Иван Басловяк

Тайга, море и немного таинственного

Иван Басловяк

Радужная бухта

Пыхтя и отдуваясь, два представителя расы человеков-исследователей – весь покрытый конопушками Васька девяти лет и его брат Петька двенадцати, у которого конопушки остались только на щеках и носу, наконец-то добрались до цели своего путешествия в эту часть острова – Радужной бухты. На карте она называлась как-то по-иному. Но живущие на острове люди, семья смотрителя маяка Рудакова, называли ее именно так: Радужная. Старший брат, Николай, бывал здесь, но объяснять младшим интересное название не стал. Только с отцом переглянулся и широко улыбнулся. Ну, а если старшие что-то не хотят объяснить, значит, надо выяснять самим.

Вышли мальчишки в поход едва утренняя заря начала разгонять ночную тьму. Путь на другую сторону острова был не столько длинным, сколько трудным. Сам остров величины небольшой, из двух потухших в стародавние времена вулканов состоит. Та сторона, что к морю Охотскому обращена, густо заросла разнотравьем да бамбуком Курильским. Ходить по таким зарослям крайне тяжело. Бамбук этот совсем не похож на тот, из которого на материке удилища делают. Стебли толщиной с карандаш, длина колена от листа до листа в полтора карандаша. И стелется по земле, образуя толстую подушку. Упругую и скользкую. А листья к тому же еще и порезать могут, если станешь за них хвататься, что бы ни сорваться со склона.

Но бамбуки не пугали мальчишек. Знали они звериные тропинки в его зарослях. Да и отцом изготовленные «мачете» помогали прорубаться сквозь хаотичное переплетение быстро растущих побегов. Охотская сторона острова была освоена малолетними землепроходцами довольно хорошо. Медведей они не боялись. Извел их отец еще когда первенец родился. Теперь в соседях у людей были только лисы, песцы и тюлени. Ну и птицы разные, земные и морские. А их детям опасаться нечего: не лезь руками «лисят погладить» не будешь искусанным хвостатой мамашей. И не придется тогда твоей мамаше тебя уколами пичкать для профилактики болезни поганой. Один только раз встретил смотритель маяка Максим Игоревич бешеную лису. Та шла, шатаясь и истекая пеной из пасти, и уже ничего перед собой не видя. Выстрел картечью прекратил ее мученья. После Максим сжег трупы лисы и ее мертвых лисят, а нору, отыскав все выходы из нее, залил соляркой и закопал. С тех далеких времен стал смотритель не только за маяком смотреть, но и за здоровьем лис и песцов приглядывать. Но больше больных зверьков не встречал.

Мальчишки устало опустились на траву. Легли на спины и уставились в синее небо. Не часто увидишь его на Курильских островах. День здесь обычно с густого тумана начинается. А вот сегодня – тумана нет, зато есть яркое, но не жаркое солнце, маленькие белые облачка в небе, песни жаворонков над головой и чувство счастья. Как прекрасно жить на белом свете!

Васька достал из кармана тряпицу с завернутым в нее небольшим куском серого хлеба. С хлебом у них на маяке трудно. Мать печет из последней муки. Плохо снабжать маячников начальники стали. Мальчишки слышали разговор взрослых, что на материке что-то начали перестраивать. Вот потому, видимо, тем перестраивателям и нет времени провиант на Курильские маяки завозить.

Васька, убери хлеб, увидев тряпицу в руках брата, приказал Петька. – Сейчас к воде спустимся, ракушек наберем, сварим и поедим.

Васька, вдохнув запах хлеба, завернул кусок и сунул в карман. В словах брата был немалый резон: щедра природа Курил, не даст с голоду пропасть. Ранней весной, как только снег растает, всякая съедобная трава вылезет. Потом птицы – чайки, бакланы, яйца отложат. Их отец с Николаем собирают. Не разрешают младшим рисковать. Мало того, что скалы, где птицы гнездятся, скользкие, так еще и пернатые свои гнезда защищают яростно, клюя похитителей, почем зря и куда попало. Но мальчишки тайком все-таки лазят за яйцами, разоряя те гнезда, до которых могут добраться. Следующей в полевом рационе идет рыба. Ловить на удочку мелочевку в многочисленных островных речках и ручьях им не интересно. Зимой еще можно на льду той речки посидеть, потаскать на заготовленную с осени кетовую икру кунжу. Зимой свежая рыбка в цене. А летом – в любой ручей лосось прет. Одной рыбины на двоих за глаза хватает. Ну, а осенью ягоды, грибы, орехи стланниковые. Можно и мяса добыть, подстрелив из рогатки совсем не пугливого рябчика. Одного на двоих.

Море же накормит всегда. Если не рыбой, то водорослями – морской капустой или морским виноградом. Последний можно есть сразу после извлечения из воды. Правда, безвкусный он, «виноград» этот. Но утолить голод, напихав его в желудок, можно. Еще возле берега водятся крабики. Размера небольшого, но вкусные! Особенно хороши они перед линькой, когда старый панцирь сбрасывают, а новый наращивают. Тогда в них больше вкусного белого мяса бывает. А еще есть ракушки: мидии, трубочники и самые вкусные, по мнению мальчишек – гребешки. Толстая белая мясистая «нога» соединяет верхнюю и нижнюю половинки приоткрытой раковины, лежащей на дне и фильтрующей воду в поиске питания. При малейшей опасности «нога» моментально сокращается, захлопывая раковину,

Немного отдохнув, мальчишки отыскали едва заметную тропу вниз, к бухте. Спускались осторожно, уж больно крутая тропинка. Но скоро она кончилась, и путешественники оказались на довольно большой поляне. И удивились: нежаркое весеннее солнышко здесь, на поляне, превратилось в жаркое августовское. Даже легкий ветерок не нес прохладу, а гулял теплыми волнами, колыша уже раскрывшиеся скромные курильские цветики.

– Тут японцы жили, – оглядевшись, заявил Петька. – Вон фундамент их дома у ручейка. Видишь?

– Вижу, – отозвался Васятка. – Пойдем, водицы попьем. А то я упарился.

Вода в ручейке, небольшим водопадиком стекающая по склону сопки за бывшим домом, была холодна и удивительно вкусна. В небольшом водоемчике, выложенном плоскими камнями, можно и искупаться, но мальчишки делать этого не стали. До цели их похода, Радужной бухты, осталось совсем недалеко. Срезав молодые полые побеги белокопытника, называемого на островах лопухом, использовали их как трубочки для питья. Напившись так, что в животах забулькало, землепроходцы продолжили спуск уже по более пологой тропинке. И тут они увидели чудо! Взошедшее на достаточную высоту солнце проникло своими лучами в чашу залива и осветило усыпанный раковинами гребешков берег. Ни чем до этого не выделявшийся кусок суши моментально

Многие годы эта тихая теплая бухта являлась местом жизни и размножения гребешков. Здесь они появлялись из крохотной личинки, росли и умирали. А раковины шторма выбрасывали на берег. Изнутри раковины при жизни моллюска покрывались перламутром. И чем старше был моллюск, чем объемней была его раковина, тем больше перламутра откладывалось на ее внутренней поверхности. Сама по себе раковина снаружи самая обыкновенная. Нижняя половинка выпуклая, грязно-бело-серого цвета. ее форма идеально подходит для лежания в песчаной ямке на морском дне. Верхняя часть раковины плоско-волнистая, больше фиолетового цвета, хотя и не у всех раковин. На ней селятся мелкие голотурии и водоросли. Для гребешка это дополнительная маскировка от врагов, жаждущих полакомиться вкусным мясом. Одни морские звезды чего стоят! заберутся сверху на раковину, выпустят свой желудок и кислотой, в нем содержащемся, прожигают дырку в раковине. А потом тот желудок в раковину пролазит и пожирает ее хозяина. Но есть у гребешка способ избежать контакта с пожирателем. Резко захлопнув створки раковины, он создает струю воды как из водомета и отпрыгивает от врага. Захлопнув створки несколько раз, он может удрать довольно далеко. Ускакал подальше, замер и опустился на дно. Где зарылся в песок и продолжил фильтровать воду в поисках пищи. Питается и растет. А когда заканчивается его жизненный цикл, раковину море выбрасывает на берег. И лежит она, как и тысячи таких же раковин, создавая под лучами солнца фантастические радужные сияния. Радующие глаз случайного наблюдателя, пока волны не изотрут раковины в мелкий песок.

Налюбовавшись на радужные блики, мальчишки продолжили спуск. Наконец их самодельные сандалии, пошитые умелыми руками отца, ступили на песок узкого пляжика. Вблизи ракушки оказались не такими уж и прекрасными. Мальчишки, пробираясь к воде, осторожно ступали по хрустящим раковинам и удивлялись их величине: мамкины суповые тарелки были меньше.

– Слышь, Петь. Давай больших раковин наберем. Будем из них суп есть.

– Тебе что, тарелки не хватает? – удивился Васькин брат. – Нет! Если и брать раковину, то только с живым гребешком. Вот, как эта. Видишь? На нее еще трубочники налипли.

Василек присмотрелся. Сквозь бликующую воду была видна лежащая на песке просто гигантская раковина с приоткрытыми створками. Шел отлив, но скорость ухода воды была небольшой. Потому мальчишки, осторожно ступая и стараясь не поднимать муть, рискнули зайти в воду по пояс. Плавать и нырять они умели, отец научил. Ныряя с острогой, они добывали крабов-береговиков, плоских камбал и небольших палтусят. За большим гребешком им тоже придется нырять. Но тут необходима другая снасть – имеющийся в арсенале юных добытчиков трехметровой ширины бредень.

Перспектива нырнуть за приглянувшейся ракушкой мальчишек не пугала. Они были снаряжены для подводной охоты: маска с трубкой, полутораметровая палка с железным остро заточенным крючком на конце – это если осьминожек попадется или полянка с трепангами – морскими огурцами. Для складирования добычи у каждого имелась торба, пошитая матерью из обрывков найденной на берегу дели – рыболовной сетки.

Опытные для своих лет ловцы морской живности знали, как осторожен гребешок. А вот такой огромный – тем более. Иначе не вырос бы размером с банный тазик. Брели охотники по воде к гиганту, стараясь не баламутить воду, чтобы моллюск исходящую от их движения волну не почувствовал. А еще старались, чтобы не заслонить собой гребешок от солнца. Потом аккуратно погрузились в воду и подвели к ракушке бредень.

Моллюск все же почуял, что на него идет охота, и резко схлопнул створки раковины. И влетел в сетку! Но удар раковины был столь силен, что «крылья» бредешка сложились и мальчишки стукнулись друг об друга. Васька выпустил свой край бредня и вынырнул, хватая ртом воздух. Он такой силы от моллюска не ожидал. Старший брат не подкачал и, перехватив выпущенную младшим сетку, поволок добычу к берегу. Вода искажает размеры находящихся в ней предметов, уменьшает их вес. На мелководье же мальчишки едва смогли тащить гребешок. Кое-как выволокли добычу на берег, перетащили через вал мертвых ракушек и упали на песок. Чуток отлежавшись, перевернули раковину плоской стороной на песок, чтобы вода из раковины вытекла. И пока она, чуть приоткрыв створки, избавлялась от лишнего веса, мальчишки быстро наловили несколько мелких гребешков и разожгли костерок. Отделить мясистые «пеньки» от раковины для специалистов было делом нескольких минут. Нарезали мясо тонкими полосками и насадили их на острый сучок. Присолили принесенной с собой солью и в течении полуминуты обжаривали над огнем. А потом достали принесенный из дома хлеб и с удовольствием съели свернувшиеся спиральками частицы плоти морского деликатеса. Напились свежей воды из вливающегося в бухту ручейка.

Пока ловили и жарили гребешки, их «сандалии», сшитые отцом из нерпичьей шкуры, просохли. Теперь можно смело подниматься по крутой тропинке, не боясь вывихнуть стопу, поскользнувшись. Ходить по воде в обуви отец приучил мальчишек сразу, как только те стали самостоятельно на морской берег выходить. Изобилует он всякими острыми предметами, в основном обломками раковин. А в воде живут живые моллюски, могущие поранить незащищенную ногу. Один их них – морской еж. Раковина круглая, формой на пряник похожа. Сверху самой природой нанесен рисунок – цветок шестилепестковый, а снизу отверстие. Эта раковина все, что от ежа остается, когда его жизнь кончается. Живой же еж покрыт длинными гибкими иголками. Даже если его просто задеть, иголки легко прокалывают кожу и обламываются. А потом ранка начинает болеть и загнивать: в тех иголках яд содержится. Не сильный, но гнусный. Так что бродить по воде разрешено мальчишкам только в обуви.

Нашли братья отшлифованную морем длинную ровную палку и попробовали приспособить ее для переноски ракушки. Вот только из этого ничего не получилось, тяжела больно. Тогда решили тащить ее волоком, замотав в бредень. Самое трудное было подняться от бухты на сопочку. Но упорство и труд все перетрут: с частыми остановками мальчишки одолели оба подъема и выбрались наверх.

Легкий ветерок овеял их разгоряченные тела. Вот только отдыхать им было некогда. Гребешок мог испортиться. Одно радовало: путь до дома шел под уклон. И замотанную в бредешок раковину приходилось не столько тащить за собой, сколько притормаживать ее движение по заросшему бамбуком склону. Но вдвоем мальчишки весили всяко больше живого гребешка, потому, ни разу его не упустили. И до дома добрались быстро.

Отец с площадки маяка сыновей заметил, как только они из

Ракушку вскрыли утром следующего дня. Длинный штык-нож японской винтовки «Арисака» отделил мускул от верхней плоской половины раковины. Откинув ее в сторону, все семейство замерло, увидев невиданное. В центре раковины возвышался белый мускул диаметром больше 25 сантиметров. Вокруг него расположилась широкая мантия, а в ее складках…глазам не поверить! Снежно-белое сияние перламутровых шариков – жемчужин.

– Ох, мамочка родная, – охнула Екатерина Сергеевна, жена Максима Игоревича и мать мальчишек-добытчиков. – За что нам такое?

– За труд наш, за терпение, за сыновей и дочурку, – отозвался муж. – Мы здесь 18 лет бирюками живем, сами детей учим, благо педагогическое образование оба имеем. Вот только не нужны оказались стране, идущей по супердемократическому пути, педагоги. Зато срочно понадобились маячные смотрители. И это для нас благом обернулось. По крайней мере, мы от голода не умираем, море выручает, и дети у нас здоровы. А жемчужины эти – нам от моря награда.

Восемнадцать жемчужин идеальной формы диаметром в 2 сантиметра каждая легли в суповую тарелку. Похоже, что песчинки-зародыши попали в раковину одновременно. Иначе жемчужины были бы разного размера. Когда это произошло – неизвестно. Похоже, очень давно, а гребешку этому несколько десятков лет. Впрочем, специалистов по жемчугу на острове нет. Зато есть рукастый глава семейства.

Один раз в два года, чаще не получалось, Максим Игоревич на попутном судне обеспечения выезжал на Большой остров. Получал зарплату, покупал жене и детям обновки и подарки, а так же вкусняшки. Вот только чипсы и «Диролы» оказывались не столь вкусны, как мамкин самодельный мармелад из черники с малиной, а пироги с брусникой и гонобобелем вообще ни с чем «материковским» в сравнение не шли. То же самое можно сказать и о синтетических куртках и кроссовках забугорных фирм: быстро рвутся, мало носятся. И вообще – …Как на огне горели папкины подарки на непоседах.

Жена же смотрителя, Екатерина Сергеевна, к подаркам мужа относится бережно. Наденет платье или костюм два-три раза, и уберет в сундук, оставшийся от прежнего смотрителя. А тому он достался, наверное, от казаков – первопроходцев. Уж больно древним выглядит. Но весьма крепким. Его даже острые мышиные зубы не взяли. Кроме одежды в сундуке находилась шкатулка, собранная руками Максима Игоревича из дощечек красного дерева, инкрустированных пластинками перламутра. Перламутр был добыт с ракушек, а красное дерево, целое бревно, приволок к острову шторм. И где он его взял было совершенно непонятно. Чаще на берег выбрасывало бревна северных пород, смытых с лесовозов. А как это попало в Охотское море – неизвестно. Но не в этом суть. Море подарило, значит, надо использовать. Так перед рождением первенца в доме появилась колыбелька из красного дерева. А потом деревянная лошадка на колесиках и еще много чего, необходимого в хозяйстве.

Так вот. В той шкатулке лежат женские украшения: сережки, колечки, цепочки с кулонами и без них. Золотые и серебряные. Подарки мужнины. С материка, как называют живущие на маленьком островке люди не только материковую часть страны, но и Большой остров, Максим Игоревич российские деньги домой не привозил. Слишком быстро они обесценивались и заменялись другими «фантиками». Предпочитал часть зарплаты вкладывать в валюту – доллары, а на остальные покупать качественные вещи, малую технику для огорода и домашних животных. Только не кошечек с собачками. Эти звери быстро изведут на острове местную мелкую фауну, а это катастрофа. Так что единственный раз за всю прожитую жизнь просьбу жены не выполнил и кота не привез.

Имелись в хозяйстве маячника три электрогенератора – два дизельных и один бензиновый. Брал их по-случаю и довольно дешево. Вдруг штатный дизель пятидесятых годов выпуска сломается? Маяк погаснуть не должен! Но пока Бог миловал: не ломается советская техника, без сбоев работает.

Завез на остров два мотоцикла «Урал», снегоход, электрическую лебедку, бревнышки с берега поднимать на сопочку, на которой дом и баня построены. Много чего полезного, облегчающего жизнь на диком острове, можно привезти, если деньгами правильно распоряжаться.

Вернемся к сундуку. Была в нем еще одна коробка. Из березовых досочек склеенная. Лежали в той коробочке весьма интересные предметы, ни как не связанные с профессиями педагога и маячника. В одной из своих поездок на материк получил Максим Игоревич сообщение из какой-то нотариальной конторы, что его дед умер, а он единственный наследник. И призывается к вступлению в наследство двухкомнатной квартиры в Новосибирске. Съездил Максим Игоревич в Новосибирск, получил необходимые документы. Продавать квартиру не стал, через агентство нашел квартирантов, семейную пару средних лет, и пустил их на жительство. Большую библиотеку и хобби деда – оборудование небольшой ювелирной мастерской, решил забрать с собой. Книги для детей. А тисочки, шлифмашинку, горелку для пайки, набор увеличительных стекол, припой для пайки золотых изделий и граммов сто тонкой золотой проволоки себе, на память. Были в коробочке и ограненные полудрагоценные камни от 0,5 до 1,5 карат, пять штук – два изумрудика, один рубин и два александрита. В детстве, когда Максим жил у деда, а мать ездила «на севера» на заработки, старик учил внука своему ремеслу. Максим хорошо рисовал, вот и поучаствовал своими эскизами в создании четырех женских браслетов, семи кулонов и двух колечек с камушками. Но школьные годы закончились, уехал Максим в институт, учиться. Отучился, а тут перестройка (перебранка, перестрелка, перекрой страны и собственности). Так с молодой женой и очутился на краю страны смотрителем маяка.

Забрал Максим Игоревич дедовы приспособы и невеликие запасы. Вернувшись на остров, длинными зимними днями, вечерами, а то и ночами, взяв в руки инструмент, вспоминал дедову науку, создавая из привезенных цепочек, камешков и маленьких перламутровых раковинок весьма интересные композиции. А вот теперь в его руки попали жемчужины.

Работать с жемчугом Максиму Игоревичу еще не приходилось. Нежный материал, в неловких неумелых руках погибнуть может. Потому, задумав изготовить жене гарнитур – диадему, ожерелье, браслет и серьги, решил жемчужины не сверлить, а вложить каждую в золотую сеточку, а уж ее припаивать к несущему каркасу каждого изделия. Работа долгая, требующая неторопливости, вдумчивости и усидчивости. И начать надо с эскизов и подсчета, сколько золота понадобится.

Домашним строго-настрого запретил болтать о жемчугах даже

Жемчуга отец завернул в тряпочку и убрал в сундук. Гребешок разделали, порезали на кусочки и отправили в холодильник. Будет Екатерина Сергеевна брать понемногу, делать вкусняшки и потчевать своих мужчин, не забывая и дочурку. Раковину тщательно вычистили и убрали в сарай, завернув в кусок брезента. Вернутся на материк, заработав северную пенсию, передадут ее в музей.

