящими умными глазами, энергичная – в начале года не обращала на него, избалованного любовью первой учительницы, никакого внимания. И это ему очень не нравилось. Мальчик Назир все искал повода выделиться.

И вот такой случай, по его соображениям, выдался. Был солнечный осенний день, большая перемена, все дети высыпали на улицу. Девочки взялись за скакалки или прыгали на клетках классиков. Одни мальчики хаотично носились друг за другом, другие играли в футбол. И тут в туалете он увидел, как одноклассники курят папиросы, и смекнул, что надо об этом доложить Елене Федоровне. По-воровски пробрался в одноэтажную деревянную школу, прошел по гулкому, из широких досок деревянному полу полупустого коридора в свой класс. У окна, за которым ослепительно желтела освещенная солнцем огромная береза, сидела, проверяя тетради, классная руководительница. Он подошел к ней и промямлил:

– Елена Федоровна-а-а-а-а, а там, в туалете, Почитаев и Исаев куря-я-ят.

Она и бровью не повела, помолчала и, не глядя на него – доносчика, отчеканивая каждое слово, холодно и неприязненно сказала:

– Назир, никогда в жизни не ябедничай, никогда. Ябеде – первый кнут!

Дочь Залина уговорила ее и буквально за руку привела к ним домой. Назир и старая учительница встретились тепло. Она расспросила о его достижениях – к этому времени Назир уже работал заведующим кафедрой живописи – и выразила свой восторг словами: «Я и не сомневалась, что все у тебя так сложится». Все домашние были ей рады, накрыли стол. Дедушке Ахметше ее отец Федор был «знакум», то есть они дружили, помогали друг другу. Мама рассказывала, что еще в трудные годы войны, да и после, в каком бы составе семьи дедушке ни приходилось останавливаться у них на ночлег, «знакум» Федор никогда не отказывал, невзирая на тесноту и голод. Всем находил уголочек для сна, чем укрыться, да и хоть маленькую краюху хлеба, отрывая от своей семьи.

Мама, Назир и сестры долго разговаривали с Еленой Федоровной, пили чай, и она все не переставала удивляться, как их в доме много и как же маме хватает сил и терпения за всеми ухаживать и всех кормить.

Когда уже остались одни, заговорили на волнующие тогда всех вопросы перестройки. Настоящая коммунистка, как и отец, Елена Федоровна была в корне не согласна с тем, что происходит, как разрушили отлаженный уклад жизни и как обошлись с простыми коммунистами. Ведь осуждая политику высших руководителей, заодно смешали с грязью и рядовых ее членов.

И тут Назира почему-то понесло. Совсем забыв, сколько она сделала, чтобы воспитать учеников настоящими пионерами и патриотами, сколько проводила мероприятий, как искренне и безапелляционно

– Во всех бедах последних лет виноваты вы – коммунисты!

И не увидел он, что для Елены Федоровны его такое заявление было шоком: как один из ее лучших учеников может говорить такое?!

Как не верили они бабушке Зухре, когда она говорила, что красные – плохо одетые и вооруженные, голодные – их обижали и насильно забирали все припасы, а белые, наоборот, – в ладном обмундировании и сытые – помогали им, покупали продукты за деньги, они с ней спорили и смеялись, мол, бабушка совсем безграмотная, не читала книг по истории и потому все путает. Они-то искренне верили в обратное: красные – первые помощники и спасители простых людей. Так и здесь, начитавшись излияний освободившейся из-под цензуры прессы, Назир смело спорил со своей учительницей. Она слабо сопротивлялась, нехотя парировала, и было видно, что ей обидно за занятую им позицию:

– Но мы-то, рядовые коммунисты, по-настоящему верили, что мы строим справедливое общество, и все свои силы в это и вкладывали. А что хорошего сейчас? Производства закрываются, работы простым людям не стало, они спиваются. Все, о чем мы мечтали все трудные послевоенные годы, для чего работали в поте лица, все насмарку?

– Значит, не тем мы тогда все занимались! Для этого и затеяна эта перестройка, чтобы все организовать по-новому! Ведь все держалось только на честном слове, пришла конкуренция, рынок, и вот все лопнуло! И теперь на месте не выдержавших испытаний производств вырастут новые – разумно построенные! – все горячился Назир.

– Выходит, все было напрасно? Как же так? Столько жертв принес народ ради построения социализма, и неплохо же жили…

Не почувствовал тогда он, что перешел все границы, что очень обидел ее, но горяч был, молод. Но с другой стороны – он же тоже в свое время верил во все это.

– Мы в институте пять лет учили основы научного коммунизма, я был дисциплинированным комсомольцем. Но я полностью разочаровался во всем, когда после развала Союза распустили партию и все это восприняли как должное, никто не воспротивился. Никто не встал на ее защиту. Значит, верность идеям партии была только на словах? И самое главное – самые ярые коммунисты и комсомольцы, стоявшие у руля, воспользовались этим, забрали в свои руки лакомые кусочки производств и богатства страны и сами обогатились, забыв о том, что были призваны служить народу. Куда же делась их идейность? Значит, все было формальным, не настоящим? И самым обидным было то, что немедленно во всех библиотеках списали все труды классиков марксизма-ленинизма, над которыми часами корпели мы – все студенты страны. Многотомники, эти пэсэсы, никому уже не нужные, валялись везде, как атрибуты павшей власти. И куда же подевалась вся эта вдалбливаемая полвека «прочная идейная основа строителя коммунизма»? Похоронили все в один день.

Сейчас-то он понимал, что нужно было все сделать по-другому. Не вырывать всю власть у коммунистов и втаптывать их в грязь, а, воспользовавшись всей мощью этого аппарата, строить новую экономику.

Эх, не знали, не понимали они тогда, что же безвозвратно теряют… Так браво начавшаяся перестройка обернулась для всех сплошными потерями. Конец его радужным ожиданиям положил именно развал Родины. Они, дружно жившие в Казахстане народы, почувствовали себя преданными, брошенными. Другие деньги, другая символика, другое государство и граница – с пограничниками и таможенниками… Да и жизнь стала совсем другой – исчезли из магазинов привычные продукты, все по талонам, из-за разрыва экономических связей начались перебои с электроэнергией, с обеспечением города теплом. В квартирах зимой стоял холод, да еще свет веерно отключали, давали только через каждые два часа, а иногда света не было и по полдня.

Когда Назир уже стал деканом факультета, у института не хватало денег для оплаты электричества и тепла. Пришлось на два месяца отпустить студентов, из батарей слили воду и во всех корпусах отключили свет. Все это аукнулось в летнее время – они судорожно наверстывали пропущенные программные материалы, из-за сдвига графика обучения одновременно вышли на летнюю сессию все пять курсов заочников, и также им пришлось принимать защиту дипломных работ сразу у более чем ста двадцати выпускников. Ранее в республике осуществился переход от пятилетнего обучения на четырехлетнее, и как раз в тот год защищался и последний выпуск с пятилетним, и первый выпуск с четырехлетним обучением. Вот такая работа досталась ему как декану – все это нужно было организовывать, регулировать и разруливать. Работали с утра до вечера…

А тогда Елена Федоровна так и ушла, не согласная с его доводами, видимо, с тяжелой душой, с обидой. Больше они не встречались, умерла она в городе у сына, там и похоронена. И просить прощения уже было не у кого, и осталась в душе эта боль, чувство вины перед ней. Но ее слова – ябеде первый кнут – он запомнил всю жизнь.

Так, в армии после положенного карантина Назир проходил собеседование в штабе дивизии у майора особого отдела Бондаренко. Его брали на службу художником в политотдел, и часто он сталкивался с секретными документами. Располагающая обстановка, приятный разговор, расспросы о семье, родителях, все шаблонные вопросы на благонадежность. Когда прошлись по всем пунктам анкеты, майор, откинувшись в кресле, закурил, предложил и ему сигарету и заговорил подкупающе, доверительно:

– Вот ты прошел карантин, месяц оттарабанил в обычной части, сейчас тебя привлекают на службу по специальности, и это здорово. Если я не найду никаких погрешностей в твоей биографии, то подпишу тебе допуск в этот отдел штаба. Но скажи, пожалуйста, – все ли было гладко в части до этого? То есть не обижали ли командиры, сержанты, «деды»? Ведь ты же взрослый человек, с образованием и должен понимать, что таким людям не место в Советской армии, помоги нам их выявить.

– Ничего такого не было.

– Точно? В армии еще хватает самодуров, не таись, расскажи, ничего не бойся.

– Я же жив-здоров, никто мне ничего плохого не сделал. Были, конечно, небольшие стычки, но это несущественно. А так все хорошо.

Еще долго, пристально и ласково глядя ему в глаза, майор Бондаренко выпытывал о нарушителях устава, но Назир помнил: ябеде первый кнут.

– Ладно, хорошо. Я пошлю запросы по инстанциям и, если ответы будут положительными, подпишу тебе допуск. Но ты все-таки подумай и повспоминай, двери моего кабинета всегда открыты. И если будешь служить здесь, то держи уши востро и чуть что – заходи ко мне.

И вот после дембеля как-то, будучи в командировке

– Знаешь, за что я тебя уважаю, – ты порядочный человек, не стал стукачом, моим агентом. Я ведь тогда знал, как над вами, новобранцами, издевался прапорщик Остапенко. Мне не хватало подписанного доноса, чтобы вывести его на чистую воду. Но потом-то он пожертвовал своей жизнью – на учениях спас целый взвод пацанов. Погиб героем. А если бы ты тогда написал на него донос, то сидеть бы ему. А вот твой напарник Олег ежемесячно получал у меня премиальные за свои доносы – четырнадцать рубликов за стук. Вот такая арифметика! Как я их презирал! Но служба есть служба. А ты молодец, не поддался моим уговорам…

Глава 2. В эпоху перемен

Ситуация в городе все усложнялась – экономический упадок сказывался на всем. Вдобавок их область объединили с соседней Кустанайской, все областные учреждения закрылись, урезали бюджет города, рудник – градообразующее предприятие – приватизировали, и новые хозяева в погоне за прибылью вовсе перестали выделять деньги на городские нужды. В городе, да и во всей республике, начался массовый отъезд некоренного населения в Россию. Пустели и закрывались производства, отъезжающие за копейки продавали свои квартиры.

Но на месте разрушенного всегда вырастает что-то новое. Вот и весь Казахстан на волне перемен стал на путь возврата к национальным истокам. Во всех образовательных учреждениях обязательным стало изучение казахского языка, создавались вузы и факультеты с казахским языком обучения. Кино, радио, телевидение тоже перестроились на этот лад. Возрождалась религия, строились мечети, вновь обратились к забытым национальным ремеслам – повсюду искали мастеров, унаследовавших от отцов и дедов эти умения. Возвращались к народным национальным праздникам. Одним из таких любимых народных праздников стал наурыз – праздник прихода весны и Нового года по солнечному календарю у тюркских народов. Отмечался в дни весеннего равноденствия.

В этот праздник и семья Наргизы с Назиром не оставались в стороне. Нарядно приодевшись, шли с маленькими еще дочками на центральную площадь, где все организации города ставили юрты, воссоздавали быт и кухню кочевых казахов. Вокруг юрт ставили небольшие хозяйственные постройки, хозяева юрт одеты в национальные одежды, внутри юрты – национальные украшения. Повсюду звучит казахская музыка, домбра, на главной сцене выступают местные артисты, танцевальные и хоровые группы. Идет бойкая торговля. Жители города в приподнятом настроении фланируют от юрты к юрте, вкушая яства.

В институте спортзал стал площадкой этого праздника. Так же ставили настоящие или декоративные юрты, так же готовили национальную еду. Юрта художественно-графического факультета отличилась от всех тем, что внутри нее красовались ковры – дипломные работы студентов, возрождающих народные традиции в ткачестве. За юртой висели картины студентов с народной тематикой.

Но произошел казус. Деканат факультета, осмотрев внутреннее убранство юрты, решил, что рядом с висящими шкурами лисиц, волка и плеток не хватает ружья. Один из уважаемых старейшин факультета вызвался сбегать домой за ружьем. Но понес он ружье с полным патронташем открыто, и его на полдороге скрутила милиция, забрала в отделение: мол, кого собрался подстрелить?

На факультете произошел раздел на группы с русским и казахским языком обучения, возврат к народным традициям в ремеслах. В институте все совещания, заседания и собрания стали проводится на казахском языке: не понимаешь – учи язык. Назиру в этом было легче, благо, зная родной башкирский, он полностью понимал казахский, мог сносно говорить, правда, не без мягкого башкирского акцента. Как декан, принимая посетителей – родителей студентов, из уважения к их возрасту, не мог с ними говорить на русском, выслушивал их на казахском и отвечал на казахском.

Но все равно из-за общего экономического спада в институте становилось все хуже и хуже – сокращали количество студентов, урезали часы и штаты, объединяли кафедры, постепенно добрались и до факультетов. Вышел министерский приказ, что на факультете должно быть не менее трехсот студентов. А у них к тому времени, после всех сокращений, на факультете осталось только сто сорок человек. Поэтому факультет Назира объединили с физико-математическим, их деканат и его должность сократили. Назиру предложили занять свою прежнюю должность заведующего объединенной кафедрой живописи и рисунка, но он отказался, так как давно думал о переезде. Год он доработал в качестве преподавателя и уволился.

Все эти годы семья жила в вечной нехватке денег – зарплата, которая никак не могла угнаться за инфляцией, все время задерживалась, заказов на оформительские работы тоже не стало. Чтобы заработать на хлеб насущный, забыв про гордость и все время опасаясь встреч с коллегами из института или с бывшими студентами, Назир стал заниматься извозом на своей белой «шестерке» – уж такие настали времена. И его выручка от извоза часто была единственным источником дохода.

Каких только пассажиров тогда он не возил. И обманывали, иногда наоборот – щедро вознаграждали. Интересны были дорожные беседы с пассажирами – ведь они никого ни к чему не обязывали. В основном они сводились к одному – горечи от происшедших в стране перемен. Как-то, будто отдавая честь, резко поднял руку стоящий у обочины с военной выправкой старик с парнем помоложе. Усаживаясь рядом, старик четко скомандовал:

– До поселка Родина, земляк.

Когда по дороге проезжали мимо руин большого производства по обеспечению села техникой, он не выдержал:

– Ай-яй-яй… Какие предприятия разрушили! Сколько людей здесь работало! Ай, паразиты, ай, враги народа! Чтоб им пусто было…

Его попутчик не выдержал и запальчиво воскликнул:

– Ты, дядя, считаешь, что при коммунистах все было хорошо? Да уж натерпелись мы маразма от ваших старых генсеков – уж и два слова связать не могли к концу. Куда бы мы пришли, если б не перестройка?

– А что хорошего сейчас, дорогой мой?

– Сейчас свобода пришла – мы можем жить как хотим. Можно свое дело открывать, зарабатывать. Сколько предпринимателей загубили в советское время, а они-то были ребята с головой! Вот сейчас им дали свободу, они и построят новую жизнь.

– Ну, ну… Ты думаешь, они для вас будут стараться?

– Развернутся, построят новое вместо этих разрушенных, и начнется новая жизнь.

Старик замолчал, с грустью осматривая руины некогда шумевших и развивающихся производств. Назир и сам сожалел о происшедшем. Было время, когда отъезжающие из города переполненные служебные автобусы создавали заторы на окраинах. Рабочих не хватало, везде висели объявления – «Требуются…».

– Я служил в армии в последние годы застоя, – вмешался он в

– Так-то оно так, сынок. Но не все были карьеристами… Это там, в верхах. А мы, простые коммунисты… Но… Да ладно… Теперь ничего не исправишь. Но запомни, сынок, пройдет лет двадцать-тридцать – попомни мое слово, нас уже не будет, и я, к сожалению, не увижу этого, – но вы с добром вспомните советское время. Несмотря на все перегибы, на ошибки правителей, у нас было одно – во главе всегда стоял человек, забота о нем. А сейчас где он – человек? Нет его! Все только делается за деньги и ради денег. Вот ты говоришь: новые люди построят новые предприятия. Да, построят. И дай бог, они будут лучше. Но они-то будут строить для себя, для своей выгоды. А народ, работающий на хозяина, будет копейки получать. Там, где большие деньги, никогда не будет справедливости. С годами все больше и больше будет разрастаться пропасть между бедными и богатыми. Сейчас еще ничего, еще держимся на старом, но это все пройдет. Вот ты, наверное, получил квартиру с работы бесплатно. А твои дети? Они будут вынуждены покупать и семь потов проливать, чтобы заплатить за жилье. А их ровесники – сынки богатеев – будут за день просаживать стоимость этой квартиры. Вот такая жизнь вас ожидает…

Все происшедшие в стране перемены коснулись и окружения Забиры. Ей во всем этом почувствовалось дыхание конца тридцатых, начало войны и их жизнь в глухих уголках Курганщины, когда они были бесправными и боялись быть уличенными. Как тогда, в тридцать седьмом, ее лишили опоры, арестовав отца, так и сейчас вся страна теряла суть своего существования. Перемены пугали, беспокоили, вводили в замешательство. То, что раньше считалось аморальным, бесстыдным, теперь откровенно лезло из всех газет, журналов и с экранов телевизоров.

Все семьи родни так или иначе пострадали от сокращений, от развала предприятий, от отсутствия перспектив. Если раньше можно было планировать будущее детей – куда пойдут учиться, где будут работать, как получат квартиры, то теперь эта неясность вводила всех в уныние. Одни, не совсем чистые на руку, быстро богатели, их терроризировали бандиты. На этом фоне обнищание других, некогда честных и бескорыстных работников, наводило ужас и неприятие. И еще – больно по всем ударил развал родного Советского Союза. Дружно до сих пор жившие казахстанцы, особенно приезжие со всех уголков Союза и считавшие себя полноправными гражданами союзной республики, почувствовали себя обделенными и преданными. Между людьми пробежал холодок, разгоняемый националистами. Больно ударило по всем введение национальной валюты и при этом потеря всех советских накоплений.

Все семьи в эти трудные времена старались держаться вместе, помогать друг другу, и только Мурат, старший брат Наргизы, так и жил своей благополучной жизнью. Вот и сейчас на своей бордово-красной «Ладе» нервно и невнимательно рулил по степной извилистой дороге с дачи в город, чертыхаясь от того, что за выходные не сделал и половины запланированных работ. Клял себя и братьев, так и не отозвавшихся на его просьбу приехать и помочь в обустройстве новой дачи. Это была уже не первая построенная им дача. Последнюю, самую лучшую и для него дорогую, да и трехкомнатную квартиру, он оставил Заре – лишь бы отвязалась, лишь бы больше не доставала своими вечными упреками.

А без дачи он не мог. Это и отдушина от работы с бесконечными механизмами, станками, запахом железных стружек, технических масел и смазок. Здесь он отдыхал и от работы, и от семьи. Да и что греха таить – это было местом, куда он мог завалиться с друзьями или встретиться с очередной пассией. Зара приезжала сюда редко, не любила копошиться в земле. Приезжала, чтобы вдохнуть свежего воздуха и позагорать на лежаке. Все здесь сажал, пропалывал, поливал и собирал урожай сам Мурат. Все заготовки, соленья, салаты закатывал тоже сам. Потому как уж очень он любил вкусно поесть, был гурманом.

С какой стороны это ему передалось? Со стороны отца – от самого богатого рода прадеда Макыша? Они были потомками Толеке, совершившего хадж. Но в Мурате с техническим образованием, с советским воспитанием, в бывшем пионере, комсомольце, а ныне в коммунисте не было и следа от религиозности предков. Разве что только страстью к щегольству он на них похож? Любил покупать и одеваться во всех случаях в дорогие и дефицитные одежды. Дом тоже обустраивал дорогой мебелью, богатыми коврами. Книжные полки в его комнате были до отказа забиты редкими книгами, собраниями, антологиями по дефицитной в то время подписке.

Внешне он был похож на Забиру. Может, тогда в его генах больше от клана Торе, от прапрадеда Жумабая – султана кустанайских земель? Да, они стремились к знаниям. Как потомки Чингисхана, умели повелевать. Вот и Мурату на работе все беспрекословно подчинялись, боялись его сурового взгляда и осуждения за неповиновение.

Закончилась пыльная грунтовая дорога, и «Лада» выехала на асфальт. Вдали завиднелся город, окруженный рыжими, коричневыми, охристо-желтыми бокситовыми отвалами. Там и сям виднелись стрелы шагающих экскаваторов, которые его выездным бригадам часто приходилось чинить. Справа за железнодорожным полотном высились корпуса его и других смежных цехов. Завтра на работу. Но с этой перестройкой, ускорением все поменялось и на работе. Не стало того железного порядка, к которому он привык. Гласность развязала языки многим бестолковым горлопанам. Поэтому и не было того прежнего настроя.

В отношениях с родными не все клеилось. Вспомнив казахскую поговорку – «Сторониться своих – стать посмешищем для чужих», Мурат хотел стать полностью своим для них, но так и не мог понять: почему его родственники так до конца, с душой и не приняли его? Давно они расстались с Зарой, которая всегда стояла между ними. Давно он стал часто заезжать к матери и сестричкам, но холод и отстраненность чувствовался в этих, уже ставших нередкими, встречах. И тогда он понял истинность и этой поговорки: «Скотина ищет свой хлев, джигит – свою родню». Вот и он

Да, много для этого разрыва, его отстранения сделала в свое время Зара. С тех пор как не стало отца и семья осталась без кормильца, она, чтобы не отрывать от своей семьи, не помогать им, исподволь, умно и хитро начала эту черную работу. Умела она пускать в ход все женское коварство – в постели была ненасытной и страстной. Когда они еще только поженились и жили в лесу в доме отца, где все комнаты были перегорожены лишь досками и все хорошо прослушивалось, Мурат краснел и бледнел от ее вскриков и стонов, зажимал ей рот. Но Заре-эгоистке было все равно, что подумают о них домашние. Ей было хорошо, и на все окружающее наплевать. Так и вела она себя во всей их жизни. Но и оторваться от нее, прекратить это он тоже не мог. Молодым был, ненасытным.

Страстно желая этих утех сама и этим его полностью к себе привязав, видя, что и муж жаждет этих шалостей, она стала этим нагло пользоваться. Потребует чего-либо от него, а он ни в какую, и все – и нет доступа к ней, закроется, замолчит, и на все его притязания лишь крепко сомкнет свои и так тонкие губы и одарит холодным, невидящим взглядом. Куда ему деваться? И так всю жизнь. До семьи ли матери было от всего этого – лишь бы жена была довольна. Все ее капризы приходилось терпеть и молча, скрипя зубами, выполнять. Хотя и скребли от этого на душе кошки…

С переездом в степной город еще все больше закрутилось, переплелось и усложнилось. Что греха таить – был Мурат неравнодушен к хорошеньким женщинам, умел их обаять. Его глаза при виде такой и по его внутреннему мужскому чутью – податливой загорались, излучали интерес, внимание и тепло. И ни одна женщина не могла устоять перед его чарами. Прознав про такие его похождения, Зара устраивала скандалы, писала жалобы в местком и партком, ставила преграды к его продвижению по карьерной лестнице. А ведь его – за прозорливый ум, за хорошее знание дела и умение руководить, ладить с людьми – прочили в директора всего рудоуправления. Но не сложилось, так и проработал он всю жизнь начальником цеха по ремонту техники всего предприятия. А жене, чтобы загладить конфликт и уговорить забрать заявление, каждый раз приходилось покупать дорогие подарки – золотые перстни, сережки, цепочки, шубы и шапки…

Работая в управлении КГБ бухгалтером, и она была небезгрешной, но, хитрая и коварная, свои проколы с любовниками умела обставлять так, что в конечном счете опять виноватым оказывался он – как же, ему можно, а ей нет! Она вынуждена так делать, он сам виноват!