На этом бы и конец рассказу. Но Васька с Петькой изо дня в день продолжают познавать свой мир – мир уединенного островка в цепи больших и маленьких островов Жемчужного ожерелья нашей Родины.

Страж границы

«Чертова сойка! Мало того, что стрекочет без умолку над головой, так теперь еще и шишками принялась швыряться. Вздорная птица! Ах, как же мне горько! Бедные мои тигрятки…Я им даже имен дать не успела…Только-только научились мясо есть. Ох, как же железы молочные болят! Перегорает молоко, детками не высосанное. Тяжело вспоминать, как вот так же пахнущие, как и те, за кем я сейчас слежу, двуногие нашли мое логово. Огнем отогнали меня и забрали моих деток. Да, я боюсь этого кусачего пламени, уже была знакома. Потому и не смогла перебороть перед ним страха. Чинцы – это я уже потом узнала название этого гнусного племени двуногих, радовались, заталкивая в мешки моих тигрят. Смеялись и говорили, указывая на полоски и точки, появившиеся на их лбах: «Это царь, а это царица»! Что значат эти слова, я узнала гораздо позже, подслушивая разговоры двуногих, приплывающих с другого берега Большой реки. Искала запах похитителей. Ведь я не простая тигрица, а плод генетических опытов российских ученых. Я как раз вынашивала своих тигрят, когда эксперимент был внезапно прекращен. Один из двуногих, кормивший меня и проводивший какие-то эксперименты, похожие на игры, подошел к моей клетке и долго смотрел мне в глаза. Потом положил в мою миску кусок свежего мяса и ушел, оставив открытыми дверцу клетки и двери из помещения во двор. Так я очутилась в тайге, обретя свободу благодаря тому двуногому. Я запомнила его запах. Я ему благодарна.

Я гуляла по тайге, охотилась, пока не наступил Срок. Удобное логово нашла под корнями вывороченной бурей огромной сосны. Там и появились мои детки. А потом случилось то, что случилось. И я начала мстить, выискивая среди чистого таежного воздуха гнусный запах заречных чужаков. Других двуногих я не трогала. Не походил их запах на запах моих врагов.

Порвав, не знаю какого по счету, чинца, я случайно попалась на глаза взрослому русскому, жителю недалекого поселка. Русских, жителей этого берега реки, я отличаю от появляющихся здесь чужаков-чинцев. Или китайцев, как их русские называют. От этого человека я и услышала: «Наша Страж Границы еще одного китайского браконьера поймала. Надо участковому сказать». В два прыжка я скрылась в чаще.

Найдя укромное местечко, я улеглась на кучу палой листвы и принялась размышлять. Значит, кроме мести заречным людям я приношу пользу людям, живущим на моей стороне реки. Охраняю границу между двумя мирами. Не позволяю чужакам вторгаться на мою землю. Страж Границы. А мне нравится это имя!

Так рассуждала молодая тигрица, лежа под огромной двуглавой березой. Два месяца назад она лишилась своих детей, украденных китайцами-браконьерами, повадившимися шастать через границу за золотом и шкурами редких животных. Случайно найденное логово тигрицы с двумя тигрятами стало для них даром небес. Ведь части тигриной тушки служат в их медицине ингредиентами весьма дорогих лекарств. И пусть тигрята были еще очень малы. Узоры на их лбах четко повторили китайские иероглифы «царь» и «царица». Стоимость животных от этого возросла многократно!

С тех пор жажда мести поселилась в сердце тигрицы. Скольких китайцев она отловила и порвала – не считала. Материнская тоска затихнет еще не скоро. Ведь она не совсем животное, а первый представитель новой разумной расы пси-тигров, способных на уровне мыслеречи общаться с людьми, способными эту речь воспринимать. А еще, общаясь с человеком, пси-тигр способен получать информацию непосредственно из его мозга. Что делает полузверя способным к самообучению и более восприимчивым к социальному общению с хомо сапиенсом. По-существу, через два-три года тигрица со своими тигрятами образовали бы новую расу тигров разумных.

Как узнать, зачем надо было тем канувшим в пучине перестройки ученым такой огород городить? К чему стране разумные животные? Вспоминается доктор Моро, наделивший разумом многих зверей и плохо закончивший в их зубах. Может, это чья-то детская мечта? Начитался фантастики о разумных животных, выучился и полез в дебри мозга. И у него получилось! Вот только довести эксперимент до конца не смог: прорвались во власть жадные и голодные, которым свой карман родней и ближе, чем страна, в которой выросли. И вот – распахнутая дверца клетки, беременная пси-тигрица в тайге. А ученые, ее создавшие, с огромными баулами ездят в Китай за дешевыми тряпками и стоят на рынках рядом с конструкторами станков и ракет, врачами и учителями, торгуют. Деньги себе и детям на пропитание зарабатывают.

Наконец сойке надоело стрекотать и она улетела. Но насладиться тишиной тигрице не удалось: чуткий слух уловил шарканье людских ног по опавшей листве. Тигрица замерла. На фоне опавшей и еще задержавшейся на ветках кустов и древесной поросли разноцветной листвы она была незаметна. Те, кто шли в ее направлении, охотниками не были, и ходить по тайге не умели. Но их запах тигрице был знаком: китайцы. Она их уже видела – четверо. Идут друг за другом, на спинах огромные тюки.

Два раза тигрица пробовала на вкус то, что несли в рюкзаках убитые

Шарканье ног приближалось. И тут тигрица допустила оплошность. Она приподняла голову. За шарканьем ног она не расслышала шагов тихо подкравшегося к ней китайца с винтовкой. Раздался выстрел. Боль обожгла правое плечо тигрицы, но она не вскочила. Перекатом через спину нырнула в промоину между березовыми корнями за толстым стволом. Все-таки наличие разума дает преимущество перед тем, кто не предполагает его наличие. Второй выстрел принес пулю туда, где ее уже не было. Вот только судьба тигрицы незавидна: пять врагов против нее одной, к тому же тяжело раненой. Драться не может. Да и убежать на трех ногах, истекая кровью, проблематично.

Но судьба в лице поселкового участкового инспектора милиции лейтенанта Кузовкова распорядилась по-своему. Два быстрых выстрела из охотничьего полуавтомата – и оба китайца с дырками в головах рухнули на землю. Следом еще три выстрела, прозвучавших, как автоматная очередь, и на полянке затихли остальные несуны. Все-таки хорошо он стреляет! Недаром с малых лет в тайге с отцом.

Кузовков не торопился выходить к поверженным врагам. Наоборот. Быстро сменил место, добавил патронов в магазин и стал осторожно, по большому кругу обходить место побоища. Нашел тропу, протоптанную шаркающими отвлекателями. Нашел едва заметные следы кожаных мягких сапожек стрелка. Обнаружил и его большой рюкзак с привязанной поверх разборной правилкой для тигриной шкуры. Этот китаец целенаправленно шел за тигрицей, ее шкурой, костями, когтями и всем тем, что используется в чинской медицине. Но не повезло китаезам. У лейтенанта к ним свои претензии за старшего брата. Трупы он даже прятать не будет. Лисы и еноты с мышами разберут их и растащат по тайге. И искать узкоглазых некому. Запросы о пропавших браконьерах и контрабандистах Китай не делает.

И тут он увидел глаза раненой тигрицы. В них была злость, тоска и досада. Морда в крови, рану зализать пыталась, мощные зубы оскалены в предчувствии последней схватки. Лейтенант убрал ружье за спину и, придав голосу мягкие успокаивающие интонации, стал говорить:

– Успокойся, красавица. Врагов твоих я убил. Если позволишь, я твою рану обработаю. Позволишь? Тебе сразу легче станет. Ты на меня не скалься, я твой друг, хочу помочь тебе. Ты не против?

Тигрица втянула носом воздух. Запаха живых врагов не почувствовала. Лишь сгоревшего пороха и русского мужика. Положила голову на траву и закрыла глаза. Она ощущала легкие прикосновения человека. Потом ее ноющее плечо укусил какой-то наглый комар, и боль почти ушла. «Человек сделал уколы, лекарства убрали боль». Что такое шприц, укол и лекарство тигрица узнала, когда еще пребывала в лаборатории научной станции. Сознание тигрицы затуманилось, но она не испытывала беспокойства: человек был с ней добр и искренне хотел помочь. Она ощущала это по флюидам его мозга. Сон навалился неожиданно. Сознанье тигрицы отключилось.

Лейтенант, купировав боль, принялся обрабатывать рану. Маленькими ножницами срезал шерсть вокруг входного и выходного пулевых отверстий. Продезинфицировал перекисью водорода. Подсвечивая в рану узким лучом фонарика, проверил ее чистоту, пинцетом вытащил попавшие внутрь шерстинки. Тигрица спала, но ее рана, растревоженная действиями лейтенанта, заболела вновь. Невольный фельдшер вколол в тигриное плечо еще одну ампулу обезболивающего.

Закончив с раненой, лейтенант занялся мертвыми. Трупы, освободив от рюкзаков и снаряжения, отволок метров за двести от поляны. Раздел, чтобы зверькам лесным, охочим до мертвой плоти, было до нее удобней добираться, и сбросил в узкий овражек. «Прах к праху». Так священники католические погребальную молитву заканчивают. Кузовков в богов не верил, а вот к духам лесным относился с уважением, но без фанатизма. Потому обратился к ним, попросив помощи в исцелении тигрицы. Отнес в кусты кусок лепешки с куском сахара и стал разжигать костер. Большой жечь не стал, еще не холодно. Огонь ему нужен только чтобы разогреть банку тушеной говядины с гречневой кашей да чайку заварить.

Вычерпал пахучую кашу из котелка полностью. Не став его мыть, зачерпнул из ручейка воды и поставил кипятиться. А когда вода забурлила, отставил его в сторонку, сыпанул горсточку заварки и накрыл крышкой. Вскоре по полянке разошелся аромат крепкого чая.

В сочетании немытого после жирной каши котелка и черного чая получился своеобразный таежный напиток. А как иначе? И котелок после кипятка будет чистым, и остатки каши, что ложкой не удалось зацепить, по назначению пойдут. В тайге каждая крошка пищи дорога, и пропасть не должна. Охотник или геолог, уходя в тайгу надолго, много еды с собой не берет, надеясь на природный приварок. Потому и бережет каждую крошку. И тесто для выпечки пресной лепешки замешивает прямо в мучном мешочке. Чтобы не терять налипшее в миске. Посуду от не совсем съеденных вкусняшек только в городе моют. Лейтенант это видел в Чите, в столовой школы милиции. Забайкальцы без претензий наливали чай в стаканы, из которых только что вычерпали сметану. Чай становился мутным, и это не всем курсантам, прибывшим из других краев и областей дальневосточных, нравилось. Не все они были таежниками и не знали, что в тайге каждая употребленная в пищу калория повышала шанс на выживание в экстремальной ситуации. Так что разбрасываться даже малой толикой пищи нельзя!

Спал лейтенант по-таежному – вполуха и в полглаза. Дважды поднимался, проведывал тигрицу. Но близко не подходил. Спала она беспокойно, едва слышно порыкивая и дергая лапой. Но не просыпалась. Утро покажет, легко она отделается или нет, если рана загноится. Вколет еще антибиотика, а уж от остального тигрице придется самой избавляться посредством языка. Ее слюна – природный антисептик, убивающая большинство именно гнилостных бактерий.

Утро наступило как всегда незаметно. Проснулся лейтенант и сразу к тигрице: как она? Тигрица была занята вылизыванием раны. Лежала уже не на боку, а на животе, поджав под себя три здоровые лапы и вытянув вперед раненую. Неожиданно в голове у Кузовкова прозвучали слова:

– Человек, я хочу пить.

С открывшимся от неожиданности ртом лейтенант едва не сел на уголья костра.

– Так ты та самая Страж

– Да, но ты много говоришь. Принеси воды. Много.

Лейтенант быстро сорвал несколько крупных листьев белокопытника, в народе известного как лопух. Соорудил из них неплохую чашу литров на пять и, прихватив и свой котелок, побежал к ручью. Не шоркнул ни один сухой листок, не треснула веточка. По тайге даже бегать надо бесшумно.

Тигрица с жадностью вылакала всю воду и даже сказала «спасибо». Кузовков все еще продолжал быть в изумлении от общения с говорящей тигрицей. И никак не мог поверить в ее разумность.

– Чем же мне тебя накормить, голубушка? Сама-то ты еще долго охотиться не сможешь, – подумал лейтенант, и тут же получил ответ:

– Километров пять вниз по реке пасется семья оленей. Вы их почему-то благородными называете. Два самца – молодой и старый, четыре матки и трое детенышей. Молодой самец в их семье явно лишний. Амбиций много, а опыта мало. Если он будет вожаком, волки семью за месяц уничтожат. Вот он-то нам с тобой и сгодится для пропитания. Тебе ведь тоже мясо есть необходимо. Еда из банок много сил для ходящего по тайге не даст. Скоро зима. Я ранена и в зимней тайге не выживу. Не успею до снега и холодов оправиться. На мышах силы не наберу. Так что если ты мне действительно хочешь помочь, то веди меня в свой дом. Там зиму перебедую. А весной уйду. Или ты против? Тогда дострели меня. Голодной смертью или от зубов волчьих умирать не хочу.

– Да что такое ты говоришь? – возмутился лейтенант. – Только тайком жить будешь. И дней по нескольку без меня. Служба. Пять поселков под моим приглядом. Люди в них в большинстве мирные, но и у них временами бзыки случаются, драки с поножовщиной. Но я тебе воду и еду оставлять буду, а дела постараюсь быстро решать. А ты соседям на глаза не показывайся. Даже ночью. Собаки учуют, будут лаять. А охотников хватает, быстро сообразят ночной лай проверить. Договорились?

– Конечно. Как мне тебя называть?

– Леша. Алексей я. А тебя как зовут? Или ты не знаешь?

– Когда в научной лаборатории жила – Мурой называли. А потом новое имя от людей услышала – Страж. Ты же меня так назвал?

– Да, так.

– Вот и славно. Мне нравится, – тигрица пошевелилась и тут же зашипела от боли. Перетерпев, она произнесла:

– Мне надо еще день полежать. Ты мясо добудь. Надо хорошо поесть. А потом пойдем. Далеко до твоего дома?

– Учитывая, какой ты сейчас ходок, за три дня управимся. Я мог бы тебя вывезти в коляске служебного мотоцикла, да только уж больно он вонючий для твоего нюха.

– Я знаю, что такое мотоцикл. Согласна, воняет он омерзительно. Оставим его на-потом, если у меня идти самостоятельно не получится.

На том и порешили. Выпив чаю, лейтенант отправился на охоту. Тигрица, прикрыв глаза, но насторожив уши, принялась ждать своего спасителя. И кормильца.

Лежать на животе было удобно. Тигрица положила голову на вытянутые вперед передние лапы и задумалась. Опять она в зависимости от человека. Опять будет жить в человеческом доме и есть принесенную им пищу. А что поделаешь? Сама виновата, что под выстрел китайца подставилась. И без вмешательства Леши она уже была бы мертва и на куски порезана. Но пришел он – и ее жизнь продолжается. Еще и лечить начал. Колол лекарства, от которых боль уходила, но голова была такая же, как после памятного знакомства с китайской водкой. Состояние не из приятных. Но она понимала, что это было необходимо. «Лечение должно быть правильным». Эту фразу она слышала от того человека в белом халате, что выпустил ее на свободу. Хороший человек. Жаль, судьба его неизвестна.

А хороший человек в это самое время бродил по территории разграбленной и частично разрушенной бывшей научной станции. Стал он за прошедшие четыре года солидным американским ученым-генетиком. Получил гранд под свою научную разработку, разрешение на использование станции и организацию ее работы. Но, как выяснилось, станции, как таковой, уже нет. Брошенное, значит, ничейное. А ничейное быстро обретает новых хозяев.

Станцию надо было строить заново. И в чем проблема? Деньги есть. Нанять бульдозер, кран и экскаватор не проблема. Купить и привезти стройматериалы? До райцентра всего 120 километров. Зимник здесь лучше городского асфальта. И работники имеются. Не все мужики деревенские на промысел зимой в тайгу уходят. Кто уже не выдюживает тяжелой таежной работы, кто ей никогда не занимался, и заниматься не хочет – дома остаются. И скучают в полный рост. Леха-участковый самогонщиков в поселках повывел. Местного частного торговца Кима, корейца или китайца – еще не понял, крепко штрафанул два раза за торговлю контрабандной китайской водкой. Потому сидят бездельные смурные трезвые мужики или у телевизоров, или изводят окрестные липы на всевозможные поделки. Скупает их тот же хитрый Ким, рассчитываясь сахаром, табаком, мукой и прочим, необходимым в хозяйстве. Хороший же человек предложит строителям хорошие деньги за работу. Так что народ местный пойдет станцию строить с удовольствием!

Артур Сергеевич Хрусталев (хороший человек) умел организовывать работу, потому старая станция была снесена, а на сохраненных фундаментах очень быстро вырастали новые корпуса лаборатории, жилых домиков и подсобных помещений. Мужики работали с охоткой. Тем более, что тайком от участкового Артур Сергеевич стимулировал строителей каждодневными утренними «наркомовскими» ста граммами, и вечерними ста пятьюдесятью. Но, самолично разливая горячительное, моментально уволил двоих мужиков, пришедших на работу с сильнейшего похмелья. Это Ким подсуетился, продав возжаждавшим продолжения банкета свою китайскую бурду. Едва-едва жены выпивох уговорили Артура Сергеевича вернуть тех на работу. Сжалился хороший человек, вернул. Назначил штрафников подсобными рабочими: подай, принеси, пошел на… с половинным окладом строителя. И тому штрафники были несказанно рады.

Станция росла. Осталось возвести некоторые подсобные помещения да территорию сеткой рабица огородить. Стал приезжать научный и обслуживающий персонал, в основном штатовцы. Привезли оборудование, о каком советский ученый Хрусталев и не мечтал. Наконец прибыли и объекты для будущих экспериментов – четверо тигрят, два самца и две самочки. Вот только были они не уссурийцами, а, как говорится, с бору по сосенке. Те, кого в штатовских зоопарках купить удалось. Тамошние «зеленые», каким-то образом узнав, что тигрят берут для генетических экспериментов, подняли такой вой, что заинтересовавшимися экспериментом инвесторами было принято решение лабораторию на территории Штатов не организовывать. Хрусталев предложил восстановить советскую. Благо на территории «перестроенной» до неузнаваемости России

Лейтенант Кузовков в три дня уложился и довел раненую тигрицу до дома. Устроил ее в дальней комнате пристройки, отапливаемой собственной печью-голландкой. С отцом-охотоведом сходил на охоту, предварительно оплатив лицензию на добычу лося. Леха рассказал отцу, что за зверя (или уже не совсем зверя?) он привел в дом. Кузовков-старший наслышан был о тигрице, убивавшей исключительно китайцев, пришедших с той стороны реки. Думал, прихоть звериная. Но тигрица его заблуждение развеяла. Рассказала, за что так невзлюбила зареченцев.

– Теперь мне понятно, чем занимались те ученые, которые у Рыжего ручья жили, – сказал он сыну, когда они сидели за ужином.

Постепенно две разумные расы притирались друг к другу в бытовом плане. Жить в комнате с печью, в которой раз в два дня полыхало пламя, тигрица привыкла. Но вот пользоваться в качестве горшка большим алюминиевым тазом у нее не получалось. Тигрица извинялась, объясняла, что понимает, как она неправа, но природа назначает срок и «Велком на горшок». Таз летит в сторону, пахучая струя – в угол, а остальное зарывается в ворох ваты из разодранного матраса.

Решить проблему помог отец. Привез из тайги заготовленный для лесных зверей стог сена. Звери с голоду не пропадут, сена Кузовков-старший им много по таежным полянкам накосил. Леха на вопросы удивленных появлением на его дворе стожка односельчан заявил, что хочет коровенку завести. Да и жениться, мол, пора. Надолго хватило кумушкам разговоров-обсуждений, кого же участковый в жены брать удумал? О сене все дружно забыли.

А жениться Алексею было действительно пора. Возраст подошел, 24 парню. Кандидатура имелась – волоокая красавица Маруся. Толстая русая коса до середины попы, в меру широкие бедра при узкой талии, серо-голубые «северные» глаза. Леха и сам не сморчок, гирю двухпудовую 40 раз выжимает, на турнике «солнышко» крутит. Стреляет отменно. Мог бы стать хорошим промысловиком-охотником, но пошел в милиционеры. Привил ему батька уважение к закону и неприязнь к преступлениям. И дружно взвыли местные и заречные браконьеры. Кое-кто даже стрелять в блюстителей порядка вздумал. Кто это был? Кузовковы знают, но молчат. А тайга умеет тайны хранить.