Вот так и прошла вся жизнь. Семья матери была где-то в стороне, далеко, до них ли было. Живут себе и живут…

С Зарой они окончательно расстались перед свадьбой Наргизы. Хоть и был он против этого брака, против ее жениха – не казаха, но жизнь они начали достойную. Окончили институт, вдвоем, как могли, зарабатывали как художники-оформители, никому не кланялись. Назир добрался до должности декана, Наргиза, успешно поработав в общеобразовательной школе, перешла в школу искусств. Но почему Мурат вспомнил-то о Назире? Задав себе этот вопрос, он понял, что ревнует его к своей родне – его, зятя, родня приняла как своего, а Мурат стоит в стороне. Почему так получилось?

В это время Зара, уже прикованная к постели, лежала одна в трехкомнатной квартире. Старший сын служил в армии, младший еще учился в школе. После развода с Муратом она быстро сдала. Этот развод отнял у нее все силы. Мурат в это время хоть и жил дома, но давно свободное время проводил с молодой женщиной и на Зару не обращал никакого внимания. Она же все остервенело, иступленно жаждала его ласк, да так, что однажды из-за ее буйства он был вынужден вызвать скорую помощь. Ее увезли в психиатрическую больницу. После того Зара еще больше сдала, обострились все болезни, отказали ноги…

Теперь ей оставалось только вспоминать свое блистательное прошлое. Вспомнила она, как перед Новым годом руководство областного КГБ вызвали в Алма-Ату для подведения итогов года и встречи праздника. Зара успешно сдала все отчеты и с особенной тщательностью стала готовиться к банкету в горах, в доме отдыха КГБ республики. Она хорошо знала этот дом и все заранее распланировала.

Больше часа Зара провела у парикмахера, потом долго красилась в своем номере. Надела яркое платье с глубоким декольте и большим разрезом на подоле спереди. К началу банкета специально опоздала. Все жилые номера были на втором этаже, в банкетный зал на первый этаж вела широкая лестница. Зара вышла и долго ждала, когда шеф закончит свой новогодний тост. Он-то и был объектом ее охоты. Красивый, спортивный, поджарый и, по разговорам, уж очень любвеобильный генерал. О его похождениях, о его допросах женщин с «неправильными» идеологическими воззрениями ходили легенды. И Зара жаждала его, мечтала оказаться с ним в роли допрашиваемой в темной камере… Хотелось отодвинуть в сторону его толстую, некрасивую, но амбициозную жену.

И вот, когда он завершил тост и все, зааплодировав, выпили, она картинно вышла на лестницу, стала медленно спускаться. Лестница вела прямиком к длинному столу, взгляды всех офицеров обратились к Заре. Она останавливалась, одаривала всех таинственной и обворожительной улыбкой. Нарочито распахивала низ платья, обнажая в разрезе свои голые ножки… Эффект был потрясающим. Все молодые офицеры вскочили со своих мест, бросились к ней, на руках пронесли ее до стола. А она смотрела только на него. Но хваткая жена ни на секунду не оставляла шефа, и Зара с досадой видела, что и он смотрит на жену. План ее не выгорел, от досады она перепила. Утром в номере проснулась в объятиях молодого капитана…

Какой она тогда была обворожительной для мужчин, но холодной и неприступной для толпы, особенно для родственников Мурата.

Когда она уже осталась одна, болела и еле ходила, неожиданно стала вхожей в дом Наргизы-педагога и Назира.

Появление Наргизы в халате и домашних тапочках на привокзальной площади поразило Зару. Глаза Наргизы горели. Она искренне обняла Зару, стала звать на чай. Давно она уже не была ни у кого в гостях, все дни и ночи коротала одна. Поэтому с радостью приняла приглашение.

Семья Наргизы пока жила скромно в однокомнатной квартире. Старшая дочь ходила в садик, недавно родившаяся младшая была еще в люльке. Помогала им

Со временем все это стало раздражать Зару. Проявилась зависть: а почему моя жизнь прошла не как у них, что она делала не так? И непроизвольно, исподволь стала думать о том, как бы их рассорить. Однажды, когда Наргизы не было в доме, а Назир наливал Заре чай, она, улучив момент, просто так спросила:

– Назир, а у тебя есть любовница?

У Назира округлились глаза: не ожидал он услышать такой прямой вопрос от взрослой женщины. Он смутился, покраснел и выдавил: «Нет».

– У-у-у, это плохо. У такого красивого мужчины обязательно должна быть любовница… Обязательно…

Затем у Зары созрел другой план. Она по знакомству посещала лечебный профилакторий городского автопарка, что находился рядом с домом молодой пары, поэтому-то она и стала их частой гостьей. Ей делал массаж молодой и симпатичный казах. Она с ним договорилась, что к ней будет ходить на массаж ее золовка. Тот согласился, и она принялась уговаривать Наргизу:

– Наргиза, ты с двумя детьми устала возиться. Пока Назир был в армии – намучалась одна без мужчины. Все носишься, а себя-то надо беречь. Я договорилась с массажистом, живешь рядом, по вечерам можно к нему походить. Расслабишься, тело свое расправишь, отдохнешь от домашней суеты…

Поговорив с Назиром, Наргиза согласилась и стала посещать эти процедуры. В каждый свой приход Зара стала выспрашивать:

– Ну как тебе массаж? Как самочувствие? Как тебе парень этот, массажист, а? Правда, симпатичный? Очень симпатичный, а руки у него какие сильные и мягкие! Была бы я помоложе, охмурила бы его. Так что не теряйся, Наргиза, ты ж еще молодая!

Такие разговоры вовсе не нравились Наргизе. Она видела в этом массажисте хорошего и стеснительного парня. Они разговаривали о жизни, он рассказал, что собирается жениться и устроился на эту дополнительную работу по вечерам, чтобы заработать на свадьбу. Представить себе другие отношения с этим парнем ей и в голову не приходило. А Зара все продолжала подзуживать, как бы невзначай направляя разговор на массажиста:

– Ну как у вас там дела? Влюбила, наверное, в себя парня-то? Или сама, может, тоже, ха-ха-ха! А что? И место для встреч искать не надо, а? Все можно устроить прямо там. Ха-ха-ха!

Видя тщетность своих попыток, Зара решила посеять зерна ревности и в душе Назира. Однажды, когда Наргиза ушла на массаж и долго ее не было, Зара принялась выговаривать Назиру:

– Что-то долго нет твоей женушки, а! А там-то массажист молодой и симпатичный, как бы он не соблазнил твою жену, а? Я бы не доверяла им, может, сходишь, поинтересуешься – чем они там заняты, а? Доверяй, но проверяй!

На что Назир и ухом не повел:

– Женге, я полностью ей доверяю, она не способна на такое. Я и в армии служил спокойно, хотя многие сослуживцы подкалывали, мол, ты здесь службу несешь, а там твоя жена развлекается. Я им так же спокойно и уверенно отвечал, как и вам.

– Э-э-э, плохо ты знаешь женщин, Назир. Ты бы все-таки сходил…

И вот Зара одна. Вся жизнь проходит перед ее глазами… Вспомнилось и следующее. Перед своим шестидесятилетием, когда она еще кое-как могла передвигаться, решила позвать всю родню Мурата к себе домой. И особенно ей хотелось, чтобы пришла мама Мурата, Забира. Но сыновья сказали, что она не приняла ее приглашения. И тогда она уговорила сына свозить ее к свекрови.

С порога она впервые в жизни к Забире обратилась – мама.

– Мама, здравствуйте, как ваше здоровье? Рада вас видеть в полном здравии. Мама, мне исполняется шестьдесят, хочу собрать всех вас к себе на юбилей. Приходите, пожалуйста, очень вас прошу.

Но Забира не улыбнулась ей в ответ, она просто и выразительно помотала головой.

– Но… Мама, я очень прошу вас, приходите. Видите, я уже почти не хожу, но к вам приехала. Хорошо, сын на руках из дома вынес и привез к вам. Неужели вы не примете мое приглашение?

Ничего не изменилось в лице Забиры, она сидела как будто в маске неприятия и отчуждения.

– Мама, я хочу при всех у вас попросить прощения…

У Забиры на лице не дрогнул ни один мускул. Глаза невидяще уставились куда-то вдаль. Вся ее поза, лицо, глаза показывали всем, что ее здесь нет.

– Хотите, перед вами на колени встану… – Зара с трудом сползла со стула и бухнулась на колени. – Мама, простите меня за все… Приходите в гости…

Но Забира даже и не глянула в ее сторону…

С трудом высидев на своем юбилее, где из родни не было только самого Мурата и мамы, Зара окончательно слегла. Все тело болело, каждое движение давалось с мучениями. Она потеряла в весе, остались кожа да кости. И однажды ей приснился сон: кто-то настоятельно и твердо говорил ей: обратись к Аллаху. По ее просьбе сын привез к ней муллу. Они долго разговаривали, мулла прочитал молитвы и рассказал, что и как нужно делать для очищения, для того чтобы вымолить у Всевышнего прощение за все прегрешения. Оставил ей брошюрки с молитвами. И теперь она все время молилась. Сначала неумело, запинаясь, преодолевая какое-то сопротивление. Дальше лучше, молитвы стали даваться все легче и легче. Она стала почти входить в какое-то отрешенное состояние – боль отпускала, приходило душевное успокоение. И больше всех она просила прощения в молитвах у свекрови, Забиры. Так, с молитвами на устах, она и ушла из жизни…

Когда уже к началу нового учебного года потерявший работу Назир, оставив на время семью, собирался ехать на север в далекий нефтяной город, где его прежний декан открыл такой же факультет, позвонила его сестра Галима:

– Папу в тяжелом состоянии выписали из больницы, приезжай, врачи сказали, не больше месяца ему осталось…

Ровный шелест шин и гул встречного ветра. На лобовом стекле хаотичный узор из разбившихся мух, комаров и слепней. За стеклом ровная казахстанская степь и жара. И вот Назир

Назир ехал, мысленно разговаривая с отцом. Привыкший все свои поступки и действия мысленно сверять с ним, а когда необходимо, и советоваться, он не мог представить, как же они будут без него? Отец был для Назира незыблемым авторитетом с самого детства. Мама рассказывала, как Назир начал ходить. Это было в Худайбердино. До этого случая он ползал, кое-как ковылял, держась за края кровати, и все никак не мог полноценно зашагать. Как-то вечером родители пришли из гостей, отец был сильно перебравшим и с ходу упал на пол. И все просил у мамы воды. Мама, злая на него, не захотела пьяному прислуживать. Налив в кружку воды, подала ее Назиру и скомандовала: «На, отнеси папе!» Маленький Назир взял эту кружку и… пошел. Медленно, шаг за шагом подошел к отцу, присел, поставил кружку рядом с ним, встал и обратно к маме. И с тех пор стал уверенно ходить.

Отец никогда не читал им, своим детям, нотаций, никогда не ругал: было некогда. Он все время что-то мастерил, придумывал и этим учил их – все уметь делать своими руками, не бояться браться за любое дело. Бабушка Зухра всегда говорила, что у башкир принято так – мужчина должен владеть семьюдесятью ремеслами. И отец, видимо, хорошо усвоил ее наставление. Заходя в дома соседей по деревне, Назир удивлялся простоте, неухоженности и необустроенности их быта: хозяева не умели мастерить, как отец, и не хотели ничего делать.

Даже путь к изобразительному искусству для Назира начался с отцовских картин. Вернее, не картин, а копий картин и попыток отца изобразить уральскую природу. Тогда в Худайбердино, где не было света и лишь раз в месяц они могли посмотреть кино в школьном зале, его работы для всех казались вершиной искусства.

Назир помнил, как отец натягивал ткань на подрамник размером с простынь, грунтовал ее в один слой жидким столярным клеем, по клеткам переносил на этот «холст» рисунок и создавал картины. И писал-то он это все не только ради своего удовольствия, но и для заработка. В то время в магазинах не было подобных товаров, и жители деревни и округи заказывали ему эти творения как подарки на новоселья, юбилеи и свадьбы.

С рождения Назир видел очередное полотно на подрамнике, прислоненное к стене, поставленное на две табуретки, множество тюбиков с масляными красками, палитру, самодельные кисти в банке с водой, бутылки с олифой. Помнил запах красок и ритмичные удары кисти по звонкой, туго натянутой проклеенной ткани. Ему было интересно наблюдать, как серая плоскость постепенно заполняется большими цветными пятнами, как вырисовываются небо, деревья, а потом и все мелкие детали. Сняв свое произведение с подрамника, отец скручивал его в рулон и в таком виде отдавал заказчику. Впоследствии Назир часто видел в домах односельчан эти работы и очень гордился, что их нарисовал отец и что он был свидетелем этого волшебства.

Чуть позже, видя интерес Назира к этому процессу, отец стал доверять и ему раскрашивание небольших участков. Намешивал на палитре нужный цвет и показывал – раскрасить от сих до сих. Так он впервые стал орудовать кистью, преодолевая сопротивление полотна и краски, – краска не слушалась, ложилась неровно, быстро заканчивалась, и ему очень трудно было добиваться такого сходства с оригиналом, как у отца. Но все же эти уроки не проходили даром, и все соседи, друзья и одноклассники уже считали Назира тоже художником. Когда встал вопрос о выборе профессии и был дан толчок учителями, рассказавшими о факультете для художников-педагогов, у него никаких сомнений и не было.

Отец от души радовался его первым этюдам, ведь сын уже писал – плохо или хорошо, но как нужно, как их учили. И Назир видел, как грустно отцу оттого, что он в свое время не смог пройти такую школу. Когда они с Наргизой решили пожениться и он попросил у отца разрешения на свадьбу, тот сказал: «Хорошо, сынок. Я верю тебе, ты не ошибешься». И эти его простые слова стали для Назира на всю жизнь основой: «Папа мне доверяет, и я не должен его подводить».

Назир помнил, как зимой в самый трудный год безденежья и дефицита всех товаров отец приехал к ним с полным баулом подарков – одеждой, обувью для них и детей. Он всегда любил возиться с детьми, вот и в этот приезд так «мучил» младшую, что она, хохоча, кричала ему: «Пап, скажи своему папе!»

В послеобеденное время, когда на факультете почти никого не осталось, Назир повел отца к себе на работу. Редкие встречные коллеги и студенты тепло приветствовали его. Он шел по коридору, увешанному работами студентов, внимательно разглядывая каждую. Назир усадил его за свой рабочий стол заведующего кафедрой, а сам ушел решать свои вопросы. Отец сидел, разглядывая и перебирая бумаги, им составленные и подписанные, информационные кафедральные стенды, и в его глазах горел огонек одобрения и гордости. Когда уже все ушли, Назир достал из сейфа начатую бутылку коньяка, разлил. И тогда отец, расчувствовавшись, сказал:

– Сынок, я всегда переживал, что ты оказался на чужбине, совсем один, а я толком не смог тебе ничем помочь. Но пожил в твоей трехкомнатной добротной квартире – хорошее у тебя жилье. Килен[28] молодец. Я с самого начала видел, что она настоящая, все понимающая, все умеющая жена, уважительная, добрая, тебя и дочерей любит. И снова во всем этом убедился – ни разу не видел ее с насупленными бровями, с недовольством в твой адрес, всегда ровная и спокойная. И работа у тебя достойная, хорошо учите своих студентов, мне очень понравились их рисунки. Всего ты сам добился, горжусь тобой, сынок… Все думал, что надо бы вам в Башкирию перебираться, как бы это сделать… А теперь вижу – все у тебя здесь хорошо и дома, и на работе. Друзья, коллеги, родные снохи хорошие. Что ж, пройдут эти трудные времена, все образуется, живи и работай здесь. Я уеду со спокойной душой…

Переночевав в Белорецке у сестры Лилии, Назир утром поехал в Зигазу. Сто километров, полдороги асфальт, а вторая половина – каменистая грунтовка, на которой потряхивает на ухабах. Все время приходится то тормозить, то изворачиваться

За окном мельтешат родные пейзажи, дорога петляет меж гор, взбирается на них, и с этих вершин открываются воздушные виды на сине-зеленые ярусы уральских хребтов со скалистыми кряжами. На низинах – обширные поляны-покосы, в последнее время густо зарастающие мелким сосняком, березой и осиной.

Углубившись в мысли об отце, Назир не обращал внимания на красивые виды, мимо которых раньше не мог проехать равнодушно. Проплыли мимо голубеющие вдали вершины Бешатак, места, где что-либо происходило, – ломалась машина, видели вдали танцующих журавлей или тихой осенью чуть не раздавили колесами тучных, глотающих придорожную гальку глухарей. Руля невнимательно, по привычке, почти на автомате, Назир наехал на крупный булыжник, который отскочил от переднего колеса и со скрежетом, «больно» протарабанил по днищу машины. Только это вернуло Назира к действительности, вырвало из невеселых раздумий.

Сколько здесь езжено… В юности приближение к родине будоражило кровь, волновало, как поход на первое свидание. А ехали по узкоколейке на смешном поезде почти десять часов. Вагоны всегда были переполнены, и казалось, что поезд нарочно нудно и долго стоит на полустанках, лениво взбирается на пригорки и уж совсем издевательски, тихо, осторожно, с опаской огибает крутые повороты. После долгой разлуки хотелось быстрее попасть в родной дом, к родителям. И молодость есть молодость – они стойко переносили все тяготы этих дорог, когда приходилось с маленькими детьми, с чемоданами, с сумками, набитыми одеждой на все лето, подарками и гостинцами, добираться до родителей со множеством пересадок.

Тогда казалось, так будет всегда. Что всегда в одно и то же время, каждый день этот поезд будут встречать сельчане. Рабочие вечно визжащего пилами тарного цеха в своих серых рабочих одеждах обступят перрон, и среди них его одноклассники успеют приветственно прокричать: «Надолго приехал? Приходи завтра в клуб!» Но теперь все изменилось. Давно не ходит этот поезд, и приезжающих на своих машинах никто уже не встречает.

Вот и последний поворот перед крутым и каменистым спуском к поселку. В проеме дорожной просеки между высокими соснами сначала покажется сине-голубой волнообразный хребет родного Зильмердака, затем крыши домов, еще один поворот – и весь поселок как на ладони. Блестит, отражая осеннее небо, заводской пруд, и сам бывший завод красной кирпичной громадиной высится среди деревянных домов. И вот на пригорке виднеется их дом с красной крышей. Машина выезжает на открытое пространство склона Авзянской горы, и здесь ее уже видно из дома. Когда ожидали приезда гостей, домашние, особенно детишки, сидя на скамейке, не сводили глаз с этого участка дороги, и, как только появлялась машина знакомого цвета, дети бежали в дом с радостными криками: «Едут, еду-у-ут!»

К приезду Назира все, кто был дома, в огороде копали картошку, а отец, узнав, что он вот-вот приедет, встал, оделся, вышел во двор. Увидев, что в середине двора стоит мотоцикл с коляской и что он помешает машине, – откуда только взялись силы? – оттолкал его в глубь двора, освободив место. Потом сидел на скамейке и, как только из-за поворота появилась машина Назира, бросился открывать тяжелые ворота. Назир въехал во двор, вышел из машины, обнял отца. Отец, уже запыхавшийся, уставший сидеть ждать, обессиленный, тут же пошел в дом и лег.

Неделю Назир провел дома. И о чем жалел – как обычно, пока человек жив, всегда есть надежда, что все обойдется, да и не хочется думать о плохом. Не хочется, чтобы умирающий понимал, что они знают о его скорой кончине и потому врут себе и ему, пытаются его подбодрить, обнадежить и не говорят о том, что будет после. Да и сам отец мечтал – получит гонорар за последнюю книгу и поедет лечиться в санаторий. Они говорили о будничных вещах, не затрагивая тему жизни и смерти. Назир, как всегда, по просьбе мамы возился во дворе, ремонтируя то одно, то другое.

Единственное, что он тогда правильно сделал, – это то, что прочитал отцу набросок своего рассказа. Еще со школьной скамьи, вдохновленный похвалами Елены Федоровны, Тамары Ивановны, своих учителей русского языка и литературы, – они всегда вслух, всему классу читали его сочинения, – он писал какие-то зарисовки, этюды о своем текущем настроении. Теперь написал небольшой рассказ и прочитал отцу. Отец похвалил его, сделал несколько замечаний, подсказал, как завершить, и дал советы, которым Назир следовал до сих пор.

Потом он собрался уезжать, зашел в комнату к отцу попрощаться, присел, обнял. Отец порывисто прижал Назира к груди и, не говоря ни слова, разрыдался. Неудержимо заплакал и Назир…

Через две недели, уже всей семьей, они приехали на похороны.

Забире в мае исполнилось восемьдесят лет. В этот же год Назир с Наргизой решили перебраться в Башкирию: он обещал сестрам, что мама не останется одна, да и в старости она должна жить с младшим сыном. На юбилей Забиры приехали все. За праздничным столом, полным снеди, где основным блюдом был бешбармак, сидели Неля – к сожалению, без Сержигита, он не смог приехать из-за работы, – Ания с мужем из Курганской области и все остальные местные. Во главе стола сидели мама, Мурат с молодой женой и Углан. Далее Гульнара, Бибижамал с мужьями, Дулат с женой и Назир с Наргизой. В детской отдельно возились дети и внуки всех семей.

К этому времени все дети Забиры жили в своих домах, со своими детьми. Все недомолвки, обиды остались в прошлом, и все просто радовались возможности быть вместе, что мама опять собрала всех детей за одним столом. Вспоминали смешные случаи, подначивали друг друга, от души смеялись, пели любимые песни семьи. По просьбе старших мама спела посвященную ей песню, сочиненную отцом. После этого все стали вспоминать историю рода, задавать маме уточняющие вопросы. И вот что она вспомнила:

– Когда отца Бикбая в тысяча девятьсот тридцать седьмом в очередной раз забрали для разбирательств, его жена – ваша бабушка – сильно сдала, переживала, что уже больше его не увидит, и потому сильно горевала. Ведь тогда многих так забирали, и с концами. Но через полгода к ней прибежали с суюнче[29]: мол, Есмагамбет домой идет. Она резко вскочила, выбежала во двор, но тут же упала – видимо, не выдержало исстрадавшееся сердце. В беспамятстве она все время просила воды, но говорила она не «су», как все казахи, а как-то мягко и непонятно – «һыу»…

– Так, подождите, – Назир не выдержал и вмешался в ее монолог, – если она говорила при смерти «һыу», значит, она была никакая не татарка, а

Глава 3. Переезды

Забира, уже заметно состарившаяся, видела, как Наргиза с болью и тревогой восприняла необходимость переезда, долго не соглашалась, противилась. Да и ей самой предстоящая разлука с семьей дочери отзывалась болью в сердце. Казалось, от нее заживо отрывают вросшее в нее всеми капиллярами, жилами – настолько Наргиза была ей дорога. Да и Назир успел стать совсем родным, почти как сын, не говоря уже о двух любимых внучках. Но что поделать, ведь они оба остались без работы и без всяких перспектив. И мать Назира Салима жила дома одна. Все это Забира понимала и потому, когда свое нежелание и сомнения о переезде Наргиза высказала маме, она долго молчала, и, взяв себя в руки, заглушив все свои страдания от предстоящей разлуки, сказала:

– Понимаю тебя, доченька. Ты привыкла к тому, что я и сестры всегда рядом. Мы все тебя любим. Нам, и особенно мне, будет очень плохо без тебя. Но… Уж такова женская доля – где муж, там и жена. Не в плохую семью едешь, он у тебя хороший, любит вас… Поэтому, как бы тебе ни было трудно, прими все как должное и со спокойной душой поезжай…

И только после этого Наргиза начала готовиться к переезду. Их провожали все: сестры, братья, снохи и зятья. Мама крепилась, сказала на дорогу много хороших слов. Но после того как они уехали, она легла на кровать, отвернулась к стенке и пролежала целый день, ни с кем не разговаривая, ничего не ела и не пила…

Переехали они не к маме Назира в поселок Зигазу – там для них не было работы, – а в военный городок у подножия самой высокой горы Южного Урала. Здесь жила со своей семьей самая младшая сестренка, и все надеялись, что Салима со временем к ним переедет.