Дом у лейтенанта хороший, большой, но запущенный. Им обоим, лейтенанту и дому, женская рука нужна. И для ласки, и для порядка. Достался он Лехе «по наследству», от прежнего участкового, капитана милиции Сочина. Тот уволился по инвалидности, получил пенсию и квартиру-двушку в райцентре. Забрал семью, распродал скотину и убыл, подарив дом своему молодому преемнику Лехе.

Инвалидом капитан стал, получив ранение не от бандита людского, а от медведя, шатуна лесного. Возвращался он из поселка Веселки по лесной дороге. Мотоцикл в очередной раз сломался, потому шел пешком. Было это около трех часов пополудни, но зимой темнеет рано. Шел капитан, о жизни думал. И о службе дальнейшей. Выслуга уже 25 лет, потолок. На этой должности капитанское звание – крайнее. Должность старшего участкового, а с ней майорские погоны и перевод в райцентр, не светит. Деньги есть, бедствовать на небольшую пенсию не придется. Сына весной в армию призовут, второй школу-интернат в райцентре заканчивает. Да, надо увольняться. Да и надоело, откровенно говоря, таскаться вот так, пешком, из села в село. хоть и не стар еще, 45 всего, но болячек поднакопилось. И усталости. От тупости людской, хамства, жадности. Когда за стакан самогонки сосед соседа стреляет. А протрезвев – громко плачет и кается.

Деньги есть, да. Это деревня! Только ленивый или непроходимый дурак будет голодать в ней. Кругом натурпродукт. Не ленись, собирай, добывай, выращивай! Только не воруй и не браконьерствуй.

Семья капитанская была дружная и работящая. Жили в достатке. Два сына, дочка десяти лет, мамкина помощница. Хозяйство – корова с телкой, свиноматка с поросятами, кур полон двор, огород большой. Излишки продуктов сдавали перекупщикам. Те, побаиваясь милицейского капитана, с закупочными ценами не шутили, платили приемлемую обеим сторонам цену.

Отвлекся капитан от действительности на думы свои, потому и не заметил, как метнулась к нему тень. Спасло капитана то, что от полноты предвкушения удачной охоты рявкнул шатун, не допрыгнув до своей добычи буквально двух шагов. Капитан успел кувыркнуться через плечо и допрыгнуть до могучей ели. Только взобраться не успел: медвежьи когти достали его левую ногу, распоров от бедра до голени. К счастью, только мускулы, до крупных вен и артерий не добрались. Пока медведь занимался сорванным валенком и обрывком меховых штанов, слизывая с них кровь, капитан сумел забраться на елку. Кое-как устроившись на смолистой ветке, он выдернул из ножен финку и разрезал штанину. Кровь из разорванных мышц сочилась обильно. Перевязать нечем. Выдернув из портупеи узкий наплечный ремешок, перетянул им ногу выше ран. Кровотечение прекратилось.

Медведь подошел к елке, посмотрел на капитана и злобно зарычал. Обошел несколько раз дерево и, ухватившись за нижнюю ветку, попробовал забраться. С громким треском ветка сломалась. Медведь шлепнулся в снег и снова заревел. Вот тут обуяла капитана злоба лютая! Знал он, что может до следующего утра, когда по этой дороге люди из Веселок на работу поедут, не дожить. И из-за кого?! Шатуна проклятого! Достал капитан свой ПМ, посмотрел скептически на убогую стрелялку со слабым патроном и решил: «Отомщу!». Будь что будет, а в этого мохнорылого я свой боекомплект расстреляю. Заодно и сигнал подам. Вдруг кто припозднившийся по дороге поедет. Услышит и выручит. Это он, глупец, по тайге с пугачом шляется. И ведь ни разу за 20 лет в подобную ситуацию не попадал! Остальные люди умнее, с серьезными стволами путешествуют. Даже по поселкам ходят. Он, участковый, поначалу гонял таких. Но когда в поселок прибежала больная бешенством лисица и покусала двух собак, их уложил пятнадцатилетний пацан, шедший по улице с одностволкой за плечами. После этого инцидента гонять народ за ношение оружия в населенном пункте лейтенант перестал.

А всевозможного стреляющего железа в таежных поселках хватало. русского, английского, японского производства. Это из более-менее современного. А еще кремневки, со ствола заряжаемые. С шестигранными коваными стволами, начиная с калибра эдак десятого и заканчивая мортиркой деда Федота, что на дальней озерной заимке живет. Дед свою мортирку на утиной охоте использует. Зарядит, всыпав в ствол жменю дымного пороха, две жмени самодельной дроби из аккумуляторного свинца. Запыжует обрезками старых валенок. Засядет в лодке в камышах, выставив на воду штуки три самолично вырезанных из липы чучел кряковых уток. Ляжет на фуфайку и в манок покрякивает. Прикинет, что достаточно уток приманил, и на спусковой крючок нажимает.

Отвлекся капитан, вспомнив чудаковатого деда, да медведь о себе напомнил. Толкнул плечом дерево, рявкнул недовольно. Толчок разбудил задремавшую на морозе боль. Вместе с ней взметнулась и злость. Капитан был хорошим стрелком. Взял пистолет обеими руками и четырьмя быстрыми выстрелами выбил шатуну оба глаза. Пробить толстый череп пули ПМ не смогли, но зрения зверюгу лишили. Медведь с размаха сел на задницу и буквально заорал. На злобный рев этот ор был совсем не похож. Слишком много было в нем боли и безысходной тоски. Прижав к пустым глазницам лапы, медведь всхлипывал почти как человек и раскачивался из стороны в сторону. Потом лег на брюхо и замер, продолжая стонать.

Капитан поменял полупустой магазин на полный и прицелился. Он знал медвежью анатомию, хоть сам на них никогда не охотился. Охотовед Кузовков показал как-то на добытом им медведе, где у зверя основание черепа и первый от него, самый уязвимый, позвонок.

– Хоть и скрыт он жиром под толстой шкурой, но легко ломается, если пуля точно попадет. У мишки тогда лапы отнимаются, и он уже не может сопротивляться, – говорил Кузовков и тыкал веткой в холку своей добычи.

Прицелился капитан в лежащую тушу и с максимальной скоростью выпустил все восемь патронов. Быстро выкинул пустой магазин и вставил тот, в котором остались четыре последних. Прицелился, но стрелять не стал. ждал реакцию медведя.

Медведь в агонии приподнялся на передних лапах. Но правая тут же подогнулась, и медведь упал на бок. Несколько раз скребнул когтями по покрытой снегом земле и затих. Прижатые к голове мохнатые уши медленно расслабились, показывая, что шатун мертв.

«Ну, что ж, – подумал капитан. – На дереве я до утра точно замерзну. А внизу лежит пышущая теплом туша. Читал я в одной сынулькиной книжке, как чукчи в пургу в брюхах свежезабитых оленей руки отогревали, чтобы суметь костер в палатке разжечь. А я попробую целиком спрятаться в тепло. Медведь-то вон какой большой. Не скоро остынет».

Слезть с дерева не получалось, тело закоченело. Капитан, неуклюже поелозив по ветке, потерял опору и упал. Снег смягчил падение. Капитан пополз к туше. Вытащил финку и принялся вспарывать мохнатое брюхо. Работал долго, даже вспотел. Из разреза вывалились исходящие паром внутренности. Перемазавшись кровью и слизью, капитан отодвинул медвежьи внутренности в сторону и ногами вперед залез в опустевшее брюхо. Весь не поместился. Кое-как пристроив раненую ногу, подгреб продолжавшие куриться парком кишки к себе, натянул поглубже шапку, сунул руки в рукава служебного тулупчика и моментально заснул.

Ранним утром, трясясь на неровностях дороги, катил на совхозном «Беларусе» записной пьяница, но безотказный работник, Федя Полстакана. Погоняло у него такое. За любую левую работу требовал не пузырь прозрачной, как остальные нормальные механизаторы, а всего полстакана горькой. Самогон или водка, хотя бы и китайская, ему было все равно. Выпьет – и работает. А потом еще полстакана в горло, домой и в люлю.

Катит он с утренней дойки. В тележке штук двадцать алюминиевых бидонов с парным молоком. Едет Федя и вдруг замечает: под большой елкой, растущей возле дороги, лежит туша медведя. А возле брюха медвежьего на куче кишок лежит голова человеческая. Федя резко остановил бег своего трактора, на что бидоны в тележке возмущенно брякнули. Сделав пару шагов, он увидел человека, торчащего из медвежьего брюха.

Старенький трактор влетел в поселок метеором. Бросив технику у ворот председательского двора, Федя в три прыжка заскочил на крыльцо, крича:

– Медведь участкового заел! Голова да рука из брюха торчат!

И кулаком по двери! Председатель был человеком ко всему готовым. Поселок-то таежный. Потому спасательную экспедицию организовал быстро. выехали на председательском УАЗе-буханке и на японском грузовике с кран-балкой. Отыскали место побоища быстро. Напал шатун на капитана буквально в паре километров от поселка. Участковый был жив, но без сознания. Возникла проблема: как его из медвежьего брюха вытащить. Замерзла шкура намертво. Ладно, кишки. Их изрубили топорами и отбросили в сторону, на радость воронам. А как быть с замерзшей брюшиной? От ударов топора она только вибрирует. Зато топор звенит!

Узнав о происшествии, примчались еще машины с поселковыми. Общими усилиями погрузили медведя с начавшим бредить участковым в грузовик. Привезя в поселок, заволокли тушу в клуб. Сначала хотели внести в чью-либо баню, но двери оказались узки. А в клубе двери двустворчатые, удалось в них тушу протиснуть. Женщины помчались греть воду на электроплитах, печи-то не затоплены, тепла в доме хватает, после вечерней протопки оно сохраняется долго.

Из райцентра примчалась машина скорой помощи. Молоденькой врачихе, увидевшей такую «картину маслом» резко поплохело, и ее пришлось нашатырем в чувство приводить. Тут в процесс разморозки страдальца влез Федя Полстакана. Пихал всем в руки два зиловских домкрата, а вот толком сказать, что хочет, не мог. По расписанию, после привоза молока с фермы, он должен был получить свои полстакана, а тут такое дело! Вот и не может Федя совладать с языком. Зато руки дело знают. Растолкал Федя народ, начал пристраивать к медвежьей брюшине домкраты. Тут его задумка и была понята. Буквально несколько минут, и брюшина с «хрустальным» звоном сломалась. Капитана быстро выдернули из примерзшего внутри медведя полушубка, оставив там и обрывки меховых штанов с раненой ноги. Увидев состояние капитанской ноги, врачиха «скорой» окончательно ушла в аут.

Крепко выразившись, поселковая фельдшерица, мастер на все руки

Домой капитан вернулся через три с половиной месяца. Ногу врачам спасти не удалось. В поселке бывший капитан пробыл не долго. Передал Лехе Кузовкову дела и уехал. Так в поселке сменился участковый, а у дома – хозяин.

Теперь же появилась и хозяйка. Правда, хвостатая и полосатая, но все же женщина! До весны тигро-человечья семья прожила в мире и согласии, схарчив еще троих оленей и одного лося. А весной почувствовала тигрица непонятное томление, стала беспокойной. По ночам выходила из дома, стояла на крыльце, где на досках отпечатков ее лап не остается, и нюхала, нюхала таежный воздух. Ей хотелось любви, но за прошедшие годы она так и не встретила того, кто стал бы отцом ее детей.

В одну такую бессонную ночь ветер донес до нее слабый запах самца. Но не из тайги, а оттуда, где была научная станция, на которой она выросла.

«Неужели хороший человек вернулся?» – подумала тигрица и хотела уже мчаться в свой бывший дом, но вспомнила о тех, кто спас ее от смерти и всю зиму заботился. Плечо зажило полностью, но было еще сковано и не обладало былой подвижностью. Так что ее зависимость от людей еще не закончилась. Самой охотиться пока было проблематично. Но если самец исчезнет? Ладно, с добычей пропитания она как-нибудь разберется. Но без мужской ласки она больше не выдержит!

Скрипнула дверь. На крыльцо в трусах и майке вышел Леха.

– Я ухожу, – сказала тигрица. – Мне необходим самец. Его запах я учуяла со стороны бывшей научной станции.

– Так станцию уже восстановили, – произнес Леха. – Приехал богатый человек, Хрусталев его фамилия. Привез своих людей и оборудование. Станция работает!

– Я пойду к нему. Я ему обязана свободой. Он знает, что я в этой тайге. Он меня позвал.

– Тогда пойдем вместе. Все-таки бродящая по двору тигрица выглядит гораздо опаснее, чем она же, но только в компании с человеком.

– Я согласна, брат. Пошли.

– Вот так прямо, без штанов и не позавтракав?

Встреча тигрицы с ученым проходила по какому-то им одним известному ритуалу. Увидев свою воспитанницу, Хрусталев плюхнулся в весеннюю жижу на четвереньки. Тигрица в два прыжка подскочила к нему и припала на передние лапы. Так они постояли некоторое время, глядя друг другу в глаза. О чем говорили, Леха не слышал. Видимо, для своего общения у них был свой пси-канал. Потом они терлись друг о друга головами. Обнюхивали лица. Я не могу сказать, что у разумной тигрицы не лицо, а морда. Морды у тех людей-алкашей, что толпятся у пивных бочек. У этой тигрицы – лицо!

Потом Хрусталев поднялся и подошел к лехе:

– Вы спасли мою красавицу. Сколько я вам должен? – и вытащил пухлый бумажник.

– Здорово же вас пиндосы приучили все деньгами измерять, – нахмурившись, произнес Леха. – Тигрица не ваше имущество. Она разумное существо, но не вещь. Вы и меня, и ее предложением своим оскорбили.

– Да, хороший человек, мой брат прав, – мыслеречь тигрицы зазвучала в головах обоих людей. – Я личность, а твоей собственностью была до того момента, как ты меня выпустил из клетки и отправил в тайгу, о которой я почти ничего тогда не знала. Конечно, я благодарна тебе за свое рождение и подаренную свободу. Но мне самой пришлось учиться выживать. На время разум уступил звериным инстинктам, и я едва его не потеряла. Моя жизнь превратилась в постоянную схватку: добыть еду, наесться и спрятаться. Ведь во мне уже ворочались двое детенышей. Они постоянно хотели есть. Пока были во мне, и когда родились. Два крупных детеныша были постоянно голодны, и мне пришлось стать хорошей охотницей. Вот только не было у меня страха перед людьми. Потому чужие отобрали моих детей. Я же стала мстить, я стала убийцей. В этом есть и твоя вина, хороший человек. Ты меня понимаешь?

– Да, понимаю. И прошу прощения. Но ты молода, у тебя еще будут дети. Для этого я, собственно, и возродил станцию. Ты будешь со мной работать, красавица?

– Буду, если мои братья будут рядом со мной.

– Я согласен. Господин лейтенант! Я предлагаю вам и вашему отцу стать моими сотрудниками-консультантами. Штатными или внештатными – решать вам. Мне нужен ваш опыт общения с Царицей, представителем новой разумной расы.

Спорить Леха не стал. Договорились, что некоторое время тигрица поживет на станции. Ей сделают искусственное оплодотворение. После чего она возвращается в тайгу под присмотр Кузовковых. Рожать тигрица будет на станции. Под присмотром врачей. Выкормит детенышей и уведет в тайгу. Приучать к таежной жизни. Там дом новой разумной расы, там работа тигрицы, которую она взвалила на свои мохнатые плечи от горя и жажды мести. А теперь она будет делать эту работу вполне осознанно – защищать границу родной земли.

Берендей

Отслужив положенные два года в рядах Советской Армии, решил я страну нашу посмотреть. Вблизи. Ведь меня ни кто и ни где не ждал – детдомовский я. Ну и отправился, куда глаза глядят. Долго на одном месте не задерживался. Строил дома, фермы в колхозах, дороги и мосты. Даже БАМ. От работы не бегал, водку не пил, потому скопилась у меня на сберкнижке изрядная сумма. Можно было подумать об уютном домике в средней полосе России, да о жене-красавице. Только душа еще не напутешествовалась.

Занесло меня в один Забайкальский колхоз. Просто слез с поезда на каком-то полустанке среди степи, и все. Добрался до ближайшего поселка. Там меня с распростертыми объятьями встретили: в трактористах у них дефицит образовался ввиду появления в соседней деревне более производительного самогонного аппарата. А пахать под озимые посевы надо! Документы тракториста-машиниста я давно выправил. В комплексных бригадах каждый работник должен был уметь работать не только ломом и лопатой. Я в тех бригадах многому научился, ведь ни кто своего умения не скрывал и охотно им делился. Одно только было плохо: шесть дней в неделю мужчины работали от восхода до заката, а потом день пили

Но вот я стал колхозным трактористом. Председатель подселил меня в хату к бабе Фросе. С завтраками, ужинами и двумя незамужними дочерьми двадцати и двадцати четырех лет. Девки в соку, как говорится, сразу положили на меня глаз. А что! Я парень видный. Метр восемьдесят пять ростом, мускулистый, стройный. Волосы русые, глаза серо-зеленые. Характер нордический, кулаки крепкие и страха их использовать нет. Потому, что обучен, как и куда бить – для вразумления или для похорон.

Девки же, по всей видимости, голодные, что те волки зимой. Местных-то парней мало того, что раз-два и обчелся, так они видом задохлики и лет с четырнадцати алкаши. А то и ранее. Кто поумней, тот, уйдя в армию, в деревню больше не возвращался, оседая в городах и городках. Там находили себе и работу, и жен. А местные девки от безысходности или в город сбегали, откуда вскоре с ребенком-безотцовщиной возвращались, или под пришлых, как я, стремились залезть и родить не от алкаша местного. Вот почему я спал на сеновале, заперев ворота изнутри и затащив лестницу наверх. Правда, то одна, то другая бабкина деваха прибегала в сенной сарай раньше меня и пряталась в сене. Только я был бдителен и успевал выкинуть соискательницу на двор. Закончу работу, получу расчет, вот тогда и устрою девкам камасутру. Обоим и сразу. Но не сейчас. Поведусь – мявкнуть не успею, как в сельсовете паспорт испортят!

Пахал я на старичке ДТ-75. Едет медленно, зато семилемешный плуг тянет ровно по любой земле. Дневные нормы вспашки я перекрывал процентов на 10 постоянно. Немного, конечно, но старичка пожалеть надо. Я его, если сломается, отремонтировать не смогу. А доработать срок договора необходимо. Так что не до рекордов.

В конце второй недели моей пахоты настал тот долгожданный вечер, когда местные парни дозрели до «разговора» со мной. Обиду я им чиню! Не проставился, влившись в коллектив механизаторов, по вечерам не пью с ними и «за жизнь» не базарю. А главная обида, что всех девок этой и двух окрестных деревень привлек своей персоной. Соберутся они, возле забора бабы Фроси усядутся на бревнышко, семечки лузгают да провокационные песни распевают. Некоторые особо озабоченные так прямо в сарай ломятся. А я игнорирую. Обижаю своим пренебрежением и девчат, и, что весьма удивительно, местных парней.

Было «разговаривающих» четверо. Еще трое работали в ночную смену и не присутствовали. Вот и все «предъявители». Даже как-то обидно стало. А где еще из двух деревень? Или там все же самогонки меньше пьют, потому ума больше имеют? Первым подвалил «провоцирующий». Подвалил и, когда я поднялся с бревнышка у бабкиного забора, растерял красноречие. Мелкие они какие-то все. Сказывается, видимо, из поколения в поколение питие самогонки перед зачатием ребенка. Разговора не получилось. Ушли говорливые молча.

Зато утром я обнаружил распущенные тракторные гусеницы. Дэтэшка-то вам сделал что? Или на нем отыгрались, потому что сдачи дать не может? Выбили пальцы, разъединив звенья гусениц, и они сползли с катков. Только это я уже проходил. Конечно, одному соединить звенья тяжело, но возможно. Достал из кабины ключи и приступил к ремонту. Через два часа гусеницы были соединены, их натяжение проверено. Слил из бака и топливопровода воду. Пару ведер ублюдки в бак влили, украв имевшуюся в нем солярку. Но и это я тоже уже проходил.