Из приходящего в упадок города их юности, что лежал посреди бескрайних степей с голубым прозрачным небом, терракотовыми отвалами по округе, они оказались в середине самых высоких гор величавого Урала. В детстве, когда Назир читал сказки, мифы и легенды про Урал с богатыми недрами с драгоценностями, про леса, полные зверья, полноводные реки с рыбой, он думал: «Эх, оказаться бы на этом самом Урале!» И не знал он тогда, что живут-то они, оказывается, в самой сердцевине этих гор. А те места, куда они переехали, и есть та часть Башкирии, где происходили события, описанные в знаменитом эпосе «Урал-батыр». Самая высокая гора Ямантау по эпосу – тело убитого Урал-батыром злого великана Азраки. За этой горой берут начало реки Агидель и Урал, текущие на юг, и реки Нугуш и Сакмар, текущие на север, русло которым проложили сыновья Урал-батыра. Намного южнее расположена пещера Шульган-таш[30], где обосновался и всем вредил Шульган, старший брат Урала и противник всех его начинаний. Каждая гора и река здесь имели свою историю, свою легенду.

Дорога из города Белорецка в сторону Уфы в этот городок шла через горы с долгими извилистыми подъемами и крутыми спусками. Сам городок со всех сторон окружен высокими скалистыми горами и состоит наполовину из древней башкирской деревушки, а наполовину из серо-голубых пятиэтажек военного городка с приезжим людом.

Здесь на приеме у мэра города они предложили открыть в местной музыкальной школе художественное отделение. Просмотрев их документы, мэр задал уточняющие вопросы, а потом воодушевленно сказал:

– Что ж, вы нам очень и очень подходите. Давно я мечтал о таких специалистах. Художка нам очень нужна. В музыкалке для вас нет помещений, подумаем, где вас разместить. Выкроим из бюджета города деньги для оборудования отделения, для материалов – составьте нам списки, что вам нужно будет. Сразу приступить к работе у вас не получится. Пройдет месяца полтора-два, пока мы утрясем все вопросы. Да и вам нужно получить российское гражданство, без этого мы не можем вас принять на работу. Но я вижу, что вы оба родились в РСФСР, а это намного упрощает дело, вам нужно просто восстановить гражданство. Что ж, добро пожаловать в наш городок!

Так началась их новая жизнь – без привычного окружения в степном городе, без мамы Забиры, сестер и братьев, без друзей-однокурсников, коллег по работе. Пока решались организационные вопросы по художке, Назир подружился с энергичным, толковым и деловым директором общеобразовательной школы, где некому было выполнять художественно-оформительские работы, и для них заказов здесь было непочатый край.

Пока Назир ездил на школьной машине в Уфу за материалами для оформления школы, пока делал эскизы и готовился выполнять заказы, Наргиза, еще не занятая работой, каждое утро отправляла подросших дочерей в школу и, оставаясь дома одна, совсем захандрила. Посерела и почти не улыбалась, ничему не радовалась. Приходя домой, муж видел ее заплаканные глаза, и ему становилось совсем плохо. Он понимал, что Наргизе очень не хватает привычного окружения, любви и опеки мамы и сестер. Казалось, окружающие горы давят на нее, перенасыщенный кислородом горный воздух душит, и обильная утренняя осенняя роса на траве, белый туман, осенний иней на деревьях остужают ее душу. Ей не хватает степного щедрого солнца. Она была как цветок, вырванный из своего уютного сада. Он хорошо понимал ее, но и злился. Уже переехали, на прежнем месте у них ничего нет – ни работы, ни квартиры. Нужно смириться и начинать жить здесь…

Жизнь постепенно наладилась и для Наргизы, когда им дали добро начинать набор в художественное отделение. Назир написал тушью и пером с десяток объявлений о начале набора и развесил во всех корпусах школы, в ДК, в магазинах. Им выделили помещения целой группы бывшего детского сада, где было множество других организаций. В прихожей они развесили свои работы, и особенно привлекали внимание посетителей сочные акварели Наргизы. У приходящих с родителями детей загорались глаза, им было уже понятно, чему их здесь будут учить. И привычно общаясь с родителями, с будущими учениками, Наргиза постепенно оттаяла, стала, как и прежде, энергичной и живой.

Через выходные они ездили к маме Салиме, помогали по хозяйству. Сколько бы они ее ни уговаривали не держать уже скот, она не соглашалась: «Пока сама управляюсь – буду». Мол, и вам же поддержка: и мясо на зиму, и молоко, сметана, масло. Потому несколько лет они продолжали убирать покос.

В первый год, когда выпал и основательно лег снег, ударили первые морозы, мама сообщила им, что дядя Хамид в деревне

– Что ж, пойдем, выберешь себе мяса.

На что Назир ответил:

– Хоть и деревенский я, дядя Хамид, и резать скот умею, но в мясе не разбираюсь.

Показал на Наргизу:

– Пусть выбирает она.

Дядя Хамид ухмыльнулся, недоверчиво покачав головой, и повел их в холодные сени, где рядком висели части лошади. Наргиза долго ходила, осматривая каждую, поворачивала на свет и ощупывала. Потом вдруг разглядела в темном углу часть, прикрытую другими, освободила ее и уверенно сказала:

– Вот эту возьмем.

На что дядя Хамид громко рассмеялся:

– Ну килен, ну молодец! Нашла то, что я припрятал для себя, – самую вкусную часть, разбираешься в мясе. Раз так, забирай это бесплатно!

На обратной дороге на его вопрос, откуда она знала, что это самое лучшее, она неопределенно ответила:

– Не знаю. Меня этому никто не учил, просто я видела все, что делает с мясом мама. Вот сейчас все в памяти и всплыло.

Назир вспомнил башкирскую поговорку: «Сын стрелы точит, как отец, дочь шубу кроит, как мать». В жизни без мамы Наргиза постепенно вспоминала все, что и как она делала. В памяти всплывали слова, выражения и присказки, которые мама любила повторять, но которыми сама Наргиза никогда не пользовалась.

И вот, вспомнив все, что делала Забира, они вместе на всю зиму заготовили шужук для бешбармака и всю местную родню зятя – мужа сестренки – угощали настоящим бешбармаком. Ведь местные горные башкиры, оторванные от степей и кочевой жизни, а в последние время и ассимилированные русскими, несколько подзабыли свои традиции, они непреклонно соблюдались лишь в южных степных районах Башкирии.

После того как были выделены средства для организации художественного отделения, Назир стал часто ездить в Уфу – за гипсовыми изделиями для занятий, за художественными материалами. По его чертежам местный умелый столяр изготовил мольберты, подиумы, планшеты. И когда все было готово, начались занятия.

Назир с Наргизой каждое утро шли вместе на занятия, в обед – домой и опять после обеда на вторую смену. Здесь Назир увидел, какой Наргиза на самом деле педагог. Он, привыкший работать со студентами, где, разъяснив новый учебный материал, преподаватели давали им возможность больше работать самостоятельно и могли ненадолго отлучиться, по привычке продолжал то же самое, на что Наргиза искренне возмущалась:

– Почему ты не в классе, почему детей одних оставил?! Так нельзя, будь все время с ними!

Назир видел, как Наргиза обстоятельно и понятно разъясняет задание, как все методично показывает и ни на минуту не отходит от детей. Доверительно беседует с ними, шутит. И дети с упоением рассказывают ей свои нехитрые истории, доверяют ей. Они ее обожали, и результаты были всегда налицо. Наргиза находилась в своей родной стихии.

К концу первого года они решили устроить выставку работ своих учащихся во Дворце культуры. Пригласили родителей, учителей школы, руководство города и отдела образования. Выставка произвела хорошее впечатление, благодарные родители буквально светились от счастья, видя достижения своих детей. Завязывались новые знакомства, появлялись друзья. По просьбе учителей и родителей добились разрешения на открытие вечерних курсов для взрослых.

На эти курсы стали приходить заинтересованные учителя общеобразовательной школы и другие люди, они восторженно занимались рисунком, живописью, становились их друзьями. Однажды женщина привела свою соседку – полноватую, приятного телосложения брюнетку, пенсионерку, бывшую бухгалтершу. Та оказалась очень открытой и эмоциональной. Войдя в прихожую и увидев акварели Наргизы, она аж присела, долго их рассматривала и выдохнула:

– Божечки, как красиво, как здорово! У вас золотые руки. Да неужели так можно научиться рисовать, я так никогда не смогу!

Она стала самой прилежной и трудолюбивой ученицей, и под руководством Наргизы у нее начали получаться хорошие акварели. Она чуть ли не прыгала от восторга – неужели это сделала я?! А однажды тихо расплакалась, и на вопрос, что случилось, – сквозь слезы выдавила:

– Да вот сижу, смотрю вокруг, так мне все нравится. Смотрю на свою работу: неужели это я сделала?! И задумалась, стало очень грустно: неужели я всю жизнь занималась не своим делом…

Через два года работы в художке руководство оценило бурную деятельность Назира по организации деятельности отделения и уговорило его стать директором музыкальной школы. Он предложил открыть еще хореографическое отделение и преобразовать музыкальную школу в школу искусств. Его предложение было принято, ему дали добро. Два новых отделения требовали новых помещений, поэтому им выделили половину опустевшего детского сада для переоборудования под школу искусств. Назир со строителями разработал план перестройки и ремонта здания, согласовал все с пожарными и санитарно-эпидемиологической службой, утвердил смету расходов.

Хореографическое отделение открылось, музыкальная школа преобразовалась в школу искусств, заселились в новое здание. Все вроде бы шло хорошо, но чем больше работал Назир и старался все делать самостоятельно в пределах прав и обязанностей директора, тем больше появлялось разногласий с отделом образования, и нагромоздились другие проблемы. Да и рамки работы в художественном отделении для него стали тесны. Еще раздражала негласная вражда между местными и приезжими. Приезжие, особенно строптивые офицерские жены, смотрели на местных свысока, с пренебрежением, считали, что они в глухую деревню принесли культуру и цивилизацию. Хотя эта деревня жила здесь себе спокойно со своим укладом, культурой и не нуждалась ни в каком вмешательстве. И, видимо, поэтому его попытки открыть в музыкальном отделении класс курая, для чего и специалист имелся, встретили непонимание и неприятие.

В итоге Назир с Наргизой решили уволиться и уехать. К его увольнению прибыла ревизия, но ни одной незаконно использованной копейки не нашла. Вдобавок Салима так и не захотела, бросив свой дом, переезжать к ним, и они решили по приглашению бывшего декана переехать на Север, в город нефтяников Нижневартовск. Грустно было покидать этот городок, было ощущение, что предают своих детей, учащихся отделения. Дети просили их не уезжать, но они чувствовали, что не прижились здесь.

Брат мамы Назира, дядя Салим, простым геологом в начале шестидесятых чуть ли не пешком, в болотных сапогах обошел Сибирь в поисках этого самого черного золота. И нашли они нефть. Приезжая в гости в Худайбердино, он рассказывал собравшимся по поводу его приезда гостям:

– Мы нашли в болотах и озерах Севера столько нефти, что

В начале двухтысячных, когда Назир и Наргиза решили переезжать на Север, их степной город молодости переживал пик упадка. Все, что было с большим энтузиазмом построено в годы его расцвета, теперь лежало в запустении. Переезжающие в Россию или в другие республики не могли продать свои с трудом заработанные квартиры, и их просто бросали, оставляли открытыми. Пустели целые пятиэтажки. Городская администрация, чтобы зря не отапливать пустые дома, решила уплотнить центральные микрорайоны, переселяя жильцов туда с окраин. Незаселенные дома при этом отключили от коммуникаций. Микрорайоны опустели, дома стояли полностью разбитыми, разобранными, с зияющими пустыми окнами и постепенно рушились. Все с грустью шутили о том, что здесь можно снимать фильмы о войне.