– Уйми своих недоумков, – посоветовал я председателю когда, запустив дизелек Дэтэшки, подъехал к сельсовету. – Поймаю у трактора – покалечу. И еще. Рассчитайся со мной за сделанную работу. Подписанные наряды у счетовода.

– Деньги будут только после продажи урожая, – пробурчал нахмурившийся председатель. – Раньше ну ни как!

– Тогда посевную тебе не с кем будет проводить. Алконавты твои ведь не успокоятся. А мне не нравится, когда работе мешают. Ищи деньги! Я свое, заработанное, дарить никому не намерен.

На следующее утро у моего тракторишки вообще не оказалось гусениц. Куда их утащили, выяснять не стал. Принимал я трактор без акта, обойдусь и без акта сдачи. Зашел в сельсовет, забрал в кассе заработанное. Председатель отсутствовал. Да он мне уже и нах не нужен. Забрал свои вещички от бабы Фроси. Купил у нее же, чем вызвал немалое удивление, две бутылки самогона. В дороге может пригодиться как валюта. Вышел во двор, перемотал портянки и отправился в сторону полустанка. До него всего ничего – километров восемь. До вечера как раз дошлепаю без спешки.

Дежурная сказала, что ночью ожидается только товарняк. Стоять будет минут десять, пропуская встречный. Пассажирский поезд на Восток придет в пять утра. Стоянка три минуты. Билетов нет, и никогда не было. Договаривайся с проводницей рублей на пятнадцать. Спать внутри «вокзала» не пустит, даже за деньги. Еще вопросы?

Я поблагодарил добрую женщину и пошел в сторону рощицы. На мое счастье там протекал небольшой не загаженный ручеек. По солдатской привычке, котелок в моем рюкзаке имел постоянную прописку. Как и ложка, кружка и миска. Фляги, правда, не было. Собрал сухих веточек, вскипятил чайку. Потом раскатал войлочную подстилку и прилег. Проснулся вовремя. Собрал вещички, успел заскочить в последний вагон. Сунул в потную ладошку широкоформатной проводницы три синих пятерки и улегся на указанную полку. Под стук колес спалось великолепно!

Зато пробуждение было почти кошмарным. Я почувствовал, как из-под моей головы выползает сумка с вещами. Открыл глаза и увидел, что в купе присутствуют не меньше трех разновозрастных цыган-ромэл. А самый младший, все же выдернув сумку, шмыгнул между ними из купе. Я вскочил и тут же наткнулся на плотную стену тел. Цыгане галдели, старуха требовала ручку позолотить, молодая предлагала погадать. Короче, попал я в пекло. Слов ромэлы не понимают, бить им морды – кулаков не хватит. Их в поезде целый табор. Путешествуют, ища лучшей доли. В пункте А захватывают вагон или два, смотря какое поголовье к переселению готово. Выгнать их можно только с помощью войск, но на применение силы необходима либо воля местной власти, либо разрешение вышестоящих. Разрешения, конечно же, ни кто давать не спешит, да и не будет. Ведь в стране победившего социализма отсутствует даже само понятие «кочевой народ». Пожив в захваченных вагонах два-три дня, загадив все вокруг, обокрав несколько десятков пассажиров, цыгане своего добивались: вагоны цепляли к любому мимо проходящему поезду дальнего следования. Теперь проблемы начинались

Так я остался без необходимых вещей. Хорошо хоть деньги с документами храню под рубашкой, на теле. Растолкав стоявших в дверях цыган, заодно сломав чьи-то шустрые пальчики, проскользнувшие в мой карман, пошел в вагон-ресторан. Надо хоть червячка заморить. Только и здесь облом: кухня не работает, нет продуктов. Оказывается, цыгане часть скупили, а другую часть продуктов разворовали, и работать ресторану не с чем. До ближайшей узловой, где можно будет закупить продукты, ехать еще часов двадцать.

Выпросил кусок хлеба и стакан горячего чая без сахара. Сидел и думал, как быть дальше. То, что из поезда надо валить, ежу понятно. Не смогу я терпилу изображать перед грязными ромэлами. Ведь они продолжат меня нагибать. Натура у всякого рода зверьков, живущих по своим стадным законам и за чужой счет, такая: установить свое доминирование и пользоваться этим.

Поезд стал притормаживать. По внутрипоездному селектору объявили: «Станция «Ожидаево». Стоянка пять минут».

Я поднялся и вышел на перрон. Метрах в десяти увидел базарчик. Попробую прикупить продуктов, если получится: среди торговок уже вовсю шустрили цыганята. И тут я увидел свою сумку в руках одного из них! Мелкий говнюк волок ее явно продавать. Ну, что ж. Это судьба, остаться мне на этой станции. Я пошел следом за воришкой. И заметил, что его прикрывают двое подростков лет по пятнадцать. Приму к сведению.

Догнав цыганенка, я схватил свою сумку за ручки и вместе с упирающимся чумазым заволок за ларьки. Цыганенок стал орать, тут же нарисовались его «охранники». У обоих в руках сверкнули ножи. Ждать я не стал. Мелкого глушанул открытой ладошкой по темечку. Вырвал из ослабевшей ручонки сумку и швырнул ее в ромэлу слева. Тот сумку поймал, а вот мой ботинок, прилетевший ему в промежность, не смог. Вытянулся вверх, даже на цыпочки поднялся и, закатив вытаращенные от боли глаза, рухнул на заплеванные и многократно обоссанные чахлые пучки травы. Тот, что был справа, что-то проорал и метнулся к поезду. Тепловоз дал гудок. Поезд медленно стал набирать ход. Я, подхватив сумку и нож цыгана, метнулся в кусты сирени за зданием вокзала.

Пересидел там с полчаса, потом, аккуратно проверяясь, совсем как шпиён, вышел на базарчик. Торговки уже собирали свои котелки, но я успел купить у одной миску с вареной картошкой, посыпанной укропом и политой подсолнечным маслом. У нее же взял свежие творожники и несколько пирожков с капустой. Усевшись в привокзальном скверике, устроил себе праздник живота. Вот только запить было нечем. Ладно. Выберусь в город, найду, что попить.

Доедая пирожок, обратил внимание на кулек из газетного листа. В отделе объявлений местной газетки прочитал о наборе рабочих в бригады шишковальщиков. Я не знал, чем эти люди занимаются, и мне стало интересно. Телефон и адрес имелся. Купив у старушки, торговавшей семечками, две двухкопеечные монетки за десять копеек, позвонил. Ответила кадровичка конторы леспромхоза. Подтвердила набор. Посоветовала завтра до 9-ти утра быть возле конторы с вещами.

Кое-как перекантовался ночь в том же скверике. Утром был возле конторы. Там уже топталось человек пятнадцать разновозрастных и разной степени потертости мужиков. М-да. Это я уже тоже проходил, ничего нового: набирается бригада бомжей и алкоголиков, во главе ставится штатный бугор с двумя-тремя помощниками, которые и задают тон работе. В конце работы произвольно распределяют полученные деньги, львиную долю забрав себе. Дисциплина драконовская. Пьянки под запретом, работа от зари и до зари. Кто не выдерживает, может уйти, но без денег. Плюсом только то, что кормежка от пуза. Голодный человек много не наработает, об этом бригадир четко знает: сам из таких же сезонников выбился. Недовольных практически не бывает, иначе в другой раз в бригаду не возьмут.

Вот в такую бригаду я и попал. Потолковал с мужиками, узнал, чем придется заниматься. Оказывается, шишковать, это собирать шишки кедровые, лущить их, отделять от шелухи орешки, и паковать в мешки. Существует план по сдаче. Сделаешь его – и будет тебе на руки суровая «котлета» денег за минусом стоимости съеденных в тайге продуктов, частичной амортизации двух – трех лошадей с телегами и за израсходованные патроны. У бригадира и его помощников есть винтовка и ружья. На них лежит добыча дичины, защита шишкарей от диких зверей и диких бригад заготовителей. Грабителей и в тайге хватает.

Подписал договор. Условия приемлемые, справедливые и выполнимые. По крайней мере, на мой взгляд. Как я заметил, некоторые уже работали в таких бригадах и ничего для себя нового в тексте договора не обнаружили. Но были и новички, как я. Те кривили губы, о чем-то между собой переговаривались. Замолкая, как только рядом появлялся кто-то из старших.

– Ты, я вижу, не местный? – полувопросительно и полуутвердительно произнес бригадир, представившийся как Бугор.

– Да, проездом я здесь очутился.

– Откуда и куда?

– Оттуда и в даль светлую.

– Шутник?

– Временами. Путешествую. Не нашел еще своего места в жизни.

– Понятно. Бродяга. Кашеварить умеешь?

– Приходилось в двух строительных бригадах. Только я армейские нормы расклада помню. А у вас какие?

– Такие же. Будешь получать две доли. Начнешь говном кормить – в тайге на приваду медвежью закопаю. Прошлый сезон посадил я желудок на горелой каше. Повар косорукий и ничего не умеющий попался. А говорил! Я ему морду через день бил, пока он суп варить научился. И заменить некем было. Так что имей в виду. В село приедем, вместе с Петром получаешь продукты и посуду. Забудешь пилы с топорами, рубить дрова заставлю руками голыми. За каждый просчет – зуботычина. Не обессудь, рассказывать – показывать некогда. До снега надо 10 тонн чищеного ореха сдать. Это много, всем выкладываться придется. Не думай, что половник для тебя – синекура. Рано вставать придется и поздно ложиться. И чтобы еда была вкусная! Да и от шелушения шишки тебя никто освобождать не будет.

Дорога оказалась дальняя и весьма неровная. В село, где стояли склады и контора Заготсырья, приехали уже ближе к вечеру. Завскладом, суетливый мужичонка неопределенного возраста, тут же стал торопить Бугра с получением снабжения. Но тот на понукания отреагировал матом. После чего мужичонка резко заткнулся.

– Ночевать будем в Доме колхозника, – объявил Бугор умотавшимся за дорогу заготовителям. – Ужина не будет. Кто желает, в сельпо сбегает. Там есть хлеб, колбаса и консерва. Водку не брать! Кого с выхлопом учую, оштрафую на две дневных доли. Вот, кстати, и

Завскладом, которому не удалось в вечерней суете поживиться, втюхивая просрочку и неликвид, убрел, бормоча что-то под нос. Заготовители ломанулись в магазин сельпо. Что покупали, не знаю, но колбасы на прилавке не стало. Я взял буханку хлеба, две банки каши рисовой со свининой, свежего лука и бутылку «Ессентуков», минеральной воды, невесть каким образом попавшую в эти края. Ужин и завтрак у меня получились нормальными. Проснулся в хорошем расположении духа. Только поел, пришел Бугор и повел на склад, получать продукты, посуду и инструменты. В помощь мне он прихватил еще двоих крепких парней, деревенских по внешности. И началась моя проверка на вшивость.

Завскладом, прежде всего, хотел сбагрить залежалые продукты, ту же муку и крупы. Про прогорклое масло я уж не говорю. Пихал мужичонка мне дерьмо без зазрения совести, да еще торопил с подписью на накладных и выносом мешков из склада. Поначалу я от его нахрапистого напора опешил и несколько стушевался. Но потом решил, что мне с ним кутят не крестить и аккуратно съездил завскладом по печени. Охнув и слегка присев, мужичонка вытаращил на меня глаза.

– Слушай сюда, лабазник, – произнес я зловещим шепотом. – Продукты выдашь свежие, в полном объеме. Чего вдруг не будет сейчас, за тем я позже приеду. И тогда тебе будет больно. Уразумел? Шевели булками!

Бугор в мои действия не вмешивался, но я видел на его лице довольную ухмылку. Я смог вытребовать хорошие продукты, только соленое сало пришлось брать уже лежалое. Но не тухлое. Старое сало, в кашу или суп зажаренное, самое, что надо. Вот только шкурка у него уже дубовая, срезать придется, а то народ зубы поломать может. Загрузив две телеги продуктами и инструментом, на две другие уселись заготовители. Бугор и его двое помощников поехали верхами. Тут я впервые увидел их вооружение – два гладкоствола и мосинский карабин у Бугра.

Дорога до выделенного нашей бригаде участка была длинная, корявая и едва видимая из-за травы. К вечеру второго дня телеги выкатились на поляну и остановились возле сложенной из нетолстых бревен избушки. Чуть в стороне из травы виднелся длинный массивный стол, собранный из расколотых вдоль плах. Рядом – сложенный из дикого камня очаг с поваленной трубой. А еще присутствовал самый настоящий лабаз – небольшая избушка на четырех вкопанных в землю столбах.

По приказу Бугра я занялся приготовлением ужина. Трубу печную мужики поставили быстро. Натаскали из поленницы у стены избушки колотых дров, зажгли в топке огонь. Вода обнаружилась буквально в трех шагах, в весело журчавшем среди травы ручейке. Чистая и прохладная. С чердака избушки Петр, помощник Бугра, достал две косы. Кликнул умеющих ими работать и заставил окосить поляну. Вскоре по округе разлился пряный запах увядающей травы. И резко уменьшилось число комаров, пытающихся выпить нашу кровь – сказались отсутствие укрытия и появившийся ветерок, сдувающий паразитов.

К вечеру стан приобрел уже жилой вид. Поляна зачищена от травяных дебрей, на ней выросли четыре палатки. Над общим столом восстановлен навес от солнца и дождя, поправлены крыши избушки и лабаза. В последний сложен основной запас продуктов.

Кашу съели. Каждый помыл свою миску в ручье. Попили чаю, полюбовались на безоблачное звездное небо и пошли спать. Я же вновь раскочегарил печь и сварил макароны со свиной тушенкой. Разложил их по пятилитровым котелкам и отнес в лабаз. Там котелки завернул в старую шубу. Я ее днем нашел на чердаке и палкой выбил всю пыль и вылезшую шерсть. До утра макароны останутся теплыми.

Так закончился мой первый день в бригаде заготовителей кедрового ореха. Утро началось с дикого рева. Перепуганный народ, кто в чем, выскочил из палаток. Тут раздался еще один рев. Оказалось, ревет Бугор, решивший произвести утренний моцион путем заныривания в ручей. Заодно и всю бригаду поднял. Хватит спать! В тайгу пора, за шишкой!

Но прежде, чем отправляться на промысел, он решил преподать «новобранцам» мастер-класс:

– Кто-то видел, а кто-то нет, но показываю всем. Вот это дерево, – Бугор подошел к росшему на краю поляны высокому раскидистому дереву и похлопал его по стволу, – и есть тот самый кедр, чьи шишки мы будем собирать.

Я подошел ближе. Так вот ты какой, кедр сибирский! Дерево вечнозеленое! Этот экземпляр был высотой метров 25. Слыхал я, что живут они лет 500 или больше и вырастают до 40 метров. Крона густая, сучья толстые. Ствол прямой, ровный, буро-серого цвета. Я приложил ладонь к стволу, и мне показалось, что от дерева в меня проникла волна умиротворенности, а мышцы наполнила сила.

– Поберегись!

Я отскочил в сторону. К дереву подошел Бугор с огромным деревянным молотом в руках. Был тот молот, выпилен из бревнышка, диаметр имел в 30–35 см, длиной сантиметров 60. Насажен на массивную трехметровую рукоятку. Бугор упер конец рукоятки в землю в полуметре от ствола. Потом отвел молот от ствола и с силой ударил. Тут же сам прижался к стволу. В ветвях кедра зашуршало, и на землю с солидным стуком упали первые шишки. Переждав шишкопад, Бугор вновь ударил молотом по стволу. И вновь – дробь падающих шишек. После третьего удара на землю упало всего несколько плодов. Спелые шишки на этом дереве закончились.

– Все поняли? Башку, главное, берегите. Шишка, как видите, большая. Вот эта, к примеру, – Бугор поднял ближайшую. – Смотрите, какая длинная и толстая.

Я тоже поднял шишку. Яйцевидной формы, цвет коричневый. Диаметр до 8 см, длина до 15. Чешуи плотно прижаты и покрыты короткими жесткими волосками, крупные, шириной до 2 см с небольшим белым пупком.

– Теперь вы знаете, как шишковать. В каждой шишке от 30 до 150 орешков. С одного дерева можно получить до 12 килограммов чистого ореха. У нас план 10 тонн. Выполним – до следующего сезона сможете не работать и водку пить хоть каждый день. Но для этого надо впахивать, как железные гавайцы!

Я раздал каждому заготовителю по куску хлеба с куском сала. Пообедать хватит. А вечером супа похлебают. Разбитые на три группы, предводительствуемые Бугром и его помощниками Петром и Егором, люди отправились в тайгу. В каждой телеге лежали несколько «молотов». Не сказал Бугор, как их правильно называть. А так же котелок, бидон с питьевой водой и ворох мешков.

Первая телега, доверху наполненная шишкой, приползла буквально через три часа. Я успел подготовить место, куда можно будет опорожнять мешки – выкосил полянку 5 на 5 метров, окопал ее канавкой глубиной на

Прикинув по времени, что начинать варить суп еще рано, я решил попробовать добыть из шишки орешки. Несколько штук ребристых дощечек, с ручками и без, нашлись в избушке. Взял тех и тех по паре штук. И так прикидывал, и эдак, но кроме как раскатать шишку одной дощечкой по другой, ничего не придумал. Попробовал раскатать. Не вышло. Шишка вроде как бы даже плотнее стала. Приложил силу. Шишку раздавил, но орешков не добыл. М-да. Ладно. Дождусь более компетентных товарищей, они покажут, как действовать.

…Прошла неделя, за ней другая. Заготовители уезжали все дальше и дальше в тайгу. С ближних деревьев шишку уже взяли. Теперь люди уезжали рано утром одного дня, а возвращались вечером другого. Возле избушки росла гора нешелушеных шишек, рядом – гора чешуек и пустых шишек. Только чистого ореха было немного: нашелушив мешков тридцать-сорок ореха, Бугор загружал телегу продукцией и отсылал своих вооруженных помощников в село, сдавать добытое в контору. Обратно привозили деньги и продукты.

Я теперь кашеварил в основном один раз в день – утром делал завтрак, если с вечера не сварил чего-либо, и ужин вечером следующего дня. Днем же жарил пресные лепешки, они шли вместо хлеба, и на большом противне выжаривал шишки, заставляя раскрыться плотные чешуйки. Ну а раскрывшуюся шишку с помощью тех самых ребристых дощечек уже легко освободить от орешков. Они практически сами из ячеек выпадают. Я их в мешок ссыпаю, чешуйками и обломками шишек печку топлю. Жаркое пламя получается.

На третьей неделе работы случилось первое ЧП. Пропал молодой парнишка Семен Разуваев. Был он в дальней бригаде и потерялся. Поиски результатов не дали. Через четыре дня новое ЧП: на возвращавшихся после сдачи ореха Петра и Егора напали неизвестные. Петр получил пулю в грудь немного ниже правой ключицы. Егор пальнул дуплетом картечью по кустам, откуда стрелял нападавший, и, сильно хлестнув кнутом кобылу, смог удрать. Примчался на стан, голося на всю округу. Петр по дороге умер. Вытащили мужики погибшего из телеги, положили на стол, за которым ужинали. Бугор тут же заседлал своего мерина и вместе с Егором, которому для приведения того в чувство отвесил пару оплеух, отправился на место происшествия. Конечно, нападавшего там уже не было, но его следы остались. В частности, четкие на мягкой земле отпечатки подошв легкой обуви типа кед, и капли крови на листьях куста калины. Вернулись мужчины хмурыми и озабоченными. На немой вопрос заготовителей Бугор буркнул только одно слово: «Китайцы».

Какие китайцы?! До границы с Поднебесной не меньше 700 километров. Хунхузов еще до Отечественной всех вывели. Но мое недоумение было рассеяно одним из заготовителей:

– Китайцы у нашего леспромхоза деляны выкупили и лес пилят. Наехало узкоглазых харь с сотню. И начали свои порядки устанавливать. К ним на вырубки даже проверяющие заехать не могут, и что те в тайге творят, не ведомо. В поселках, что рядом с вырубками, мужиков русских уже не осталось. Кто сбежал, кто спился. Молодежь как паспорт получает, так и вон из тайги. Бабы, оставшиеся, с китайцами живут. И уже детеныши есть. Которые считаются китайцами, но гражданство российское. Браконьерят понаехавшие, воруют. Теперь еще и бандитизмом занялись. Участковый один на пять поселков. Да и тот, мне кажется, видя такой беспредел, властями не пресекаемый, на все наплевал и ждет пенсии.

– Что делать будем? – вопрос вырвался автоматически.

– Кто тут вякает?! – взревел Бугор. – Что мы можем сделать? Желтомордые теперь целой бандой придут, нас грабить. Здесь тайга закон, а прокурор медведь. И никого не взволнует, если из двух десятков мужиков вернутся десять. А то и никто не вернется. Мало ли по какой причине люди в дебрях сгинули. Уходить надо. Загрузим все, что сможем увезти, и уйдем. Остальное бросить придется.

– Да тут шишки, не шелушенной, тонн пять будет! – прозвучал чей-то голос. – Это, какие деньги!

– Пока будем шишку шелушить, время упустим. Набегут китайцы, и нам хана. Мое слово – собирайтесь!

Четыре телеги загрузили мешками с шишкой под завязку. Лошади в одиночку их с места сдвинуть не могли, пришлось впрягаться и людям. Я с еще одним парнишкой прятал в землю продукты – консервы, банки с маслом, инструмент. То, что было в мешках, оставил в лабазе. Осталось и около трех тонн шишки.

Петра схоронили недалеко от избушки. Могилу выкопали глубокую, чтобы зверь не добрался. Воткнули в ногах покойного крест, постояли недолго и, вцепившись в постромки, покатили телеги в поселок.

Я тянул свою лямку, а в голове бродили невеселые мысли. Что-то я постоянно стал пасовать перед нахрапистыми сволочами и откровенными негодяями. Начиная с деревенских алкашей. Ушел я и даже ни одному морду не разбил. Цыгане в поезде. Много их, но меня многие мужики поддержали бы. Ведь весь поезд своей наглостью и воровством задолбали! Но нет, ушел огородами. Одного всего и приласкав. Вот теперь во главе с прожженным таежным бродягой драпаю, как и все, от китайцев-лесорубов, оборзевших на чужой земле до невозможности. Всепрощенцем я стал, что ли? Непротивление злу насилием? Блин горелый! Я на своей земле, и мне такое положение, когда наглецы и преступники чувствуют свою силу и безнаказанность, противно!

– Слышь, Бугор! – окликнул я бригадира. – Передохнуть не мешало бы.

Бугор глянул на часы, покрутил головой и указал возчику передней телеги на небольшую полянку:

– Там пообедаем и отдохнем чуток.

Варить я ничего не стал. были еще лепешки и несколько кусков сала. Единственное, чай вскипятил. Пожевали, часок подремали, расслабив натруженные мышцы. Я же подсел к Бугру и высказал свое отношение к нашему почти паническому побегу. На что он, покосившись на меня, отхлебнул из кружки чай, проглотил и произнес:

– Не хочу пулю от китайцев получить. И ни кто не хочет. Мы с ними за кедрач спорим уже который год. Какой-то чинуша продал его под вырубку. Но чтобы соблюсти видимость законности сделки поставил условие: пока в кедраче работают шишкари – деревья не пилить. Китайцы народишко терпеливый. Сначала просто в тайге встречали, пытались кулаками бригаду мою выгнать. Только не получалось. Русские мужики – в плечах сажень, кулаки с пивную кружку. Куда там до них желторожим кунфуистам. Вот только не каждый год у меня такие шишкари работали. Постепенно богатыри ушли, найдя более денежные,

Бугор тяжело вздохнул и отвернулся. Я же отхлебнул из кружки уже подстывший чай и задал вопрос:

– И что думаешь дальше делать?

– Не знаю, – глухим голосом ответил мой собеседник. – Обращаться в ментовку бесполезно. Им, как я понял, команда дадена на все художества китайцев не обращать внимания. Одно остается: получу деньги, отчитаюсь за продукты и лошадей, выплачу мужикам их доли и уеду. Не могу смотреть, как мою тайгу уничтожают. Я ведь здесь лесником работал. А потом умники столичные решили, что много денег на лесников уходит, и нас сократили. А теперь совсем из тайги, считай, выгнали. Эх-хе-хе-е!

* * *

В поселок приехали к вечеру следующего дня. Лабазник встретил нас фальшивой улыбкой и быстрыми тревожными взглядами. Бугор подошел к нему и стал что-то говорить. Тот разводил руками, пожимал плечами, делал жесты, явно говорящие, что он ни чем помочь не может.

Бугор подошел к нам и буркнул:

– Крыса амбарная! За нелущеную шишку вообще копейки дает. А где я ее лущить буду? Даже если место найду, то расходы сожрут практически всю выручку. Сучий сын! Деваться некуда, придется за его цену сдавать. А! Пропади оно все пропадом!

Выматерившись, Бугор вновь подошел к блестевшему хитрыми глазками лабазнику. Потом повернулся к нам и крикнул:

– Заводите телеги во двор!

Лабазник распахнул ворота, и возчики завели телеги внутрь. Там под навесом нашлись большие сетчатые ящики на колесиках, в которые после взвешивания высыпались из мешков шишки. Процедура долгая, тем более лабазник так и норовил обмануть. Но обозленный донельзя Бугор пообещал хитровану оторвать голову, и тот угомонился. Вроде бы. В наступивших сумерках при слабом электроосвещении контролировать его стало сложнее.

Наконец процесс был завершен. Лабазник и Бугор уединились внутри склада. Долго щелкали костяшки счетов. Наконец Бугор вышел из склада с большим кульком денег. К нему подошел Егор с сумкой, где хранились ранее полученные. Народ подтянулся поближе, началась выдача заработанного. Сначала Бугор назвал общую сумму заработанных бригадой денег. Потом вызывал людей по списку, называл оговоренную долю и сумму к выдаче, что Егор и производил. Расписавшись в ведомости, человек отходил в сторону, пряча деньги в карман или за пазуху. Многие тут же уходили. Магазин водку еще продавал, и жаждущие спешили затариться. Я получил свои деньги перед Егором. А после и он сунул толстую пачку потрепанных купюр во внутренний карман брезентовой штормовки. Оставшиеся купюры, не считая, сунул в поясную сумку Бугор. После получения расчета нас уже ни что не связывало, и я пошел сначала в магазин, а потом в поселковый Дом приезжих. У дежурной попросил кружку кипятка, заварил чаю, поужинал и лег спать. Вот только уснуть не смог: бывшие шишкари закупили много водки и, видимо, в ускоренном темпе торопились ее выпить. А где пьянка, там и песни! Разгулялись мужики, благо, больше постояльцев в Доме приезжих небыло. Устал я сильно, потому все-таки провалился в сон.

Проснулся я от женского визга и последовавшего за ним хохота. Так, дошло дело до местных путан. Только откуда они здесь? Поселок, ведь! На одном конце пернешь, на другом начнут орать, что обосрался. Побоятся местные так подставляться. Значит, приезжие. Кто-то для собственного пользования привез шлюх, а они на халявную водку повелись и своих фрахтователей кинули. Да и хрен с ними. Я повернулся на другой бок и попытался уснуть. Но не тут-то было! В коридоре послышался топот многих ног, обутых в тяжелую обувь. Я понял, что сейчас начнутся разборки, и стал одеваться.

Битва вышла знатная, но я в ней участие не принимал. Интереса не было. Потому сидел на табуретке возле платяного шкафа и ждал, когда бойцы утихнут. Но складывалось впечатление, что с каждым полученным тумаком получивший его обретал новые силы. Вскоре кого-то выкинули в окно вместе с рамой. Этот подвиг был встречен радостным ревом. После которого в хлипкую стену, отделяющую мою комнату от соседней, с интервалом в несколько секунд врезались два тела. И стена рухнула на мою кровать. Да, явно строили сей Дом приезжие халтурщики-шабашники с Кавказа. Торговать умеют, мозги запудривать – тоже. А вот строить не умеют. Или не хотят. Даже для себя, для своих соплеменников. Стоит только Спитак вспомнить. Толчок землетрясения – и от города сплошные развалины. Не выдержали жилые дома, возведенные местной строительной организацией: цемента в растворе, плиты скрепляющем, практически небыло! Зато загородные дома, куда уворованный цемент ушел, устояли! Ну а что говорить о деревянной халупе сарайного типа? Тут гвоздь забил, там не забил. Простоит до того времени, как шабашники деньги получат и успеют уехать – вот и славненько.

Этот дом, судя по обветшалому виду, простоял гораздо дольше, чем планировалось. На мгновение драка затихла. Но кто-то проорал:

– Как по нашей лесосеке пробежали гомосеки! – и она вспыхнула с новой силой.

Я решил уйти из общаги от греха подальше. Приедут местные блюстители порядка, и разбираться, кто прав, а кто виноват, не будут. Мне же сидеть в каталажке с похмельными нет желания. Вот только достану из-под кровати свой рюкзачок, и уйду.

Сунулся под кровать, и тут случилось короткое замыкание в розетке на упавшей стене. Дуга получилась сильная, я даже «зайчиков» хватанул и непроизвольно закрыл глаза. Тут же почуял запах дыма. Стена была оклеена обоями, местами уже отставшими. Вот они и загорелись. А мои глаза все еще не восстановились. Я пошарил рукой, надеясь нащупать свои вещи, но тут лицо лизнул язык пламени, а дым стал гуще. Пришлось срочно из комнаты убираться, что с закрытыми

В коридоре никого не было. Держась за стену. Я добрался до входной двери и буквально выпал наружу, кубарем скатившись по ступенькам крыльца. Приоткрыл глаза. Радужные звезды все еще мелькали, но через них уже можно кое-что различить. Поднялся на ноги. Меня шатнуло. Осторожно переставляя почему-то ставшие ватными ноги, отошел от весело полыхающего общежития.

– С вами все в порядке? – ко мне подбежала женщина в белом халате. – Раны, ожоги есть? Ну-ка, вдохните поглубже.

Мне в нос уперлась вонючая ватка. Рефлекторно вдохнул, и тут же широко распахнул глаза:

– Б-р-р-! Фу, какая гадость!

Сознание прояснилось. Даже резкость зрения вернулась. Я оглянулся на общагу. Несколько мужиков ведрами таскали воду из колодца и поливали уголья – все, что осталось от временного приюта командировочных. Пожарная команда в селе отсутствовала, как и опорный пункт милиции. Драчуны стояли поодаль. Все или нет, не знаю. Кто-то, может, и зажарился, но я плакать по погибшим точно не буду: остался я в чем был и без денег, опрометчиво сунутых мной в вещмешок. Гадство!

Я развернулся и пошел в сторону леспромхозовской конторы. Но голова закружилась, меня повело в сторону.

– Что с вами? – послышался голосок фельдшерицы. – Обопритесь на меня! До медпункта недалеко, дойдем потихоньку. Отравление у вас, дымом надышались.

Я возражать не стал. медпункт так медпункт. Все равно где-то ночь коротать надо. И я, слегка навалившись на плечо местной эскулапши, побрел в неизвестном мне направлении.

Участковый со следователем приехали только к обеду следующего дня. Постояли у пожарища, следователь пнул головешку. Потом в скверике опросил дежурную по общежитию на протокол. Дежурная ревмя ревела. Несколько раз, что-то говоря, крестилась, глядя в небо. Я решил не мозолить никому глаза, особенно представителям власти. Из бригады шишкарей в поселке задержался я один. Остальные еще ночью куда-то слились. Виновных в пожаре нет, а виноватым могут меня сделать. Для отчета: выехали на происшествие, задержали поджигателя, преступление раскрыли. Ура! И медальку на пузо.

Медпункт я покинул еще утром. Вдруг медичка проговорится, кто я и где я. В сельпо прикупил хлеба с консервами да чаю в пакетиках. Хотел уже уходить, но тут возле меня появился Лабазник. Посмотрел на мой обгорелый пиджачок, хмыкнул и предложил:

– А привези-ка ты мне оставшуюся шишку. Заплачу по справедливости. Ты, я вижу, все, что заработал, в огне потерял. Я тебе помогу, а ты мне. В накладе не останешься! На одежку, еду, билет на поезд и сытое житье ближайший месяц заработаешь. Ну, как? По рукам?

Выхода нет, я согласился. И вот еду в телеге с кучей мешков, мотком тонкой веревки и небольшим топориком за поясом. Еще есть узелок с куском сала и полбуханкой серого хлеба. Ну и то, что в сельпо купил. Гнедко дорогу знает, я им почти не управляю. Так, иногда шевельну вожжами, стимулируя более широкий шаг лошадиных ног. Но этого шевеления хватает ненадолго. Да и пусть! Торопиться мне некуда. Все равно на полпути ночевать.

Ночь прошла спокойно, остаток дороги проехал тоже без эксцессов. Вот и знакомая поляна. Травой заросла. Дверь в хижину палкой подперта. Навес уцелел, под ним приличная куча шишек. Подогнал телегу поближе. Спугнул пару белок и троих, кажется, бурундуков. Орешками запасаются. Выбросил на землю мешки и стал их затаривать. Осталось забросить в телегу два мешка и перетянуть получившийся воз веревкой, чтобы не развалился. И тут я почувствовал чей-то злой взгляд, упершийся мне в спину.

Я резко присел и перекатом ушел в сторону. Грохнул выстрел, брызнули щепки, выбитые пулей из доски тележного кузова. Я выдернул из-за пояса небольшой топорик, мое единственное оружие. Аккуратно выглянул из-за телеги. Тут же в железный обод колеса ударила пуля и с визгом улетела в сторону. Рикошет. Где же прячется этот стрелок хренов? Лабазник, сука, ружья мне не дал, пожадничал. И как теперь выбираться? С телегой не получится, бросать ее надо. Иначе мне кранты!

До избушки всего метра три-четыре. Два прыжка. Вот только даст ли мне неведомый стрелок их сделать? А какая разница! Долго под телегой не вылежишь. И я решился. Вскочил, прыгнул, сделал кувырок в одну сторону, метнулся в обратную. Там, где я должен был быть, брызнул фонтанчик выбитой пулей земли. У меня до следующего выстрела секунды три. Вскочил, прыгнул и рыбкой нырнул за угол избушки. Вслед грохнул выстрел. Несколько раз глубоко вздохнул, успокаивая дыхание и сердцебиение. Чертов стрелок. Откуда он взялся? Я прислушался. Замолкшие птички опять чирикают, лошадь громко всхрапывает, топчется на месте, толкая телегу. Испугалась животинка выстрелов. Вот она переступила с ноги на ногу, всхрапнула. Тут же послышался легкий шлепок и невнятный шепот. Вот он, стрелок! Я сжал в руке топорище, встал и прижался к стене спиной. У меня одна попытка. Всего одна.

Злой взгляд в спину, от которого волосы на затылке дыбом встали. Резко разворачиваюсь, но уже не успеваю увернуться и мечу топорик. Грохнул выстрел, и для меня время замедлилось. Я вижу, как из ствола мосинки вырывается клуб дыма, а из него вылетает пуля. Медленно вращаясь вокруг продольной оси и завораживающе блестя на солнце, она летит мне в грудь. Летит, летит и вдруг останавливается буквально в нескольких миллиметрах. Продолжает вращаться, но не двигается. Я же проваливаюсь в черную бездну.

Очнулся как-то сразу. Тело энергией переполнено, глаза видят окружающее четко, а вот мозг увиденное не воспринимает. Где я? Пошевелиться не могу, только глаза двигаются, посылая в ошарашенный мозг удивительные картинки. Мое тело без всякой видимой мне опоры висит в бархатно-черном пространстве. Под ногами расстилается неведомая поверхность, медленно меняющая свою конфигурацию и цвет. Вот из ниоткуда выплыла прекрасная поляна, усыпанная цветами, и раскинулась на все обозримое пространство. На ней из тумана появились две фигуры – мужчина и женщина.

Мужчине на первый взгляд было лет 80. Волосы на голове, усы и борода седые, а вот лицо гладкое, без морщин. Телом крепок, на руках держит маленького медвежонка. На плече мужчины сидит сокол, смотрит на меня немигающим взглядом. Одет мужчина в темно-зеленый кафтан ниже колен, на ногах расписные сапоги. Рядом с мужчиной, справа, парит в воздухе резной посох. А слева идет прекрасная молодая девушка. В волосах цветок, на запястьях широкие драгоценные браслеты, на шее ожерелье из разноцветных камней. Одета в длинное платье с пелеринкой бежевого цвета, в левой руке держит посох с не поддающимся описанию

– Я – Велес, Господин путей и дорог, провожатый во всех трех мирах, хозяин первозданной природы. Господин царства Нави, судья в посмертии и воспитатель по жизни. Правая рука Рода. Царь перекрестков и перепутий. Бог, дарующий знания и богатства, покровитель искусств и изящных ремесел, а также торговцев и путешественников, животных, диких, и домашних, и всех сил природы. Бог Луны, встречающий души умерших у ворот мира Нави, где происходит суд и выносится решение, куда отправится душа. Я воплощаю в себе проявления всех трех миров – Нави, Яви и Прави, Бог Магии и хранитель Мудрости. Со мной рядом моя любимая жена, Буря-Яга. Вы, люди, ее еще Бабой-Ягой называете. Как видишь, она прекрасная девушка, а не безобразная старуха, какой ее изображают адепты чужого бога. Она понимает язык и разговаривает со зверями и птицами, является правительницей подземного царства Нави, которое не относится ни к миру живых, ни к миру мертвых. Невероятно сильная колдунья. Кто ты, мы знаем. Ты должен был умереть, но я этому воспротивился. Когда-то ты действительно умрешь, и я провожу тебя в царство Нави, в распоряжение Бури-Яги. Но это будет потом. Твоя незапланированная смерть отложена. Я дам тебе возможность решить, умирать возле той избушки или пожить еще лет 70. А может и больше. Но это если выполнишь мое поручение.

Мое тело опустилось на полянку. Ноги не держали, и я шлепнулся на землю, теплую и ласковую. Шелковистая трава и прекрасные цветы касались меня, делясь своими солнечными эмоциями. В моем удивленном мозгу промелькнула мысль: если это славянский бог Велес, «скотиний бог», могущий вселиться в мое тело и делать в мире людей все, что захочет, то о каком поручении идет речь?!

– Ты прав, смертный. Я мог это делать когда-то. Сейчас же – не могу. И в мир людей выйти так же не получается. Причина кроется в том, что люди о нас, богах славянских, почти забыли. Не осталось ни капищ наших, ни волхвов, несущих к нам просьбы людские. Естественно, нет и подношений – цветов и фруктов. А все потому, что души людские захватил чужой бог, бог рабов Христос. Не смогли волхвы противостоять его адептам, сторону которых занял правивший тогда на Руси князь Владимир. Огнем и мечом насаждал он главенство чужого бога над душами славян. 12 миллионов их тогда было. А осталось немногим больше 3-х, в основном – детей. Их проще обратить в новую веру, чем взрослых. Владимиру в деле христианизации славянских племен ревностно помогала его бабка, византийская принцесса княгиня Ольга. Христианка!

Велес опустил медвежонка с рук на землю. Посмотрел, как тот начал кувыркаться в траве, и продолжил:

– Когда нас, богов, в пантеоне было много, каждый человек имел право выбрать себе покровителя: «Мне вот этот бог сейчас нужен – ему и принесу подарок. Понадобится от другого бога помощь, его одарю». Мы на такой выбор не обижались. Ведь у нас у каждого своя специализация. Князю же Владимиру такой расклад не нравился. Он считал, что должен быть один правитель на земле и один правитель на небе. Единое божество! Вот и выбрал Христа. Как универсального бога, одного, но по всем вопросам спеца.

– Так в чем заключается твое поручение?

Я поднялся с земли во весь рост, чем сразу лишился внимания разыгравшегося медвежонка. Глянув на меня, мохнатый колобок тут же переключился на ловлю бабочек и стрекоз. Погнавшись за ними, он побежал куда-то за спину своего хозяина. Проводив игруна взглядом, Велес продолжил:

– Мы, Древние Боги, желаем выйти из миров Прави и Нави в мир Яви, людей, но не можем из-за множества храмов чужого бога. Вы их церквями называете. Все эти храмы связаны между собой невидимыми для смертных нитями. Нити образуют энергетическую сеть, преодолеть которую мы не можем. Ты должен порвать несколько нитей, перекрывающих намеченную мной дорогу.

– И каким же образом я смогу порвать нити энергетической сети?

– Необходимо восстановить Главное капище. То, что создал князь Владимир до того, как стал христианином и гонителем славянских богов.

– Интересно, а как я узнаю, где это капище располагалось, и идолы каких богов там стояли? Да и как они выглядят мне неизвестно.