Назир с Наргизой, ужасаясь состоянию дорог, долгому ожиданию проезда через таможню, расстраиваясь от состояния некогда процветающих совхозов вдоль дороги, въехали в город молодости, где из родных однокурсников и коллег уже никого и не осталось. Казалось, что здесь все то же синее, солнечное небо с многоэтажными облаками, тот же воздух, насыщенный запахом степных трав, тот же постоянный летний теплый ветер и ощущение великого необъятного простора, раздолья, чего так не хватало Наргизе на горно-лесном Урале, но со временем все это постепенно уходило на второй план, отдалялось от них. Хотя все еще манили те дороги и тропы, по которым они молодыми прогуливались, дома, в которых жили. Много уголков города напоминало о той прекрасной поре их романтических встреч.

Однажды, разъезжая по городу по своим делам, они заехали в поселок Нахаловка и оказались на той самой улице, где семья Наргизы жила в дружной компании соседей. От самой улицы не осталось и следа – ни одного дома, ни одной дворовой постройки, все заросло бурьяном. Лишь как обозначение места сада, где любила возиться Забира, торчал высохший ствол яблони, в тени которой они с семьей часто сидели. Не стало Союза, и не стало той улицы, на которой дружно жили представители всего бывшего СССР…

Но на прежних местах осталась родня – сестра и братья, постаревшая мама Забира. И были до́роги долгие, задушевные посиделки и воспоминания за бешбармаком. Их ждали, им радовались.

– Мама, мы решили уехать еще дальше от вас, – начала свой рассказ Наргиза, после всех эмоций от встречи, объятий, раздачи гостинцев, чая с дороги и ожидания уже приготавливаемого хозяйкой бешбармака.

– Куда это «еще дальше», и так за тысячу километров от нас живете, – удивилась Забира, удобно присаживаясь на своей кровати, откуда она уже редко слезала: сказывался возраст.

– А теперь будем за две тысячи километров!

– Куда это вы? На Северный полюс? Спасать челюскинцев?

Забира вдруг вспомнила свою студенческую молодость, что уже происходило с ней все чаще. Сегодняшнее или вчерашнее быстро забывалось и мало интересовало, а все, что осталось в молодости, проявлялось яркими картинками.

– Почти! – засмеялась Наргиза. – Ты же помнишь, мама, куда переехала семья старшей сестры Назира, Закии? И туда же переехал и открыл новый факультет наш бывший декан. Вот он и зовет нас к себе, Назира на работу приглашает, и мы согласились.

– Но это же очень далеко, – огорчилась Забира. – И так редко приезжали, а теперь вообще вас не будем видеть? Чего вам в Башкирии-то не живется?

– Скучно нам стало там, в детской школе искусств нет размаха, полета для Назира, заскучал он по работе со студентами. Да и роста никакого не предвидится. А там молодой нефтяной город, богатый, растущий. Много работы для всех.

– Это хорошо. А как с жильем? Вы ведь уже не молодые, обоим за сорок. Трудно же будет начинать все сначала. Сами много переезжали, и я хорошо знаю, что это такое.

– Мама, ты прямо слова нашей Залины повторяешь. Она, не желая покидать своих новых подруг по школе, ворча, как старушка, выговорила нам: «Ни кола ни двора – куда на старости лет собрались?» Будет у нас все, мама. Лишь бы работа была по душе!

Но все равно, наблюдая со стороны, как все дружно, смеясь и радуясь встрече, рассказывая новости, поедают бешбармак, Забира загрустила. Не нравился ей план нового переезда, казалось, они теперь и вовсе перестанут видеться. Но Наргиза и Назир заверили ее, что, как и прежде, будут каждое лето в отпуске наведываться к ней.

В конце лета, отправив имущество в контейнере, они загрузили в машину вещи первой необходимости и в начале сентября первого года нового столетия выехали. Путь неблизкий – почти две тысячи километров. Худо-бедно преодолев эти километры, по ходу устраняя небольшие неполадки, ночуя прямо в машине, они подъехали к городу ранним утром, в тот самый день, когда самолеты, захваченные террористами, протаранили башни-близнецы в Нью-Йорке. В то утро придорожные кустарники уже белели от инея, от восходящего солнца небо на востоке тревожно багровело, и на его поверхности вразброс чернели рваные тучки. Все это добавляло нотки тревоги – как сложится их жизнь на новом месте? Хоть и ехали они не в пустыню.

Как и все северные города, Нижневартовск, расположенный на берегу великой сибирской реки Оби, построен среди болот на засыпанных песком землях. От других северных городов его отличают бело-голубые московские шестнадцатиэтажки: красивой чередой они высятся над пятиэтажным городом, создавая своеобразный ритмичный силуэт. Еще в шестидесятые город был застроен двухэтажными сборными деревянными домами, и они еще стояли, создавая интересный контраст. На фоне традиционных хрущевок с уже строящимися стандартными современными и элитными домами они ютились среди них как нечто архаичное, но оставались теплым напоминанием для многих поколений основателей города – в этих домах проходила их романтичная молодость. Город населяют в основном романтики, переехавшие сюда из уголков всего Союза, практически всех национальностей. Люди, не побоявшиеся отдаленности от центров, от «большой земли», не испугавшиеся бытовых неурядиц, зимних морозов, бездорожья. И они живут здесь дружно – суровые условия Севера научили их взаимовыручке, и потому они совсем другие – Сибиряки с большой буквы.

Здесь же трудились бывшие коллеги Назира из Казахстана, уехавшие сюда в девяностые. Факультет возглавлял тот же декан, что был основателем и их родного факультета. Он и пригласил Назира сюда, и тому не составило труда с радостью влиться в их среду. Назир снова попал в родную стихию, стихию обучения талантливых студентов и общения с коллегами. И снова споры о творчестве, выставки, теплые и веселые посиделки.

Постепенно переселенцы привыкали к длинным морозным зимам, к коротким, но бурным летним месяцам. Конечно, условия жизни здесь намного суровее, чем

Белые ночи – особая пора жизни на Севере, пора душевного подъема и радости. Пора, когда почему-то совсем не хочется спать, хочется бродить по светлому городу, не пропуская ни одного часа этого серебряного волшебства. В пик этих ночей проходят традиционные праздники – Самотлорские ночи, когда все горожане три дня и ночи празднуют, переходя от одного мероприятия к другому. Это дни радостных встреч родственников, друзей и национальных диаспор.

Постепенно жизнь и здесь наладилась. Дочки окончили университет, Назир защитил кандидатскую диссертацию. За время работы в вузе он познакомился и подружился со всеми учеными, по книгам которых они тогда обучались. Наргиза руководила студией изобразительного искусства при детском доме.

Новая и легкая иномарка, стремительно рассекая степную прозрачную толщу воздуха, везет семью Наргизы на родину. Позади сотни километров заболоченной тайги с частоколом засохших низкорослых сосен, темно-зеленых кедровников, зарослей осин и берез. Впереди – просторная, с чистым синим куполом неба, бесконечная степь, утопающая в щедрых лучах весеннего солнца.

– Мама, папа – тюльпаны! – закричала Залина. – Давайте остановимся!

До этого она завороженно смотрела в окно на многоэтажные, многослойные кудрявые облака и сейчас, увидев еще редкие тюльпаны, была готова на ходу выпрыгнуть из машины.

Из-за них и рванулась семья за две тысячи километров, воспользовавшись длинными выходными на майские праздники. Да и соскучились они по своему степному городу молодости, звал он их, манил. Наргиза сильно скучала по маме, и все ее помыслы были о том, как бы поскорее попасть к ней, обнять ее, родную, и долго, обстоятельно ей рассказывать о жизни в сибирском нефтяном городе.

Назир, переглянувшись с Наргизой и без слов поняв ее такое же желание, сбавил скорость и, выбрав широкую и удобную для стоянки обочину, остановил машину. Все четверо бросились в объятия пахнущей полынью и терпким соком весенних трав, овеваемой свежим ветром степи. И вот у дочерей в руках тюльпаны – желтые, лиловые, красные и редкие – бордовые. У родителей на глазах слезы, они, каждый по-своему, вспоминали те их ежегодные прогулки по весенней степи, которые стали ностальгическими иллюстрациями к заре их романтических отношений. Вся красота многоцветно распустившихся тюльпанов, огромное, округляющееся у горизонта пространство, запах пробудившейся к жизни степи опьяняли.

После их переезда на Север прошло больше двадцати лет. Все изменилось, выросли дочки. Но семья Наргизы каждый год во время летних отпусков приезжает в степной город своей юности, город, который соединил их с Назиром, дал профессию, город, где родились их дети. Все родные говорили Назиру: «Молодец, обещал, что каждый год будешь привозить семью, и держишь слово!» Но и без этого обещания Назир сам как на крыльях летел сюда. Очень уж много было связано с этим степным, совсем не полюбившимся при первой встрече городом.

С каждым приездом они видели, как сдает и слабеет мама Забира: встретит их, порадуется, а после в основном все время лежит. Постепенно начала отказывать ее память, пропадать аппетит, она, обессиленная, лежала, лишь так же задорно, как раньше, светились ее глаза. В год ее смерти Наргиза зашла с ней попрощаться и поговорить перед дорогой. И когда Наргиза сказала, что они уезжают домой, мама засмеялась:

– Куда это ты уезжаешь? Здесь же твой дом! Какие дети, какой муж?

К ней подходили, целовали ее одрябшие, морщинистые щеки какие-то девочки, что-то ей говорили, улыбались. Но Забира лишь улыбалась им в ответ, и только когда перед ее взором снова возникала дочь Наргиза, в ней включалась память и она начинала понимать, что перед нею были ее дочки, но вспомнить, как их зовут, уже не могла. Ведь как-никак ей через год будет все девяносто…

Иногда казалось, что ее губы что-то шепчут, может, она про себя пела песню отца:

В минуты горести и унынияВспоминай свое детство счастливое,Пусть завещание тебе мое светится,Как алмаз, среди людской суеты.

В сентябре, когда уже начинался новый учебный год, Наргизе с Назиром сообщили, что Забира при смерти, и они, отпросившись с работы, выехали. Забира уже ничего не ела и не разговаривала, и было совсем непонятно – узнала она их или нет.

А она их почти и не видела. Через слабость, боли во всем теле, через какую-то дымку, дрожащую завесу, провалы в памяти лишь ощущала присутствие родных людей. Потому, как могла, старалась вернуться к ним. Кое-как разглядев любимую младшенькую, она вначале слабо улыбнулась, почувствовала, как она ее обнимает, целует и что-то говорит, старалась вникнуть, быть с ними. За секундное прозрение сознания пришла радость – любимая доченька с ней! Но почему она не в школе, почему не заплетена ее роскошная коса? Сейчас, сейчас она встанет и все обустроит – накормит ее и отправит в школу…

Но приходят усталость и бессилие. И она уже в своем сознании путает образ дочери с сестренкой Бикбая – такой же красивой и обаятельной. Та нагло выпирает из той, давней памяти, заслоняя образы окружающих ее сейчас близких. Забира постепенно теряет связь со временем – где она сейчас? С кем? В степи у костра слушает домбру? Но почему тогда нет тепла от костра и не пахнет степью, а наоборот, пахнет какими-то лекарствами и очень холодно. Холодно так, как будто она оказалась в ледяных теснинах Алатау или в плохо протопленной из-за дымящей печи деревенской избе. Где ее дети? Они же тоже замерзнут, надо их хорошо укрыть. И она делает еле заметные, слабые движения, как бы желая укрыть от холода маленького Мурата и его сестренок. Скоро вернется с работы Бикбай – надо готовить ужин, почему она без сил лежит в постели?