– У тебя будут попутчики и помощники. Младшие боги. Телесно они так же не могут преодолеть Сеть, а вот ментально – вполне. С условием, что будет человек, который добровольно вынесет их сознанья за Ее пределы. Они же перенесут тебя к месту, где было капище. Ты согласен нам помочь?

– В принципе, я согласен.

– Что ты хочешь получить в качестве благодарности за помощь нам?

– Даже не знаю. У меня довольно скромные запросы.

Неожиданно появился еще один персонаж: могучий воин в черном доспехе, на зерцалах которого проскакивали синие и белые молнии. Лицо суровое, борода длинная. Поприветствовав Велеса и Ягиню, он подошел ко мне.

– Этот смертный выбран тобой для осуществления Плана? – глядя на меня хмурым взглядом, спросил…

– Перун я! – громом отдалось в моей голове. – Дожили! Русич своего главного бога не узнал!

– Прости его, брат. Более 1000 лет мы скрыты от взоров и почитания смертными. Откуда он мог о нас знать?

– Ну, теперь, я думаю, знает?

– Знает. Вот только силой он не богат. Да и не чародей. Хотя в этом вопросе я ему смогу помочь. Две-три дюжины заговоров в его память помещу. Больше не влезет: мельчают люди. В наше время каждый русич мог назвать имена всех своих родственников до седьмого колена. А этот – пять-шесть имен до третьего.

– Хорошо, произнес Перун. – Я тоже помогу. Будет владеть всеми видами оружия, существовавшего, существующего и что будет существовать в ближайшем будущем. Наделю силой телесной, укреплю душу, избавив ее от излишней мягкости и жалости к врагам, особенно поверженным. Но это малая толика того, смертный, что я могу. И, возможно, частью моего умения ты будешь владеть. И еще: есть почти пять десятков богов, которые за возможность выходить в Явь, к смертным людям, и помогать им, охотно поделятся с тобой своей силой или знаниями. Выполнишь задание – все, что дадут, твое!

– Хорошо, я согласен. Но как я в то место попаду? За более чем 1000 лет забыли люди о нем, а в архивах искать, так тоже вряд ли найду.

– Мы тебе поможем, смертный!

В то же мгновение я очутился у подножия огромного дуба. Передо мной сквозь кусты орешника и калины просматривался невысокий, но обширный холм с

– Так ты и есть зачарованный, – прозвучал в моем сознаньи голос Велеса.

– Оно так и называется – Чаровница. – А этот холм, на котором ваш Великий князь Иван начал строить Главное Капище старших богов славянских, на двенадцать персон, было Капищем издревле. Намоленное место, священное. Потому его и выбрал. Издалека привез 12 плоских глыб черного камня. Мастера вырубили из них плиты пятиугольные, с одной стороны отшлифованные до зеркального блеска. Эти плиты должны были стать жертвенниками, на которые вы, люди, могли класть свои дары и разговаривать с тем из нас, кому дар предназначался. Возле каждого жертвенника стояло изображение бога, вы их идолами называете.

Почти закончил князь Капище, но вмешалась его жена-христианка. И внушила мужу, что, ежели он чна Руси единый правитель, то, для облегчения управления и удержания в узде народа русского, для него надобен один единственный Бог, а не несколько десятков. Князь послушал жену и приказал разрушить Капище, а на его месте возвести церковь. Идолов повалили, идол Перуна утопили в реке. Деревянную церковь много раз враги сжигали, но обращенный в христианство народ возводил новую. Пока к власти не пришли безбожники и не запретили религию. Церковь разграбили и забросили. Чужого бога отсюда изгнали. А о том, что холм этот предназначался нам, древним славянским богам, все уже забыли.

Я стоял, прислонившись спиной к дубу. Дождь кончился. Я посмотрел на мокрые кусты. Лезть в них мне не хотелось. Вымокну, а переодеться не во что. И костер из сырого валежника жарким не получится. Значит, надо обустраивать лагерь. Жить здесь придется неизвестно сколько. Надо о пропитании подумать. В моем рюкзаке только хлеба краюшка.

Неожиданно под крону дуба скользнула тень. Захлопали крылья, мое лицо ощутило порыв ветра. А к ногам упала тушка зайца.

– О пропитании не беспокойся, – произнес голос Велеса. – Я ведь еще и скотиний бог! Звери будут тебе помогать. Только попроси и скажи, что надо.

– Спасибо, Велес. Утром я приступлю к возрождению Капища.

* * *

Для начала мне надо было найти те черные камни-жертвенники. Вот только кусты очень сильно мешают. Я подумал, что их проще выжечь, чем вырубить. И тут же с ясного неба в холм ударила молния. Без грома. Растительность на холме моментально занялась пламенем, которое быстро распространилось до его подножья. Я испугался, что огонь пойдет дальше, но тут пролился почти тропический ливень. Он погасил огонь и смыл с холма всю золу и весь пепел. Что удивительно, огонь бушевал и внутри развалин, но на них самих следов не оставил.

Я поднялся на холм, подошел к развалинам. Когда-то эта церковь была очень красива. Я вошел внутрь. И увидел на стене великолепно сохранившуюся фреску Ильи-пророка. Тут мне в голову пришла мысль: место это намолено веками, несколько тысяч поколений живущих в этой местности людей приходили сюда для общения с богом. Или богами. Вот только как Главного Бога людей ни называй – Род, Саваоф, Аллах, Будда, он все равно остается Главным. И у него обязательно есть помощники – пантеон специализированных богов Рода; Христос, сын Божий; Магомед, ученик и последователь Аллаха; Кришна (если не ошибаюсь) или Ганеша – их у Будды много. Я остановил поток своих мыслей и прислушался: как на эту мысль отреагирует Велес. Он ведь со мной на связи. Но в ответ – тишина…Значит, буду действовать по своему усмотрению. Эх! Клад бы найти!

– Сейчас не время Купалы, цветка папоротника не найти. Но кое-кто очень хочет тебе помочь. Потому ищи ночью цветок огненный. Он приведет тебя к кладу.

Значит, за мной все же присматривают. И про мысль мою крамольную знают. Да Бог с ними, с богами! Помогать их обязанность. Я им нужен. Не они мне.

Ночь была темная, безлунная. Я взял лопату и отправился искать путеводный цветок. Нашел быстро, буквально в ста метрах от палатки. Сорвал. Ни нечисти не заметил, ни их воплей жутких не услышал. Пошел туда, куда цветок, вырвавшись из моего кулака, полетел. Залетев на холм, нырнул древний навигатор в здание звонницы и улегся на очищенную огнем землю. Вспыхнул ярко, и погас. А я принялся копать.

Углубился сантиметров на восемьдесят. Копалось легко. За семьдесят с чем-то лет в разрушенное здание нанесло много опавшей листвы. Здесь росли и умирали цветы и травы, создавая гумус. Так создалась эта земля. Мягкая и пахучая. Но вот докопался я до чего-то твердого. Лязгнувшая лопата указала на металлическую вещь. Клад?! Копаю дальше, ускорившись от предвкушения. Но тут же ощутил разочарование: предмет оказался бронзовым колоколом. Он тоже своего рода клад, отлили его в 1695 году. Дату я на нем самом прочел. И имя мастера: Филорет Кожин. Вот только как я эту груду бронзы в деньги превращу? Нет, не колокол кладом является, а то, что ниже. С трудом вытащил находку из раскопа и принялся рыть дальше.

Вместе с землей стали попадаться обломки толстых досок. Очень они мне мешали, тормозя раскопки. А под ними…Сердце бешено заколотилось. Поднявшееся в небо солнце заглянуло в вырытую мной яму и осветило каменную плиту черного цвета. Я окопал ее вокруг. Плита толщиной сантиметров двадцать, пятиугольная, диаметром не больше метра. Та самая плита, одна из двенадцати, жертвенник одного из старых богов. Вот только ни поднять ее, ни сдвинуть я не смогу. Слишком тяжела.

– Ты сможешь ее и поднять, и вынести наружу. Святогор силой поделился.

Это снова Велес. А Святогор это тот богатырь, что на своих плечах держит свод небесный. Добро! Попробую.

Плита оказалась не тяжелее пудовой гири. Спасибо Святогору за щедрый дар. Я вынес ее наружу и положил на землю. Шлифованной стороной к солнцу. И вдруг увидел, как на ее поверхности появилось черное пламя. Полыхнуло и пропало. Один из Древних обрел свой жертвенник.

Я вернулся в звонницу. Под черным камнем были настелены явно дубовые двухметровые плахи. Аккуратно, чтобы не сломать лопату, вывернул одну. Солнечные лучи мгновенно нырнули в образовавшуюся щель, и я увидел два окованных позеленевшей медью сундука. Быстро повыдергивал оставшиеся плахи и спустился в обнаруженный схрон – неглубокую яму без проходов в обязательное для культовых

Замков на сундуках не было. Не боялись монахи кротов и мышей. А человека, что нашел бы сундуки, замок не остановит. Осторожно подняв крышку ближнего сундука, обнаружил несколько украшенных драгоценными камнями золотых крестов, трое кадил на цепях, тоже золотых, несколько предметов, назначение которых я не знал. Открыл второй сундук. В нем так же были золотые изделия: чаши, блюда, кубки, стопки. По моим прикидкам в обоих сундуках было килограммов по тридцать золота. А еще камни: рубины, сапфиры, изумруды, алмазы, еще какие-то, названья которых я не знаю. Очень дорогой клад. Специфический. Монахи прятали. Перед набегом вражеским или перед экспроприацией большевистской. И опять: что я с такой грудой золота делать буду?! Продать открыто не могу, а подпольно не хочу. В обоих случаях могу загреметь в тюрягу: в нашей стране любой, даже копеечный, клад принадлежит государству. Нашедшему могут дать четверть его стоимости. А могут и не дать, а возбудить уголовное дело «за присвоение части сданного тобой добровольно мешка с ценностями». Ну не верят должностные милицейские лица в бескорыстное расставание с такими деньжищами! Вот и начинают нервы мотать несчастному, которого угораздило именно в этом месте огорода яблоню посадить.

Себе я ничего брать не буду. Хоть и был соблазн маленький нательный крест, усыпанный мелкими рубинчиками, в карман сунуть. На память. Но нет! Не мое. Лучше поеду в ближайший город, где собор, церковь или монастырь имеются. Договорюсь с настоятелем, чтобы он руками братии помог церковь восстановить, а попутно камни отыскать. Разложить их по местам я и сам смогу. Силы хватит. А попам за суету этим кладом заплачу.

Я только задумался, где тот город, в который мне необходимо попасть, как вокруг меня будто вихрь закрутился. Миг – и я стою перед большой церковью, огороженной кованой оградой. Калитка приглашающе распахнута. Я вошел. Из церкви вышел священник. Я в их иерархиях не разбираюсь, но, похоже, что этот в чинах высоких.

– Здравствуй, отрок, – проговорил приятным баритоном священник. – Что привело тебя в храм, ведь ты в Бога нашего Иисуса Христа не веришь.

– А откуда вы…

– О твоем атеизме узнал? Проще простого! На храм не перекрестился, за ограду зашел не поклонился, меня увидел, опять же не перекрестился и благословения не попросил. Вот я и спрашиваю: чего надо? Что ты в Божьем храме забыл?

– Да, в семитского бога не верю. Да и сами семиты-иудеи в него не верят и за бога не почитают. Но это сейчас не важно. Важно то, что я скажу. Мы можем где-нибудь присесть? Шел долго, ноги гудят.

– Шел долго? А состояние одежды и обуви это не подтверждает.

Глазастый поп! Да и я не профан.

– Почистил я одежку с обувкой, прежде чем в храм идти. Хоть я в вашего бога, как и во всех остальных, и не верю, но веру других людей уважаю. Потому и пришел.

Священник сделал приглашающий жест и повел меня в стоявшее поодаль здание. Для чего оно и что из себя представляет, пояснять не стал. Вошли, присели на простые лавки вдоль не длинного стола. Я понял, что это трапезная. Подтверждая мою догадку, к столу подошел монах с кувшином и двумя простыми гранеными стаканами. Поставил их на стол, наполнил холодным морсом и, оставив кувшин на столе, поклонился и тихо удалился. И все молча. Во дрессура! Не дожидаясь приглашения, я взял стакан и мелкими глотками его опустошил. Как приятно в жару употребить прохладительный напиток! Тем более очень вкусный.

– Понравилось? Наливай еще. И рассказывай.

Я налил стакан, но пить пока не стал:

– Нашел я в лесу церковь небольшую. Звонница высокая да здание рядом, без крыши. Разрушены, но не людьми, а временем. Внутри здания на стене чудесно сохранившееся изображение Ильи-пророка. И так оно меня своей красотой поразило, что описать не могу. Похоже, лет церкви той сотни три, а то и четыре. Стоит она на холме невеликом, на берегу озера тот холм. С ним рядом дуб растет громадный. Такая благость на том холме, что захотелось мне остаться на несколько дней. Палатку под дубом поставил. А тут молния с неба ясного ударила! Загорелись кусты и трава, что на холме выросли. Жарко полыхали! Я даже испугался, что огонь на лес перекинется. Да только когда огонь до подножия холма дошел, с неба дождь хлынул. Просто ливень тропический! И огонь залил. Даже золу с пеплом с холма смыл. Чистая земля осталась. Но это еще не все! Ночью приснился мне тот Илья-пророк и сказал, чтобы я вырыл клад в звоннице и нашел и разложил вокруг церкви 12 черных пятиугольных камней. А самое главное – восстановил церковь!

– А ты не врешь ли, отрок? Как тебе, безбожнику, дела такие святой Илья мог поручить?

– Сам удивлен, батюшка. Думаю я, что редко люди то место посещают. Вот и решил Чудотворец меня привлечь. И клад открыл для благого дела. Вот только не хочу я то золото мирянам, как вы говорите, отдавать. Власти сразу лапу наложат и в казну отберут. Меня же могут в тюрьму отправить, обвинив, допустим, в сокрытии части клада. Пропадет золото, церковь восстановить будет не на что, я пострадаю и не смогу выполнить поручение Ильи.

– Святого Ильи, – поправил меня священник и задумался, теребя длинную седую бороду. Наконец он пришел к какому-то решению:

– Монастырь мой сможет помочь тебе в деле праведном. Только где конкретно находится та церковь?

А я и не знаю! Что делать? Тут в моем кармане появилось непонятное шевеление. Я сунул руку за пазуху и вытащил географическую карту. Был удивлен, но вида не показал. Развернул карту на столе. Была она рисованная – горы, реки, леса, озеро и холм с церковью. И надписи в дореволюционной орфографии, с ятями и твердыми знаками.

Священник впился в нее взглядом, рассматривая частями. Едва носом не бороздил по бумаге. Потом в полголоса произнес:

– Совсем недалеко. Почему не знаю? А-а-а! Похоже, это Потаенная церковь, что от орд Наполеоновых скрылась. Или нет? Похожа и не похожа. Ехать надо, смотреть самому.

Повернувшись ко мне, священник уже нормальным голосом сказал:

– Надо ехать, смотреть на месте. Карту я у тебя возьму. Клад принес?

В моих внезапно потяжелевших карманах звякнуло:

– Принес, но не все. Вот, монет золотых немного, – и я вытащил на свет жменьку золотых монет.

– Сыпь мне в карман, сын мой. Таинство крещения проведу в найденной тобой церкви, как только восстановим ее. Жди меня через неделю. Ступай!

Что-то закралось у меня

Я вышел из ограды монастыря, зашел за угол и перенесся к церкви. Тут было все по-старому. Людских следов не наблюдалось, в палатку ни кто не лазил. Поднялся к церкви, заглянул внутрь. Написанная на штукатурке икона святого в полуденных лучах солнца выглядела как новая. Краски блистали свежестью. В штукатурке небыло ни одной, даже маленькой, трещинки. Странно это! Выйдя из церкви, подошел к камню. Вгляделся в его полированную поверхность, но кроме своего силуэта ничего не увидел. В кармане нащупал монету. Щелчком подбросил ее в воздух, поймал и положил на камень. Монета медленно растворилась. В воздухе или камне, я не понял. В моей голове возник голос:

– Чего просишь, смертный?

– Ты кто?

– Перун. Мой камень ты первым нашел и на свет вынес. Потому помогаю тебе. Вот только не пойму, для чего ты капище чужого бога восстановить хочешь?

– Не прав ты, Великий Перун, уже не чужой для русских людей этот бог. Больше тысячи лет молится ему и стар, и млад. С его именем на устах шли русичи на смертный бой с иноверцами и чужеземцами. Нельзя Христа отвергать. К тому же вы с ним на этом холме не одно столетие соседствуете и не ссоритесь.

– Нам закрыли дорогу в Явь и заперли в Нави и Прави с его помощью!

– Ты это точно знаешь?

Перун промолчал, только засопел возмущенно.

– Молчишь? А вот я точно знаю, что появление Христа и церквей христианских на земле Русской не заставило славян моментально забыть вас, Древних Богов. Официально Русь стала христианским государством, но в умах и душах людей, в их образе жизни, привычках, традициях продолжали доминировать ваши образы. Молясь на иконы новых Святых, люди наделяли их силой, способностями и возможностями вашими. Тотемы ваши были сброшены со священных холмов, но ваши образы из сознанья людского выбиты не были! Народ вас помнит и любит. И что из того, что теперь ты, Великий Перун, носишь христианское имя Илья-пророк? Твое новое изображение – на стене этой церкви. Можешь полюбоваться. Тем более, что здесь я нашел один алтарь, а ты подтвердил, что он твой. Остальные тоже здесь.

Перун слушал меня не перебивая. Я замолчал, высказав свою мысль.

– Так ты считаешь, что благодаря памяти людской мы сохранились в умах и сердцах народа Яви?

– Да, Могучий, это так. Вас свергли правители земель Русов. Но не сами Русы. Так что путь в Явь вам ни кто не перекрывал. Вы сами, обидевшись на людей, попытались отгородиться от них. Но, как видишь, не получилось.

– Я понял тебя, смертный. Восстанови эту церковь, отыщи наши алтари. Создай объединенное капище. А мы тебе поможем. И без награды не оставим.

Призрачный образ над жертвенником рассеялся.

Через неделю возле разрушенной церкви кипела работа. Три десятка монахов и послушников, а с ними несчитанное число верующих с большим энтузиазмом взялись за работу. Холм был срыт почти на метр. Обнажились цоколи церкви и звонницы, выложенные из блоков серого гранита. Нашлись и 11 языческих жертвенника. Руководивший ремонтом отец Михаил Усольский, посланный настоятелем Святогорского монастыря епископом Еврастием для совершения подвига восстановления православной реликвии, не знал, что делать с этими пятиугольными камнями. Многие из работавших на холме смотрели на них с интересом. А некоторые – со страхом и настороженностью. Уж больно камни были необычными: верхняя сторона каждого, отшлифованная непонятным способом до зеркального блеска, завораживала, манила и тянула в свою черную глубину. Отцу Михаилу пришлось провести обряд очищения камней, после чего страх в людях если не исчез совершенно, то уменьшился до мизерного значения. По его просьбе я объяснил людям, что каждый из двенадцати камней посвящен определенному христианскому святому, мужчине или женщине. А чтобы люди знали, какому конкретно, возле камней будут установлены иконы.

На восстановление церкви и установку вокруг нее камней ушло всего три месяца. На освящение вновь обретенного храма приехал сам Патриарх. Я передал остатки клада священнослужителям, за что был удостоен благословения. И никому не было дела до того, что я не крещен! Решили, что если я добровольно сделал доброе для веры дело, то и без таинства крещения уже нахожусь в лоне церкви христианской. Следует отметить, что часть найденной мною утвари осталось в восстановленной церкви.

А потом начались чудеса, и не только исцеления от хворей. Но это уже без меня. Я был перенесен в Правь и предстал пред грозные очи Древних Богов. Вот только смотрели они на меня совсем не грозно.

– Ты справился с заданием, смертный, – произнес Велес и посмотрел на стоявшую рядом с ним Бурю – Ягу, жену свою. Та улыбнулась и произнесла:

– Отныне ты становишься бессмертным. И только ты волен в своей смерти. Рад ты нашему подарку или не рад, воспримешь его как благость или проклятье – нам без разницы. Мы одарили тебя по своему усмотрению.