И все дальше и дальше она уходит от реальности. В обрывчатом забытьи – то ли это сон, то ли явь

Но больше всех сияет манящими, открытыми и влюбленными глазами родной Бикбай. Его образ, постоянно заслоняя других, все время выплывает из темноты во все ее воспоминания и обрывчатые сны. Он улыбается и зовет ее за собой. Но дорогу преграждают ледяные вершины Алатау, от них веет вечным могильным холодом, Забиру пробирает страх, сковывает ноги. Но опять перед ней улыбающийся, влюбленный молодой Бикбай. Она идет за ним, он уходит в степи, в манящие, просторные, залитые солнцем теплые степи, и где-то там вдали ее ждут родные, любимые, те, по кому она давно соскучилась и давно хотела с ними встретиться… Еще один длинный, бесконечный шаг, Бикбай берет ее за руку, и она оказывается в блаженной невесомости, ей становится легко, все боли тела уходят, уходит ледяной холод, приходит тепло, яркий свет, ощущение непередаваемой свободы среди любимых, родных душ…

Эпилог

Стех пор прошло много, много лет… Жизнь вокруг изменилась до неузнаваемости. Все, что раньше казалось фантастикой, теперь становилось явью. И современным детям не понять того, как раньше их родители еще заказывали переговоры с мамами и часами ждали их в душной, переполненной людьми переговорной. Ведь сейчас одно нажатие на кнопку, и можно говорить с любым уголком мира, а уж видеосвязь с любого телефона им тогда и не снилась.

В такое время и родились внук и внучка Назира с Наргизой. С младенчества легко управляющиеся с современными гаджетами, они совершенно другие – легкие в общении, коммуникабельные, открытые. Не лезущие в карман за словом, не понимающие запретов и требующие разумных объяснений – почему это нельзя. Всегда находящие разумные доводы, объясняя свои желания и просьбы. Они не зашорены, свободны внутренне, и Назиру кажется, что именно это поколение детей изменит весь мир, в последнее время страшно запутавшийся в непонятных дрязгах и войнах между народами.

Однажды, гордо восседая на своем детском автокресле, четырехлетний внук воскликнул:

– Олатай[31], как здорово, что у тебя есть машина и ты нас везде возишь!

– Да, – ответил Назир, – ты еще маленький, поэтому я вожу тебя. А вот когда я буду стареньким, а ты уже вырастешь большим, ты будешь возить меня.

– Нет, олатай, я тебя не буду возить.

– Это почему? – огорчился Назир.

– Когда я вырасту большой, я сконструирую такую машину, которая, куда мы скажем, туда нас и повезет…

И Назир верил, что так и будет.

Как-то Назир с пятилетним внуком поехал по делам в деревню Ботай. На обратной дороге, когда проезжали мимо кладбища, где у ворот стояло несколько машин, внук спросил:

– Олатай, а почему здесь машины стоят?

– Это приехали дети и внуки умерших родителей, чтобы навестить их, вспомнить…

Немного помолчав, внук задумчиво и серьезно произнес:

– Олатай, когда ты умрешь, я тебя не брошу. Я привезу тебя сюда, похороню рядом с твоей мамой и папой и каждый год буду приезжать. И буду скучать по тебе…

И вот они подросли. Наргиза, бережно и ласково прижимая к себе уснувшую внучку, оберегая ее от толчков и потряхивания машины, время от времени нюхая ее густые темные волосы (надо же – они пахнут так же, как волосы ее дочери), все смотрела вперед, ожидая появления за горизонтом теплых, просторных степей. И вот наконец из-за холмистых пригорков с редкими березовыми рощицами вдалеке показались высокие трубы теплоцентралей города Троицка. Значит, скоро и граница с Костанайской областью[32], а там и родные степи.

Всю эту летнюю поездку на двух машинах неожиданно задумала младшая дочь, Залина. Неожиданно потому, что жизнь в большом индустриальном городе Среднего Урала – это вечная суета, борьба за место работы, экономия средств и лотерея – совпадут ли отпуска у всех членов семьи. Но в это лето все сложилось, и давняя ее мечта – показать мужу и детям свою родину – воплощалась в жизнь. Ведь Залина родилась в городе юности и молодости родителей – Назира и Наргизы. В той самой однокомнатной квартире в доме напротив железнодорожного вокзала, в то время, когда ее папа служил срочную в армии.

Отсюда она пошла в детский сад, и папа Назир, летом пешком, а в буранистые, снежные зимние дни, усадив ее и сестру Амину в салазки, плотно обмотав дочерей пледом, отвозил их в привокзальный детский сад. И этот пятиэтажный дом у вокзала, детский сад, двор с такими же маленькими подругами были для нее самыми теплыми детскими воспоминаниями.

Но особенно дорогими для нее были картинки встречи всей родни в этой хрущевской однокомнатной квартире. В дни рождений, в праздники она наполнялась любимыми и любящими их тетями, дядями, двоюродными сестрами и братьями. Ее, еще маленькую, пухленькую, они поднимали на руки, целовали, тискали, угощали сладостями, с любовью передавали из рук в руки. Она всем своим маленьким сердцем чувствовала эту безмерную любовь всей родни мамы Наргизы. Она видела, что все они тянутся в их семью, и, став уже взрослой, удивлялась тому, как мама могла приготовить стол, полный угощений, в этой маленькой хрущевской кухне, всех усадить в маленьком зале и как всем хватало места и все были довольны. Прямо как в этой избитой пословице – «В тесноте, да не в обиде».

Ее удивляло это единение, полное взаимопонимания и любви. И когда взрослые усаживались за стол, ели бешбармак, пили, слушали длинные, красивые, многозначительные тосты, Залина находилась под полной опекой любящих сестер. Они, младшие, занимали зимой кухню, а летом балкон и шумно, весело играли в свои игры.

Особое место в этой всеобщей «полюбовной» сутолоке занимала аже – бабушка Забира, мама мамочки Наргизы. Когда она в сопровождении дяди Дулата, его жены и дочерей входила в дом, вся суета в квартире останавливалась. Все уже пришедшие замолкали, раздавался шепот: «Аже пришла, тихо, аже пришла», и все устремлялись в крохотную прихожую встречать, обнимать и целовать ее. Она же

Хоть аже и не выражала никаким образом своего неудовольствия, неприятия, но все боялись ее осуждения, старались все делать так, чтобы она не разозлилась. Хотя никто и никогда не видел ее злой. Лишь иногда нахмурит она брови, сомкнет уголки губ и чуть отвернется. Но этого было достаточно, чтобы утихомириться и подумать о своем поведении.

Совсем другая жизнь наступила, когда папе Назиру институт купил трехкомнатную квартиру почти в центре города, в шаговой близости от родни, и это общение приобрело совсем другой характер. В это время дядя Мурат выделил им участок возле своей дачи в конце города в степи, рядом с отвалами рудника. Они всей семьей через день ходили туда пешком. Сейчас Залине очень хотелось повторить этот путь, показать это детям и мужу. Так как эти неблизкие походы врезались в ее память на всю жизнь.

Сначала они шли туда через город, мимо трех крайних девятиэтажек, оказывались в пригородном поселке, который народ иронически прозвал «Бедняцкий»: он стремительно вырос, когда дали свободу предпринимателям, и хозяева этих двух-трехэтажных особняков были отнюдь не бедняками.

Город – характерные запахи перегретого на солнце бетона, асфальта, вонь машин и выхлопных газов, сутолока многочисленных прохожих – оставался далеко позади. Потом начиналась степь. Залина никогда не забудет эти совершенно другие запахи – свежий, терпкий, необычный аромат трав, ковыля. Это легкое дуновение теплого ветерка, бескрайний купол синего неба, ощущение простора, раздолья. После городских теснин это был совершенно другой мир. Свернув с еще пахнущего городом асфальта, они выходили на степную тропинку, ведущую на их участок. И этот отрезок дороги был особенно мил Залине – мягкая земля, источающая вековой запах степи, трава, щекочущая лодыжки, ощущение свободы в просторной степи.

Пока папа с мамой возились на грядках, они с сестрой играли в свои игры. Домой шли уже в сумерках, когда солнце уходило за горизонт, голубое небо окрашивалось во все оттенки красного, розового и фиолетового. Затихал ветерок, и уже в степи властвовали другие запахи. Уставшие от долгой ходьбы, они, счастливые и довольные, дома тут же засыпали, когда за окном уже была полная темнота.

Они переехали в Башкирию, когда ей было одинадцать лет. Оттуда часто приезжали в город детства с родителями, но, став уже взрослой, после замужества, Залина долго не могла приехать сюда и потому очень хотела пройти по этим дорогам, увидеть ночное звездное лето. Как-то они уже ночью подъезжали к городу, когда после развала Союза и при наступившей разрухе езда по практически разрушенным дорогам была пыткой, долгой и опасной. Папа вышел что-то посмотреть у машины – на этих колдобинах она ломались часто. Но через минуту он, не входя в салон, выключил двигатель, все фары и позвал:

– Идемте смотреть на звездное небо – такое никогда не увидите!

Оно на самом деле Залину ошеломило – вокруг ни одного зарева от населенных пунктов, абсолютная темнота. На небе ни облачка, ни туманности, и на нем – мириады звезд, звездных скоплений, объемный Млечный Путь, спутники и нередкие в это время года метеориты. Папа стал показывать созвездия и рассказывать истории о них, мифы и легенды. Вот такое небо ей особенно хотелось увидеть и в этой поездке.

Позади долгое ожидание проезда через две таможни с километровыми вереницами легковых и грузовых машин, и вот они – настоящие казахстанские степи! Жаль, думала про себя Залина, что нет сейчас в степи тюльпанов. С ностальгией вспоминала ту весеннюю поездку с родителями из далекого северного городка в пору цветения этих степных красавиц.

Радовали хорошо отремонтированные, а где-то совсем новые дороги. Радовали бывшие совхозы у дорог: они светились новыми современными зданиями, ухоженными улицами, работающими элеваторами. И когда уже углубились в совсем дикие степи, мужа Залины вовсе ошеломила ровная, как стол, степь – до самого горизонта, вкруговую бесконечная степь, и на всем этом протяжении ни одного населенного пункта. И у него – впервые попавшего сюда – появлялось и чувство страха, чувство потерянности в этом огромном пространстве вперемешку с восхищением и ощущением какого-то космоса.

Впереди показалась возвышенность. На самом гребне отец, едущий впереди, включил поворотник, замедлил движение, и все поняли, что он предлагает остановиться. Как только вышли из машин, их окутал, подхватил, обласкал теплый степной ветер, яркий солнечный свет и обилие свежих запахов. С этой высоты открывалась головокружительная панорама: голубые дали, невидимые на ровной местности.

Все буквально окунулись в этот мир. Сейчас верилось, что земля на самом деле шар, потому как горизонт был не прямым, а мягко изгибался по форме сферы.

– Удивительно, мы сейчас едем по дороге, навигатор нам показывает все – куда ехать, сколько проехали, сколько осталось и во сколько прибудем на место. А как раньше без этих дорог и навигатора передвигались на такие расстояния, ведь до самого горизонта нет ни одного ориентира? – заговорил, приложив ладонь к глазам, разглядывая дали, муж Залины.

– Это меня поражает каждый раз, – подхватил Назир. – Каким надо обладать чутьем, знать природу, характер ландшафта – как он меняется при перемещении, ход солнца и расположение звезд, чтобы по ним ориентироваться. И каким нужно обладать мужеством, чтобы пуститься в такие дальние переходы. Какая у них была пища, что не портилась по дороге, и как они сохраняли воду, чтобы не умереть от жажды в этом безводном пространстве? Все было приспособлено, продумано до мелочей. Вот это народ!

– А у Мухтара Ауэзова в книге «Путь Абая» описывается, как, прознав, что в таком-то роду, в такой-то местности есть невеста, достойная статуса жениха, шли ее сватать караваном больше месяца, – подхватила тему Наргиза, срывая пахучие степные цветы и составляя из них букет. – Десятки дней там праздновали сватовство и шли обратно также больше месяца. Потом на свадьбу так же долго шел караван невесты. Вот были поездки! А мы сейчас на своих машинах да по таким дорогам покоряем эти расстояния меньше чем за сутки.

И все замолчали, любуясь и поражаясь этой бесконечности. Пофотографировались, побродили, вдыхая непривычные запахи.

– Кто не видел эти степи, тот не поймет душу казаха, его щедрот, широты души. Ведь каждый добравшийся к ним родственник или случайный путник были для хозяев дорогими гостями, принесшими издалека новости. И потому

– И не видевший этих степей, скачки лошадей по этим степям не поймет мелодии домбры, их ритм. Не поймет, почему казахи хорошо поют и хорошие сказители. Ведь долгая езда по степным далям заставляла их петь для того, чтобы скоротать время, и рассказывать друг другу сказки, мифы и легенды, запоминать их и передавать это из уст в уста.

Опьяненная этой долгожданной встречей со степями, довольная тем, что ее семья увидела все это, все поражены и восхищены, Залина в машине, откинувшись на кресле, надолго замолчала и дальше ехала в глубоких раздумьях. Ведь еще одной из главных целей этой поездки было поклонение могиле аже Забиры…

К своему стыду, Залина не имела о ней таких ярких воспоминаний, маленькой была. Аже и аже, любящая, ласковая. Погруженная в свой детский мир, Залина и не пыталась осознать, понять, кто она – мама мамы, и все. Среди всех воспоминаний о ней осталось одно яркое… Залина ходила в детскую школу искусств, где работала мама. Но только не в художку, а в музыкалку, на фортепьяно. Среди прочих этюдов она выучила казахскую песню «Камажай». Аже очень нравилась эта мелодия и то, как ее играет Залина. И как-то она подошла к ней и говорит:

– Залиночка, я ведь в твоем возрасте тоже немного играла на пианино. Когда мы жили в Алма-Ате, к нам домой приходил учитель музыки. Но потом мы много переезжали, и было уже не до пианино. Но я так люблю эту песню, и ты так хорошо ее играешь. Научи меня, может, я вспомню те уроки музыки!

На что Залина обрадованно подскочила и засуетилась:

– Аже! Давай, давай! Садись, я научу тебя!

И дальше, как говорится, – и смех и грех. Залина подходила к аже то слева, то справа, показывала, на какие клавиши и какими пальцами нужно нажимать левой рукой и одновременно правой. Сначала аже усердно пыталась делать все, как показывает внучка, пыхтела, сопела. Ошибясь, тут же отдергивала руки и виновато смотрела на Залину. Залина смеялась и снова и снова настойчиво показывала, как надо играть. Ей нравилось это внимание бабушки к игре на пианино.

– Но, аже, это же просто! Смотри! Правой рукой основная мелодия – там-там-там, да-да-да-таммм, а в это время левой сюда.

И, зайдя к ней слева, ставила ее пальцы на нужные аккорды.

Но уже сухие и узловатые пальцы аже вовсе не слушались, и теперь она задорно смеялась над тем, как Залина усердно пытается ее научить. Затем Залина, смешно подпрыгивая на стуле, стала просто бренчать по клавишам, изображая виртуозную игру. На ее смех прибежала с кухни и мама – давно так задорно и весело бабушка не смеялась, что там случилось, чем так ее рассмешили дочки. И, увидев, как Залина носится вокруг аже, ставя ей пальцы, и реакцию Забиры, мама тоже расхохоталась. Все закончилось тем, что аже остановила внучку, обняла, прижала к себе и, подавляя смех, признала:

– Хорошо ты играешь, Залиночка, и хороший ты учитель, но стара я стала, пальцы совсем не слушаются. Спасибо, что согласилась поучить старую неумеху!

В дальнейшем Залина слышала разрозненные истории о ее тяжелой судьбе, о расстрелянном прадеде, о богатой родне со стороны отца мамы, об их скитаниях по деревням Зауралья, но, как и все подростки, особого внимания этому не придавала. Пока однажды, когда она сама стала матерью, не случился этот врезавшийся в память на всю жизнь разговор с мамой.

Случилось это, когда они готовились к юбилею Назира. С мамой перебирали семейные фотографии, чтобы из них сделать поздравительный коллаж. Фотографий у родителей было очень много – пять-шесть альбомов и полный картонный ящик. Это потому, что отец, как и дедушка Ислам, всю жизнь увлекался фотоделом. Здесь было множество фотографий из их студенческой жизни, фотолетопись детства Амины с Залиной, родственники, встречи, дни рождения, праздники, первомайские демонстрации, поездки в Башкирию, родственники, друзья.

И тут в руки Залины попала старая, пожелтевшая, вся в трещинах фотография. Она отличалась от других качеством бумаги, уже местами и осыпалась, но было видно, что сделана она на особенной, старинной, с тиснением фотобумаге на картонной основе. С нее смотрела семья. В центре, за столиком, накрытым кружевной скатертью, богатырского сложения, с буденновскими усами, с уверенным, ласковым и добрым взглядом мужчина. На нем хорошего кроя костюм, по моде тех лет рубашка и галстук. Слева от него интеллигентного вида парни в косоворотках и сапогах. Справа от мужчины женщина, слева с краю девушка. И почему-то Залине показалось, что эта девушка – ее мама в детстве: те же глаза, волосы, коса, но чуть испуганный взгляд и одета по-старомодному. Залину поразило какое-то благородство, спокойствие, интеллигентность, исходящие от этих лиц.

С этой фотографии и началось подробное и близкое знакомство Залины с историей семьи… Мама стала рассказывать всю историю родни с обеих сторон. По ходу маминого рассказа Залина стала в интернете набирать и вникать – кто такие Чингизиды, хадж, Алаш-Орда. Набрала фамилию, имя прадеда Нуртазы и ужаснулась, прочитав о том, что, когда его расстреляли, ему было всего пятьдесят пять лет, а его жене всего лишь тридцать семь – это столько же, сколько ей сейчас! В таком возрасте попасть в АЛЖИР и перенести все мучения, издевательства и непосильный труд! Залина как бы на себе ощутила весь перенесенный прабабушкой ад и содрогнулась, ведь она была ее ровесницей. Далее было известно, что в лагере она тронулась умом и, когда ее освободили, уже совсем седой старухой, неприкаянная, скиталась между селениями.

А аже Забире было всего лишь двадцать лет, когда они начали свои скитания между деревнями Курганщины, с маленькими детьми. Залина в свои двадцать была всего лишь беззаботной студенткой со своими тараканами в голове, с недовольством излишней опекой и заботой родителей, с желанием какой-то непонятной свободы. И опять это сопоставление возрастов повлияло на нее отрезвляюще и вызвало еще больший интерес к истории аже.

Особое впечатление из рассказанной истории семьи на Залину произвело то, что аже – из клана Торе, Чингизидка. Вот откуда ее сдержанность, спокойствие, несуетливость, всегда прямая осанка и благородство! Что значит кровь. Залина прочитала, что звание Торе, в отличие от жуза и рода, передается и по женской линии. Значит, в маме тоже течет кровь Чингисхана и… миллионная доля его крови есть и в ней, в Залине! А она передала это и своим детям! Эти мысли будоражили ее, не давали покоя

Надышавшись свежим степным воздухом, полная ярких впечатлений, под мерный гул двигателя и шелест шин Залина задремала. И вот на фоне расстилающейся впереди степи ей привиделись несметные войска сотрясателя вселенной Чингисхана. Они шли сплошной стеной, копытами лошадей вздымая пыль до самых небес, превращая цветущую степь в пыльную, утрамбованную землю, как оспой изрытую тысячами копыт. Среди военачальников Залина разглядела батыра, одетого в дорогую, обшитую золотом одежду, и она узнала его лицо – на нее, как с той старой фотографии, смотрело мужественное, обветренное степными ветрами, с глубокими шрамами лицо воина, так похожего на прадеда Нуртазу. Он внимательно посмотрел на Залину и как будто чуть улыбнулся.

Увидела она, как от Костанайских земель идет по пустынной степи в свой хадж ее прапрапрадед Толеке, и впереди, как мираж, переливаются в воздухе строения Мекки. Он оборачивается, с улыбкой прочитав молитву, благословляет едущие машины, и Залине становится спокойно на душе, тепло и уютно. Она знает, что его молитвы благодатно влияют, спасают от бед всех его потомков.

Затем видит бесчисленные стада лошадей прапрадеда Макыша и стоящих стеной его девятерых сыновей. И особенно крупным планом смотрящего на нее с одобрением и улыбкой прадеда Есмагамбета и рядом с ним юношу – деда Бикбая.

Но потом в степи начинается пожар – лошади, воины беспорядочно носятся по степи, гремят взрывы, стрекочут пулеметы, и, когда все успокаивается, появляется образ ее прадеда Нуртазы – он учит детей, молодежь, руководит людьми, но и он пропадает в застенках мрачной тюрьмы.

Залина просыпается при подъезде к городу с бокситовыми отвалами. Она радуется скорой встрече с сестрами мамы, их мужьями, двоюродными сестрами, братьями. Но тут слева открывается вид на кладбище, где похоронена аже Забира. И опять – то ли в продолжающемся сне, в полудреме, она видит закрывающий половину голубого неба образ бабушки – аже Забиры. Со спокойной полуулыбкой, искрящимися пониманием, добрыми глазами она приветствует едущих потомков.

– Здравствуй, город, здравствуйте, степи, здравствуй, аже, – шепчет про себя довольная и умиленная внучка Забиры, Залина… – Мы приехали, благословите нас…

2020–2025

Примечания

Счастье ты мое, мое солнышко (казах.). – (Здесь и далее примечания автора, кроме указанных отдельно.)

Пусть застолье всегда будет обильным, слава Аллаху!

Не плачь, моя хорошая, не плачь. Они еще не понимают, что делают. Не обижайся на них…

Ну я же стараюсь, я же не виновата, что я плохо знаю русский язык, а они смеются!

Давай дружить, я тебе помогу. Быстро научу тебя правильно говорить на русском.

Торе – род высшей аристократии у казахов, его представители имели ряд привилегий и особый статус, потомки Чингисхана по линии его старшего сына Джучи. – (Прим. ред.)

Белая кость.

Семен Семенович Ужгин (1883–1956) – революционер, писатель, журналист, публицист. Один из создателей Кустанайской социал-демократической организации. Выпустил прокламацию «Слово о событиях в Карабалыке». Один из пионеров кустанайской журналистики.

Уважительное и ласковое сокращение имени, принятое у казахов.

Сералин Мухамеджан (1872–1929) – один из видных деятелей общественной жизни казахского народа начала ХХ века, поэт, просветитель, журналист, педагог.

Нацмены – то есть «представители национальных меньшинств».

Летнее становище, пастбище.

Это имя значит Девушка-Шелк.

Начало календаря.

Мавзолей.

Иран.

Алаш-Орда – казахское государственное образование, существовавшее в годы Гражданской войны, управлялось Временным народным советом. – (Прим. ред.)

Держатель, хозяин очага.

Женге – невестка.

Сношенницы – женщины, чьи мужья являются братьями, жены братьев по отношению друг к другу. – (Прим. ред.)

Степные катайцы.

Это не Нуртаза – отец Забиры, совпадение имени случайно.

Злая старуха из сказок.

ОГМ – отдел главного механика.

Сватья на казахском.

Сватья на башкирском.

Младшенькая в семье.

Сноха.

Радостная весть, за которую положено одарить принесшего эту весть.

Капова пещера.

Дедушка.

Современное написание названия области, которая в советское и царское время (когда она была уездом) называлась Кустанайской. – (Прим. ред.)

Спасибо за чтение

Вернуться к книге