– Я тоже делаю тебе, бессмертный человек, свой подарок, – произнес Перун. – Стать полноценным волхвом у тебя не получится. Да и не надо. Скоро с этой работой будут справляться священники возрожденной тобой церкви-капища. Мы их этому потихоньку научим. Ты же станешь Берендеем – человеком-

оборотнем, способным оборачиваться в огромного бурого медведя, обладающего неимоверной силой. Станешь колдуном-чародеем. Будешь жить в лесу на берегу реки или озера в построенном своими руками тереме. С врагами ты справишься играючи. В этом тебе поможет твоя неодолимая сила и могущество. Воспользуйся ей, выгони из здешней тайги чужеродных захватчиков, наведи порядок. Помоги людям вновь обрести разумность в отношениях с природой.

– Нет, что вы! Не хочу я быть оборотнем, даже бессмертным! Зачем мне это?

Я серьезно перепугался такой перспективе. Сотни лет в тайге, без общества людского? Подслушав мои мысли, Буря-Яга, улыбнувшись, произнесла:

– Ты можешь выбрать себе спутника или спутницу и посвятить его – ее в свою тайну. Можешь допустить к самым сокровенным секретам. Но только с одним условием: этот человек должен остаться с тобой, найти в тебе свою судьбу и стать так же Берендеем или Берендеей. Тебе не обязательно круглый год жить в лесу. Живи в людском поселке, рядом с ним, чтобы не терять магическую связь. И еще. Не противься нашей воле, и мы будем помогать тебе. Ну, и последнее: мы не можем забрать то, что подарили. Мы так решили. Нам, Богам, виднее, как использовать того или иного человека.

Древние Боги медленно растворились в напоенным таежными запахами воздухе. Я же обнаружил себя

Я поднял винтовку, открыл затвор. Выскочила и улетела в траву стреляная гильза. Магазин пуст. Не испытывая отвращения обшарил карманы трупа. Нашел две снаряженные обоймы и еще несколько патронов россыпью. Винтовку зарядил, повесил на плечо и вышел из-за избушки. Моя лошадь так и стояла, запряженная в телегу. Только мотала головой и обмахивалась хвостом, отгоняя слепней. Здесь, в этом месте, время было остановлено по воле Велеса. Я вернулся, и оно вновь потекло. Что ж, начну жить в новой ипостаси с этого момента.

Золотой водопад

На третий день шатания по тайге я понял, что заблудился. А ведь считаю себя довольно опытным таежным бродягой. Где только не носили меня мои беспокойные ноги под руководством склонной к авантюрам головы! В течение последних семи лет каждую весну в тайгу ухожу и только в сентябре возвращаюсь в цивилизацию. Благо, характер моей нынешней работы позволяет устраивать едва ли не полугодовые отпуска. И денег зарплатных на мои удовольствия хватает. Один живу. Зимой выбираю маршрут, на котором могу найти несколько мест для остановки на недельку – другую, чтобы насладиться красотами таежными, половить в кристально чистых водах вкуснющую рыбку и, чего лукавить, попытаться найти чуточку золота. Правда, в этих поисках мне пока не очень везет. Самая крупная моя добыча составила 27 граммов. Но надежда не умирает! И, конечно же, ищу топографические карты той местности, по которой желаю путешествовать. А так же докупаю утраченное или испорченное снаряжение. По тайге хожу пешком, в глухие дебри не забираюсь, потому транспорт мне не нужен.

Вот и в этот раз у меня на руках военная карта масштаба в 1 см 1 км. Бывшая секретная, о чем говорит затертый штамп. Но перестройка порвала шаблоны: секретами стали едва ли не на базарах торговать, оптом и в розницу, кульками и пучками. И, главное, не дорого! Один хрен едва не продал за жменьку бумажек с портретами дохлых заокеанских президентов чертежи супер торпеды! Успели честные чекисты его за … взять. Что уж говорить о каких-то картах. Был у меня и спутниковый навигатор мутного происхождения. Вот он то меня и подвел, сволочуга электронная. Хорошо, что я по привычке взял компас. С его помощью и вышел к речке, обозначенной как Ляля.

Красивая речка. Не широкая, не бурная, не глубокая, но с чистой прохладной водой и довольно разнообразным рыбьим населением. В дополнение ко всему хорошему, что я обнаружил, на берегу под кряжистым кедром притулилась избушка. Крыша, при строительстве покрытая дерном, густо заросла разнотравьем. Таким же, как и на небольшой поляне перед таежным домишком. Стены тоже были обложены дерновыми кирпичами. Но они от дождей и тающего снега сильно оплыли, обнажив почерневшие бревна. Только лабаз, обязательный спутник охотничьей заимки, отсутствовал.

Я подошел к избушке. Срубленная из массивных плах дверь висела на железных петлях, грубо выкованных и очень ржавых. И была подперта палкой, говорящей, что хозяин ушел и обещал вернуться. Только не вернулся. Я убрал палку, потянул за деревянную ручку. С протяжным скрипом дверь открылась. Пахнуло затхлостью, ноздри уловили сладковатый запах тления. Входить я не торопился. Кто знает, что я там увижу? Скинул рюкзак, ружье повесил на правое плечо стволом вниз. Так его можно быстро взять в руки и выстрелить навскидку. Этот прием я на утиных охотах отработал, когда перепуганная утка заполошно взлетает из травы буквально из-под ног и надо произвести быстрый и точный выстрел. Ружье я стараюсь отдельно от себя не держать, даже на рыбалке. Два раза эта предусмотрительность спасала мне если не жизнь, то здоровье. Но, не будем о грустном!

Я вытащил из рюкзака лезвие косы седьмого номера, замотанное в тряпку. Спросите, зачем я лишний вес на пешем маршруте таскаю? Комфорт люблю! Если полянка, на которой я планирую остановиться, травой заросла, то в травяных дебрях живет множество всякой живности, способной испортить мой отдых. Это комары, мошка, клещи. И змеи, почему-то любящие заползать в палатку и прятаться в спальном мешке. Насадив небольшую по размерам косу на ровную ветку, я выкашиваю место для палатки. Рою яму для костра, ставлю палатку, окапываю ее по периметру ровиком для отвода дождевой воды. И выкладываю так же по периметру веревку, сплетенную из грубой колючей шерсти. Мне ее друг из Средней Азии привез. Тамошние жители с ее помощью от местных змей обороняются, если на земле спать приходится. Я веревку вокруг палатки выкладываю, но змей, удирающих от колючего препятствия, ни разу еще не видел. Но результат имеется: вещи перетряхивать в поисках незваной гостье не приходится.

Палатку ставить я не буду, коли избушка есть. Проветрится. Я порядок наведу, полынным веником обметя с невысокого потолка паутину и выметя из-под нар мышиный помет. Полынь-трава для этого хорошо подходит. Не любят мышки ее запах. Накидаю под нары, и сделаю мелким пакостникам укорот.

С этими мыслями я и вошел в избушку, низко склонившись в дверном проеме. И голову о притолоку не ударил, и жилищу людскому невольно отдал дань уважения – поклон. Да и в защите жилища низкий проем роль играет немаловажную: врывается вражина в дом, забыв в пылу сражения про низкий вход, и врубается со всей дури в притолоку! Одним негодяем становится меньше.

Я не врывался. Вошел чинно, отдав дань традициям. Огляделся. Пол глиняный, твердый. Посередине избушки небольшой очаг, выложенный плоскими камнями. Над очагом крюк, на котором висит средних размеров котел. Выше что-то вроде вытяжки из деревянных плашек, труба выходит через крышу наружу. В левом углу небольшой стол и две лавки, у правой стены нары, с наваленными на них шкурами. Именно оттуда идет слабый запах тления. А на стене на кабарожьих рожках в расшитых узорами ножнах висит большой нож. Я вытащил его из ножен и удивился: клинок в полутемном помещении слабо светился. Вгляделся. Сквозь меняющее цвет свечение проступила гравировка – идущие вереницей

Держа нож на ладони, я вышел из избушки. Попав под лучи солнца, нож как будто ожил, а орлиные глаза ярко блеснули. И что-то в окружающем меня мире изменилось. Природа замерла. Ветер перестал шевелить листву, резко замолк птичий щебет и стрекотание кузнечиков. Даже речные струи утихли, прекратив свое журчание. Длилось это несколько мгновений, после чего все вернулось на свои места.

Я тоже как будто очнулся от мгновенного столбняка. И с удивлением увидел, что ножны удивительного ножа уже висят на моем поясе, а сам нож, погруженный в них по самую шею орлиной головы, подмигивает мне ее зеленым глазом. Во дела! Что за артефакт попал мне в руки? Сам я его прибрал или это он меня выбрал? Как оказались ножны на моем поясе я не помню.

Тайга…Как много в этом слове скрывается чудесного, удивительного, прекрасного и страшного. Тайга, простирающаяся от Уральских гор и до Курильских островов, содержит в себе огромное количество как реального, так и мистического. Это не лес Центральной России, больше похожий на доброго дедушку, что больше журит за проказы, чем наказывает. Тайга – это очень серьезно. Разгильдяям и неумехам в нее лучше не соваться. Она редко дает второй шанс дураку. И если дала, то это надо правильно оценить. И больше в нее не соваться. Тайга – это судьба. Суровая мать, производящая жесткий отбор среди своих детей – человеков, пришедших к ней. Выживает сильный и мудрый. Умные так же могут выжить, но в меньшем числе. Остальные, если сообразительные, далеко в тайгу не заходят. Глупые погибают.

Тайга сама по себе мистическое создание. Не зря же живущие в ней народцы приносят жертвы населяющим ее духам, просят у них защиты или помощи. С духами общаются шаманы. Даже то, что человек уже не одно десятилетие летает в космос, даже живет там, не смущает ни людей таежных, ни духов. Тайга – сама по себе Космос.

Порядок в избушке я навел быстро. Подмел пол, занес внутрь рюкзак и ружье. Шкуры вытащил наружу. Хотел выбросить, но вдруг увидел, что они не гнилые и вонючие, а чистые, хорошо выделанные, с блестящим мягким мехом. Было их три. Медвежья и две оленьих, снятых интересным способом. Шкуру с крупного зверя охотник снимает пластом, разрезая ее по брюху. Эти же шкуры, так же снятые пластом, были разрезаны по хребту. Почему? Ответ прост: этот охотник был рационален. За лето шкура оленя на хребте и спине подвергается атакам оводов, которые, прокалывая ее, откладывают яйца. Из яиц вырастают личинки. Они питаются соками из оленьего мяса и растут. А потом через эти дыры на свет появляются молодые оводы. Они улетают, а дырки в шкуре остаются. Разделывая оленя по хребту, охотник эти дырки оставляет по краям снятой шкуры, а не в центре. Очень мудро!

Разводить огонь в очаге, пока нет дождя, не планирую. Но трубу проверил, прочистив травяной метлой на палке. Выкосил полянку, сократив число кровососущих паразитов, прячущихся в ней, возле избушки. Сложил очаг в вырытой яме. Срубил сухое дерево, стоявшее на краю полянки. Довольно быстро разделал его на подходящие для обоих очагов поленья. Убрал их под навес возле стены. Навес дырявенький, потому укрыл поленницу куском полиэтилена. Я его использую для дополнительной защиты палатки во время дождя. Теперь осталось состряпать ужин. Тушенки у меня осталось пять банок, их надо поберечь. Муки килограмма три. Могу себе позволить испечь одну лепешку. Сахар, чай и соль в достатке. Даже перец черный имеется. Остальные приправы тайга даст.

Достал из рюкзака складной спиннинг. Разложил его и получил полутораметровое удилище. Прикрепил катушку, прицепил бело-желтую блесну средних размеров. Повесил за спину ружье. От избушки до речки буквально пять шагов. Вышел на каменистый берег, огляделся. Выше по течению был широкий плес. Есть где поблеснить! Закинул раз, закинул второй. Что-то не клюет. Сменил блесну. Результат прежний. Откровенно говоря, я приуныл: речка очень перспективная, а вот рыбы не дает. Пошел выше, за поворот. Там услышал шум водопада. У избушки его не слышно. Видимо, звук перекрывается густым еловым бором. Бор старый, елки толстые, земля усыпана опавшей хвоей. Кусты под ними не растут, зато много сухих еловых ветвей. С трудом пробрался сквозь валежник и вышел на берег реки.

С невысокой скалистой сопочки, весело журча, лилась речная вода, образуя водопад метров семи высотой. Состоял он в верхней части из нескольких струй, которые выливались на небольшой карниз. И уже с него вода падала сплошным потоком в глубокий омут. Место это поразило меня своей первобытной красотой: почти прозрачное стекло водопада, временами бликующее от солнечных лучей, омут с темной водой, окруженный мрачными густыми елями. На том берегу среди деревьев выделялось одно, с вершиной, скрученной в кольцо. Мистическое место!

Рука непроизвольно схватилась за ножны. И сразу же мрачная тревожная аура этого места развеялась. Даже как-то светлее стало. В омуте плеснула рыба. Я вспомнил, зачем пришел, и сделал заброс. Подождал немного, чтобы блесна ушла на глубину, а потом повел железку, имитируя движения покалеченной рыбки. Поклевка последовала незамедлительно.

Сильный рывок, пластиковое удилище выгнулось дугой. Большая рыба клюнула, сильная. Выводить мне ее пришлось долго, осторожно, купируя ее резкие рывки стравливанием лески. Я даже вспотел. Но наконец, красавица-форель, сделав несколько скачков по песку, замерла. Покрывавшие ее бока яркие розовые пятна через несколько мгновений потускнели. Уснула рыбка.

Одна из самых вкусных речных рыб – розовая форель, должна готовиться практически сразу же после поимки. Такое у нее нежное мясо. Та, которую продают в супермаркетах, перемороженная, уже не так вкусна, как свежая. Я смотрел на свою добычу и уже заранее глотал слюнки, представляя ее запеченной на угольях с таежными приправками. Мне хватит и одной рыбки. Крупненькая попалась, на завтрак от нее и от холодной за уши не оттащишь.

Собрал спиннинг. Вынул из ножен свой походный нож. Пользоваться найденным в избушке я как-то еще или стеснялся, или опасался. Не понял я еще его предназначение. Пристроился возле воды на плоском камне. Содрал

Я искромсал рыбьи кишки, добыв еще три мелких самородка. Промыл их от крови, завернул в платок и спрятал во внутренний карман куртки. Дочистил рыбу. Сунул ей в брюхо пучок крапивных листьев. Для сохранности улова. Положил в полиэтиленовый пакет с ручками. Отходы бросил в речку. Их тут же расхватали мальки. Выпрямился, потянулся. И тут заметил, что солнце уже низко опустилось. Вечер наступает, а ужин я еще не приготовил. Я окинул взглядом удивительное место. И тут солнечный луч, пробившись сквозь густоту высоких елок западного берега, нашел не закрытое ветками еловое кольцо. Нырнул в него и осветил водопад. В ответ на солнечный луч из глубины водопада наружу вырвались множество бликов. Желтого и красно-желтого цвета.

Ноги ослабели, и я с размаха сел на песок. Вот это да! Я смотрел на бликующий в лучах заходящего солнца золотой водопад и не мог прийти в себя. Я не жадный, но и не простофиля, которого любой прохиндей может развести на деньги. Хотя по молодости и случалось: я верил людям и частенько помогал и вступался за тех, за кого не надо было. Пока человек, позиционировавший себя как мой лучший друг, не подставил меня на весьма существенные деньги. Я приобрел опыт и окончательно потерял доверие к людям. Конечно, это печально. Но что вышло, то вышло. Может, со временем я вновь стану доверять кому-то. А пока – нет.

Ужин получился столь вкусным, что я съел всю рыбину. Осталась сырая голова. Завернул ее и пучок листьев крапивы в пакет. Сварю утром уху. Когда полянку окашивал, приметил кое-какие дикоросы, для ухи приемлемые.

Ночь толком не спал, ворочался на мягкой шкуре. Даже наволочка, набитая слегка подвядшей духмяной травой, не навеяла сон. Не лихорадка ли золотая, часом, начинается? Поднялся с первыми проблесками зари. Сварил уху с корнями белокопытника и листьями черемши. В мешочек с мукой влил немного воды и замесил тесто. Испек пресную лепешку и позавтракал. Залил кострище, поворошив уголья. Пожар в лесу страшен. Быстро собрался, подпер дверь избушки палкой и отправился к омуту.

Сегодня сказочное место встретило меня более приветливо. И дебри еловые показались не такими густыми и темными, и омут не пугал черной глубиной, и вода была теплее. Я решил посмотреть, от чего же столь ярко отразился луч вечернего солнца. Разделся, аккуратно сложив одежду и снаряжение на большой плоский валун. Придавил сверху камнем, чтобы ветром, если налетит, не сдуло. Ружье положил у соседнего валуна. Не надо, чтобы нежданный гость узнал о нем. За резинку плавок сунул полиэтиленовый пакет. Подошел к воде. От берега серебристыми брызгами метнулись мальки. Я сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, вентилируя легкие, и нырнул. В глубине омута метнулось несколько теней. Не одна была здесь форелька, что я вчера выловил. Еще рыба есть.

Омут был не глубже пяти метров. Мне хватило воздуха достичь его дна и увидеть россыпь золотых самородков разной величины. Я протянул руку взять один-два, и только теперь заметил, что у меня на шее висят ножны с найденным в избушке ножом. Я их с пояса на шею не перевешивал. Точно помню! Забыв про самородки, и судорожно молотя руками, вынырнул возле скалы, с которой стекал водопад. Отдышался. Увидел вроде бы ступеньки, ведущие из воды вверх, подплыл к ним. Тут мне на голову упал камешек. Хорошо, что небольшой, а то пришел бы мне конец. Я нащупал ногой ступеньку и стал медленно подниматься. Камни были скользкими от постоянных брызг и изъеденными временем. Сорваться с них можно в любой момент, но я не сорвался. Пятая ступенька помогла моей голове высунуться за небольшой козырек. Глаза увидели узкий лаз вглубь скалы, из которого дул небольшой сквознячок.

Стараясь не ободрать голые бока о камень, я проник в лаз, а через несколько метров путешествия вприсядку – в пещеру. Висящий на моей шее нож окутался интенсивным сиреневым свечением, пробившимся сквозь кожаные ножны. Как бы в ответ появилось свечение в трех местах пещеры. Ярко заблестели стоявшие возле стен низкорослые истуканы. Волшебные огни высветили стоящий у дальней стены трон и сидящую на нем человеческую мумию. Я подошел ближе. Мумия смотрела на меня пустыми глазницами. На голове – блестящий шлем. На теле не менее блестящие латы, собранные из мелких пластин-чешуек. Ноги до колен прикрыты кольчужной юбкой. Высокие сапоги так же были обшиты защитной чешуей. Возле трона лежали скелеты двух оленей с золотыми рогами. Золото было повсюду: оружие, седла, одежда, обувь, еще какие – то предметы, их назначение я не знаю, украшены золотыми бляшками, фигурками зверей и птиц. Посуда – множество тарелок разной величины, тазиков, кувшинов и кубков, были золотыми. У правой руки мумии к подлокотнику была прислонена сабля без ножен. Она так же светилась сиреневым светом.

Я понял, что проник в усыпальницу какого-то вождя, и в ней присутствует нечто непонятное. Но страха в моем сердце не было. Несколько тонн золота, разложенного по пещере, не вызвали во мне жажды обогащения. Я смотрел на эти предметы с познавательным интересом, а не меркантильным. Золото, которое я мог бы при желании забрать, находилось в реке. Нырну, достану, и будет оно мое. А металл, находящийся в пещере, принадлежит вот этому неизвестному вождю неизвестного народа. Нож, похоже, тоже его. Только почему он был в избушке?

– Чтобы ты его нашел, – прозвучал чей-то голос у меня в голове. Вот тут я испугался. А увидев, как в пустых глазницах черепа замерцали два зеленых огонька, резко покрылся холодным потом.

– Не бойся, я не причиню тебе вреда, – вновь прозвучало в моей голове. – Мне необходим посредник между миром мертвых и миром живых. Мне нужен помощник в серьезном деле. Если поможешь, то все золото этих скал и омута будут твоими.

– Столько мне не

– Надо найти место последнего сражения моих воинов с воинами колдуна Моруха. Мы победили. Морух был убит, а его магический амулет уничтожен. Вот в этом сражении я и погиб. Погибли и трое моих сыновей. Мое тело оставшиеся в живых воины принесли в эту пещеру, а вот тела сыновей остались на месте битвы. Найди их, принеси сюда, и ты получишь обещанное.

– Интересно, как я найду место боя? Это первое. Второе – от воинов в лучшем случае остались одни скелеты. Их там много, коль битва была на истребление врага. Как я твоих сыновей опознаю?

– Нож подскажет направление. Он же поможет с поиском места боя и тел сыновей. Они находятся под защитой амулетов, потому не истлели. Тебе, человек, понадобятся средства на поиски. Подвластные моей воле рыбы уже принесли на берег немного золота. Его должно хватить на твое снаряжение. Только не бери помощников! Алчность и глупость, как и жестокость, сильны в натуре человека. Опасайся пролития крови на месте битвы. Если это случится, мертвые восстанут и продолжат сражаться. Вполне возможно, что оживет и колдун. Без амулета он мало что сможет, но вот испортить жизнь тому, кто нарушил его посмертие, постарается.

Ишь ты! Во куда меня занесло-то. Колдуны, умертвия, амулеты, золото…

– А я могу отказаться?

– Конечно! Вот только придется тебе здесь остаться. Вон тем, в углу лежащим, компанию составишь.

Я глянул в указанном направлении. Несколько белых черепов щерились безгубыми улыбками среди костей, покрытых истлевшей одеждой. Бр-р-р! Не хочу!

– Тогда собирайся и в путь! У тебя на поиски всего три теплых месяца.

Я не помню, как оказался возле своей одежды. У берега на мелководье лежали пять золотых самородков величиной с куриное яйцо каждый. Да, этого хватит для покупки снаряжения и лошадей. В этот раз мне нужна будет мобильность. Я быстро оделся. Пакет с самородками сунул за пазуху. Ого! Не меньше килограмма. Нож самостоятельно перебрался с моей шеи на пояс. Подхватив ружье, я быстрым шагом метнулся в сторону избушки. Там покидал в рюкзак свои вещи и, сориентировавшись по карте и компасу, поспешил в ближайший поселок.

Путь до него занял семь дней. Поселок большой, жителей в нем тысяч двадцать. В основном – лесозаготовители и золотоискатели. Лесозавод выпускает пиломатериалы. А вольные старатели по лицензиям добывают золото и сдают его в Торгсин. Так, кажется, скупка называется, в которой на сданное золото можно приобрести товары повышенного спроса. В основном это предметы роскоши, импортная мебель, европейского изготовления бытовая техника, легковые автомобили, снегоходы и квадроциклы. Скупка помещалась в одном единственном на весь поселок каменном здании. Кроме нее там же была администрация поселка, полицейский участок, почта, отделение сбербанка и поликлиника. Перед этим центром власти был разбит небольшой сквер, за ним – небольшая площадь. С другой стороны площади располагался ресторан и магазин «Бакалея – Гастрономия». Где-то в поселке среди сложенных из бревен домов частного сектора находилось еще несколько питейных заведений калибром поменьше и небольших магазинчиков. Знаю географию этого поселка так хорошо потому, что года три назад выбрался сюда из тайги с поломанной ногой. Лечиться пришлось почти три недели. Жил у пожилой пары Антоновых. Их дом стоит недалеко от центра. В поликлинике мне наложили гипс и отправили дожидаться, когда треснувшая кость срастется. От нечего делать я облазил весь поселок, шкандыбая на костылях, познакомился со многими людьми. Что удивительно, новые знакомые, узрев гипс на ноге, хряпнуть по соточке «за выздоровление» не предлагали. И вообще, пили в поселке, как я заметил, культурно и по выходным. Но вот когда старатели возвращались из тайги, гульба приобретала дикий характер. Но только первые три дня. Власти давали истосковавшимся по удовольствиям людям время на отрыв. А вот на четвертый день, если гуляка забудется и шум поднимет, то попадает в участок дней на пять. И выходит оттуда спокойный и совершенно трезвый. Только с пустыми карманами. И на резонный вопрос: «Где гроши?!» получает не менее резонный ответ: «А пусто было»! И путь несчастному гуляке теперь только на лесозавод подсобным рабочим. На еду и койку в общежитии заработка хватит. Но если перед началом гульбища старатель не припрятал часть денег, то на следующий сезон он уже самостоятельно работать не сможет: снаряжение и продукты с одеждой денег требуют. А их нет.

Это я судьбу одиночек описал, не имеющих семьи и дома в поселке. Семейные старатели на пропой получают от своих благоверных конкретную сумму. Достаточно значительную, чтобы не прослыл ее муж сквалыгой или нищим, которого фарт обходит. Остальное – в дом! По такому принципу жили и Антоновы, пока Семен Семеныч мог по тайге бродяжить. Но годы свое взяли, здоровье унесли ледяные таежные ручьи-речушки, да скудная пища. Правда, благодаря жене им было на что жить в старости, не выбирая, купить кусок мяса или мешок картошки. Не бедно жил бывший старатель. О многом он мне рассказал, а я слушал, раскрыв рот. Вот к нему я и пошел, надеясь на помощь.

Семен Семеныч встретил меня с радостью. Один он остался, схоронив зимой свою благоверную. Посидели мы с ним, помянули добрую женщину. Потом я рассказал, что мне нужно и на какую помощь я рассчитываю. Дед Семен, я его так буду называть, по возрасту я ему как раз во внучата гожусь, помочь согласился:

– Золотишко твое я сдам, как свое, от прежних находок оставшееся. Сейчас в скупке армян заправляет. Хитрый, жадный, наглый. Прежний скупщик весной под лед провалился. Якобы, по пьяни. Менты приезжали из района для расследования. Этого армяна с собой привезли и на должность поставили. Пропьянствовали три дня и укатили. Старатели побухтели на новые порядки, что армян сразу же установил, и замолкли. Некому больше золото сдавать, кроме как ставленнику ментовскому. Были двое подпольных скупщиков, так один без вести пропал, другого посадили. Теперь у армяна монополия!

– Хрен с ним, дед. Мне деньги нужны. Надолго в тайгу ухожу. Две лошади нужны, продукты, одежда запасная и обувь.

– Оружие?

– Есть двустволка ТОЗовка 12 калибра.

– Несерьезно. Карабин мосинский дам и патронов три десятка. И еще, – дед склонился к моему уху, – Наган дам. Пригодиться может. По тайге всякая шушера шляется. За тобой точно кто-нибудь потащится. В мою сказку о старом запасе мало кто поверит. Уж больно твои самородки большие. И золото от того, что старатели приносят, отличается.

Я выслушал деда и задумался. Жадный ара деду не поверит и обязательно соглядатаев за мной

* * *

На сборы ушел почти месяц. Самым трудным, оказалось, найти лошадей. Тех, что были в поселке, хозяева продавать не хотели. Лошадь в тайге все-таки надежней какой-нибудь авто-мото. Да и в плане кормежки: мешок овса сама на себе везет, сочной духмяной травы на лесных полянках с избытком, в отличии от бензина. Техобслуживание лошадки перед выходом на маршрут заключается в посещении ветеринара, кузнеца и шорника. А потом садись и поезжай. Только следи, чтобы твой транспорт ногу на каменной россыпи или в буреломе не сломал. И не попал на зубы старому медведю, росомахе или рыси. Тогда придется топать своими двумя, утешившись лишь куском конины на ужин. Да и это утешение длиться будет не долго: протухает мясо летом быстро без крутой засолки. Лошадку в походе надо беречь. Все-таки живая душа рядом. С ней можно даже поговорить, и она будет отвечать своим пофыркиванием да похрапыванием. Все не так тоскливо от одиночества.

…Древний нож вел меня по таким дебрям, что я большее время вел лошадей в поводу, чем ехал. Откровенно говоря, я не понимал, куда ведет меня артефакт. Каждый вечер я снимал показания с шагомера и отмечал на карте пройденный путь. И был этот путь прямым, как стрела. Нож вел меня самым коротким путем. Потому и корячусь по буреломам.

Но вот я вышел на берег небольшой речушки, не обозначенной на моей подробнейшей карте. Лошади потянулись к воде, да и я был не против умыться и напиться прохладной водицы. Ветерок сдувал гнус, и я решил сделать дневку. Перешел речку. На том берегу обнаружилась обширная поляна, заросшая тимофеевкой и уже начавшим зацветать кипреем, больше известным как иван-чай. Распряг лошадей, привязал на длинные поводья к вбитым в землю кольям. Быстро выкосил место для палатки и костра. Собрал кошенину в одно место, сверху на нее поставил палатку. Так будет мягче спать. Выкопал ямку для кострища и задумался: меня кто-то преследует. Кое-какие меры для сброса любопытных с хвоста я предпринял. В частности, возле моего видимого следа пристроил сухую лесину, которая рухнет на того, кто ее потревожит. На неочевидном участке пути, где следов не видно, тоже устроил пару ловушек, но они на лошадей, вернее, на их ноги. Жалко коняшек, но они везут врагов. И еще. Если у преследователей есть карта, а она у них есть обязательно, то они тоже увидели: я еду по прямой. Как конченый придурок прусь через буреломы и каменные россыпи. Что они обо мне подумают? Что я еду так специально, чтобы сбросить их со следа в удобном месте, или, что я лошара-турист, приученный инструктором ходить строго по азимуту? Поживем – увидим, доживем – узнаем, переживем – учтем. Костер разводить не стоит, дым выдаст место моей стоянки. На этот случай я купил небольшую газовую плиту и пять газовых баллончиков. На ней готовить можно и внутри палатки. Без дыма.

Оборудовав лагерь, я собрал спиннинг и метнул блесну в воду. Клюнуло на четвертом забросе. Мальма, красивая рыбка, покрытая мелкими малиновыми точками. И такая же вкусная, как розовая форель.

Вечером, зарыв в землю отходы и устроившись в спальнике, я опять задумался о преследователях. Кого ара послал за мной? Вряд ли у него есть в поселке подручные, недавно он в него попал. И не своей волей. Значит, узнав о самородках, доложил своему куратору. Кому? Привезли его и поставили на должность районные полицейские. За то время, что я собирал снаряжение и искал лошадей, организовать за мной слежку труда им не составило. Вопрос первый: сколько преследователей? Вопрос второй: что мне с ними делать? Своими руками убивать их не хочу. Да и не убивал я людей! Как воображу, что вот прицелюсь в совершенно незнакомого мне человека, не сделавшего мне ничего плохого, нажму на курок – и прекратится его жизнь. А с ней его мысли, планы, надежды…И страшно становится. Наверное, смогу убить лишь только когда моей жизни будет непосредственно угрожать смерть. Нет, не знаю, что будет. Надо как-то отбить у преследователей охоту идти за мной.

– Я могу помочь, – прозвучало в моем мозгу. И древний нож вылез из ножен.

Удивился я, но не очень, ожидая чего-то подобного. Взял нож за рукоять, глянул в зеленые орлиные глаза и произнес:

– Помогай.

Зеленое свечение усилилось, и я почувствовал, как по мне пробежал какой-то зверек. Я схватил фонарик и высветил у выхода из палатки соболя. Зверек замер в луче света, отвернулся и пошкрябал брезент. Я вылез из спальника и расстегнул клапан. Соболь ловко нырнул в отверстие и исчез в ночи. Зеленые орлиные глаза притухли. Нож скользнул в ножны, но я у спел заметить, что гравировка соболя с его клинка исчезла. Чудеса! Хотя, чему тут удивляться, если по поручению мумии неведомого царя или хана я иду искать древнее захоронение, чтобы поднять из могил сыновей колдуна.

Заснул я быстро, как всегда, но спал чутко. Появление в палатке соболя (или его призрака) вернуло меня к активному бодрствованию. Зверек прыгнул мне на грудь и уставился своими глазами-бусинками в мои глаза. И тут…

Я бежал по тайге, прыгая через валежины или проскальзывая под ними. На охоту я не отвлекался, хоть глупые мыши и шмыгали едва-ли не перед носом. У меня задание, я должен его выполнить. Остановившись у мелкого ручейка, я взлетел на елку и огляделся. Огня от костра видно не было, зато его дым так и лез мне в ноздри. Определив направление, откуда его приносило, я, перескакивая с елки на елку, двинулся к стану врага. Выбежал на толстую ветку и замер: вот они, мои преследователи.

Вокруг кострища с потухшими углями стояли три двухместные палатки. У самого кострища на чурбачке сидел кто-то с поникшей головой. Чуть в стороне от палаток паслись стреноженные лошади. Мои звериные губы растянулись толи в улыбке, толи в оскале. Ботал – колокольчиков на лошадиных шеях, не было. Значит, искать их по тайге будет проблематично. Я спрыгнул с ветки, подбежал к караульщику. Спит, зараза! Даже храпит и губами причмокивает. На мягких лапах подбежал к лошадям. Те меня в упор не видели.

Лошади довольно спокойные животные, потому и были первыми покорены человеком. Но они весьма пугливы. Особенно если пугать их ночью и с выпусканием крови. Раненая лошадь, учуяв свою кровь, носилась по поляне, множа панику среди остальных пяти. Перепуганные животные стали разбегаться в разные стороны. Я опять растянул губы в подобии улыбки. Люди повыскакивали из палаток и принялись ловить перепуганных лошадей. Вот только их попытки не чувенчались успехом, а один человек так вообще вместо лошади словил в грудь удар ее копыт. Результатом вылазки я доволен, пора возвращаться.

Я будто вынырнул из чужого сознанья. Потряс головой. Достал фляжку с водой и, налив в ладошку, обтер лицо. Фу-у-у! Интересно девки пляшут по четыре штуки в ряд. Таких ощущений я еще не испытывал! Глянул на все еще сидящего рядом со мной соболя. Вытянув шею, он смотрел на меня, как бы спрашивая: я хорошо исполнил поручение? Я погладил волшебного зверька по шелковистой шерстке.

– Молодец, красавец, – подумал я. – Спасибо тебе. Иди, отдыхай.

Я не знаю, какое слово вернуло зверька на клинок. Но он, вильнув роскошным хвостом, исчез. А вылезший из ножен нож нырнул обратно. Зеленые орлиные глаза навершия потухли, а на меня навалился беспробудный сон.

Дневку устраивать не стал. Надо пользоваться разрухой, устроенной соболем. Найти в тайге разбежавшийся табун весьма тяжело. Для этого и существуют железные ботала. Это нечто вроде колокольцев, висящих на лошадиных шеях. Не знаю почему, но преследователи не сделали того, что делает каждый деревенский мальчишка, уводя свою лошадь на пастбище в ночное. Получается, что за мной пошли не деревенские. А проводник им о боталах или забыл сказать, или не захотел. Странно это!

Перед выходом на маршрут я вынул нож и положил его на камень. Тот, полежав секунду, крутнулся и замер, показав направление. Компас дал азимут движения. Я сел на лошадь и, потянув за собой вьючную, поехал. К счастью, мой путь проходил в стороне от стоянки преследователей. Промучавшись с поиском лошадей, они потеряют мой след хотя бы на два-три дня. Думаю, что этого времени мне хватит на поиски места битвы и извлечения из земли трех сыновей чародея.

На следующую ночь я сам попросил нож о помощи. Надо оставить преследователей без транспорта совсем. Пешком идти в глубину тайги, таща на себе снаряжение и продовольствие, городские орелики побоятся. Вернутся в поселок и там будут ждать меня с золотом. Вот только в поселке я не появлюсь. Не один он в тайге построен. Да и делать мне в нем уже нечего. Попросил у ножа активировать рысь. Кошечка получилась знатная! Получив задание, исчезла во тьме, и даже трава не зашуршала. Явилась под утро. Через ее глаза я увидел, как прошла диверсия. Лошадей вражины нашли четверых. И то одна бок острым суком разодрала и ни под седло, ни под вьюки не годилась. Двух тайга забрала. Се ля ви! Атаки рыси были стремительны, удары когтистых лап и рывки острых клыков жестоки. Вся диверсия заняла минуты три. Люди, услышав лошадиное ржание, выскакивали из палаток. Захлопали пистолетные выстрелы. Они что, с пукалками в тайгу пришли?! Но тут грохнул выстрел из ружья. Мой бок обожгло болью. Два прыжка, и я сшибаю на землю стрелявшего. У него толстая перепуганная морда. Бью по ней лапой и прыгаю в тайгу. Дело сделано.

Рысь смотрит на меня вопросительно. Ведь она превысила полномочия, напав на человека. Да и хрен на него! Он мне (?) боль причинил. Я погладил свой ноющий бок, задрал рубашку, но раны не нашел. Так! Осмотрел бок рыси, погладил, и раны тоже не нашел. Рысь лизнула мою ладонь и потерлась об нее усатой мордашкой.

– Молодец, киса, – промолвил я. – Иди, отдыхай. Спасибо тебе.

Рысь на моих глазах легкой дымкой растворилась в воздухе.

Через два дня я выехал на большую безлесую пустошь, покрытую чахлыми кустиками и редкими пучками травы. Нож в моей руке просто взбесился, пытаясь вырваться. Но я держал его крепко. Пустошь большая, и где я его искать буду? Наконец, возле одной кочки он все же вырвался и вонзился в нее. Я слез с лошади, накинул поводья на сухостойную елочку, отвязал лопату и принялся копать.

Земля была мягкая, копал я быстро. На глубине по колено наткнулся на полотнище ткани лазоревого цвета. Совершенно целое, без признаков тления. Так, до одного принца я докопался. Теперь его надо вытащить из могилы. Только сначала необходимо передохнуть и водички попить. Вылез из могилы, достал флягу и замер. Следом за мной вылезал явный мертвец. На обтянутом коричневой кожей черепе красуется конусовидный шлем, украшенный золотой чеканкой. Глаз в глазных впадинах не видно, только в их глубине светятся маленькие рубиновые точки. Тело (или скелет?) несет на себе чешуйчатый доспех, так же покрытый золотом. Ткань лазоревого цвета оказалась плащом, застегнутым на крупную фибулу, усыпанную драгоценными камнями. Руки до локтей прячутся в кожаных перчатках, похожих на мотоциклетные краги. В правой руке зажат эфес прямого узкого меча.

– Ты кто и зачем разбудил меня? – скрипучим «замогильным» голосом спросил оживший мертвец.

– Послан я твоим отцом, чтобы разыскать вас, трех его сыновей, на этом поле славы, и доставить к нему. В подтверждение моих слов могу предъявить вот этот нож, – и я показал своего проводника.

Принц глянул на нож, легко выпрыгнул из могилы, сунул меч в ножны и вскарабкался на мою лошадь. Мне оставалось только лишь взгромоздиться на вьючную животинку, чему она была не рада. Но апогей наступил, когда из земли самостоятельно вылезли средний и младший братья. Переглянувшись со старшим, они сбросили на землю мои вьюки, сели вдвоем на вьючную и растворились в вечерней дымке. Я был в шоке! А мне как отсюда выбираться?! Не утешил меня и большой кожаный кошель, наполненный золотыми монетами. Где я здесь на эти деньги лошадей куплю? Я сел на вьюк и призадумался.

– Я помочь могу, – прозвучал уже знакомый голос.

– Так помогай!

Я был раздражен и обижен. Раздражен хамским поведением принцев, обижен на царя: что ему стоило сказать,

От тяжких дум меня отвлекло чье-то сопение. Увидел могучего медведя, пытающегося пристроить мои вьюки себе на спину. Помог ему в этом нелегком деле. Призрачно-материальный зверь глухо рыкнул: «Садись». Уселся я на него быстрее, чем на лошадь, и…Очнулся у порога лесной избушки. Кругом разбросаны мои вещи. На полянке пасутся мои лошадки. Им я был особо рад. Быстро расседлал, привязал к колышкам длинными веревками. И буквально побежал к Золотому водопаду.

Место последнего упокоения царя неведомого народа существенно изменилось. Высокая скала, с которой низвергался водопад, стала заметно ниже. Сплошной водяной поток, служивший завесой ступенькам и входу в пещеру, разделился на несколько струй. Я приник к биноклю. Ступеньки и вход в пещеру исчезли. Золото в скале присутствовало, но не сплошным куском, отражавшим солнечные лучи, а в виде небольших и довольно редких гнезд-вкраплений. Я посмотрел на западный берег. Ель со скрученной в кольцо вершиной исчезла. Царь получил свое и сменил дислокацию. А я получу обещанное? Скинул куртку и только тут обнаружил, что древний чародейский нож исчез. Жаль, конечно. Мне зверушки, живущие в нем, очень понравились. Но что поделаешь? Ушел колдун и забрал свои колдовские артефакты. Правь и Навь все больше и больше уступают Яви. Магия уступает материальному. Уходят яркие сказки, остается серая действительность…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге