Валери Перрен

Тата

Часть первая

Валери Перрен

Тата

Valerie Perrin

TATA

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Клоду Лелюшу

Моему брату Янику

Ушедшим Жерому Шоссену

и Жан-Полю Дидьеролану

Об авторе

Валери Перрен – одна из главных французских писательниц современности.

Ее книги надежно занимают первые строчки бестселлеров Франции. Она – литературный феномен нашего времени.

Тата – (ударение на последний слог) во французском языке ласковое и неформальное обращение к родной тете. Часто используется детьми и взрослыми, чтобы подчеркнуть особую близкую связь и выразить силу любви.

2010. Самюэль Пати[1], Симона Вейль[2], Милош Форман и Елизавета II еще живы. Барак Обама президент США. Талибы не сумели вернуть себе власть в Афганистане.

Кэтрин Бигелоу стала первой женщиной-режиссером, получившей премию «Оскар» за фильм «Повелитель бури» с Джереми Реннером, Гаем Пирсом и Рейфом Файнсом в главных ролях.

В этом же году Мэрил Стрип шестнадцатый раз номинировалась на «Оскар» в категории «Лучшая актриса. Главная роль». В Дубае построили самый высокий небоскреб, мировой выброс CO2 вырос на 6 %.

В тот год была зарегистрирована небывалая жара, но рекорд не устоял. Николя Саркози был президентом Франции. ТикТок не существовал. Адель[3] еще не спелаSomeone Like You,а Клара Лучани[4]La Grenade. В 2010-м Дамьен Саез[5] написалJ 'accuse.

В 2010-м моя тетя умерла второй раз.

21 октября 2010

– Алло…

– Добрый день, мадам.

– Добрый день.

– Вы – племянница Колетт Септамбр?

– Да.

– Я капитан Сирил Рампен из жандармерии Гёньона[6]. У меня для вас новость. Увы, печальная.

– …

– Скончалась ваша тетя.

– Моя тетя?

– Колетт Септамбр. Я вместе с пожарными[7] нахожусь в доме № 19 по улице Фреден, где было обнаружено ее тело: судя по всему, она скончалась во сне. Ее доставят в Институт судебной медицины для экспертизы.

– Моя тетя Колетт уже три года покоится на гёньонском кладбище, а жила она на улице Пастера.

– Я держу в руках удостоверение личности, выданное Колетт Септамбр, родившейся в Кюрдене[8] 7 февраля 1946 года. На фотографии она выглядит моложе, но сходство несомненно.

– Это какая-то ошибка. Женщина, о которой вы говорите, наверняка тетина однофамилица.

– В ее бумажнике лежит записка: «Контактное лицо в экстренных случаях – моя племянница Аньес. Тел.: 01 42 21 77 47».

– …

– Здесь еще указано, что она хочет быть кремирована и упокоиться рядом с братом, Жаном Септамбром.

– С Жаном?

– Да. Вы его знаете?

– Это мой отец.

– Брат вашей тети?

– Да, но, как я уже сказала, она умерла три года назад.

– Где вы живете?

– В Париже.

– У вашей тети есть другие близкие родственники?

– Я… последняя. Единственная… и еще моя дочь… Но…

– Примите мои соболезнования. Когда вы сможете приехать для опознания?

В 2000-м моя тетя исчезла на неделю после матча футбольного клуба Гёньона против «Париж Сен-Жермен» (ПСЖ). Впервые команда второго дивизиона вышла в финал чемпионата лиги. Команда, прозванная «Кузнецами», за которую тетя болела всю жизнь.

Счет матча: 2:0. Событие, где все было предсказуемо. Давид против Голиафа. Игра состоялась на Стад-де-Франс, ее транслировал 3-й телевизионный канал. В воротах стоял Ришар Тривино, капитаном был Амара Траоре. Тренировал команду Алекс Дюпон.

Тетя повесила у себя фотографии Алекса Дюпона и Эмиля Даниэля. У нее были фото всех футболистов, некоторые лица она обводила красным фломастером, как поступают мафиози с изображениями своих врагов.

На 65-й минуте первый гол забил Трапассо. Автором второго – в дополнительное время – стал Флото. ПСЖ никогда никому не уступал в финале. Зрители долго неистовствовали, некоторые плакали.

Были выпиты литры спиртного, десятки автобусов везли болельщиков в Париж. Тетя сидела впереди одна, чтобы смотреть на дорогу. На трибунах люди в желтых (цвета фуфаек) и синих (цвета шортов) шарфах скандировали: «И раз, и два!»

На обратном пути водитель автобуса Эрик повсюду искал Колетт, ее звали – она не откликалась, ее ждали, снова звали – она не появилась. Позвонили моей матери: «Ваша золовка куда-то смылась!» Мама велела им не беспокоиться. Колетт появилась три дня спустя в своей сапожной мастерской. Она чинила пару мокасин 42-го размера, принадлежавших Кристиану Дюкло. Правый каблук был сношен сильнее левого: хозяин обуви слегка прихрамывал – в детстве он неудачно упал с велосипеда.

Осталось неизвестным, где пропадала Колетт. Никто ее об этом не спросил. Никто никогда не задавал ей вопросов.

В день великой победы мама впервые рассказала мне, что Колетт случается исчезать, но она всегда возвращается. Так говорят о непослушном псе, который вечно срывается с поводка, но неизменно находит родной дом, стоит ему проголодаться.

21 октября 2010

Я хочу ему позвонить. Мне необходимо ему позвонить. Воображаю, что скажу, представляю, что он ответит, как произнесет «Алло…».

– Пьер?

– Да.

– Это ты, Пьер?

– Да, это я.

Его голос, его интонация – раздраженная, торопливая. Он всегда отвечал, как человек, которого поймали в дверях. Он уже надел пальто и бегом вернулся к телефону, чтобы ответить. Ответить, чтобы отвязались.

– Это Аньес.

Как он отреагирует? Я не оставлю ему времени произнести «Аньес?» или «Аньес…». Или: «Почему ты звонишь? Что-то случилось?»

– Представляешь, мне только что звонили из полиции. Гёньонский легавый. Колетт умерла.

Нет, обойдусь без «представляешь», скажу:

– Мне только что позвонил один гёньонский легавый. Нашли мертвую женщину, и он с пеной у рта утверждает, что это Колетт.

Нет, никакой «пены». Не мой лексикон. Он ответит:

– Она уже умерла… Ты пила? Ты напилась или что?

А я брошу:

– Тебя бы это очень устроило. Если бы я пила, вы со шлюхой получили бы полную опеку над Аной! – и повешу трубку.

Я не употребляю в речи слово «шлюха». Если впадаю в ярость, ору: «Сволочь!» или «Идиотина!». Кто из нас успеет первым повесить трубку? В какой момент разговор приобретет склочный характер?

В самом начале, в начале моего конца, няня Корнелия отводила нашего ребенка к нему, то есть к ним. И она же приводила дочь домой. Сейчас ей пятнадцать. Она ездит на метро, а поздно вечером – на такси.

Самый большой кассовый успех имел вовсе не мой последний фильм. А вот критиковали его дружно и с наслаждением. Но показывают повсюду чаще всего именно его.

К чему эти мысли? Я преспокойно кончилась как режиссер и довольствовалась дивидендами, а теперь меня заставляют воскреснуть, купить билет на поезд и забронировать гостиничный номер в городе на другом конце света, в Бургундии. Чтобы опознать незнакомую мертвую старушку.

Мой последний фильм – это история любви. Я работала очень вдохновенно.

Бездетная холостячка Колетт – сестра моего отца Жана. Со дня его смерти она носит траур, заполнивший все окружающее пространство. Все узкое пространство ее худого маленького тела, сапожной мастерской, кровати, воздуха, которым она дышала. Тетя так и не приняла смерть брата, «потому что тут нечего принимать», объясняла она, отодвигая от себя нечто невидимое тыльной стороной ладони.

Мы начали разговаривать, когда мне исполнилось семнадцать. Она могла обменяться парой слов с соседями, торговцами, клиентами, футболистами, почитавшими ее, как итальянцы Деву Марию, но не со мной. Со мной она вела себя как монашка, давшая обет молчания.

В детстве мне приходилось прятаться за дверью мастерской, чтобы услышать, как она произносит что-нибудь, кроме: «Ты хорошо спала? Проголодалась? Пить хочешь? Скоро закончишь? Тебе жарко? Спокойной ночи…» Одни и те же слова в одно и то же время суток.

Я редко так поступала. Она меня не интересовала. Я считала, ей нечего мне сказать, нечего предложить. Я ненавидела каникулы, ее дом, запах ее жилища. Пол, мебель, узкие окна, отведенную мне комнату, пропахшую нафталином.

Когда мне было десять, я вырезала из журнала фотографии девушек, чьи стрижки мне до смерти нравились, и вклеивала их в тетради в крупную клетку. Я завидовала их пухлым губам, голубым мохеровым свитеркам и никак не могла интересоваться женщиной, которая никогда не красилась и вообще плевать хотела на свой внешний вид. О таких говорят: «Если бы она постаралась, стала бы хорошенькой!» Одежда всегда висела на ней мешком, как будто она специально покупала не тот размер, чтобы потеряться в платьях.

Перед началом учебного года она всегда выдавала мне три незаполненных чека – во благо гёньонских торговцев. Один – чтобы купить одежду уShopping, другой – дляCausard, третий – на пару красивых туфель от мадамBresciani. Тетка считала красивой только высококачественную обувь. То есть дорогую. Кожаную. Которая жала мне ноги.

В конце каждого августа она всегда произносила одну и ту же фразу одним и тем же ровным тоном: «Вот, держи, иди и приоденься к школе».

Три года назад, когда Колетт умерла во сне, я все еще жила в Лос-Анджелесе. Получается, она сделала это дважды. Умерла во сне. Я не полетела на похороны. «Незачем болтаться пятнадцать часов в воздухе…» – сказал мне Луи Бертеоль, бывший гёньонский булочник и ближайший друг моей тетки. Он все организовал, а я выписала чек на погребение, как делала Колетт, «одевая» меня к началу учебного года. Мне даже бумаги не пришлось заполнять. Церемония состоялась 13 августа 2007 года.

Когда я вернулась, Луи отдал мне коробку с семейными фотографиями, вымпелы с эмблемой клуба и несколько болельщицких шарфов. Одежду он пожертвовал ассоциации «Народная помощь». На кладбище я пошла пешком. Было самое начало января, стояла холодная погода. Могилу я нашла на аллее № 7, там не оказалось ни цветов, ни венков, ни таблички – так тетя велела Луи, – только стояла на серой мраморной плите пара башмаков. Темно-синих, в стиле футбольных бутсов. Из любопытства я проверила размер: 37-й. Тетя носила 36-й. Я спросила у Луи, кто их принес, он ответил, что не знает.

К 2007 году я прожила в Штатах уже четыре года. Каждый вторник я звонила Колетт. Почему по вторникам? А бог его знает. Некоторые привычки появляются незаметно. Мы в точности до последнего слова обсуждали одни и те же темы: погоду, здоровье, ухудшающееся качество обуви, которую штампуют на конвейере какие-то бедолаги, даже швы не умеющие ровно прострочить. Потом тетя Колетт описывала игру команды, которая была мне до лампочки, трансфер того или другого игрока, называла одних «обещающими», других – «храбрыми», третьих – «никудышными». Она сообщала о смерти бывшего игрока и рождении сына у болельщика, а заканчивала разговор всегда одинаково. Спрашивала неуверенным тоном: «Работа идет нормально? Готовишься снимать? Как Ана? А Пьер? У них все хорошо? Там у вас не слишком все большое?» Я отвечала: «Все в порядке». В конце никто из нас не говорил ни «обнимаю», ни «целую». Не думаю, что она вообще когда-нибудь произносила эти слова. Только «до скорого…» – на выдохе. Я отвечала: «До следующего вторника». Кажется, со временем я стала добавлять: «Береги себя» или «Ты там поосторожней», что-то в этом роде.

22 октября 2010

Отель «Монж». Номер 3. Сумка, наспех собранная после звонка капитана Рампена, брошена на кровать. Старинный отель в центре города полностью отреставрирован и обновлен. Я с детства хожу в здешний ресторан. Каждый год, на рождественский ужин с родителями и Колетт. Иногда я обедала тут с разными футбольными начальниками. Они заявлялись за теткой в мастерскую, благоухая ароматами дорогих одеколонов, и говорили: «Мадам Септамбр, мы идем к Жоржу и просим вас составить нам компанию». Жорж Везан когда-то был владельцем и шеф-поваром ресторана. Кормили так вкусно, что при воспоминании о тех днях у меня и сейчас начинается обильное слюноотделение.

Колетт, получив приглашение, немедленно бросала все дела, хватала меня (находила, где бы я ни была, чаще всего – на Церковной площади, взмокшую от катания на роликах, с ободранными коленками), заставляла умыться-причесаться, и мы шли обедать. Для меня каждый такой день становился праздником.

Чудесные белые скатерти, хрустальные бокалы, эскалопы под сметанным соусом, запеченный картофель, окорок, бургундские улитки! Тетя ела пюре с особым соусом Жоржа и застенчиво молчала, гордясь в душе, что эти важные мужчины приглашают ее, потому что считают ценной для клуба личностью.

Теперь отель и ресторан принадлежат Лесли, маленькой резвой брюнетке, которая беседует с ангелами и врачует болезни. Очень жаль, что

Я со вчерашнего дня пытаюсь дозвониться до Луи Бертеоля, но он не отзывается. Добравшись до Гёньона, я взяла такси, попросила водителя проехать мимо дома Луи и увидела, что ставни на всех окнах закрыты. В 14:00 у меня назначена встреча в морге для опознания тела. Рампен заберет меня из «Монжа», значит, я могу потратить два часа по собственному разумению и направляюсь прямиком в дом, где нашли тело. Делаю крюк через улицу Пастера, чтобы взглянуть на сапожную мастерскую, которую после смерти тети заняла незнакомая мне супружеская пара.

Колетт не владела ни своей лавочкой, ни домом по соседству: Луи брал с нее символическую плату, «чистую безделицу», как она иногда говорила, «беседуя» с туфлями-ботинками или сумками, которые чинила. Деньги тетя держала в шкатулке, разглаживала банкноты ладонью и аккуратно убирала внутрь, под крышку. Как-то раз сосед пересказал мне доверительным тоном слухи о «толстом шерстяном чулке сапожницы». Я притворилась, что поняла, ответила: «Ну да, конечно…» – а вернувшись домой, бросила взгляд на ноги Колетт в колготках из крученого нейлона. Луи сообщил, что после ухода тети из жизни никаких сказочных сокровищ не нашли. На ее банковском счете было порядка двухсот евро, и я попросила Луи оставить их себе – в качестве компенсации за хлопоты. Он ответил: «Я – счастливый человек, судьба позволила мне стать другом Колетт!» «Конечно, – ответила я, – но деньги все равно возьми».

Витрина мастерской осталась прежней, только таблички с надписью «Закрыто по случаю футбола» больше нет. Тетя вешала ее на дверь каждую вторую субботу, если матч проходил не вечером. Новые владельцы обзавелись более современной вывеской, убрали каменные цветочные корытца, в которых Колетт выращивала герань – для красоты и чтобы отпугивала мух. Двор по-прежнему засыпан гравием. Ко входу в дом ведет лестница. Начальная школа не закрылась – со двора доносятся детские крики. Я часто забредала туда, чтобы представить, как может выглядеть это учебное заведение, когда в классах полно учеников, а не в летний сезон.

Полдень. По городу разносится гудок сирены, она целый век оповещает жителей, что на заводе Форж закончилась смена. Два выхода открывались одновременно – со стороны моста и площади Форж, я завороженно смотрела, как снизу по мосту катят люди на велосипедах и мопедах или идут пешком к машинам, припаркованным вдоль берега реки Арру, текущей по Гёньону. Рабочие, инженеры, техники, прорабы, кабинетные служащие, контролеры. 8 мая 1945 года, в день капитуляции Германии, сирена не умолкала долгую четверть часа.

Через несколько минут я оказываюсь на улице Фреден, перед домом № 19. По пути сюда я с горьким сожалением констатировала, что дорогие магазины центра города уступили место банкам, страховым конторам, «Оптикам» и медицинским лабораториям. Упираются всего несколько коммерсантов.

Попасть во двор не удается: высокая деревянная дверь закрыта на двойной поворот ключа, огромные кусты бирючины окружают сад площадью в триста квадратных метров. Я толкаю створку, верчу ручку – результат нулевой, отступаю на несколько шагов и замечаю цементную черепицу. Почтового ящика нет. Больше ничего узнать не получится. Меня пробирает дрожь, как от внезапного озноба.

22 октября 2010

Сегодня у меня день рождения. Сегодня я должна была отпраздновать свою тридцать восьмую «весну» с дочерью Аной в парижском ресторане, но судьба распорядилась иначе.

Капитан жандармерии Сирил Рампен везет меня в машине без опознавательных знаков. Высокий, молодой, гладко выбритый светлый шатен очень серьезно относится к работе. Он не слишком разговорчив, что вполне меня устраивает. Поздоровавшись, он сообщил, что его перевели сюда два года назад, а родился он на Сомме. Тем и ограничился. Сомму я представляю себе только по фильмам о Великой войне. Капитан смотрит прямо в глаза, когда обращается ко мне, рукопожатие у него крепкое. С людьми он вежлив и почтителен и потому внушает симпатию и доверие.

В 14:30 мы входим в помещение больничного морга. Все происходит в точности как в кино. Я сама сняла один из таких фильмов – «Молчание Бога». Я предъявляю удостоверение личности, капитан показывает служебное, и мы шагаем по коридорам цокольного этажа. Покойники никогда не лежат в залитых светом помещениях, как будто смерть не принято держать на виду.

– Вы обедали? – спрашивает капитан.

– На скорую руку, в поезде.

Кажется, он боится, что я хлопнусь в обморок…

На столе, под простынью одного цвета со стенами, лежит тело, освещенное холодным серо-голубым светом. Судебный медик здоровается со мной и сдвигает покров. Я лишаюсь дара речи. Лицо, шея, плечи без всяких сомнений принадлежат Колетт. Она немножко похудела. Она постарела. Она мертвая. И холодная. Глаза закрыты, лицо напоминает восковую маску. Это она… но не она. Я узнаю ее. Капитан спрашивает: «Вы уверены?» Я киваю. Думать получается только о паре синих башмаков. Интересно, они все еще стоят на могильной плите, под которой на гёньонском кладбище лежит неизвестная женщина?

Последним… неживым человеком, которого я видела в жизни, стала моя мама.

Позавчера моя тетя Колетт была еще жива, а я этого не знала.

– Можете назвать какую-нибудь особую примету вашей родственницы? – спрашивает патологоанатом.

Я качаю головой.

Примет имелось великое множество, но ни одна не была внешней. Она быстро ходила, хорошо держалась, была тонкой, не вышла замуж, любовников – насколько мне известно – не имела (как и детей), отличалась поразительной замкнутостью и так хорошо умела хранить секреты, что я не знаю, кто уже три года лежит в ее могиле. У Колетт были прелестные руки, она проявляла склонность скорее к физическому труду, страстно болела за футбольный клуб Гёньона, обожала романы Агаты Кристи, Пьера Бельмара и о комиссаре Мегрэ. Тут я осознаю всю степень своего идиотизма, поворачиваюсь к Рампену и шепотом признаюсь:

– Я – безголовая тупица.

Думаю, я всегда сочиняла истории именно потому, что проводила школьные каникулы у тети. Когда жизнь возвращалась в привычное русло, я оказывалась далеко, в другом городе, в другом месте, с другими друзьями. Все мое детство я словно бы оставалась чужой для окружающих. Одноклассники расставались со мной в первый день каникул, а к гёньонцам я присоединялась в тот самый момент, когда колокол возвещал

Она приезжает завтра.

Взрослые дали мне прозвища «каникулярная девочка» и «племянница Колетт Септамбр», ровесники звали по имени.

Люди уезжали на Лазурный Берег, во Фрежюс, Киберон или в Испанию. На море, в горы, а я – в Гёньон. Родители редко отступали от этого правила. Даже после смерти отца порядок не изменился. До совершеннолетия я проводила время в сапожной мастерской на улице Жан-Жореса, на улице Свободы, на Церковной площади, у шлюза, в муниципальном бассейне и на матчах на стадионе «Жан-Лавиль».

– Куда едешь?

– В Гёньон. Сона-и-Луара.

– Далеко?

– Не очень.

Я никогда не удалялась на слишком большое расстояние от Колетт. Моих гёньонских друзей можно было пересчитать по пальцам. Эрве, Адель и Льес. Дети коммерсантов встречались каждый день по утрам и общались, пока предки вкалывали в магазинах. Требовалось как-то заполнять время. Расходились мы в обед, всего на полчаса. В шесть вечера нужно было вернуться, принять душ, накрыть на стол и ждать родителей. Мне в доме Колетт ничего делать не приходилось, только вымыться в сидячей ванне. Потом я погружалась в чтение любимых комиксов о Тинтине. Колетт заказывала их у продавца табачного киоска. Я все время перечитывала «Драгоценности Кастафьоре», где все действие происходит в замке Муленсар. Не знаю, почему что-то в этой истории меня успокаивало. Если предстояло путешествие или тоска по родителям становилась невыносимой, помогали «Тинтин в Тибете», «Голубой лотос» или «Храм Солнца».

Летними вечерами мы с Льесом, Аделью и Эрве гуляли до девяти вечера, а в сильную жару нам давали час «добавочного времени». Мы болтались на берегу Арру, рядом с пешеходным мостом. Пускали блинчики. Слушали радио или музыку на магнитофоне, пытались вообразить наше будущее. Я хотела стать репортером. Льес – профессиональным футболистом, игроком сборной Франции. Адель мечтала попасть во «Врачи мира»[9]. Эрве влекла судьба путешественника-исследователя.

– Что хочешь исследовать, Эрве?

– Пока не знаю.

– Почему «Врачи мира», Адель? Почему не просто врач?

Случалось, папа с мамой забирали меня в середине каникул – «выклевывали», как синицы из кормушки, – и в последний момент увозили куда-нибудь на два-три дня.

Если этого не случалось, мы с Льесом не расставались весь август. Его отец не закрывал бакалею, а тетя покидала Гёньон только с футбольной командой.

Эрве и Адель проводили три недели на море с родителями: те опускали жалюзи на витринах и вешали объявление: «Мы в ежегодном отпуске!» Ребята купались в разных морях: Эрве – в Средиземном, Адель – в Атлантическом океане.

– Вы никогда не пересечетесь в «плавании», – шутил Льес.

В августе Гёньон пустеет, становится мертвым, жарким и пустынным городом – как в вестернах, куда попадает герой или злодей. Он спрыгивает с седла и понимает, что все обитатели попрятались за закрытыми ставнями и дверями.

Они здесь, все трое. Сидят на диванчике перед стойкой портье в «Монже».

Одеты все достаточно легко – погода для октября стоит очень теплая. Адель, Льес, Эрве. Мы потеряли друг друга из виду, разве что обменивались парой фраз на Фейсбуке[10]. Лайк или сердечко в комментарии под фотографией, которая всех заинтересовала.

Эрве пополнел, черты его лица расплылись, двое других моих друзей не изменились: Адель по-девичьи стройна, Льес красив, как в детстве.

Адель заговорила первой – раньше такого не случалось. Она в основном молчала. «Мы узнали, что ты здесь. Новости у нас расходятся быстро…» Она встает и крепко меня обнимает. От Адели пахнет жимолостью, как раньше. Я не понимаю, что происходит, и, вместо того чтобы поздороваться, воскликнуть «Привет!», или «Добрый вечер!», или «Как мило, что пришли!», или «Как дела?», – выдаю не раздумывая:

– Моя похороненная тетя вовсе не моя тетя. Моя умерла два дня назад.

Парни синхронно вскакивают, разинув от изумления рты, потом молча, по очереди, целуют меня. От Льеса пахнет амбровым ароматом, от Эрве – ветиверовым.

– Я должна была догадаться, когда забирала ее вещи, узнала, что на счете практически нет денег, и – главное – не нашла ни следа коллекции! Она десятки лет вырезала статьи из газет о любимой футбольной команде и вклеивала их в большие тетради! Нормально? Какая же я идиотка… Можете поверить, что три года назад ходили на похороны моей тети, а это была совсем другая женщина?

– Быть того не может! – хором отвечают они.

– Я только что опознала ее в морге!

– Уверена?

– Еще как. Я провела с Колетт достаточно лет, чтобы узнать ее. Даже мертвую.

Они молчат. Задумались о чем-то своем.

– Но кто тогда прописался на кладбище? – спрашивает Эрве.

– Тайна, покрытая мраком.

– Думаешь, гроб пустой?

– Не знаю. Жандармский капитан сказал, что они сравнят ДНК Колетт с моей, а потом эксгумируют «ту особу».

– Нельзя нарушать покой усопших, – шелестит Адель.

– Но правду узнать необходимо.

Адель пожимает плечами.

– Тоже мне правда!..

– Что делаешь вечером? – спрашивает Эрве.

– У тебя сегодня день рождения, – добавляет Льес.

– Нужно что-нибудь придумать, одну мы тебя не оставим.

– Нет настроения веселиться.

– Тем более надо, – скалится Эрве.

– Завтра утром у меня встреча на улице Фреден. В доме, где Колетт прожила последние годы…

– На Фреден? Где именно?

– В доме № 19…

– Дурдом какой-то.

– Вы никогда ее не встречали? Не пересекались?

– Ни разу, – отвечает Адель.

– Наверное, мы не можем видеть мертвецов. Я в том смысле, что, если считаешь кого-то покойником, не можешь его увидеть, даже если столкнешься нос к носу. Мозг не готов и не воспринимает зрительный образ.

– Выпьем чего-нибудь?

– Заказать столик в ресторане? – спрашивает Адель.

– Незачем, у них же ни души.

* * *

Первый флирт у меня случился с Жаком Добелем. Летом 1985-го. Жак, сын отца-вьетнамца и матери-француженки, был кузеном Эрве, юношей с идеальным профилем, прямым носом, тонкими чертами лица и большими черными миндалевидными глазами. Он, как и я, приезжал на каникулы, плавал в городском бассейне, катался с нами на велосипеде. И, как все гёньонцы, ходил на футбол. Иногда на трибуне прессы присутствовал комментаторCanal+Тьерри Ролан, что само по себе становилось событием.

Мы наслаждались сэндвичами, колой, острыми сосисочками в буфете, который держали несколько болельщиков. Покупали у месье Долле арахис в скорлупе, который он в перерыве продавал прямо из корзины, переходя с трибуны на трибуну.

Когда команда Гёньона забивала гол, зрители дружно выкрикивали слова одобрения. Издалека я видела, как вскакивает моя тетя, и мне чудилось, что она вдруг становится выше ростом. В отличие от других зрителей, она никогда не вопила, но на ее губах появлялась загадочная улыбка, а глаза загорались. Потом она стискивала руки и

Я видела слезы тети, когда «Гёньон» проигрывал. Они не текли по щекам, а так и стояли в уголках глаз – «держали фасон».

* * *

У всех нас дети-подростки, значит, вечерами есть время для себя. Не надо ни купать, ни готовить ужин, ни проверять домашние задания. Отпрыски вполне способны разогреть еду в микроволновке, потом они закрываются в своих комнатах и делают вид, что занимаются.

– Мобильник – вещь очень практичная, – говорит Адель, – можно не только связаться с ними в любой момент, но и узнать, где они находятся.

Ее семнадцатилетние дочери-близняшки уехали учиться в Дижон. Сама она к «Врачам мира» не попала и стала «либеральной медсестрой» (медсестрой «на вольном выпасе»). «Практически одно и то же…» – иронизирует она. Адель открыла собственный кабинет, развелась, когда девочкам исполнилось десять, имеет друга, но вместе они не живут, встречаются несколько раз в неделю.

– Вечерние отношения двух особей, которые живут сами с собой… – Она улыбается.

– Изящная формулировка.

– Вставишь в свой фильм?

– Что я точно никогда бы не решилась сделать, это…

У меня срывается голос.

– …спросить, почему моя тетя притворялась умершей, почему она пряталась. Сколько в Гёньоне жителей, восемь тысяч? Только не говорите, что никто не знал! К тому же на улице Фреден почти все дома обитаемые. Не жила же она затворницей, в конце концов!

– Папаша Бертеоль! – восклицает Эрве. – Он наверняка что-то знает. Они с твоей теткой были неразлучны.

– Его нет дома. На звонки не отвечает. На обратном пути из морга я к нему заглянула. Никого не застала. Все ужасно странно. Я как будто сплю и вижу дикий сон.

– Я был на похоронах твоей тети, – вступает в разговор Льес. – Народу было много, хотя меньше, чем обычно, лето все-таки. Присутствовали футбольные игроки и коммерсанты. Я видел, как гроб опустили в могилу. Собственными глазами.

– Бред сумасшедшего! Как моя частная жизнь. Одну потеряла, одну нашла, а потом потеряла и снова нашла.

Все дружно улыбаются.

Эрве работает страховым агентом. У него трое детей от трех разных жен. Младшей дочери семь лет, но с ее матерью он только что расстался. «Чистая каторга…» – бурчит Эрве. Этот бабник должен влюбляться и изменять в режиме нон-стоп, иначе жить становится неинтересно. Детей нет только у Льеса. «Насколько мне известно…» – уточняет он, доливая себе содовой. Его спортивная карьера завершена, он пошел на завод, в центр обучения, чтобы получить диплом о профпригодности и стать наладчиком оборудования.

– С малышкой я вижусь раз в две недели по выходным. Старшая живет в Лионе, как ты в детстве, Аньес. У нее есть приятель. А сын живет со своей матерью недалеко отсюда. Ему шестнадцать. Мы ходим в «Макдональдс», развлекаемся. Парень любит тачки и футбол… Вот же черт, мне самому захотелось рвануть на кладбище, раскопать могилу и узнать, кто в ней похоронен.

– Нельзя тревожить покой усопших, – повторяет Адель.

– Прекрати, если уж человек умер, то умер. Никто никого не тревожит.

– Мне не терпится дожить до завтра, чтобы попасть в дом на улице Фреден.

– Пойти с тобой?

– По-моему, мы имеем право, – вмешивается Льес. – Тебе жандарм составит компанию?

– Да.

– Надолго в Гёньон?

– Не знаю, как пойдет дело. Слишком уж все… неожиданно.

– Ты виделась с журналисткой?

– О ком ты?

– О Натали Гранжан.

– Так она журналистка?

– Да, и пресса тебя точно в покое не оставит. Как и телевидение! Немертвая покойница – это же сенсация. Особенно если она – тетя местной знаменитости.

– Закажем сырную тарелку?

– Забудь, Адель! У нас день рождения гранд-дамы, наедимся до отвала.

– Ну а ты, Аньес, как живешь? Жизнь прекрасна?

23 октября 2010

Сирил Рампен, явившийся с двумя жандармами, открывает высокую деревянную дверь, за которой обнаруживается домик из 50-х, стоящий прямо на кочковатой земле. Бирючины не подрезали тысячу лет, сорная трава проросла между плитами старой террасы, но гравиевые аллеи вычищены, лучше всего – ближайшие к жилищу. Непросто осознать, что готовишься проникнуть в дом женщины, ушедшей из жизни. У двери предусмотрительно приготовлены сапоги. Я бросаю взгляд на размер: 36-й. Тот же, что у Колетт. Капитан протягивает мне пару латексных перчаток: «Если не возражаете…»

В коридоре пахнет аммиаком, как в классе начальной школы. Везде очень чисто. Мое внимание привлекает вешалка с серым плащом. Я подхожу, чтобы понюхать воротник, почувствовать аромат ванили. Она покупала ее в маленьких бутылочках, жидкость внутри была чуть маслянистой. От ткани пахнет розой. Слева находится кухня с пластиковым столом, двумя стульями, варочной панелью и маленьким холодильником. Посуда вымыта, тарелка, приборы и стакан сохнут рядом с мойкой на полотенце. На углу раковины стоит лимонное средство для мытья посуды, рядом с губкой. Я открываю холодильник: масло, три натуральных йогурта, три яйца, банка варенья, в отделении для овощей – морковь, остатки супа в кастрюльке под пластиковой крышкой. Занавески на окнах задернуты. Дверь справа ведет в гостиную, где перед телевизором стоит двухместный диванчик с тремя подушками. Я ничего не узнаю. Кроме номера «Франс Футбол-2000» – «Гёньон, победа “Кузнецов”», – выложенного, как трофей, на низком столике. Я потрясена и невольно отшатываюсь.

Меня бьет крупная дрожь, когда мы приближаемся к третьей по счету двери. Она ведет в спальню, где на кровати нашли мертвую Колетт. Простыни слегка примяты, как будто тетя и в смерти не утратила деликатность и не хотела никого затруднять.

Тетя, насколько я помню, никогда никого собой не обременяла. Я вдруг осознаю, что не знаю ее. Больше не знаю. Она, должно быть, совсем мне не доверяла, если позволила поверить в свою смерть. Я не переступаю порог.

В глубине коридора, в последней комнате, стоят несколько пластмассовых ящиков и старая оттоманка из сапожной мастерской. Рядом – столик, утюг, современная швейная машинка и шкаф. Меня совершенно потрясают телефонный аппарат и старый справочник, я снимаю трубку и слышу гудок. У Колетт был телефон! Но кто ей звонил? Кто знал? За кем закреплен номер?

– С этого и нужно начать.

– С чего именно? – спрашивает Сирил Рампен.

– Со списка номеров. Так мы выясним, кому звонила она и кто связывался с ней. Узнаем, кто был в курсе.

– Это вторжение в частную жизнь. Смерть Колетт не выглядит подозрительной, так что вряд ли удастся что-нибудь выяснить.

Я набираю номер своего мобильного

– Мне звонил прокурор. Учитывая обстоятельства смерти, патологоанатом считает необходимым сделать вскрытие мадам Септамбр, ее тело можно будет выдать родственникам – то есть вам – через несколько недель. Потом мы эксгумируем женщину, лежащую под могильной плитой с именем вашей тети. Расследование грозит затянуться.

Я не слушаю Сирила Рампена, рефлекторно приоткрываю правую дверцу шкафа, вижу картонные коробки, открываю одну и вижу толстые альбомы в крафтовых обложках, надписанные, как ученические тетради: 1982, 1983. Я перелистываю страницу, зная, что нашла тетину коллекцию. Она вырезала все статьи о матчах, составе команд и заменах. Я узнаю фамилии журналистов, в памяти всплывают лица. «Хороший и плохие, – говорит Колетт. – Невежи, завидующие игрокам, и тот, кто их поддерживает и знает, о чем говорит: “бывший футболист”». На этажерке стоят пластинки с записями выступлений моих родителей, в самом низу, на дне, похоронные таблички и вымпелы с эмблемой клуба – их Колетт наверняка забрала со «своей» могилы.

– Вот почему в морге я поняла всю меру своего идиотизма!

– Каким образом?

– Три года назад Луи Бертеоль передал мне вещи тети, и меня не насторожило отсутствие коллекции. Она слишком ею дорожила, как и записями моих родителей, и не могла расстаться ни с тем, ни с другим.

Я нахожу коробки с фотографиями. На всех я в разном возрасте. От грудничка до двадцатилетней девицы. Задыхаюсь от волнения, спрашиваю, могу ли взять их себе.

– Позже, – отвечает капитан, – пока оставляем все на своих местах.

Последняя дверь. «И посещение будет закончено…» – сказал бы риелтор, показывая квартиру. Ванная спартанского вида: ванна, душ, раковина, шкаф-аптечка, стиральная машина. Пахнет кондиционером для белья и хозяйственным мылом. Все очень чистое. Стыки между плитками аккуратные. Кажется, сейчас кто-то войдет и спросит: «Что вы забыли в моем доме?» На полочке стоит туалетная вода с ароматом розы – в конце жизни тетя отринула ваниль. Щетка для волос. У Колетт была густая грива, с которой требовалось обращаться очень осторожно. Мои сохранили черный цвет, ее – поседели. Цвет волос – семейная примета. Зубная щетка и тюбик пасты. На одной из коробок в аптечке от руки написано: «от боли в суставах». Я узнаю почерк.

– Чей это дом?

Сирил Рампен сверяется со списком и отвечает:

– Владелец – Луи Бертеоль.

– Кто позвонил насчет Колетт? Вы ведь не случайно наткнулись на тело?

– В участок сообщил аноним.

– Голос был мужской или женский?

– Мужской. Нам пора, – добавляет он.

– Мне хочется остаться. Навести порядок. Рассортировать вещи. Попробовать найти дневник, или письма, или что-нибудь еще. Возможно, содержимое коробок заговорит…

– Не сейчас, – перебивает меня капитан. – Вы сможете вернуться сюда, как только смерть вашей тети будет признана естественной.

– Сколько придется ждать?

– Несколько дней.

Я держу удостоверение личности Колетт, выданное в 2000-м, и записку от руки: «Я хочу, чтобы меня сожгли, а урну с прахом захоронили рядом с моим младшим братом Жаном Септамбром и невесткой Ханной. Прошу развеять горсть праха на стадионе “Жан-Лавиль”. Буду благодарна, если передадите эту записку моей племяннице Аньес Септамбр. Колетт Септамбр».

Я живу в доме напротив.

Она приехала вместе с жандармами. Она не изменилась – разве что волосы подстрижены короче, но все равно забраны в затейливый пучок. Время от времени я видела ее по телевизору, когда она представляла очередной фильм, а в журнале прочла, что они с актером расстались. Лично я всегда считала, что жить с таким типом – все равно что метать бисер перед свиньей.

Лицо у нее было белее таблетки аспирина, в точности как в детстве, когда она приезжала на каникулы и в первые дни казалась прозрачной, а когда начинала носиться по Гёньону с друзьями-приятелями, краски возвращались.

Жандармы наверняка постучат в мою дверь.

Опрос соседей: «Кто там жил? Кто туда приходил? Вы не замечали ничего подозрительного?» Я отвечу: «Совсем ничего». Я не провожу время, подглядывая из окна за соседями. Занимаюсь домом, хожу по магазинам, разгадываю кроссворды и – главное – готовлюсь к лекциям. Сегодня исключительное утро. Не каждый день три полицейские машины паркуются на моем тротуаре. Сегодня утром Гёньон слегка напоминает Америку, какой ее показывают по ящику.

Вчера, увидев пожарных и жандармов с носилками, я поняла, что под брезентом лежит мертвое тело, и сильно плакала.

Иногда в газетеLe Journal de Saōne-et-Loireпечатают жуткие статьи под заголовками, которые требуется прочесть несколько раз, чтобы понять. Нет, не понять – принять. Хотите пример? Да пожалуйста! «Найден в своей квартире, где пролежал мертвым много месяцев». Каждый раз, наткнувшись на нечто подобное, я думаю: «Боже, какое горе, какое ужасное горе!»

Если мне станут задавать вопросы, я отвечу, что понятия не имела, кто живет за неухоженной живой изгородью. Скажу: «Я только на днях узнала, что в том доме обитала женщина. Одинокая, если верить слухам. Говорят, будто это Колетт Септамбр».

Колетт уже несколько лет спит на кладбище. Конечно, если это не то, о чем я думаю. То, что знаю я одна. Что все связано.

Судя по всему, моя соседка ушла во сне и еще не остыла, когда врач констатировал смерть. Я знаю, кто вызвал «кавалерию». Знаю, кто обнаружил ее бездыханной. Я никогда не скажу, что за люди вошли в дом на другой стороне улицы. Если это вызовет удивление, объясню, что с улицы дом не виден и там царило безмолвие. Не было ни газонокосилки, ни кота, ни собаки, ни музыки. Не хлопали ставни. По вечерам я замечала свет, пробивавшийся сквозь густую листву. За сто лет ветви тесно переплелись воедино. Так я буду говорить всем, кроме Аньес. Ей я отвечу на любой вопрос.

1956

– Жан! Жан! Скорее, а то нас заругают.

Россыпь звезд взлетает к низкому темному небу. Мальчик ковыляет к ней, одетый в пальто, которое когда-то принадлежало Колетт. Зеленое пальтишко годится и для девочки, и для мальчика. На Жане красный шерстяной шлем, тесно облегающий шею. «Чешется!» – жалуется он сестре по пути на ферму. Она держит его ладошку в своей, с черными ногтями. Земля въелась в кожу и не оттирается даже жесткой щеткой с хозяйственным мылом. В школе ей вслед часто шипят: «Деревенщина». Шепотом – ведь Блэз де Сенешаль, сын хозяина замка, чью землю арендуют родители Колетт, на три головы выше остальных ребят. Он ее ангел-хранитель и держится поблизости.

Колетт десять лет. Жану шесть. Она любит этого ребенка с глазами цвета зеленой травы,

Колетт боится одного – что их мать снова забеременеет. Она следит за ее животом, как за кастрюлькой молока на огне. Она часто отсутствует на уроках – приходится помогать на ферме, а если появится третий отпрыск, ее заберут из школы навсегда.Фермерская дочка, ломовая лошадь – вот что я такое.

Источник радости Колетт – ее брат. А еще она любит укачивать на руках новорожденных ягнят – тайком от родителей, чтобы не злить их. Работа на ферме есть всегда, и руки Колетт – подмога, бесплатная рабочая сила. Она ведь старшая.

Они никогда ее не били. Ни разу не ударили – ни отец, ни мать. Но и обнимать не обнимали. Оба. Никогда. Родители вроде бы встретились на балу в честь 14 июля, в Гёньоне. Когда Колетт – она любопытная, ей все надо знать! – спрашивает у матери: «Какая музыка играла? Вы танцевали вместе? Как Робен с тобой заговорил? Что он сказал?» – та пожимает плечами и краснеет. Отвечает сердито: «Тебе делать неча? Вопросами ни скотина, ни мы сыты не будем».

Летом девочка косила, ворошила сено и собирала его в стога, до начала зимы перетаскивала в подпол тяжелые мешки с картошкой, помогала отцу толкать плуг, запряженный лошадкой Бижу. От этой тяжелой работы ломит спину. Подвязать фасоль, полить салат, перепахать огород, посеять, прополоть, выпустить животных, потом загнать их назад, помочь с дойкой… Пятьдесят баранов и овец, это вам не шутки! Тяжелый труд до и после школы. К вечеру мать так устает, что Колетт приходится «укладывать малого». Она ведет его в кровать, сидит рядом, пока он не уснет.

– Спи, малыш, закрывай глазки.

– А сказка?

– Я же рассказала тебе «Спящую красавицу»!

– Еще одну!

Колетт вдыхает запах его кожи, щекочет носом шею, и Жан хихикает.

– Ну пожалуйста, спи! Мне еще работать…

– У тебя есть работа, Коко?

– Да, Коко должна помогать папе с мамой.

– Ну тогда хоть коротенькую историю, а?

– Последнюю, договорились? Потом ты закроешь глаза и будешь спать.

– Обещаю! Пианино?

– Снова?

– Да.

Колетт приносит свою тетрадь по математике, хранящуюся в ранце. На двух последних страницах Блэз написал карандашом коротенькую историю, которая особенно нравится Жану.

– Одно крошечное пианино жило-поживало в кармане куртки маленького мальчика по имени Жан. Каждый вечер малыш доставал инструмент, подносил его к уху и слушал лучшие на свете музыкальные импровизации. Жан закрывал глаза и засыпал. Музыка звучала в его снах, росла и занимала все пространство комнаты. Великолепные сонаты заполняли ночи его детства, но как-то раз утром пианино исчезло. Он искал, выворачивал карманы, но так и не нашел его, а когда открыл дверь гостиной, увидел свой инструмент. Тот увеличился в размерах – как в его снах – и стоял посреди комнаты, сверкая черным лаком, словно жеребец-чистокровка. Пианино нашлось, но самостоятельно не играло. Мелодию нужно было подбирать самому. Жан поднял крышку и начал играть, наугад выбирая клавиши. Ничего не произошло, гармония не складывалась. Пальцы не могли сотворить чуда, сонаты не оживали, но Жан не оставлял надежды, вслушивался в голос инструмента и в конце концов отыскал мелодии, свои мелодии. Жан стал великим пианистом, еще более великим, чем его пианино. Они никогда не расставались и путешествовали по всему свету вдвоем.

Колетт целует брата. Мальчик теплый, пахнет молоком и миндалем. Она тихо выходит и отправляется в хлев. Овца поднимает на нее глаза, переводит взгляд на ягненка. Матери знают, что однажды у них заберут детей, поэтому они всегда настороже. Рука человека дает корм, но отнимает ягнят. Колетт запускает пальцы в гриву Бижу, лошадь вздрагивает, касается мягкими губами плеча.

Колетт возвращается в дом, проходит через кухню, где храпит Робен, прикрыв лицо газетой. Мать спит наверху. «Тем лучше, – думает она, – каждый вечер одно и то же, он – внизу, она – наверху. Никакого риска… Он не сделает ей ребенка». Она ворошит угли в печке и садится за стол, чтобы выполнить домашнее задание. Как бы ей хотелось стать учительницей! Но для этого нужно продолжить учебу после начальной школы, поступить в коллеж, как Блэз, и добраться до бакалавриата, а не идти на завод в четырнадцать лет и уж тем более не оставаться на ферме. Мечта не исполнится. Родители не позволят.

Из задумчивости Колетт выводит тихий стук – Блэз бросает камешки в окно. Она выходит пожелать ему доброй ночи, он протягивает ей «Милого друга» Мопассана. Блэз незаметно таскает книги из родительской библиотеки и снабжает ими Колетт. Времени на чтение у нее почти не остается – всего несколько минут перед сном, но она обожает слова, ей нравится утягивать их за собой в сны. Она прячет том под свитер.

– Отец говорит, это только для взрослых.

Колетт смеется, прикрывая рот ладонью.

– Спасибо.

– До завтра. Спокойной ночи, моя Колетт.

Она часто говорит Блэзу, что однажды он станет великим писателем. Как Виктор Гюго.

23 октября 2010

– Хочешь, я приеду?

– У тебя музыка и школа, дорогая.

– Ну и что, мама, ты не можешь торчать в Гёньоне в одиночестве!

– Я не одна, детка, не волнуйся. Со мной Адель, Эрве и Льес.

– Те, что на фотографии в твоей комнате?

– Да.

– Они не уехали из города?

– Не все уезжают, котенок. Иногда человек остается там, где родился и вырос.

– Какими они стали?

– Не изменились. Похожи на себя.

– Ты так и не узнала, где Луи?

– Нет.

– Вся эта история какая-то… тяжелая, мама. Ты не понимаешь, почему Коко так поступила? И куда исчез Луи? Думаешь, ее кто-то искал? Или ей угрожала мафия?

– Не глупи, Ана, тетя держала сапожную мастерскую.

– А может, это было прикрытие. Что, если она работала на секретную службу? Почему она нам ничего не рассказала?

– …

– Сейчас 2010-й, я не видела ее с Рождества 2006-го. Помнишь, как мы с папой съездили в Гёньон и обратно, чтобы отпраздновать вместе с ней? А через восемь месяцев Колетт не стало…

При упоминании Пьера я холодею.

Успокойся, Аньес, умоляю, возьми себя в руки…

– Ты ее видела?

Я не понимаю вопроса, и дочь уточняет:

– Ты видела Коко?

– Да… вчера, в морге.

– Какая она?

– Не изменилась. Постарела, конечно, но я ее узнала. У меня нет ни малейшего сомнения.

Когда я впервые показала Ану мой тете, она чуть в

Даже когда гëньонская команда забивала гол, тетя так сильно не бледнела. Она молча сделала несколько робких шажков, посмотрела на малышку, и та сразу проснулась, как будто физически почувствовала на себя взгляд двоюродной бабушки. Колетт вытерла руки о фартук и произнесла дрожащим голосом: «Она похожа на Жана». Ана и правда очень походила на моего отца, особенно зелеными глазами в обрамлении таких длинных ресниц, как будто их подвели черным карандашом.

– Хотите ее подержать? – спросил Пьер.

– Да… – шепнула Колетт.

Она села на старую оттоманку (я сразу узнала диванчик на улице Фреден), и я положила дочку ей на руки. Я впервые видела тетю с ребенком. Помню, как удивилась, когда Пьер щелкнул их, он очень редко брал с собой фотоаппарат.

Колетт долго молча смотрела в глаза моему ребенку, как будто о чем-то спрашивала. Ана заснула, сжав кулачки. Колетт не шевелилась. В мастерскую зашла клиентка, но тетя шепотом попросила ее вернуться позже, а Пьеру сказала, чтобы запер дверь на ключ.

Когда к ней вернулся голос, он показался мне помолодевшим. Как будто она набралась сил от своей новоявленной внучки. Были заданы привычные вопросы: «Заночуете у меня? Да, конечно, в отеле будет удобнее. Надолго приехали? Уедете завтра? Так скоро? Понимаю, работа ждать не будет. Она крепко спит? Жан поначалу много плакал. Ты готовишься к съемкам нового фильма? Сценарий? Писать – это здорово. Ана – красивое имя, звучит как имя твоей мамы, но пишется иначе. Ана – простое имя, потому и красивое. Она будет приезжать ко мне на каникулы? Будете учить ее музыке? Играть на пианино?»

1957

Блэз нажимает на клавишу рояля. Фа-диез. Жан повторяет с закрытыми глазами. Он мгновенно воспроизводит любые ноты. На улице жарко, поэтому все ставни закрыты. Лето в разгаре. Маркиза с маркизой нет дома. Колетт помогает родителям – настала пора сенокоса, и все в поле. Жан еще слишком мал для такой работы, и Блэз, по просьбе Колетт, присматривает за младшим из Септамбров. Он тайно провел мальчика в дом прошлой весной. Никто, кроме прислуги и немцев во время оккупации, не проникал за стены владения Сенешалей. В дни охоты мужчины собираются в павильоне. Робену и Жоржетте ужасно не нравится дружба Блэза с Колетт, они бы с ума сошли от ярости и стыда, узнав, что их сын садится за рояль. Видит бог, ничто не портит нам жизнь больше собственной глупости!

Блэз обучает Жана сольфеджио. Он сыграл менуэт соль мажор Иоганна Себастьяна Баха – простой, для начинающих. Жан «записал» его у себя в голове, выслушав с закрытыми глазами, и теперь безошибочно воспроизводит отрывок.

Блэз никогда не слышал об абсолютном слухе. Читал где-то, что в 1770 году четырнадцатилетний Моцарт услышал в ВатиканеMiserere[11] Грегорио Аллегри и позже мог воспроизвести это произведение для двух хоров на десять голосов.

Но это Моцарт, величайший гений всех времен! Для обладателей абсолютного слуха музыка – второй язык, и Блэзу кажется, что Жан владеет им в совершенстве. Может, это реинкарнация? Что, если в прошлой жизни он был музыкантом? «Да кто поверит в подобную чушь?!» – сказал бы его отец.

Все началось с радиоприемника, который Блэз подарил Жану и Колетт на Рождество 1955 года. Жан открыл для себя музыкальные пьесы и рассказал об этом Блэзу, напевая мелодии. Тот очень удивился, усадил Жана за инструмент (родители удачно отсутствовали), и тот воспроизвел услышанную накануне музыку. Ему никто никогда не давал уроков игры на фортепьяно. Блэз неотвязно думал о том, что делать с этим природным даром. Утаить или объявить о таланте Жана? Кому он может довериться, кроме матери? Но маркиза боится мужа. Что она скажет, узнав, что Жан играет на «Стейнвее» в шато?

24 октября 2010

– Через два месяца с хвостиком будет одиннадцать лет с начала 2000 года. Не заметила, как они прошли, – говорю я и залпом выпиваю второй бокал шампанского.

Мы с Льесом сидим вдвоем в «Маленьком баре», и я почему-то пью шампанское, ответив наобум на вопрос хозяина:

– Что тебе налить, Аньес?

Пока я думала, Льес сделал заказ:

– Мне, как всегда, воду с лимоном.

– А я выпью кофе. И… шампанского.

Хозяин заведения Венсан идет за бутылкой, сообщив, что в прошлый раз спускался за «пузыриками» в подвал, когда одна теплая компания праздновала серебряную свадьбу и заняла все столики.

– У тебя тоже радостное событие? – с улыбкой интересуется он.

– Отнюдь… Просто хочу опьянеть… чуть-чуть.

– Мне плевать на время, – заявляет Льес. – Для меня оно остановилось в раздевалке стадиона, в семь лет.

– О чем ты?

– Помнишь Шарпея?

– Нет, кто это?

– Босс. Ему нечего было делать в раздевалках, но он все время торчал в душе для мальчиков.

– …

– Он называл это медосмотром. Уводил одного из ребят и оставался с ним наедине.

– Кошмар какой! Этого гада арестовали?

– Нет. Дело замяли. Он был влиятельным лицом на заводе. Важной особой. Его защищали. А дети молчали. Только представь, как стыдно было мальчишкам… В конце концов он сбежал, как вор, и обосновался на юге Франции. А там наверняка продолжил.

– Нужно на него заявить.

– Он сдох, и пусть Господь никогда не помилует его черную душу. На мертвых не доносят. Их зарывают в землю.

– Нацистов разоблачали даже после их смерти, Льес. И судили.

– А на черта?

– Почему ты сказал, что для тебя время остановилось в семь лет? Что он тебе сделал?

– Давай сменим тему, ладно? Как ты праздновала в 2000-м?

– Прекрати, Льес! Почему ты молчал столько лет?

– А ты знаешь много пострадавших, которые осмелились заявить на обидчика? А у меня к тому же алжирские корни. Только представь, что обо всем узнали бы родители и мои сестры… Да меня в момент отослали бы на родину. Но жизнь продолжается – несмотря ни на что. Сама видишь, я продолжил. Ты тоже. Все мы. До чего же мне нравится твой последний фильм!

– Давнее дело…

– Ну и что, кино никогда не стареет. Если лента хорошая, она остается хорошей навечно. Говорю тебе, классная получилась картина.

– Почему ты не уехал?

– Здесь или в другом месте, какая разница? Работаю на полставки на заводе. У меня красивый дом. Не огромный, но замечательный.

Он встает и протягивает мне связку ключей.

–Mehariприпаркован на улице. Желтый, не пропустишь. Мне тачка не нужна, а тебе пешком наматывать километры не резон, да и такси все время вызывать не с руки.

– А как же ты?

– Обойдусь мотоциклом.

Он целует меня в макушку.

– Пора на работу. До ско…

– Как звали Шарпея?

– Я больше никогда не произнесу его имя вслух!

24 октября 2010

Я возвращаюсь в Париж или остаюсь еще на несколько дней? Очень хочется пошарить по углам в доме на улице Фреден, а потом лечь спать и увидеть во сне тетю, услышать, как она ко мне обращается. Хорошо бы найти записку с объяснениями, оставленную специально для меня. Жизненно важно понять, как она провела последние годы жизни, пыталась или нет связаться со мной. Хотела защитить себя? А может, кого-то еще?

Я села в желтую машину и поехала на кладбище. Папа обожалMehari.Теперь я понимаю почему. В ней есть нечто поэтичное и ностальгическое, как в сонате Шопена. Папа не успел обзавестись такой.

Я стою у могилы неизвестной (или неизвестного?). Кто там лежит? Пара синих башмаков на месте. Совсем не пострадали от времени и непогоды. Выглядят как новые. Как лицо Льеса. Такое прекрасное. Не могу перестать думать о том, что узнала. Что ему сделал тот монстр? Почему он не желает рассказать даже сегодня?

В кармане задрожал мобильный, номер незнакомый, но я отвечаю. Это Натали Гранжан, журналистка изJournal de Saône-et-Loire, она хочет встретиться, и я предлагаю «Маленький бар», через час.

– Ты в «Монже»?

– Да.

– Хорошо, там будет удобнее.

Меня зовут Аньес Дюген, урожденная Септамбр. Я дочь скрипачки Ханны Рубен и пианиста Жана Септамбра. Я сохранила фамилию бывшего мужа, Пьера Дюгена. По официальной версии – чтобы не менять имя, под которым меня знают в мире творческих людей, а по правде – чтобы досадить новой спутнице Пьера. Я родилась 22 октября 1972 года. Сейчас 2010-й, мне только что исполнилось тридцать восемь, а моей дочери – пятнадцать. На выборах я всегда голосовала за левых. И верю в Бога.

Я могла бы сказать, что мой бывший муж – великолепный артист и ветреный мужчина. Что я до безумия его любила, а теперь совсем разлюбила, но на самом деле все великолепие улетучилось вместе с ветреностью и я все еще люблю его. Я колеблюсь между двумя этими словами. Пьер чертовски обаятелен – наша дочь Ана считает, что говорить можно об «обаянии ума». Родителей не стало давно, тетя только что умерла второй раз. За много последних месяцев я не написала ни строчки. Вдохновение иссякло. Мозг пуст, как белый лист. Нет желания снимать. Не хочется краситься, одеваться, собирать группу, искать соавторов. Сказать нечего и незачем. Я одна. Я – разведенка. Кажется, все желания испарились. Запас чувств истощился. Сердце стало потертым и дырявым, как старые джинсы с блошиного рынка в Сент-Уане. Я хочу только одного – одиночества, хочу разговаривать с бродячей собакой или ничейным котом, с птицами в небе или случайно приземлившейся на мой свитер божьей коровкой.

Я сняла пять картин, из которых одна короткометражная. Первый «большой» фильм получил, как принято говорить, «единодушное признание». Пять премий «Сезар», две номинации на «Оскар» в категории «Лучший иностранный фильм» и «Лучший оригинальный сценарий», три «Золотых глобуса» и много всяких других призов. С «Банкетом выпускников» я объехала весь свет. Бывший муж исполнял одну из главных ролей – играл любимого сына. Он был роскошен. Утончен. Потрясал воображение. Переворачивал душу. Получил пять международных премий.

Действие фильма происходит с десяти утра до семи вечера одного дня. Четыре поколения собираются за столом, чтобы отпраздновать день рождения старейшины семьи. Я могла бы выбрать другое название – «Воскресение за городом», – но его уже дал своему великолепному фильму Бертран Тавернье[13]. Я снимала в июне, в Живерни, чтобы изображение вышло красивым.

В картине было много Баха, любимого композитора моих родителей.

Действие начинается ранним утром. «Сегодня будет прекрасная погода». Все смотрят на небо. Кругом цветущая загородная идиллия. Официанты суетятся возле большого стола, приказания отдает старик, за его спиной тенью маячит жена. Она дышит в такт мужу и выглядит милой, хотя это не так. Подчиненное положение иногда превращает людей в чудовищ. Постепенно собираются родственники, паркуют машины перед домом. И чуть в отдалении. Очень важно отметить, где кто ставит тачку, заранее решая, остаться или сбежать при первой же возможности.

Каждый – ребенок, племянник, кузен – приезжает, предвкушая удовольствие или преодолев внутреннее сопротивление, жаждет ласки или благосклонного взгляда патриарха. За всеми тянется шлейф провалов и душевных ран. Они рады встрече, но боятся подведения итогов и чужих суждений о себе. Дети удирают от взрослых, чтобы вволю нахохотаться, выкурить сигарету и поговорить об одиночестве – собственном и своих родителей, которыми больше не восхищаются. Оставшиеся за столом выпивают, тон разговора то взлетает, то падает, звучат песни Шарля Трене, Жан-Жака Гольдмана, Джейн Биркин и Жана Ферра. Кто-то рассуждает на ту или иную тему, ему возражают, чувства закольцовываются, настроение меняется, вибрирует, как стрелка компаса.

Аперитивы, закуски, основные блюда, хрустальные стаканы, красные вина, графины, букеты розовых и белых пионов, торт. Все хором поют «С днем рождения тебя!». Одну из пяти недель я снимала каждого поющего по отдельности: выражение лица, взгляд. Кофе, скатерти цвета сепии в пятнах от еды, раздачу подарков.

Меня тогда сравнивали с Джейн Кэмпион[14].

«Французская Джейн Кэмпион» – дружно повторяли журналисты разных изданий. Я очень смеялась над этим сравнением. А почему не Майкл Джексон? Людей сравнивают, сортируют по жанрам… Что может быть глупее? Впрочем, благодаря этому фильму я нашла финансирование для следующих. Меня обхаживали, я вовсю развлекалась, мы с Пьером работали как каторжные, все обсуждали, спорили, я писала для него, он был моим источником вдохновения. Мы делили друг с другом дом, любовь, работу, обожаемую дочь, отпуск, планы на будущее. Он не смотрел на других женщин, зато они вовсю на него пялились. Годами. Мы все чаще поднимались на сцену за призами, я в изысканных черных платьях, взятых напрокат, он – в шикарных смокингах. Мы, как говорится, были в тренде, а кроме того, мой муж был забавным. Не только со мной –

Среди женщин, на которых не обращал внимания мой муж, одна не просто смотрела – она накинулась на Пьера. Она благоухала, была нежно-сахарной. Она жаждала и внушала желание. Он не возражал – сначала ему захотелось понять, попробовать на вкус другую женщину: несмотря на разницу в возрасте, у него, кроме меня, никого не было, ведь если есть место для кого-то другого, значит, оно есть в принципе.

Попробовав один раз, он быстро поменял все – и «десерт», и остальную жизнь. Переехал к ней. Ана проводит у них две недели в месяц и половину каникул. Вот так «сладкий пирожок» испортил мне жизнь. По прошествии времени я влилась в число женщин, считающих, что они сами себе все портят. Что любимый человек не бывает виноват. В конце концов, вечно оставаться начеку невозможно, иначе жизнь превращается в чудовищную диктатуру.

24 октября 2010

– Я побывала в отделе актов гражданского состояния. Помнишь Ноэль Пик? Она там работает, и я попросила ее проверить, не было ли у твоей тети сестры-близняшки. Колетт ведь родилась в 1946-м, сразу после войны, тогда детей часто разделяли, чтобы кормить меньше ртов.

Натали Гранжан сидит напротив меня. Она совсем не изменилась. Не набрала ни грамма, на лице не появилось ни одной морщинки, а дырявые джинсы и гранжевую футболку, которую предпочитала в юности, сменила на костюм из синей фланели. Высокая, рыжеволосая, белокожая, с квадратными плечами, она держит в руках блокнотик и на манер лейтенанта Коломбо лихорадочно записывает свои соображения, не задавая ни одного вопроса. От нее, как когда-то от мамы, пахнет лаком «Элнетт».

Когда Натали приехала в «Монж», мы обнялись, и у меня закружилась голова. Запах напомнил, какой бывала мама перед концертами. В последний момент, перед выходом к оркестру, она опрыскивала голову лаком, и волосы затвердевали, становились похожи на нейлоновые нити. Я любила их трогать. Мама говорила: «Перестань, Аньес, ты испортишь прическу». Стоило ей уйти со скрипкой на сцену, как я хватала баллон и начинала поливать себя прямо поверх бантов. Мои волосы всегда были спутаны, хотя мама расчесывала их по утрам и вечерам под мои жалобные вопли. Когда я отправлялась к тете, мама грозилась, что в следующий раз обрежет их под корень, если вернусь «с подобным безобразием». Я приходила в ужас – не хотела быть похожей на мальчика. Потом она обращалась к тете: «Пожалуйста, Колетт, пусть моет голову специальным шампунем раз в три дня».

Натали переворачивает несколько страничек блокнота и читает вслух:

– Колетт Септамбр, родилась 7 февраля 1946 года. Жан Септамбр родился 7 марта 1950 года. Ни намека на близнецов.

Вместо ответа бросаю:

– Ты украла у меня возлюбленного.

Она не понимает.

– Жака Добеля. Вы с ним однажды целовались в бассейне у меня за спиной.

Натали задумывается – и вспоминает, это ясно по глазам. Она в красном раздельном купальнике, он в темно-синих, с тремя зелеными полосками на боку плавках. У нее тело скульптурной красоты и молочно-белая кожа, она выше ростом, у него кожа золотистая и лоснящаяся, как корочка пирожного шу. Они в тени, за зданием, где продают конфеты и мороженое. Малиновое содержимое рожка попало на штукатурку стены, капнуло на пол и растеклось лужицей крови. Натали жарко краснеет.

– Срок давности истек, – сипло произносит она.

– К предательству неприменимо.

– Ты шутишь, Аньес?

– …

– Мы говорим о кузене Эрве, пижоне с мотоциклом?

– Да.

– Сколько нам было лет?

– Тринадцать. Возраст поцелуев. Лето 1985-го. Я думала, что помру с горя, когда увидела вас.

– …

– Ты знала, что мы вместе?

– Да, – не моргнув глазом признается Натали.

– В тот вечер я вернулась домой «в кусках», в слезах, и тетя впервые поговорила со мной по-настоящему. Так что спасибо.

Она захлопывает блокнот, ей неловко, но сцены можно не опасаться.

– Из этой истории получился мой первый сценарий, – продолжаю я. – Трое подростков в бассейне, красивый мальчик, красивая девочка и тень – девчонка-проволочка. Место действия Л’Иль Адам[15]. Может, поедим? Я проголодалась.

Я поднимаюсь, не ожидая ответа, и нахожу особу, отвечающую за номера и заказ еды до открытия ресторана. Молодая тощая женщина с длинной косой до пояса выглядит неприветливо и впадает в панику при каждой просьбе, как будто человек, заказавший чай или бокал вина, проявил безудержную эксцентричность.

Натали так и сидит в крошечной гостиной при холле отеля, напоминая фарфоровую куклу на краешке дивана.

– Мне очень нравится твой первый фильм, – сообщает она.

– Давняя история.

– Насколько давняя?

– С премьеры прошло четыре года.

– Готовишься к следующему?

– Нет. Кто, по-твоему, похоронен в могиле моей тети?

– Чтобы это узнать, придется поискать в прошлом.

– В чьем именно?

– Твоей тети.

– Хорошо бы, но я пока не могу попасть в ее последнее жилище.

– Почему?

– Будет расследование. Вход запрещен.

Натали что-то записывает в блокнот.

– Ты замужем?

– Живу с подругой.

– Черт, значит, кому-то просто не повезло!

Мы хохочем.

– Вот о чем я подумала: ты работаешь в газете, может, сумеешь найти объявление о смерти Колетт? Трехлетней давности.

– Конечно, сделаю. Хочешь, чтобы я написала статью о «двойной кончине»?

– Хорошая мысль… Статья может развязать языки… Или нет. Увидим.

На следующий день материал Натали появился на сайтеParisien. Иллюстрированные журналы вродеDétectiveприукрасили его, добавив историю о краже тела.

Тетя, такая застенчивая, говорившая очень тихо, чтобы никому не помешать, всегда бесшумно придвигавшая к себе стул, тетя, такая деликатная, что как будто двигалась беззвучно, вознегодовала бы. Во всяком случае, мне так кажется. Но Колетт должна была знать, что ее вторая смерть не пройдет незамеченной, хотя исповедовала принцип: «Что происходит в Гёньоне, остается в Гёньоне…» «За исключением нескольких игроков, никто нас не знает», – часто повторяла она. Не исключено, что тетя планировала умереть много позже.

Стоило некоторым журналистам выяснить, что «женщина, почившая три года назад, была родственницей Пьера и Аньес Дюген, знаменитых актера и режиссера», в таблоиде, в рубрике «Скандалы, интриги, курьезы» напечатали нашу древнюю фотографию в качестве иллюстрации к трем предложениям: «Они узнали, что покойный член их семьи… не умирал. Кого спрятали в захоронении? Причина для испуга и основа нового сценария».

1958

Колетт с раннего детства видит, как появляются на свет ягнята. Она помогает овцам, если роды проходят тяжело, хватает малыша, переворачивает и вытягивает на свет божий. Это часть ее повседневности.

Она идет по коридорам отделения и вспоминает, как восемь лет назад прямо на ферме родился Жан. Крики матери. Красное, перекошенное от боли лицо, выступившие синие вены, выпученные глаза. Колетт было четыре, но она подавала акушерке полотенце, пока отец кипятил воду, и думала: «Зачем все это, с животными ничего такого не требуется?»

Она следит за движениями женщины, стоящей между ног у Жоржетты. Они в грязной комнате, куда Колетт обычно никогда не заходит. Еще одна схватка. Ребенок близко.

– Тужьтесь, Жоржетта! Тужьтесь!

Колетт отходит подальше, чтобы лучше видеть весь процесс.

Малыш плачет. Ни один ягненок не льет слез при виде овцы-мамы, он зовет ее, а она его вылизывает. Девочка не спускает глаз со скользкого синюшного существа.

– Он будет Жаном, как мой отец, – тихо произносит Робен.

Появляется соседка, берет новорожденного, опускает в лохань с теплой водой, отмывает от испражнений и крови, и вот он, Жан. Красивый крепкий мальчик. Колетт охватывает восторженное удивление. Младший брат. Робен не знает, куда деть руки, он счастлив. Мальчик!

– Мой сын…

Это было восемь лет назад.

То, чего боялась Колетт, случилось: живот у Жоржетты снова округлился. Третий ребенок навсегда уничтожит ее мечты о лицее. Приговор вынесен и обжалованию не подлежит: после седьмого класса придется сдавать экзамены, чтобы получить свидетельство об образовании. Она не решилась заявить, что хочет продолжить учиться. Даниэль, ее младшая сестра, родилась 13 марта 1958 года – не дома, в больнице. Колетт толкает дверь белой палаты и видит чистенькую запеленутую малышку в кровати, розовые кулачки прижаты один к другому, глаза закрыты. Она похожа на современную принцессу, родившуюся в другом веке. На ней новая пижамка. Мать дремлет. Жан сжимает руку Колетт.

– Ее зовут Даниэль, – говорит она.

– Даниэль… – повторяет Жан и касается щеки девочки кончиками пальцев.

– Хочешь ее поцеловать?

– Да.

Он чмокает Даниэль в висок и шепчет на ухо Колетт:

– Она воняет.

Старшая сестра хохочет.

Мать просыпается, ребенок начинает хныкать, и гордый отец немедленно выставляет их за дверь.

– Вашей матери и малышке нужно отдохнуть.

Они садятся в грузовичок, все трое на переднее сиденье.

Мало-помалу в душе Колетт поднимается гнев. Очень сильное чувство. Она вдыхает аромат волос брата, но это не помогает, девочка не может сдержаться и произносит в порыве небывалой ярости:

– Я хочу продолжать ходить в школу.

Отец смотрит на нее, но как будто не понимает, что дочь обращается к нему, и Колетт упрямо повторяет:

– Я хочу учиться. Так положено.

Робен наконец-то реагирует:

– Ты поступишь, как сделал я, – отвечает он без гнева и печали. – Пора начать помогать родителям.

– Я – не ты!

– Как ты смеешь грубить отцу?

– Это вовсе не неизбежно.

– Что – это?

– Судьба…

– В школе тебе забивают голову всякими глупостями… А сынок Сенешалей помогает учителям. Ты говоришь по-книжному, а у меня на глупости времени нет, нужно кормить семью, теперь родилась малышка, ты старшая и будешь работать, как все.

Колетт глотает слезы. Она знала, что так будет. Знала, что новый ребенок сломает ее жизнь, что рождение одного – смерть другого. Новорожденный ягненок никогда не встречается с тем, кто появился на свет до него и успел отправиться на бойню.

25 октября 2010

Я везучая – мое хозяйство ведет фея, и поэтому никаких проблем не возникает. А еще я люблю ее. Говорят, так не полагается, каждый наниматель и его работник должны знать свое место. Но я люблю Корнелию, она и есть мой дом.

Когда Ана пошла в школу, Корнелия собиралась покинуть нас и вернуться к работе патронажной сестры, но мы решили проблему. Она стала моей личной кормилицей. Кто сказал, что взрослый не имеет на это права?

Заказ бумаги, картриджей для принтера, визиты к врачам, заполнение деклараций о доходах для налогового ведомства. Готовка еды в мое отсутствие, пылесос и стиральная машина. Корнелия – персональная Мэри Поппинс, ведь еще четыре года назад моя повседневность состояла из писательства, чтения, съемок, монтажа, поиска натуры и экспедиций.

Если я была за границей или уезжала по делам, Корнелия оставалась ночевать. Я больше не путешествую, но комната Корнелии по-прежнему находится рядом с комнатой Аны, и она остается, когда захочет, ведь дома ее никто не ждет. У Корнелии был неудачный опыт замужества, единственный сын живет в Бельгии, где она регулярно его навещает. Несколько месяцев назад мне показалось, что у моей домоправительницы появился возлюбленный, она таится, и я ее подкалываю: «Для кого это ты так размалевалась, Корнелия? Ради кого ты напялила новое платье, Корнелия? С чего это ты все время напеваешь, а, Корнелия? Собираешься на свидание?» Она хихикает, но упорно молчит. Кажется, моя любимая домоправительница из деликатности не хочет признаваться, что счастлива. И зря – я бы радовалась как сумасшедшая.

Чтобы облегчить нам жизнь, я после возвращения в Париж снимаю Корнелии квартиру в соседнем доме. Мы с Аной живем на Монмартре, на последнем этаже здания надVilla des Abbesses[16]. Ее отец и «та, другая» поселились в Марэ.

Я решила вернуться на несколько дней в Париж – ужасно соскучилась по дочери, Корнелии, своей комнате, запаху горящих свечей в гостиной, собственной кухне. Нужно постирать белье и поразмышлять, развешивая его в прачечной (почему-то там особенно хорошо думается). В гостинице невозможно заниматься «хозяйственными делами», это меня больше всего раздражает в любом отеле.

Я припарковала «ситроен» перед гаражом и села в поезд. Все случилось так быстро, что думать я могу только о тете. О загадочном взгляде, которым она смотрела на меня, когда входила в мастерскую. Была ли она рада видеть племянницу? Хотела или нет обнять и расцеловать меня? Поговорить? Сказать то, чего никогда не говорила?

Я открываю дверь квартиры и слышу знакомые голоса. Корнелия сидит на диванчике рядом с… Луи Бертеолем. Я брежу? У меня галлюцинации? Нет, не может быть! Друг тетки и моя Корнелия. С ума сойти! Они никогда не встречались. Два моих мира соединились.

– Луи, я четыре дня везде ищу тебя!

Он встает, подходит ко мне.

– Я вызвал жандармов, когда нашел ее… мертвой. А потом ушел.

Луи так горько рыдает, что Корнелия начинает гладить его по плечу.

– Значит, ты им сообщил?

– Заварю-ка я чаю, – вмешивается Корнелия. По

– Перебрала вчера. Ты в курсе?

– Насчет чего?

– Тетя умерла.

– Знаю. Нана и Луи рассказали.

Корнелия всегда звала Ану «Нана». Увидев впервые мою трехмесячную малышку, она воскликнула: «Какая же ты хорошенькая, крошка моя!»[17]

При упоминании о тете Корнелия крестится. С каких это пор она стала набожной? Впервые за пятнадцать лет знакомства я вижу такое проявление религиозного чувства.

– Корнелия, а где Ана?

– В коллеже, где же еще?

Мы с Луи садимся на диван.

Все, что происходит в последние четыре дня, выглядит иллюзорным, как в моих фильмах, где реальность смешивается с вымыслом. Я вспоминаю слова Адели насчет тети и правды.

– Ты много чего должен объяснить, Луи.

Меня так и подмывает схватить его за плечи, встряхнуть и дать в морду. Как он мог три года назад заявить, что Колетт умерла? Как хватило наглости смотреть мне в глаза, передавая коробку с вещами? Зачем было прятать ее в этом доме?

– Я для того и пришел, – едва слышно отвечает Луи и указывает на что-то взглядом. Я поворачиваю голову и мгновенно узнаю огромный чемодан Колетт, стоящий у входной двери. Она всегда держала его в мастерской, рядом с молотками. В доме, ни в одном из шкафов, для него места не было. Чемодан совершил единственное путешествие – неизвестно откуда на пыльный стеллаж. Когда Колетт ездила с болельщиками в автобусе, они никогда не ночевали вне дома, так откуда взялся этот монстр? Жаль, я не догадалась спросить… Ничего, сейчас мы это исправим.

– Давно он у тети?

– Это единственная вещь, которую Колетт взяла с собой, покидая ферму. Внутри не было ничего, кроме надежды и зубной щетки. Мать не отдала ей одежду.

– Почему?

– Чтобы передать Жану, а потом Даниэль, младшей сестренке… А сейчас там… Все, что внутри, предназначено тебе.

Я онемела и не могу шевельнуться. Откуда этот страх?

Возвращается Корнелия с чашками и чайником на подносе.

– Вам с сахаром, Луи?

– Спасибо, нет, я и так пью слишком много чая, – оправдывается он и тянет вниз рукава рубашки, словно те вдруг стали слишком коротки.

– Может, хотите чего-нибудь другого?

– Не беспокойтесь, ничего не нужно.

Корнелия с тревогой смотрит на меня:

– Почему ты такая бледная?

Я киваю на чемодан.

– Что внутри? – спрашивает она, переведя взгляд на Луи.

– Кассеты. Много кассет. И эта твоя штуковина.

– Какая еще штуковина? – изумляюсь я.

– Ты с другой мелюзгой чего только не выделывала этой штукой, потом у тебя появилась камера, и ты все время нас снимала.

– Моя портативная видеокамера?

– Да. Штуковину ты оставила у тетки, и она продолжила.

– Что продолжила?

– Записывать. Все – людей, птиц, свой садик летом. «Я слушаю ночь, Луи», – говорила она. Иногда Колетт записывала матчи и не расставалась с видеокамерой. Мне она командовала: «Давай, Луи, говори сюда». Но мне было нечего сказать. «Всем есть, а тебе нет?» – сердилась она и что-то наговаривала часами. Как чокнутая.

– В смысле не в себе? – изумляется Корнелия.

Луи решает пояснить:

– Однажды машинка сломалась, и Колетт совсем обезумела. Как Мадлен.

– Кто такая Мадлен? – интересуется Корнелия.

На этот раз отвечаю я:

– Женщина, которая бродила по улицам Гёньона в носках, ветхой ночной рубашке под грязным пальто и разговаривала сама с собой. В детстве мы боялись эту несчастную и как дураки хихикали ей вслед. Рассказывали, что она иногда впадала в жуткое бешенство, но я не верю. Мне до сих пор стыдно за наше тогдашнее поведение. От нее всегда ужасно воняло. Торговцы – особенно те, кто любил понасмешничать, – после ее «визита» распахивали двери, чтобы проветрить помещение. Она изображала покупательницу, притворялась, что интересуется товарами на прилавках, и, конечно же, никогда ничего не покупала. Теперь мне кажется, что Мадлен в такие моменты вспоминала детскую игру в магазин, которую так любят все девочки. Я прекрасно помню ее тонкие волосы и нежное лицо старого ребенка, трогательное до слез. Мадлен могла стащить какой-нибудь фрукт с прилавка отца Льеса, и он притворялся, что ничего не заметил. Иногда она заходила в сапожную мастерскую, смотрела на банки с воском и гуталином и бормотала что-то невнятное. Тетя спрашивала: «Ну как поживаешь сегодня?» – но Мадлен не отвечала и даже не смотрела на Колетт. Я, кстати, не уверена, что ее на самом деле так звали. Она жила в собственном мире, кажется, в доме сестры. Внешне их никто бы не различил, но та была нормальной. Одевалась, как все люди, имела машину и дом. Однажды я встретила ее на улице и обомлела: передо мной была другая версия бродяжки Мадлен. Отреставрированная версия. Мне больше нравилась первая – оригинальная и более поэтичная.

Луи кивнул, подтверждая мой рассказ, и сказал:

– Твою игрушку требовалось срочно починить, а у меня под рукой был мастер. Мой племянник здорово разбирается во всех этих штуках. «Все дело в перемотке», – заявил он.

– «Игрушка» – это мой магнитофон, Луи. Кассетный магнитофон.

– Ну да, конечно.

Фраза прозвучала как признание вины, и Луи продолжил:

– Было до чертиков трудно доставать чистые кассеты, их ведь давно не производят, но лет десять назад один клиент нашел для нее штук сто совершенно новых. Это был бесценный подарок. Только для Колетт. С120, я точно помню! «Два часа записи, Луи, по одному с каждой стороны», – объяснила она.

– Двенадцать тысяч минут.

– Откуда ты это знаешь, Корнелия? – удивилась я.

– Считать умею, только и всего. Сто кассет по два часа – двести часов. То есть двенадцать тысяч минут.

– И Колетт пустила их в ход?

Луи снова кивает на чемодан.

– Они внутри?

– Да, – шепотом подтверждает он.

– Все?

– Да.

– Ты утверждаешь, что тетя, самая молчаливая женщина из всех, с кем я общалась в жизни, записала… сколько минут, Корнелия?

– Двенадцать тысяч.

– Двенадцать тысяч минут на пленке?

– Да. Даже чуть больше.

– Больше?

– Да.

– Зачем ей это понадобилось?

– Пленки предназначались тебе.

– …

– Она так говорила.

Луи повторяет, заливаясь слезами:

– Прости меня, прости, прости…

Я вдруг вспоминаю свою учительницу французского в первом классе, мадам Пти. Как-то раз она сказала опоздавшей ученице: «Ну раз ты извинилась, мне больше нечего сказать».

При чем тут моя учительница?! Какое отношение она имеет к пугающей ситуации, в которой я оказалась?

– Я забрал кассеты прошлым утром… – Луи сморкается в платок. – Не хотел, чтобы полицейские наложили на них лапу.

– Что ты несешь, Луи?!

Он опускает голову.

– Почему ты не сказал, что она жива?

– Я только выполнял ее волю.

– Какую, к чертям, волю?

– Навести Жака Пьери.

– Доктора Пьери?

– Да. Это он подписал свидетельство о смерти.

28 октября 2010

Я уже три дня в Париже. Три дня чемодан Колетт стоит на страже в ногах моей кровати. Я так его и не открыла. Боюсь. Он как ящик Пандоры. Гигантский. Умопомрачительный. Наследство Колетт. Мне.

Ана отправляется на три недели на Маврикий с отцом и «той, другой». Она будет отсутствовать невыносимо долго, и я решила вернуться в Гёньон. В детство – послушать записи. Мне необходимо сделать это именно там, где я жила рядом с тетей.

Двенадцать тысяч минут – это восемь дней прослушивания. Тысяча четыреста сорок минут в сутки, как подсчитала Корнелия. Около восьми дней и восьми ночей. Не знаю, Корнелия, не знаю, я никогда не умела считать.

Звонил жандарм Сирил Рампен, сообщил, что мне разрешен доступ в дом на улице Фреден. Обоснуюсь там, а если станет страшно, позову к себе Льеса. Колетт Септамбр скончалась от остановки сердца во сне.Твое сердце остановилось, тетя Колетт. Почему? О чем или о ком ты смотрела сон?

Скоро я получу разрешение на захоронение – как последняя ныне здравствующая родственница, нодо церемонии нужно встретиться с доктором Пьери. Завтра, в Гёньоне, во врачебном кабинете. Я договорилась через секретаршу, не представляясь.

– Мы не берем новых пациентов, – ответила она неприветливым тоном.

– Я – не пациентка. Я племянница Колетт Септамбр и хочу задать доктору несколько вопросов.

– Не уверена, что это возможно, у него очень плотное расписание.

– А я уверена, что наша встреча состоится, учитывая, что он три года назад подписал свидетельство о смерти моей тети, которая была очень даже жива. Я приду завтра, в десять утра.

На сем наш разговор закончился.

* * *

Меня представлял адвокат, специализирующийся на улаживании дел при разводах. Мне объяснили, что это осложнит раздел имущества, я ответила: «Плевать! Мне ничего не нужно. Ни денежной компенсации, ни алиментов, ни… Ничего». 23 марта 2009 года, 11:30, суд 7-го округа Парижа. Семейные дела. Шел дождь. Было холодно. Никудышная весна. Адвокат оправдал мое отсутствие форс-мажорными обстоятельствами – меня отвезли в отделение неотложной помощи. Я не хотела переносить слушания. В шесть утра приковыляла в Биша, согнувшись пополам, и заявила, что меня терзают невыносимые боли в животе, в почках, груди – выбирайте на свой вкус. Даже если бы я билась головой об стену, показатели моего здоровья остались бы отличными, – и давление, и сердечный ритм, и кардиограмма, яда в крови не обнаружили, а я корчилась от боли и рыдала под недоверчивым взглядом интерна. Любовная печаль.

– Вы уверены, что не пережили эмоциональный шок?

В этот момент меня вырвало прямо на кроссовки доктора, и я получила отмазку для суда: «Мы хотим понаблюдать за этой пациенткой, у нее спутанное сознание». Когда медсестра добавила успокоительное в капельницу, я готова была расцеловать ее и наслаждалась ощущением легкости бытия, пока меня не выперли из отделения.

– Все хорошо, мадам, вы в порядке.

Да, нормально все – кроме меня.

Я больше не хочу видеть Пьера. Через несколько минут он придет сюда за Аной. Бывший муж поставил меня перед фактом. «Мы заедем на такси по дороге в аэропорт…» Корнелия назвала ему код и этаж – с Пьером всегда общается только она. Я закрылась в кабинете. Лучше бы ушла из дома, пока он не появился, но теперь не успею. Не дай бог встретиться на лестнице!

В дверь звонят, и Корнелия открывает. У меня начинаются спазмы в желудке. Почему, ну почему я продолжаю так бурно реагировать на этого мужчину даже спустя столько месяцев? Пьер – мое стихийное бедствие, и у меня нет сил противостоять. С самого утра я сижу за столом. Читаю почту, отвечаю на сообщения и приглашения: «Я не приду; меня сейчас нет; я за границей»…

Я уже полчаса сижу неподвижно, застыв как изваяние. По голосу Корнелии ясно: происходит что-то не то. Бегу в прихожую и оказываюсь лицом к лицу с Одри Тюдор. Новый «сладкий пирожок» бывшего мужа лепечет, что пришла за Аной.

Ана, моя дочь. Одри Тюдор, актриса. Квартира мгновенно вымерзает.Тебе хватило наглости заявиться сюда, цыпочка.У меня перехватило дыхание. Она благоухает «Герленом», одета в красное, черные волосы подхвачены лентой, глаза и губы накрашены. Ну просто кукла, нарисованная то ли Рафаэлем, то ли Ренуаром, я пока не решила. Одри в расцвете сил, на десять лет моложе меня.

Появляется Ана с дорожной темно-синей сумкой, мы вместе купили ее в «Монопри». Я хотела взять розовую, но дочь воспротивилась: «Ой нет, мама, только не розовую, я больше не увлекаюсь Барби!» Она в джинсах и кроссовках – свободная, открытая пятнадцатилетняя девочка, совершенно естественная, у нее только губы чуть тронуты блеском.

– Я думала, пришел твой отец. – В моем голосе звучит едва заметное раздражение, хотя в груди бушует ярость. Океан ярости. Как у героя фильма «Сияние» Стэнли Кубрика. Я понимаю, как неловко будет Ане, – девке в красном плевать на мои чувства, а все мысли Корнелии заняты каникулами «малышки», которая отправляется плавать с дельфинами. Ненавижу себя! Как можно было дойти до подобного идиотизма и превратить в заложницу собственную дочь?!

– Ладно, я пошла, – говорит Ана и криво улыбается. Она целует Корнелию, и та шепчет ей на ухо: «Отдыхай хорошенько, моя Нана…» Я крепко обнимаю дочь.

– Наслаждайся, наслаждайся, наслаждайся, люблю тебя, люблю, люблю. Звони иногда, ладно?

– Конечно, мама.

«Конфетка» целует мою дочь, и я захлебываюсь ненавистью. Раздавила бы гадину! Да как она смеет касаться своими губищами детской щеки?! Я сейчас взорвусь… Нет, папа с мамой слишком хорошо меня воспитали. Я глотаю ругательства, улыбаюсь, прищуриваюсь, фальшиво улыбаюсь – вряд ли игриво! – и произношу:

– Хорошего отпуска.

Они выходят, спускаются по лестнице, и я с рыданиями бросаюсь на грудь Корнелии.

– Я проиграла свою жизнь!

– Сколько тебе лет?

– Тридцать восемь.

– Так о чем речь?

– Мне тридцать восемь. Я все еще люблю Пьера. Он, мой единственный, уезжает с нашей дочерью и другой женщиной. Они будут спать в одной постели через стену от Аны. Это невыносимо!

– Да, – отвечает Корнелия, – невыносимо. Но тебе придется вынести. Ради себя и Наны.

30 октября 2010

Сесть на скоростной поезд на Лионском вокзале. Сойти в Крезо[18].

Я еще раз прослушиваю сообщение Аны, чтобы утешиться ее голосом: «Мамуся, я на месте, это просто мечта, здесь жутко красиво, люблю тебя».

Вот ведь какая странность – когда Ана живет у отца, она завтракает и обедает с… ними. Дышит тем же воздухом, и я справляюсь, но схожу с ума от мысли, что она проводит каникулы с «той, другой», что «та» плавает рядом с ней в Индийском океане.

Войдя в кабинет, я обхожу строгую секретаршу и сталкиваюсь с капитаном Рампеном.

– Здравствуйте, мадам Дюген. Как у вас дела? Надеюсь, все в порядке?

– Я хочу поговорить с доктором Пьери. Три года назад он поставил свою подпись на свидетельстве о смерти моей тети.

– Его секретарша меня предупредила. Вы не можете лезть в мою работу.

– Но…

– Мы ведем расследование. Отвезти вас на улицу Фреден?

– Спасибо, нет, я на ма… Мне что, запрещено общаться с врачом?

– Я бы предпочел, чтобы вы с этим подождали.

Он ведет меня к выходу, и мы оказываемся на улице.

– Буду ждать вас перед домом, чтобы передать ключи.

Он убеждается, что я в машине, садится за руль и едет следом. Легавый за спиной, как будто я преступница в розыске. Смешно, право слово, но я бы не возражала, это значило бы, что мной хоть кто-то интересуется.

Я еду по пустынным улицам. Думаю о Луи Бертеоле, который появился у меня на диване и тут же исчез, о чемодане Колетт, оставленном у входной двери. Он предупредил нас с Корнелией, что уедет на несколько дней, связаться с ним можно, только послав сообщение на почту.

Когда я спросила, на что тетя жила эти три года, Луи сказал, что пресловутый шерстяной чулок, где она якобы держала свои капиталы, не был выдумкой, а с 2002-го она меняла около десяти тысяч франков в месяц на евро. И так больше года. Банкир с улицы Свободы, очень ее любивший, закрывал на это глаза. Кроме того, Колетт работала для модного магазина. «Ей нравилось чувствовать себя полезной, было чем занять время. Колетт ведь трудилась с юности». Она шила шторы, занималась мелким ремонтом и переделкой. Луи брал ткани, мерки и выкройки в ателье на выезде из города, приносил их Коллет в ее «тайное жилище», а когда она заканчивала работу, переправлял все в магазин. Платили Колетт наличными. Никто не задавал вопросов, претензий никогда не возникало, отделка была безупречной.

Исчезновение Колетт было организовано с такой изумительной изобретательностью, что еще очень долго никто ни о чем не догадывался. Кроме Луи. Он знал. Интересно, она выходила из дома, чтобы прогуляться или побывать на кладбище?

Я паркуюсь перед «тайным жилищем». Мне кажется, что растущие вокруг деревья стали еще выше. Соседка в доме напротив поднимает занавеску и машет мне. Нужно будет сходить к ней. Капитан Рампен говорил, что его люди обошли квартал и доложили: никто не знал, что мадам Септамбр жила здесь.

– Даже дама напротив?

– Она недавно въехала. И ей бы понадобился подъемный кран, чтобы заглянуть внутрь дома мадам Септамбр.

Сирил Рампен протягивает мне связку ключей:

– От ворот и входной двери, маленькие – от садовой пристройки.

– В прошлый раз я не обратила на это внимания, но взгляните – тут нет почтового ящика.

– Точно так. Мы не нашли ни корреспонденции, ни рекламных проспектов.

– Не иметь почтового ящика – все равно что не существовать.

Пауза длится несколько секунд.

– Звоните мне при любой необходимости.

Ненавижу подобный покровительственный тон. Прощаюсь с жандармом и закрываю тяжелую дверь. Поворачивая ключ в замке, осознаю, что внутри холодно, пахнет затхлостью и жавелевой водой. Не понимаю, что я здесь делаю. Ночевать в доме покойницы – не ах какая идея, лучше было снять номер в «Монже», сюда приходить днем, а кассеты послушать в Париже, с Корнелией под боком. Я принимаю одни только дурацкие решения. Моя дочь плавает с дельфинами, ее отец обмазывает «ту, другую» кремом для загара, а я вознамерилась засесть на неделю в мрачном доме.

Хватит оплакивать свой «жалкий жребий» и поносить себя, пора призвать на помощь веселую силу, которая наполняла меня вдохновением. А еще вдохнуть ярость в жизнь, заставлявшую меня ругаться, как ломовой извозчик.Ну же, Аньес, черт бы тебя побрал!Я не могла утратить все то, что во мне было, оно где-то прячется, подобно глазам, рукам, рту, животу. Ничего не изменилось. Я не пуста. Сейчас включу музыку, открою окно, перестираю белье и шторы, вымою пол. Надо поговорить с тетей. Вслух, громко, прежде чем слушать ее голос на кассетах.

У меня странное ощущение, я как будто попала в унылый дом отдыха. Чего от него ждать?

Ладно, сейчас проветрим, откроем окна, и море окажется совсем близко. Бегу на рынок за привычными чистящими средствами, вином, абрикосовым соком, газированной водой, рисом, кукурузой, тремя помидорами, бальзамическим уксусом, пакетом чипсов и свечами, а вернувшись, нахожу на коврике кастрюльку овощного супа и записку: «От соседки из дома № 21». То есть от дамы, которую я недавно видела в окне. Что, если угощение отравлено? Плевать. Зайду к ней попозже и поблагодарю.

Два часа делаю уборку в доме, где вроде бы не было грязно, и к нему постепенно возвращаются цвета.

Я достаю из чемодана надувной матрас – старый, допотопный. Мы с Пьером возили его на заднем сиденье машины и надували, когда останавливались, чтобы провести ночь на природе или отдохнуть. Как же часто мы занимались на нем любовью…Забудь об этом! Думай о дне сегодняшнем, а к этому

Втискиваю матрас между телевизором и диванчиком, решив, что буду спать в этой крошечной гостиной. Простыни выстираны и сохнут, те, которыми была застелена кровать, я выбросила, а две подушки и одеяла отдам в Гёньонский приют Армии спасения.

Я открываю чемодан Колетт прямо в коридоре и сразу вижу мой черный кассетник. Красная кнопка – включение, остальные – воспроизведение, перемотка вперед-назад, влево-вправо. Папа с мамой подарили мне его в 1985-м, на Новый год. Дом у Колетт был совсем маленький, и мы вчетвером ужинали у Жоржа Везана, а когда возвращались, подарки ждали нас на кухне. Я не помню ни елки, ни игрушек, только гирлянду вокруг витрины мастерской, мигавшую через раз, будто нехотя.

Увидев магнитофон с автореверсом, я издала радостный вопль, и мы весь вечер записывали наши голоса. Колетт хохотала, слушая свой, и все время спрашивала папу: «Странный у меня голос, правда, Жан?»

Рядом с магнитофоном в чемодане лежат аудиокассеты. Все в прозрачных коробочках. Они пронумерованы синими чернилами. От 1 до 119. Без комментариев и фамилий. Я закрываю глаза. Тыкаю пальцем и попадаю на № 19. Вынимаю кассету и вставляю ее в магнитофон. Слышу негромкий голос и дыхание, она делает паузы между словами.

Кассета № 19

КОЛЕТТ

Запись истории Жана. Для Аньес. Сегодня…

Я слышу ее шаги. Она выдвигает ящик, закрывает его. Я пытаюсь угадать, в какой она комнате. Тетя возвращается к магнитофону.

КОЛЕТТ

…5 сентября 2005.

Один такт, один вздох.

КОЛЕТТ

Мне сказала твоя мать. Ханна кричала и повторяла: «Жан ушел». Я решила, что она его обвиняет. Что мой брат ушел к другой. Он был красив, улыбчив и – главное – волшебно играл на пианино, так почему бы ему не околдовать чье-нибудь сердце? Не завладеть душой другой женщины?

Потом твоя мать сказала: «Они оказались бессильны…» Это самое «они» причинило мне самую жестокую в моей жизни боль. Мне привиделись люди вокруг Жана, пытающиеся делать искусственное дыхание, я увидела, как упал его метроном, поняла, что они – это не ты и не она, а прохожие или медики. Голос в моей голове твердил: «Он слишком молод, он не может умереть раньше тебя. Ты чинишь обувь, ты не так важна, как он, ведь он творит музыку».

Ты видела глаза слушателей на концертах твоего отца? Они намного прекраснее глаз моих клиентов, когда те забирают свои туфли или ботинки. Я так плакала, что могла бы утонуть в слезах, а потом подумала о тебе, Аньес. Я не собиралась оставлять тебя одну с Ханной, она была очень милая женщина, но я не понимала, как твоя мать справится с тобой и скрипкой без посторонней помощи. Сама знаешь, музыканты не слишком хорошо приспособлены к жизни. Твоя мама, кроме игры на скрипке, мало что умела делать, а твой отец просто погиб бы без пианино. После смерти Жана я купила черную одежду и перестала слушать радио. Помнишь? Раньше в моей мастерской всегда звучала музыка, после ухода Жана я надолго от нее отказалась. Повернулась спиной к песням.

Долгая пауза.

Я нажимаю на «стоп». В этом чемодане хранится сокровище! Встаю, чтобы налить стакан воды, открываю кухонный шкафчик и оказываюсь среди вещей Колетт, пытаюсь представить, как звучал ее голос в стенах этого последнего в ее жизни жилища. Знала она, что я однажды окажусь тут? Почему решила, что заговорит со мной только после своей смерти? Хватаю лежащую на уголке раковины губку. Сколько раз она протирала ею стол, сметая хлебные крошки? Возвращаюсь в маленькую гостиную, приземляюсь на матрас и запускаю воспроизведение.

КОЛЕТТ

Мне придется вернуться назад, чтобы все тебе объяснить. Много хорошего началось, а плохое закончилось, когда… умер мой отец. Через год после рождения малышки Даниэль, через год после того, как меня забрали из школы. Удар копытом забрал его жизнь. Я нашла отца лежащим на соломе с окровавленной головой, уже остывшего. Сильнее всего меня потрясла кровь в светлых волосах. Он был холодный. Я ужасно испугалась. Закричала. Когда мать увидела мертвое тело, она завопила и стала причитать на тарабарской смеси бургундского и местного говора, корней которого я не знаю: «Что это с нами станется? Что станется?»

Владельцы земли, маркиз и маркиза де Сенешаль, озаботились судьбой вдовы и трех сирот. Я, как тебе известно, дружила с их сыном Блэзом. И очень любила его мать. Она дарила мне конфеты, шарфики и лимонад. Они взяли мать в услужение и поселили ее с Жаном и Даниэль в пристройке. Я выбрала обучение. Я этого хотела. Не смела надеяться, что такое вдруг случится. Об учительстве я больше не мечтала, сама понимаешь, но заняться чем угодно, чтобы жить в городе, казалось мне волшебной сказкой. Больше не будет ни скотины, ни фермы, ни навоза, ни картошки, ни плуга – никакой работы, от которой ломит все тело. Все оставшиеся у нас животные были проданы. Все, кроме Бижу, тягловой лошади. Блэз уговорил родителей оставить ее. Ни одну животинку я не любила сильнее…

Те, кем пожертвовали, отчаянно кричали, когда их загоняли в фургоны для перевозки скота. Ягнята плачут, как младенцы, и Жан плакал, как они, когда я уходила со своим огромным пустым чемоданом. Я долго не выпускала его из объятий и обещала, что мы будем видеться каждое воскресенье до конца моих дней. Всю мою жизнь. Обещала, что научусь ремеслу. Я сбивчиво объясняю… Слезы брата придали мне смелости. Я впервые вошла вместе с ним во двор поместья, нарушив запрет матери. Нам, членам семьи Септамбр, не полагалось там находиться. Господин де Сенешаль открыл дверь и посмотрел на нас, как на две кучки дымящегося навоза, но я не опустила глаз, поздоровалась: «Добрый день, месье!» – и спросила, дома ли мадам де Сенешаль. Маркиз собрался было захлопнуть дверь, но тут появился Блэз. Он ждал меня. Как ангел в гёньонской церкви, скульптура в глубине левого придела. Сходи на него посмотреть, увидишь, что они и правда похожи. У меня есть наша фотография лет в двенадцать.

Она умолкает на несколько минут, и я слышу в тишине дыхание.

КОЛЕТТ

«А, Колетт… – сказал Блэз, увидев меня. Он разыграл удивление. – Как поживаешь? У тебя все хорошо?» Я кивнула и объяснила, что хочу повидать его мать, маркизу. «Пошли

Я слышу, как урчит холодильник за спиной у Колетт, и представляю ее сидящей на кухне.

КОЛЕТТ

Блэз вошел в комнату и сказал: «Мама, вас спрашивает Колетт Септамбр». Он обращался к родителям на «вы». Маркиза вышла с улыбкой, как будто выплыла из сна или температурила. Она была в светлом платье с чуть нарумяненными щеками и бледно-розовой помадой на губах. Она была особенная, ни на кого не похожая. Нет, она напоминала героиню одного из романов, которые Блэз брал из семейной библиотеки, чтобы дать мне почитать.

– Здравствуйте, мадам, простите за беспокойство, но я, как вы знаете, уезжаю учиться и не могу взять с собой брата… Можно мне… увидеть большое пианино?

Она удивилась – я поняла по глазам, – но сказала «да».

– А Жану можно посмотреть?

– Да.

Мы пошли за мадам де Сенешаль и Блэзом, миновали два залитых светом кабинета с картинами на стенах и увидели его. Он сверкал, как король, посреди огромной комнаты. «Стейнвей». Шедевр. Красивее всех картин, ковров и мебели. Маркиза сказала:

– Во время войны немцы реквизировали поместье. Пианино привезли в грузовике для какого-то высокого чина. После разгрома они убежали, а инструмент оставили… Я не знаю, чей он, откуда взялся…

Я останавливаю запись, делаю глубокий вдох и выхожу в сад, навстречу солнечному лучу. Я напряженно думаю об отце с мамой. Люди мало и редко говорят о драме потери родителей и одиночестве в большом мире.

Я возвращаюсь к магнитофону, нужно продолжать. Чтобы понять.

КОЛЕТТ

Увидев свое крестьянское отражение в черной лакированной крышке, я забыла о мадам де Сенешаль, о Блэзе, хороших манерах и сказала Жану:

– Оно твое, Жан. Оно для тебя, Жан. Это пианино – для тебя.

Жан отпустил мою руку, подошел к инструменту, но не дотронулся до него и начал смеяться. Мне захотелось сохранить этот смех навсегда. Спрятать в шкатулку для драгоценностей. Я никогда о нем не забывала, слышу и сегодня. Много раз в день. Он сопровождает меня по жизни.

Маркиза улыбнулась. Блэз поднял крышку и переставил табурет к пианино. Мне захотелось плакать – сильнее, чем после смерти отца. Намного сильнее. Понимаешь, Аньес, я не знаю, почему некоторые люди добры с другими, почему они рождены для щедрости и благородства, но Блэз де Сенешаль был именно таким человеком. Жан сел, глаза у него горели.

– Давай продолжим, – сказал ему Блэз и обратился к матери: – Мама, у Жана дар. Сыграй нам менуэт Баха, первый, над которым мы работали вместе.

Когда младший брат коснулся клавиш маленькими пальчиками, у меня закружилась голова. Под влиянием чувств стало плохо и одновременно хорошо. Эмоция, овладевшая душой, была непривычной, необыкновенной. Шел 1959 год, Аньес, я росла среди навоза и грязи, а у моего маленького брата Бах был в руках, во всем теле. Блэз сказал матери:

– Он не учился сольфеджио, но способен сыграть любую музыку, услышав ее один раз.

Дети зависят от родителей. Если бы Жан зависел от маркиза, матери, отца, он пошел бы работать на гёньонский металлургический завод, в чем нет ничего постыдного. Я общалась с рабочими этого завода, мне они нравились, но маркиза взяла Жана под крыло. Так поступают только благородные люди. Мне ничего не пришлось вымаливать для брата. Он совершенно ошеломил Эжени де Сенешаль, и она решила, что Жан будет учиться сольфеджио и брать уроки вместе с Блэзом. Она об этом позаботится. Чего бы это ни стоило. Маркиза так и сказала: «Чего бы мне это ни стоило!»

Я уехала учиться ремеслу, зная, что Жан не будет тосковать, потому что пианино займет все окружающее пространство.

Колетт умолкает. Я слышу, как она встает, ставит иглу на виниловую пластинку. Первая папина студийная запись. Ноктюрны Шопена. Мой отец подарил сестре проигрыватель фирмы «Пионер» в 80-х годах, чтобы она могла слушать, когда захочется.

Папа очень редко говорил со мной о Колетт. Они никогда не ссорились. Не спорили, не упрекали друг друга. Я не помню ни одного резкого жеста, были только взгляды и молчание. Я не обращала на это внимания. Меня гораздо больше интересовали парни на мотоциклах, отношения между тетей и отцом казались чем-то неважным.

Руки дрожат… Я не стану торопиться. Буду слушать по чуть-чуть. Как подарок. Закрою глаза и положусь на случай. Пусть кассеты Колетт уподобятся книге, которую хочешь не проглотить, а смаковать. Времени у меня полно.

Я стремилась к успеху. И он пришел. Первый. Потом следующий. Сегодня никто и ничто меня не ждет, и я ничего ни от кого не жду. Наверное, это и есть удача. Ну, во всяком случае, свобода.

Кассета № 7

КОЛЕТТ

Сегодня 7 января 2003 года. Я расскажу тебе о Бланш. Мне было шесть или семь лет, когда я впервые ее увидела. Она сидела в глубине класса за партой, которая пустовала весь год.

«Познакомьтесь с Бланш», – сказала учительница, но все посмотрели не на нее, а на меня – «деревенщину». Даже Блэз.

Колетт зовет кого-то: «Бланш! Бланш! Иди сюда!» Я слышу шаги и женский голос: «Иду, иду». Голос нежный, как у тети. Сердце заходится, мне кажется, я брежу. Перематываю обратно и слушаю еще раз: «Иду, иду». И еще раз: «Иду, иду». Тетя была не одна, когда наговаривала кассеты.

БЛАНШ

Я здесь.

КОЛЕТТ

Я кое-что записываю для Аньес. Хочешь что-нибудь сказать?

БЛАНШ

Для Аньес?.. А что?

Тихий ангел пролетел…

БЛАНШ

Это не опасно?

КОЛЕТТ

Мы успеем умереть, прежде чем она начнет их слушать.

БЛАНШ

Ты уверена?

КОЛЕТТ

Конечно, давай.

БЛАНШ

Ну не знаю…

КОЛЕТТ

Расскажи, как впервые увидела меня.

Долгая пауза.

БЛАНШ

Здравствуйте, Аньес, меня зовут Бланш. Я бы очень хотела увидеться с вами. Встретиться.

Она останавливает запись. Надолго? Понятия не имею.

БЛАНШ

Мы впервые встретились в начальной школе имени Пастера, она существует и сегодня. Шел 1953-й. Я точно знаю, потому что Найя была еще жива. Умерла через несколько дней. Когда мы уехали в Клермон-Ферран. Мне не удалось выпустить ее из клетки. Вернуть ей свободу. Моя львица родилась в Африке, она была старая, усталая, больная. У нее испортился желудок, и один негодяй отдал ее моему родителю за ломоть хлеба.

Я нажимаю на «Стоп». В комнате тихо. Который сейчас час? Эти кассеты затягивают, кажется, у меня уже появилась зависимость. Я ни разу не вспомнила о Пьере. Значит, это возможно!

У Бланш тот же диапазон голоса, что у Колетт, та же манера произносить слова. Можно подумать, что они всегда жили вместе. Я пытаюсь представить себе ее лицо.

БЛАНШ

Я даже не удивилась, когда увидела тебя. Мне это не показалось странным. Я родилась в бродячем цирке и выросла на руках у Натальи, бородатой женщины, Фабрицио, мужчины ростом метр и два сантиметра, Нестора, который тягал наковальни, и Влада, у него была огромная голова, это называется мегацефалия… Мой родитель в конце концов оставил его на крыльце какой-то больнички.

В нашем цирке было много несчастненьких, не похожих на нормальных людей. Но мы любили друг друга. Публика аплодировала артистам и глазела на монстров: чем страшнее они были, чем калечнее, тем охотнее зрители выкладывали деньги. Бедняге Владу приходилось хуже всех. Но настоящим чудовищем был мой родитель. Он знал один язык – побои. Колотил и животных, и нас. Странность была моей повседневностью, потому я и замерла, когда я увидела тебя, котеночек. Ты останешься лучшим моим детским воспоминанием. Моим единственным воспоминанием. У меня не было детства. Я очень рано начала работать. Грохочущая музыка, возвещавшая наш приезд, совершенно не соответствовала тому, что мы чувствовали. Та, та, та, та, та. Свет, звуки оркестра, шумная музыка. А реальность была ужасна. Я дрожала, у меня крутило живот, я боялась публики, жаждавшей острых ощущений, исходившей жадным нездоровым любопытством. Я любила только глаза детей, которым внушала восторг. Я была акробаткой и ходила по проволоке.

«Добро пожаловать, дамы-господа, подходите ближе! – кричал мой родитель. – Вы увидите невообразимое! Исключительное…»

У нее срывается голос.

БЛАНШ

Остановлюсь пока на этом. У меня получилось? Хорошо говорила?

Я выключаю воспроизведение. «Котеночек». Бланш назвала тетю «мой котеночек».

В дверь стучат. Проклятье! Я забыла закрыться на ключ. Я никого не жду и ни с кем не хочу говорить. Я не двигаюсь. Сижу, съежившись, в полумраке комнаты.

– Аньес!

Я сразу узнаю голос Льеса.

– Ты там?

Это Натали Гранжан.

Не шевелиться. Телефон вздрагивает – это Льес, и я не отвечаю. Приходит сообщение от Натали: «Я не нашла уведомления о смерти твоей тети».

Вскакиваю и бросаюсь к двери, боясь, что они уже ушли. Нет. Подпрыгивают от неожиданности на пороге.

– Ты как? – спрашивает Льес.

– Нормально.

– Спала?

– Нет, задумалась. Слушала записи.

Льес и Натали входят.

– Здесь нашли Колетт? – спрашивает Льес.

– Она жила в этом доме.

– Ну дела… – присвистывает он.

– Ты долго тут пробудешь? – с ужасом в голосе интересуется Натали. – Меня от этого места дрожь пробирает.

– Я приехала на двадцать дней.

Натали вглядывается в мое лицо и мягко просит:

– Поживи у меня.

– Не переживай, я справлюсь. Если станет невмоготу, перееду в «Монж».

Льес пялится на матрас на полу в центре гостиной, на груду кассет и магнитофон.

– У нас был такой в детстве.

– Это он и есть. Тетя его сберегла.

– Потом у тебя появилась камера, и ты все время нас снимала. Пленки остались?

– Думаю, их украли. Вместе с кассетами. Я слишком поздно спохватилась. А может, все потерялось при переезде. Который час?

– 18:20, – отвечает Натали.

– У меня есть абрикосовый сок и всякие-разные чипсы-орешки. Соблазнитесь? Устроимся на кухне вокруг стола, разольем сок в стаканы из-под горчицы, «закуску» высыпем в салатник.

– Я поискала в архивах и не нашла ни следа уведомления о смерти, – говорит Натали, зацепив горсть чипсов.

– Но я же ходил на похороны! – восклицает Льес. – То есть был в курсе событий. И не я один. Утром на кладбище собралось человек пятьдесят. Луи Бертеоль зачитал текст – о чем не помню, но красивый. Потом гроб опустили в могилу.

– Насколько я помню, о похоронах Колетт мне сообщил Луи, назвав дату и время. А еще Паскаль.

– Паскаль?

– Флористка с улицы Жан-Жореса. Лично я газету не читаю, и уж тем более траурные объявления. В Гёньоне, как повсюду в маленьких городах, новости распространяются со скоростью полета пули: все узнали, что твоя тетя умерла.

– Луи сообщил мне с опозданием – из-за разницы во времени, сказал, что погребение состоится немедленно, поскольку сейчас разгар августа и похоронщики не смогли предложить другого времени. «Пока долетишь, Колетт уже опустят в могилу». Честно говоря, меня это вполне устроило, а вот Ана очень расстроилась. Я попыталась уболтать ее каким-то банальным трепом вроде «важно, что она останется в наших сердцах и мыслях». Мы поставили свечи в соборе Святого Себастьяна. Свечи в Америке за упокой души моей бедной тети, скончавшейся в Бургундии.

– У сапожной мастерской очень быстро появились новые хозяева, и никто вопросов не задавал. Ты жила далеко, я тебе сообщил, вот и все.

– И вот мы здесь, в этом доме, хрустим чипсами. Не зря говорят, что жизнь – странная штука.

– Еще какая! – соглашается Льес. – Мне могла бы не напоминать, Нат.

– Буду, ведь я журналистка, всякого насмотрелась.

– Я понятия не имела, что вы знакомы.

– Да Натали мне как сестра, – отвечает Льес. – Мы корешимся с детского сада. Раньше я ее не любил, считал задавакой.

– А я его – жалким наркошей.

– И правильно. Мы снова встретились в двадцать лет на пьяной гулянке. В хорошем месте в правильный момент. Разговорились. И больше не расставались. Мы можем быть друзьями. Без проблем.

Натали награждает Льеса невыносимо нежным взглядом.

– Я отвела его на детокс. Таскала много раз. В конце концов он справился. У него получилось. Так всегда бывает.

– Она упрямая, как ослица,

– Я много лет уговариваю его заняться писательством, – говорит Натали. – Льес пишет блестяще, но не верит в себя.Шарпейразрушил его мозг.

Тихий ангел вернулся. Может, тетя. Или отец. Или мать. Или Бланш. Или все четверо вместе, взявшись за руки.

– В какой момент возникли подозрения насчет этого типа?

– Я узнала, когда он уже уехал на юг Франции, – отвечает Натали. – Ходили всякие слухи. А ему вынесли «благодарность за плодотворную деятельность». Ни одна жертва не обратилась в полицию. Насколько мне известно… Позже я выяснила, что мальчики злословили на его счет между собой, зубоскалили, спрашивали друг друга: «Тебя докторШарпейтоже осматривал?»

На меня накатывает дурнота, и я закрываю глаза.

Натали завелась с пол-оборота, шея у нее стала пунцовой.

– Он курировал юниоров, – говорит Льес. – Идеальная позиция. Но в раздевалках ему нечего было делать, это полный маразм, он даже не был врачом… Не знаю, как тебе объяснить…Шарпейбыл наглец. Высокомерная скотина. Никто не пошел бы против него. Время было другое, слово руководителей становилось законом. Заводская иерархия воспроизвелась внутри клуба. Мерзавец царил и правил своим маленьким мирком. Руководил службой информации. Короче, господствовал и на заводе, и в футболе.

– Сегодня все иначе. Мужики в костюмах и галстуках, мелкие начальнички больше не пугают ни взрослых, ни детей… Хотя на этот счет есть разные мнения. Я знаю точно: всегда найдутся подонки, которых тянет на невинных.

– И сколько лет он «священнодействовал» в клубе?

– Держись за стул. Готова?

Я киваю.

– С 1956-го по 1980-й.

– Двадцать четыре года, – подхватывает Натали. – Двадцать четыре сезона, причем большую часть – с юниорами.

– Жена у него была?

– Нет.

– Дети?

– Нет.

– Когда он умер?

– В прошлом году, – отвечает Натали, – я ездила, чтобы разузнать подробности.

– Насчет чего?

– Был это несчастный случай или самоубийство, никто так и не выяснил. Половина головы была изуродована, как от сильного удара, и мне захотелось ясности. Тело выловили из моря у побережья Канн три дня спустя после исчезновенияШарпея. Судебный медик не пришел к бесспорному выводу насчет причины падения. Была это случайность, злой умысел или на него напали? Возможно ли, что катер или яхта зацепили его после падения в воду? Точно можно сказать одно: он был жив до утопления. В легких была вода. Скорее всего, его ударили по голове и сбросили в море.

– Ты выяснила что-нибудь новое?

– Ни-че-го.

– Легавые знали, что его подозревали в педофилии?

– Вряд ли. Я выдавала себя за провинциальную журналистку, интересующуюся бывшим жителем Гёньона. Я ничего никому не сказала, не хотела привлекать внимание. Полицейские остановились на варианте «несчастный случай», в тот день на побережье Средиземного моря дули сильные ветра.

– Ну, значит, море отомстило за детишек, – вмешался в разговор Льес и долил себе сока. – Фу, гадость! Я вообще-то голодный. Схожу за пиццей к Жозефу.

– Он все еще работает?

– Жозеф вечен. Если забыла, он – отец Иисуса, – скалит зубы Льес. – В католической религии много говорят о матери и совсем мало – об отце. Жозеф с очень-очень-очень давних пор готовит пиццу на Соборной площади. Мне кажется, я всю жизнь вижу его грузовичок на одном и том же месте. В ста метрах от мастерской Колетт. Можно подумать, он ровесник этой романской церкви, отбрасывающей спасительную тень летними вечерами. Скоро вернусь… – Льес выходит.

– Возьми деньги в моем бумажнике, он на полочке у входа.

– Забудь, я не бедняк какой-нибудь, смогу заплатить за три пиццы. Заказывайте, девушки. Кому какую?

Я смеюсь. И вспоминаю лучшую пиццу в своей жизни, которую ела в Аяччо, у Маринеллы. Кстати, она называлась «Ла Маринелла». Я помню аромат, вкус, сочность, тенистую террасу с видом на Средиземное море, Пьера, пожирающего меня взглядом. Мы были до смерти влюблены, предвкушали, как будем наслаждаться огромной тонкой пиццей, поданной на блюде из нержавейки, а потом устроим себе сказочную сиесту. Я обязательно вернусь к Маринелле! Впервые за три года у меня появился план…

– Мне – сыр и помидоры! Так и не выучила, как она называется, «Маргарита» или «Королевская».

– Я буду то же самое! – присоединяется Натали.

– Заказ принят. Только не надо меня обсуждать, пока я отсутствую.

Льес закрывает за собой дверь.

– Вы на машине?

– Угу… – Натали кивает. – Его мотоцикл нагоняет на меня ужас.

Она встает.

– Нужно позвонить подруге, сказать, что задержусь еще ненадолго.

Она идет в сад, захватив телефон.

Я больше не одна и решаюсь войти в комнату со швейной машинкой, гладильной доской и шкафом, где хранится тетина коллекция. В ее тетрадях записана история футбольного клуба Гёньона с 1965-го по 2000-й год. Тридцать пять лет она вырезала каждую статью из газеты – и вдруг перестала. Почему? По какой причине люди так поступают? Тяжело заболевают гриппом и долго не встают с постели? Происходит судьбоносная встреча? Надоедает до чертиков? Странное поведение для фанатки…

Думаю, стоит отдать коллекцию клубу, болельщикам, посвятившим почти всю жизнь гёньонскому футболу. Обсужу это с Мишелем Шоссеном, другом тети. Именно он заставляет биться сердце истории клуба на Фейсбуке[19]. Я разглядываю фотографии бывших игроков, антологию матчей, современных спортивных событий, которые он размещает, и меня восхищает запечатленная на них страсть. Может, Колетт хотела, чтобы я использовала этот материал для фильма о футболе? Лучшая известная мне картина на эту тему – «Удар головой», его снял в 1973 году Жан-Жак Англад, главную роль играет Патрик Деваэр. Раньше мне эта мысль в голову не приходила. Наверное, я ее разочаровала. Очень сильно разочаровала.

Натали возвращается, присоединяется ко мне в комнате для шитья.

– Льес рассказал тебе оШарпее?

Я сразу понимаю истинный смысл вопроса – по взгляду и интонации.

– Да. Гнусный «медицинский осмотр» превратился в кошмар. Ему было семь лет.

– Вряд ли он единственный. Я веду тайное расследование. Не хочу говорить с ним об этом, с него довольно! Я встречаюсь с людьми, задаю вопросы, и все теряются, нет – смущаются. Многие ничего не знали. Когда любишь спорт, часто не замечаешь зла, которое бродит поблизости. Другие были в курсе. Недавно я зашла купить краску у одного приятеля. Очаровательный человек, ровесник Льеса. Мы поговорили о жизни, и я – поди знай почему? – задала вопрос, спросила, играл ли он в детстве в футбол и помнит лиШарпея. Мой приятель побледнел и ответил: «Это была мерзость». – «В каком смысле?» И тут его прорвало… Заявил, что «гад» никогда бы к нему не подступился, потому что он был упрямым и крепким, а тот выбирал

– Сколько было таких Делануа?

– А черт его знает. Некоторые отказываются общаться со мной. Я попыталась связаться с другом детства Льеса и получила отлуп.

Натали смотрит на коллекцию, которую я выставила на гладильный стол.

– Что это такое?

– Свет. Свет футбольных стадионов, который моя тетя коллекционировала годами. АнтиподШарпея. Красота игры. Красота команд. То, что заставляло тысячи гёньонцев приходить на стадион, чтобы увидеть матчи. То, что годами заставляло сильнее биться сердца. То, из-за чего Колетт дрожала всем телом после пропущенного или забитого гола.

– Не знала, что ты любишь футбол.

– Я и сама не знала.

1959

Ее наставника в обучении ремеслу зовут Мохтар Байрам.

Колетт толкает дверь мастерской и попадает в другой мир. Здесь не ферма и не школа, это уж точно. Вселенная инструментов – молотки, кусачки, щипцы, пинцеты, щетки и тряпки, гвозди и наждачная бумага. Запах кожи, масла, клея, воска, металла и жира. Колетт держит в руке свой пузатый пустой чемодан. Мохтар смотрит на нее лукавым взглядом своих прекрасных черных глаз и спрашивает, что она прячет внутри.

– Зубную щетку, – отвечает девочка.

– И все?

– У меня больше ничего нет.

Мохтар улыбается.

– Ты храбрая?

Колетт смущена, отвечает тихо, но голос не дрожит:

– Думаю, да, месье.

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать.

Она никогда не видела, чтобы столько пар обуви стояло в ряд на полках. У нее всегда, зимой и летом, была всего одна, и ее следовало очень беречь, чтобы носить долго. Сначала они бывали невозможно велики ей, в конце становились так малы, что давили на подъем. Колетт больше нравятся сабо, как у старых крестьян. Дерево твердое, зато летом их можно носить на босу ногу.

– У тебя умелые руки? Ты ловкая?

– Не знаю, месье. Но я умею принимать новорожденных ягнят.

– Зови меня Мохтар, дочь моя.

Мастер согласился взять ученицу, потому что его попросила мадам де Сенешаль. Он ни в чем не отказывает маркизе, чинит и укрепляет подметки и швы туфель и ботинок всего семейства Сенешаль. Условие одно: Колетт должна продолжить учебу в школе Святой Сесилии, которая находится в трех минутах хода от сапожной мастерской. Это частная школа, мадам де Сенешаль – ее патронесса. «Конечно, мадам, – ответил Мохтар, – я научу ее ремеслу, если она будет серьезно относиться к делу. А иначе…»

Трехразовая кормежка, тысяча франков в месяц (минимальный оклад рабочего – тринадцать тысяч), пристройка с окном, кровать, печка, дрова, кран с водопроводной водой, пододеяльник и две пары чистых простыней. Невероятная роскошь для Колетт! Даже туалет в глубине сада. У Мохтара было много учеников, но девочку он взял впервые. Без подмастерья ему не обойтись, он хочет передавать свои умения другим.

Мохтар, Блэз и Колетт застыли на пороге помещения, которое станет «ее комнатой» на ближайшие два года.

– Поставь чемодан, – говорит Мохтар. – Мы потом посмотрим, что еще тебе понадобится. Это место – твой дом, я сюда заходить не буду. Поддерживай порядок сама – для себя и тех, кто придет тебе на смену. Нужно всегда думать о тех, кто станет следующим. Где бы ты ни жила. Если бы все поступали именно так, наша планета жила бы спокойно.

Он кивает на строение из темного дерева, находящееся совсем близко, всего в нескольких метрах от мастерской:

– Ходи туда, когда захочешь, там всегда открыто, пользуйся хозяйственным мылом и баком для стирки.

Перед уходом Блэз сует в карман Колетт несколько банкнот и легонько целует в щеку. Она не знает, что сказать, и не решается шевельнуться. Деньги оттягивают карман, как тяжелая наковальня. К глазам подступают слезы стыда – у нее ужасно грязные волосы, а Блэз хорош, как воскресный день. Он ее единственная опора, только на него она может рассчитывать с самого рождения. Одного друга достаточно, чтобы заполнить все пустоты и утолить все печали. Забыть равнодушие родителей. Мать и слезинки не пролила, когда они с Блэзом уходили и в руке у нее был чемодан – пустой, как сердце мамаши. Она, кстати, проверила, не забрала ли дочь какие-нибудь вещи, которые могут пригодиться Жану и Даниэль. «Что тут такого, ты теперь сама по себе, и жилье поимеешь, и еду. А деньги будешь отдавать мне. Ты – старшая, должна помогать матери». За кров и еду Колетт придется вкалывать, как взрослой, и учиться. Ей известно, что девочки-ровесницы играют после уроков, встречаются по воскресеньям, смеются, танцуют, делятся мечтами. Она знала только работу и, если бы отец не погиб, никогда бы не вернулась к учебе.

– До воскресенья, – тихо произносит Блэз. – Приеду за тобой на велике.

«Не о чем печалиться, – убеждает себя Колетт. –Я соединила Жана и пианино. Все получится, все будет хорошо».

– Как тебя зовут, дочка? – спрашивает Мохтар.

– Колетт. Колетт Септамбр.

Он улыбается в усы.

– Твое имя звучит как лето.

Колетт отвечает, помедлив несколько секунд:

– Как осень.

– Нет, дочка, сентябрь – это еще лето и только самое начало осени.

* * *

Мохтар родился в Тунисе и уже в детстве стал учиться сапожному ремеслу. Во время школьных каникул он работал подмастерьем. Ему поручали относить готовую продукцию на базар, потом доверили собирать образцы, как он их называл, а позже, став мастером, занялся шитьем обуви и отделкой. Когда в его жизнь вошла Колетт, он уже двадцать лет держал сапожную мастерскую на улице Пастера. Во Францию Мохтар приехал в 1936-м, вместе с братом. В шесть лет, после тяжелой болезни, ему отняли полноги, он ходит на деревяшке и шутит, что у него из ботинка растет маленькое деревце. Колетт он сказал, что потому и посвятил жизнь обуви. Чужой – тех, у кого две ноги, а они даже не догадываются, как им повезло. У Мохтара две пары башмаков, одна – на зиму, другая

Колетт понимает не все рассуждения Мохтара, но он ласковый человек, разговаривает мягким тоном и обращается лично к ней, не к кому-то другому. И девочка начинает ощущать свою значимость. Как с Блэзом и Жаном. У Мохтара нет бургундского акцента, он иногда путает мужской род с женским, единственное число с множественным.

– Куда девается обувь, за которой не приходят хозяева?

– Я отдаю ее Красному Кресту и часть в церковь, но в наши времена забывчивых людей становится все меньше. Пара обуви – самое драгоценное, что у тебя есть, Колетт.

Она опускает глаза, смотрит на свои солдатские башмаки из темной кожи, которые раньше топтали только проселочные дороги. Теперь они начищены до блеска и путешествуют по асфальту: Колетт выходит из мастерской, когда требуется отнести заказ пожилой клиентке.

– С тех, кого я не знаю, беру плату вперед. Уж они-то никогда не забывают вернуться. Самым преданным клиентам я даже квитанции не выдаю, многие присылают детей, чтобы те отдали туфли в ремонт. «Меня мама прислала», – сообщают они. Я знаю всех гёньонцев. Всех, кроме расистов. Они к арабу в лавку ни ногой.

– Почему?

– У нас разный Бог, некоторым людям это не дает покоя.

– А какой он, ваш Бог?

– Такой же, как твой, хотя говорит на другом языке.

– С чего вы взяли? Бог ни с кем не говорит.

– Еще как говорит, дочка! Слушай Бога и услышишь… Ты чем хочешь заниматься в жизни, кроме сапожного дела?

– Хочу, чтобы младший брат стал музыкантом. Пианистом.

– А для себя? Чего ты хочешь для себя?

– Чтобы брат стал музыкантом.

– Бог тебя услышит, не сомневайся. И ответит.

Иногда Мохтар поручает Колетт сходить за покупками в хозяйственный магазин мадам Куро и выдает ей список: краски, лак, гвозди и заклепки.

– Знаешь, во время войны каждый мог получить одну пару обуви в год в обмен на продуктовый талон. Я тачал деревянные подметки, потому что кожу реквизировали!

Первым делом Колетт научилась пользоваться большой швейной машиной. Прежде чем начать работать с кожей, она подобрала и сшила вместе многие метры ткани, пока не научилась не глядя касаться пальцами иглы с двух сторон, пока не стала шить, как дышать, думая о другом. Только тогда Мохтар объяснил, как выбирать иглу для кожи. Прострачивать мелкие обрезки на машинке, делать разные стежки, в том числе перекрестные, шорные и прямые. Она привыкла к корду, гвоздям и молниям, а чтобы освоить процесс разрезания, тренировалась на кусках картона.

– Он ведет себя иначе, чем кожа, но ты учишься не работать с материалом, а профессиональным жестам, чтобы чертить линии и круги. Ты весь день будешь смотреть на то, что держишь в руках, да-да, именно так.

– С кожей у меня плохо получается. В голове звучит их плач…

– Чей?

– Ягнят. Они плачут, когда их забирают от матерей. Кожу ведь сдирают с них.

– Ты ненормальная, дочка.

– Почему?

– Наверное, потому, что мысли в твоей голове часто попадают под дождь.

До знакомства с Колетт Мохтар никогда не думал об обувных кожах, как окоже. Они составляли основу его работы, выдубленный материал лучшего или худшего качества. Он ни разу не подумал о живом существе, о том, какой была его жизнь и что от нее осталось. Колетт часто рассказывала ему о своих отношениях с животными на ферме. Тунисец впервые работает с девочкой, и это его напрягает. Она кажется ему более чувствительной, любознательной и старательной. И задает больше вопросов.

Надия, младшая сестра Мохтара, живет в Тунисе. Они не виделись несколько десятков лет, но переписываются на родном языке. Надия замужем, у нее два сына – шестнадцати и восемнадцати лет, младший, по ее словам, похож на дядю. Мохтар экономит, чтобы скопить денег и навестить родину. «Я откладываю на путешествие», – повторяет он каждый день, пряча монету или купюру в железную коробку.

– Где сейчас ваш брат? Тот, с которым вы приехали во Францию?

– Он умер, дочка. Семья забрала его тело домой, в Тунис.

– Он на войне погиб?

– Нет, умер в госпитале.

– Если я потеряю моего Жана, совсем с ума сойду.

Каждый полдень Мохтар приспускает железный ставень до середины витрины, чтобы свет проникал в мастерскую, выкладывает на стол холодную еду – салат, хлеб, сыр, – и они с Колетт съедают ее вместе. Иногда к скромной трапезе добавляются крутые яйца или ломоть паштета. Мохтар включает радио и время от времени ругается, слушая выступление политика или рекламу, расхваливающую какую-нибудь марку обуви, произведенную на конвейере. Потом он устраивается на старой оттоманке за кассой и снова поднимает жалюзи. Колетт в это время гуляет, если погода хорошая, читает книгу или учебник. В ее классе всего пять девочек. Четыре учатся шитью, они подмастерья на прядильной фабрике и говорят Колетт, что у нее будет мужская профессия, а сапожниц вовсе не бывает.

– Еще как бывает, раз это слово есть в словаре.

На деньги Блэза Колетт купила на рынке два платья и два свитера, а еще ленту для волос. Случается, клиенты оставляют ей на чай несколько сантимов. Она бережно убирает их в коробку из-под пуговиц, которую дал ей Мохтар. Иногда он говорит ученице после похода в магазин: «Оставь сдачу себе, дочка». Эти деньги Колетт не отдает матери – они для нее или для Жана, как бы мало их ни набиралось. Для Колетт это настоящее сокровище, хоть и хватает только на лимонад на террасе кафе. Никто не украдет это «богатство»! Она скучает по брату, сказке, которую читала ему на ночь, по его запаху и маленькой ладошке, но света в ее жизни стало больше. Ей нравится работать и жить в центре города, она привязалась к Мохтару, который зовет ее дочкой. Здорово, что можно больше не вставать в четыре утра на дойку. Колетт кажется, что ее жизнь постепенно обретает краски, как щеки мадам

30 октября 2010

Сегодня утром я открыла дверь, и из коридора пахнуло холодом. Во всех трех комнатах было тихо, как на кладбище в разгар зимы, отсюда ушла душа, словно смерть навечно развоплотила мою тетю, словно она никогда сюда не заглядывала. А потом вдруг вернулась – голосом на кассетах, коллекцией на гладильной доске, светом на кухне. Прежняя Колетт, моя Колетт из сапожной мастерской, которую я прекрасно помню сидящей за покрытым клеенкой столом, на котором разложены ножницы, клей, перьевая ручка, большие тетради и стопки газет.

Я смотрела на тетю – и не видела ее. Принимала ее увлечение футболом за бзик чудачки. Бездетной незамужней женщины с мужской профессией. Когда я была подростком, все женщины без детей и мужей казались мне какими-то «не такими», тем более если увлекались спортом для мальчишек. В молодости мы часто бываем отсталыми.

Сегодня вечером нас пятеро. Звенят голоса, мы жестикулируем, одуряюще пахнет одеколон Эрве, с потолка свисают голые лампочки, вино и абрикосовый сок горячат кровь и веселят души. Эрве столкнулся нос к носу с Льесом у грузовичка Жозефа, и тот взял еще одну пиццу для него, а потом позвонил Адели и пригласил ее: «Ты одна? В пижаме? Надевай пальто. Тебе какую пиццу? Встречаемся в халупе Аньес. На Фреден. Да, там, где жила тетка, ей отдали ключи. До скорого!»

Коробки разложены на кухонном столе, запах ароматного масла щекочет ноздри, дразнит аппетит, мы с Адель и Натали поедаем пиццу, как изголодавшиеся волчицы, и обсуждаем любимый сериал «Секс в большом городе». Натали больше всех нравится Саманта, Адель предпочитает Шарлотту, я обожаю всех четырех героинь, но Кэрри Брэдшоу вне конкуренции! В соседней комнате ребята рассматривают коллекцию Колетт, комментируют каждую статью, каждый матч, то и дело восклицая: «Ух ты!», «Ну надо же!», «Гениально! Рехнуться можно! Вот те на! Аньес, ты должна отдать все это в клуб!».

Расклад банальный до невозможности. Мальчики в своем углу, девочки – в своем. Синие майки игроков, любимое розовое платье Кэрри на плакатах, украшающих снаружи нью-йоркские автобусы.

– Мне больше всего нравится сцена, когда Биг женится на Наташе, а потом девочки встречаются в кафе рядом с мэрией.

– А мне – серия, где Миранда признается Стиву в любви на дне рождения Брейди.

– Я обожаю свадьбу Миранды!..

– Помню я этого игрока. Он был лучший. Неповторимый. Солировал. Я завидовал красоте Эме Шовеля, да и футболист он был классный. Кстати, живет по-прежнему в Гёньоне. Я иногда встречаю его на улице. Он женился на девушке, в которую я был влюблен в молодости, – сообщает Льес.

Услышав это признание, мы дружно поднимаем головы, забыв о пицце, и устремляемся в соседнюю комнату.

– И как же ее зовут? – интересуется Натали.

Льес улыбается.

– Да какая разница?

– Что значит какая? Раз начал, колись!

Он качает головой, опускает глаза.

– Изабель Эморин, – отвечает он без всякой охоты и явно сожалея о своей откровенности.

– Что?! У тебя были шашни с Изабель?

– Скажешь тоже! Шашни… Однажды вечером целовались вTacot’s,вот и все. Получалось гениально. Она мне всегда нравилась, а замуж вышла за Шовеля.

– Он был старше? – продолжает допрос Натали.

– Нет, по-моему, они ровесники, Изабель ведь была на десять лет старше тебя, Льес, – говорит Адель.

– Я ему был не соперник, не тот класс.

– Забавно, я помню этого Шовеля. Как думаете, на кассетах, которые она мне оставила, о нем что-нибудь есть?

Они смотрят на меня с любопытством, потом Эрве предлагает:

– Давайте послушаем и выясним.

– По-вашему, Колетт бы не возражала?

– Сейчас спросим… – Адель достает из кармана один евро. – Орел – нет, решка – да.

Друзья смотрят на меня, ожидая одобрения.

– Валяй.

Она подбрасывает монету, переворачивает на тыльной стороне ладони.

Орел.

– Тетя не согласна.

Они не скрывают разочарования, но против случая не попрешь, и мы возвращаемся на крошечную кухню доедать и допивать.

– Не побоишься ночевать тут одна? – заботливо спрашивает Натали.

– Только не на моем суперматрасе в гостиной.

– Брось, Аньес, у тебя куча бабок, а живешь тут одна. Я бы предпочел номер в гостинице с румсервисом, – вмешивается Эрве.

– А ты откуда знаешь про бабки? – раздражается Натали.

– Оттуда, что фильмы принесли ей хороший доход, так ведь, Аньес?

– Так. Я могла бы поселиться в отеле, но решила остаться в доме Колетт. Я тут всего неделю, но уже поняла, что так и не узнала ее по-настоящему. Живя здесь, попробую наверстать. Хоть немножко.

* * *

Кассета № 20

КОЛЕТТ

Эме. Мой родной Эме.

Это первые слова. Я слышу, что она колеблется, как будто готовится к прыжку в пустоту. Колетт ни разу не упоминала при мне ни юношескую, ни просто любовь. Мой отец считал, что у сестры не было жениха. Мама тоже была не в курсе. На мой вопрос, почему так случилось, папа уклончиво ответил: «Такова жизнь».

КОЛЕТТ

Ну так вот…

Что-то падает и разбивается, она бросает в сердцах: «Вот же черт!»

КОЛЕТТ

В первый раз я увидела его перед матчем Гёньон – Луан. Для Гёньона это был домашний матч. Он сидел на скамье рядом с тренером Ново. Его фамилия была Новотарски, Казимир Новотарски, но все звали его Ново. Тебе нет дела до тренеров, а я обожала двоих. Эмиля Даниэля и Алекса Дюпона. Хорош был и Брие, но ему мешал открытый характер.

Ты видела «Удар головой», Аньес? Мы никогда не обсуждали этот фильм. Я смотрела его по телевизору. По первому каналу, в воскресенье вечером. Да, в воскресенье. А потом пересматривала много раз. Мне не надоедает. Прекрасное кино.

Я останавливаю запись. Иду на кухню порыдать. Сморкаюсь в бумажные салфетки, валяющиеся рядом с пустыми коробками из-под пиццы. Все мои друзья ушли.

Мое сердце потерялось,

Я навеки в Париже осталась.

А планы? Держаться.

А чувства? Пытаться…

Да, мама, да.

Мама, если б ты взглянула – вот она, моя беда…[20]

Франс Галль присоединяется ко мне на кухне. Я возвращаюсь на лежащий посреди гостиной матрас, но ее голос догоняет меня.

КОЛЕТТ

Он ждет. Я впервые в жизни не смотрю матч, а наблюдаю за ним, за его движениями. Он разогревается за бровкой. Бегает, делает боковые скользящие шаги и замахи. На голове у него шапочка, и я пока не видела ни его крупных темных локонов,

Погода холодная, и он набросил куртку на футболку. Ему семнадцать. Стоит январь 1976-го. Мне тридцать, но я знаю, что выгляжу намного старше. Игроки очень меня любят, потому что я женщина без возраста и совсем незаметная. Незначительная. Будь я красива, это бы все испортило. Они бы меньше мне доверяли или пытались затащить в койку. Жизнь – глупая штука.

Я вспоминаю фотографию, которую Ана увеличила и повесила на стену в моей комнате. Колетт стоит между папой и мамой, они только-только познакомились. Все трое очень хороши собой.

КОЛЕТТ

Он выходит на поле во второй половине второго тайма, за двадцать минут до конца игры. Комментатор на стадионе объявляет: «Эмэ Шовель, номер 11». Как ни странно, я впервые в жизни слышу это имя. У меня мгновенно возникает вопрос к тренеру: какого черта он всю дорогу держал этого игрока на вбрасывании? Стоило Эме появиться на поле, и все сразу поняли, что его уровень намного выше. Он участвует в коллективной игре. Он повсюду – взнервленный, внимательный, всегда на стреме. Он очень высокий. Рост бывает проблемой, но у Шовеля с этим все в порядке. Он пасует Габриэлю Дюшу, и тот забивает в верхний угол. Трибуны ликуют. Всем гёньонским дебютам дебют. У меня в ушах до сих пор звучат аплодисменты.

Кто-то стучит в дверь, и я с сожалением останавливаю запись. Наверняка кто-то из друзей что-то забыл.

Это доктор Пьери. Его вид потрясает меня. Волосы и борода стали совсем белыми, но взгляд по-прежнему ясный, мягкий, успокаивающий. Он лечил меня с детства. Был остроумным и музыкальным. Все время насвистывал, как будто проглотил целый птичий оркестр.

– Здравствуй, Аньес, мне передали, что ты заезжала утром в кабинет, но нам лучше поговорить здесь, подальше от чужих глаз и ушей. И легавых, которые идут по пятам, – добавляет он с грустной улыбкой.

– Но как вы узнали, что я буду тут?

– Увидел свет. В последние месяцы я регулярно навещал твою тетю.

1960

Она уже двенадцать месяцев находится на обучении у Мохтара. Все это время утром по воскресеньям Блэз забирает ее из мастерской, Колетт садится на багажник его велосипеда, и они отправляются в замок. Последний подъем слишком крутой, и они преодолевают его пешком, ведя рядом двухколесного друга.

Колетт и Блэз проникают в поместье, пользуясь отсутствием Сенешалей-старших, отправившихся на мессу. Колетт поднимается по лестнице и слышит доносящиеся издалека звуки музыки, потом толкает тяжелую дверь и видит Жана у пианино. Он занимается уже год, играет все лучше, ей не обязательно знать, кто автор произведения, чтобы понять и почувствовать талант брата.

Жан бросается в объятия сестры.

– Слушай, Колетт! Шопен, ноктюрн № 2 ми бемоль мажор.

Он торжественно открывает ноты, ставит их на пюпитр, собирается и начинает играть. Облизывает нижнюю губу, не сводит глаз с партитуры. Блэз не знает, притворяется Жан или играет по слуху. Мальчик предпочел бы второе, но понимает, что должен развиваться и без сольфеджио не обойтись.

– Что значит прогрессировать? Я просто хочу играть.

– Каждый день? – спрашивает Блэз.

– Да!

– Тогда читай эту партитуру.

Они репетируют каждый вечер, после школы. Восьмая, диез, тактовый размер со счетом на три, двойная восьмая, шестнадцатая пауза, целая нота. Если Жан устает и отчаивается, Блэз снова и снова объясняет, что это потрясающий универсальный язык.

– Что такое «универсальный»?

– Это значит, ты можешь играть даже на Луне.

Колетт завороженно наблюдает, как руки брата касаются клавиш, подобно каплям дождя.

Мадам де Сенешаль много раз повторяла их матери:

– Должна вам сказать, Жоржетта, что ваш Жан – вундеркинд.

Та слушает, разинув рот, не понимает незнакомое слово, спросить не решается и отвечает:

– Он и верно непоседливый, уж я его отругаю.

Лицо маркизы озаряет улыбка, зубы у нее белые и ровные, как жемчужины в ожерелье на шее.

– Не стоит, Жоржетта, я просто хочу сказать, что у него огромный музыкальный дар.

– Вон оно что… – смущается фермерша, не зная, куда деть руки.«С чего бы, ну с чего бы мальчишке иметь этакую склонность?– спрашивает она себя. –Его что, зачаровали? Сглазили? Лукавый постарался?»Женщина, как все простые люди, боится выделиться. Это право хозяев, маркиза с маркизой, и уж никак не Септамбров. А Жан только и делает, что высовывается. Она проклинает пианино. Проклинает тот факт, что ее сын каждый день таскается в замок, как к себе домой, а она вытирает там пыль с мебели, моет посуду, натирает полы, убирается на кухне. А Жан воображает себя наследным принцем! Он должен быть начеку, ходить в школу, выучиться ремеслу, как Колетт, знать свое место и помнить, что его семья живет в домике по другую сторону высоких стен.

– Жан – хрестоматийный пример, Жоржетта. Война была кошмаром, но один бош сбежал, спасая свою жизнь, а пианино оставил. И теперь на нем играет ваш мальчик, которого Господь одарил талантом. Я верю в Господа, ибо он не только милосерден, но и прозорлив!

Эжени де Сенешаль замечает, что Жоржетта вот-вот запаникует. Что-то повергает ее в ужас, как только маркиза заводит разговор на музыкальную тему. Мадам де Сенешаль решает не настаивать, но не может отступиться от Жана. Он должен развивать свой талант, а для этого ему следует отправиться к преподавателю. Но как убедить мать? И что делать с мужем, которого все больше раздражает присутствие в доме маленького музыканта? Маркиз становится все грустнее и молчаливее, он выходит из себя, когда слышит музыку.

– Когда закончится этот бардак? Могу я побыть в тишине и покое без этого чужого выродка? Довольно и того, что мой собственный сын – единственный, которого ты сумела произвести на свет! – манерами напоминает… сама знаешь кого… Его слишком опекали.

– Блэз просто чувствительный.

– Слишком чувствительный…

Слова маркиза и его тон унизительны для Эжени де Сенешаль.

– Он первый ученик класса.

– Не успеваемость превращает мальчика в мужчину.

Она вспоминает день их свадьбы, любящий взгляд темных глаз маркиза. Как ее мягкий и добрый муж мог так измениться? Почему это случилось? Неужели она была недостаточно внимательна к скачкам его настроения? Жан больше не должен приходить в замок! Нужно найти ему учителя музыки, чтобы подготовить к поступлению в консерваторию. Она обязана поддержать талант мальчика: поступить иначе – все равно что убить Бога. Маркиза чувствует себя человеком, на которого возложена миссия. Придется потратиться, но это не проблема. У нее есть личные средства.

Через три недели у Эжени де Сенешаль назначена встреча с другом, необыкновенно талантливым преподавателем, они познакомились после войны. Мужу она сказала, что поедет к врачу, а Жоржетта с малышкой Даниэль будут ее сопровождать. Он пожал плечами и буркнул:

– Поступай как знаешь.

Но тут же спохватился и спросил:

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Головные боли замучили. Терапевт настаивает на консультации с неврологом, чтобы ничего не пропустить.

– Во всем виновато треклятое пианино.

– Вовсе нет, музыка меня завораживает.

– Как скажешь…

У них разные спальни после рождения Блэза. Иногда он среди ночи приходит потребовать… исполнения супружеского долга, что-то неслышно бормочет, они занимаются любовью, не произнося ни слова, и он, такой грубый, вдруг становится невыносимо нежным, целует ее губы, затылок, бедра, а закончив, одевается и уходит, не обернувшись, почти стыдясь, что был с женщиной. Между прочим, законной супругой.

По воскресеньям, после свидания с Жаном, Колетт, потрясенная его гением, встречается с матерью. Блэз ее сопровождает до кухни, где Жоржетта помогает кухарке готовить обед для хозяев замка. Колетт здоровается и принимается чистить овощи, достает тарелки и приборы, раскладывает еду по блюдам. Двухлетняя Даниэль не отходит от матери, цепляется за ее ногу и начинает хныкать, если Колетт спрашивает, протягивая к ней руки:

– Обнимешь старшую сестру?

– Ее пугают твои лохмы, – ухмыляется Жоржетта.

Матери и дочери не о чем поговорить. Колетт делает над собой усилие, рассказывает новости о работе, но никогда не выдает страха перед грядущим неизбежным расставанием с Мохтаром. Получив диплом, она вынуждена будет уйти, он не сможет оставить ее у себя и платить даже самое маленькое жалованье. Колетт, не знающая, куда деваться, заводит речь о Жане, воспламеняется, предвещает брату великое будущее. «Он объедет с концертами весь мир!» – обещает она, но мать в ответ морщится, как будто страсть и талант сына – симптомы тяжелой болезни. Даниэль похожа на отца, у нее такой же крупный нос и выдающийся вперед и загнутый кверху подбородок. Они с братом совсем не похожи, и эти «генетические причуды» завораживают Колетт. Неужели феи и впрямь склоняются над колыбельками некоторых младенцев?

Во второй половине дня по воскресеньям Жоржетта отдыхает. После еды они с малышкой ложатся спать. В этот день, по распоряжению маркиза, Жан не должен подходить к инструменту. Он слушает радио и наслаждается сонатами, музыкальными пьесами и симфоническими концертами – в записи и прямых трансляциях. Иногда, если не слишком холодно, Блэз, Колетт и Жан купаются в маленьком, расположенном ниже замка пруду, гуляют, рвут цветы, собирают грибы и ягоды, катаются на велосипедах… Сестра держит брата за руку, и эта ладошка кажется ей заколдованной.

Когда наступает час расставания, Блэз отвозит ее к дверям сапожной мастерской, а если идет дождь или вдруг резко холодает, маркиза сажает ее в свою машину и доставляет назад к Мохтару. Жан на прощание целует сестру в щеку и шепчет:

– Кажется, я не очень люблю маму. Это может принести мне несчастье?

– Любовь приходит и уходит, так что не волнуйся. Пока, милый, до следующего воскресенья.

30 октября 2010

– Три года назад твоя тетя позвонила мне среди ночи и сказала: «Жак, нужно, чтобы ты приехал и подписал свидетельство о моей смерти». Я узнал ее голос. Она была в себе, но казалась очень напуганной. Я отправился на улицу Пастера. Она ждала на тротуаре перед магазином вместе с Луи Бертеолем. Скажу честно: я испугался, увидев два темных силуэта, они смахивали на призраков. Мы молча вошли в дом. Твоя тетя была мертвенно-бледной. Я никогда прежде не видел ее в подобном состоянии. Колетт не захотела ничего рассказывать о женщине, испустившей последний вздох в комнате, где ты всегда жила. Не знаю, вошел ли в обиход ее термин «комната племянницы», но женщина умерла в твоей постели. Она была накрыта простыней. У нее наверняка случился сердечный приступ. Ничто не указывало на подозрительную смерть. Никаких следов передозировки лекарств или побоев. Сама знаешь, у меня богатый опыт. Я подписал кучу свидетельств о смерти и разрешений на захоронение. Видел всякие грязные трюки вроде «падения с лестницы». Женщине было лет шестьдесят, ровесница Колетт. Но главное… я никогда так не пугался. Нет, не так. Мне никогда не было настолько не по себе. Ты хорошо меня знаешь. Сельский доктор все знает, все видит, много чего переживает, бывает во всех домах в любое время дня и ночи. Он выстукивает грудь, ему не стыдясь показывают задницу, он лечит лихорадку, ангину, рак, выкидыши, вправляет выбитые из суставов плечи. Его пациенты – старики, дети, отчаянно одинокие и обездоленные люди. Я начинал в 1974-м, при Жискаре[21], мог бы написать мемуары, но это никому бы не понравилось, и – главное – никто бы мне не поверил. Объясню, что выбило меня из колеи: женщина, лежавшая на кровати, была… Колетт. А ее двойник стоял рядом и смотрел на меня, мимо меня. Мне пришлось сесть, чтобы не грохнуться в обморок, хотя со мной никогда ничего подобного не случалось. В конце концов я собрался и спросил: «Объясни мне, Колетт…» Она ответила: «Нечего объяснять. Я умерла сегодня ночью, в этой постели. Луи займется моими похоронами». Она подошла к усопшей, нежно ее поцеловала и шепнула: «Можешь больше не волноваться. Все будет хорошо».

Она ушла в свою комнату и начала собирать чемодан. Колетт была жива, но совершенно лишилась жизненной силы. Я пошел следом и долго за ней наблюдал. «Ты понимаешь, о чем просишь, Колетт?» Она обернулась и посмотрела на меня: ее взгляд умолял, и я впервые подписал свидетельство о смерти и разрешение на захоронение, не пытаясь ничего выяснить. Я совершенно искренен с тобой: в тот день я не знал, свидетельство о чьей смерти подписал – Колетт или незнакомки. Помню, что спросил: «У тебя есть сестра-близнец?» А она посмотрела на меня как на психа. Мир вывернулся наизнанку. Я и впрямь боялся свихнуться. Весь следующий год у меня не было никаких новостей. После «похорон Колетт», похорон, на которых я присутствовал и плакал – оцени абсурдность ситуации! – я много раз звонил Луи Бертеолю, чтобы поговорить с ней. Он признался, что Колетт все еще в Гёньоне. Живет по новому адресу. Я воспринял это как бред или историю о свидетеле преступления, которому сменили личность и взяли под защиту, потому что за его голову объявлена награда. Но Колетт Септамбр, гёньонская сапожница, болельщица

– Почему ты так решил?

– Женщина развесила по стенам твоей комнаты фотографии ярмарочного праздника, портреты странных или изуродованных от природы людей. И льва. Твоя тетя любила снимки футболистов, твои и твоих родителей. Я обратил внимание на одежду за приоткрытой дверцей гардероба. Яркие платья. Колетт никогда таких не носила. Было еще кое-что. Некоторые фотографии сняли, чтобы я их не увидел, и на обоях остались светлые прямоугольники. Твоя тетя унесла эту тайну с собой. Зачем прятать того, кто мертв? Можно защищать ту, кому угрожают, кого ищут, но не на том же свете! Если кто-то умер, он не оживет.

Доктор Пьери переходит в гостиную, где на надувном матрасе стоит магнитофон и свалены кассеты.

– Что это такое?

– Их записала для меня Колетт.

Доктор изумлен. Он вытаскивает из-под телевизионной тумбы поднос с бутылкой виски и сообщает с рассеянной улыбкой:

– Мой любимый. Она держала его для меня.

Он возвращается на кухню, наливает в стакан порцию золотистого напитка и продолжает:

– Год я не имел никаких новостей. Потом, однажды вечером, она позвонила в кабинет: «Мне плохо, Жак…» Она назвала этот адрес и напомнила, что «умерла» и все должно оставаться в тайне. «Не записывай, просто запомни». Честно говоря, в тот момент я подумал, что у Колетт проблемы с головой, но в восемь вечера приехал сюда. У Колетт была почечная колика, и она испытывала муки мученические. Я сделал ей укол болеутоляющего и предупредил, что может понадобиться госпитализация, чтобы раздробить и вывести камни, если организм не справится самостоятельно. Она ответила: «Если что – усыпи меня, как старую собаку, потому что в больницу я ни за что не поеду». Мне удалось купировать приступ, и я начал регулярно бывать на улице Фреден, наблюдал ее, задаваясь вопросом, кого лечу – Колетт или ее двойника. Не мне тебе напоминать, что она никогда не отличалась многословием. Мягко говоря. Однажды я заглянул без предупреждения. Колетт смотрела «Телефут» – так я понял, что она жива, что именно она моя пациентка. Налил себе виски – на палец, как сегодня, мы вместе досмотрели передачу, и только после этого начал допрос: «Что все это значит? Кого похоронили вместо тебя? Почему ты скрываешься, как воровка?» – «Жак, секрет остается секретом, только если о нем почти никто не знает». – «Ладно, но успокой меня, скажи, что тебе никто не угрожает!» – «Ну кто может угрожать мертвой женщине?» Больше она ничего не добавила, я измерил ей давление и удалился к моей восхитительной Элен.

– Элен?

– Моя возлюбленная. Поставишь бутылку на место? Я еще загляну, проверю, как ты, не нужна ли помощь доброго доктора. Как ты себя чувствуешь?

– Спасибо, все будет в порядке.

– Ты надолго приехала?

– Дождусь разрешения на эксгумацию… Я всю жизнь рассказываю истории – не считая последних четырех лет, – но вряд ли сумела бы сочинить историю о том, что моя тетя вовсе не умерла в тот год, когда мой муж ушел к другой женщине. Понадобилась бы фантазия побогаче!

– Может, он ни к кому не ушел и ждет тебя.

– Как же, ждет он… Мой бывший муж сейчас отдыхает на Маврикии со своей новой наядой и нашей дочерью… Так что меня он вряд ли ждет.

– Не будь так уверена.

– Перестань, Жак, мне не десять лет, я не нуждаюсь ни в утешениях, ни в обмане: «Сейчас тебя комарик укусит, совсем не больно…»

Он обнимает меня и идет к двери.

Я спрашиваю вслед:

– Ты, случайно, не фотографировал Колетт в последние несколько лет? Незаметно, телефоном…

– Она бы ни за что не позволила, да я бы и сам не стал… исподтишка. Считал, что защищаю ее своим молчанием.

– А как ты решал проблему с лекарствами?

– У меня всегда есть запас, я регулярно снабжал Колетт, каких-то особых проблем у нее не было. Давление, артроз неизбежно появляются к концу жизни у многих людей. Я давал ей кроверазжижающие препараты, парацетамол. Так-то вот…

– Понимаю. Но на сей раз она умерла по правде.

Он печально улыбается.

– Позвони, когда получишь разрешение.

– Как будешь объясняться с полицейскими?

– Скажу, что, придя в 2007 году в дом Колетт Септамбр, я констатировал ее смерть. В собственной постели, в спальне. И никогда не признаюсь, что она в тот момент стояла рядом со мной. Никогда.

Я убрала кассету № 20 с надписью «Эме Шовель, чернокудрый футболист» в пластиковую коробку.

Судя по всему, Колетт собирала коллекции всю жизнь. Сначала – футбольную, позже – «кассетную». Она испытывала непреодолимую потребность описывать текущие и пережитые события и хранить эти записи. Я глаз не сомкнула – выбирала следующую кассету. Хочу послушать продолжение № 7. Запись о Бланш. О незнакомке, умершей в моей комнате в доме Колетт. Фотографии на стенах, в том числе портрет льва, вернее львицы Найи, которую упомянула Бланш, и «монстров», подтверждают мое предположение. Я вставляю кассету в магнитофон.

КОЛЕТТ

Сегодня 9 января 2003 года.

Получается, она продолжила не сразу, только через два дня. Интересно, Бланш была рядом?

КОЛЕТТ

Знаешь, Аньес, люди по большому счету не вглядываются друг в друга. Спрашивают: «Как дела?» – но ответа не ждут, он им неинтересен. Если одна девушка похожа на другую, они считают это волей случая. На случай можно свалить все что угодно.

Звонит телефон. Она не останавливает запись. Воображаю ее лицо. Может, это я пытаюсь дозвониться из Америки, и она думает: «Аньес перезвонит позже, не стану прерываться». Какой был день 9 января 2003-го? Вторник? Я представить не могла, набирая номер, что другая женщина живет рядом с тетей, в «моей» комнате.

КОЛЕТТ

Итак, люди нелюбопытны, им нет дела до экстраординарных событий. Живут, как умеют. В десять лет нас с Бланш было не отличить друг от друга: две девочки одного роста, с темными, чуть вьющимися волосами, забранными в хвост. В школе тех времен мальчишки носили короткую стрижку, а девочки аккуратно убирали волосы от лица.

У нас светлая кожа, пухлые губы, карие миндалевидные глаза, черные брови и ресницы. Я никогда не понимала, откуда взялась красота моего брата. Родители и наша младшая сестра Даниэль были, по сути, уродливы, у меня

Я никогда ни на секунду не верила, что мать могла согрешить. Ни с первым, ни со вторым ребенком. Когда? Где? Она годами не покидала ферму, разве что ездила вместе с отцом на рынок. Встречалась только с Сенешалем, который всегда был дурьей башкой, но не ходоком. К тому же мать трудно было назвать привлекательной, она даже к отцу не испытывала никаких чувств. Я ни разу не видела, чтобы они обнялись или поцеловались, произнесли ласковое слово. В нашей семье на чувствах экономили.

Колетт умолкает на несколько секунд. Она плачет? Вряд ли, я не различаю в голосе особого волнения.

КОЛЕТТ

В десять лет взгляд Бланш был куда суровее моего. Вся верхняя половина ее лица казалась совершенно оформившейся, как у… (она подбирает слова) женщины. Бланш никогда не выглядела маленькой девочкой – не то что я. Трудности моей жизни на ферме по сравнению с тем, что она переживала в цирке, казались сущей ерундой. И потом, меня спасли, рядом были Блэз и Мохтар. А еще я обожала Жана, и он отвечал мне тем же. Бланш не повезло: ее отец остался жив.

Она устраивается поудобнее на скрипучем стуле и продолжает низким голосом.

КОЛЕТТ

Он все еще жив. А Бланш я снова вижу в Гёньоне через три года после первого приезда цирка в город. Мы в седьмом классе. Шапито ее семьи расположится на площади де Голля, Бланш будет две недели заниматься в нашем классе. Учитель представляет ее, но все взгляды, как и три года назад, устремляются на меня. Почему «цыганка» похожа на «деревенщину» как две капли воды?

Представь себя на моем месте, Аньес. Не знаю, встречала ты или нет женщину с твоим лицом, но недоумение и опаска быстро проходят, и тебя тянет к той, в ком узнаешь свои черты. Ты как будто смотришься в зеркало и видишь другую себя. Так и хочется дотронуться. Мы с Бланш первым делом сравнили наши руки. Искали похожие родинки и родимые пятна. У нее было одно – под коленкой, в форме звездочки, у меня нет, и мы почти расстроились. Как тебе объяснить… я никогда не была красивой, в отличие от Бланш. Если бы ты сняла на камеру крупный план каждой части наших лиц, заметила бы различия. Вся разница только в «упаковке». В десять лет Бланш уже интересовались мальчишки, а на меня даже не смотрели. А во взглядах второгодников и вовсе читалось неприкрытое вожделение. Учитель тоже выделял Бланш, и вот это меня задевало. В классе он общался с ней как с пятнадцатилетней, хотя мы были одного роста и тела оставались девчачьими. Сама понимаешь, все дело во взгляде окружающих. И их обуви. Но это другая история.

Телефон снова звонит, но на этот раз Колетт встает, берет трубку и отвечает: «Да? А, это ты, Пьер? – После коротенькой паузы ее голос меняется, в нем звучит радость. – Подожди минутку, – просит она, – сейчас вернусь…» Она топает в носках к магнитофону и выключает запись.

Пьер… Какой Пьер? Мой Пьер? Мой муж? Мой муж звонит моей тете? Не может быть, это какой-то другой Пьер, наверное, клиент. Нет, она с клиентами на «вы», Колетт трудно переходит на «ты». Ну так что это за Пьер?

Я звоню Жаку Пьери – уходя, он записал для меня номер своего мобильного. Проверяю время: 23:00. После сделанных признаний он не мог сразу лечь спать. Воспоминания гонят прочь сон. Доктор отвечает сразу:

– Слушаю…

– Скажи, Жак, у Колетт был друг по имени Пьер?

Долгая пауза.

– Твой муж, актер.

Ответ меня бесит. Пьер – друг Колетт? Он был ее двоюродным зятем, если так называется муж племянницы.

– Кроме моего мужа. Здесь, в Гёньоне.

Пауза.

– Нужно поискать среди игроков.

– Она бы не «тыкала» футболисту.

– Даже юниору?

– Ну разве что.

– Или клиенту?

– Или ребенку.

– Другому болельщику?

– Угу. Хороший вариант.

– Кроме Луи Бертеоля и детей коммерсантов, которые приходили поздравлять ее с началом нового сезона, и твоих друзей детства, она мало с кем встречалась. Два раза в месяц покидала мастерскую и отправлялась на матч… Пьер – распространенное имя, не то что Амальрик… Но после интриги, которую она закрутила, я готов допустить все, что угодно.

– Да, тайны… По-твоему, который сейчас час на Маврикии?

– Думаю, час или два ночи. Не помню, какая у нас разница во времени.

– Ты там бывал?

– Да.

– Надо же…

– Ездил в свадебное путешествие с Элен.

– Понятно.

– Доброй ночи, Аньес.

– Доброй, Жак.

Свадебное путешествие. Свое я провела в монтажной, в обществе километров пленки.

Мы с Пьером поженились в 1993-м, в самом конце съемок «Банкета выпускников», устроили праздник с артистами, техниками, продюсерами. В тот момент никто не знал, что фильм будет иметь оглушительный успех, хотя Пьер, снявшийся в нескольких картинах, уже завоевал известность. В отличие от меня. Первую полнометражку я сделала в двадцать один. Десять лет писала сценарии. Последний пришелся по вкусу продюсеру, я собрала команду (она показалась бы сомнительной любому мало-мальски профессиональному режиссеру!) и сумела «совершить чудо» первого фильма, который сам по себе стал чудом во многих отношениях. Сняв его, я обеспечила себе ковер-самолет.

Годом раньше мою короткометражку «У рояля» отобрали на многие важные кинофестивали, и – небывалая удача – картина получила множество призов. Награды помогают обрести уверенность в себе.

Я познакомилась с Пьером, когда готовилась запустить «У рояля». Друг моего друга устроил нам встречу в парижском кафе, я тогда жила в Лионе, видела его «неигру» в фильмах других режиссеров, и мне очень понравилось его «агасферское» лицо, как пел Жорж Мустаки.

Его искренность, его улыбка, его манера речи. Он ни на кого не был похож, а я искала немодного исполнителя. Не удивляйтесь – несмотря на абсолютную неопытность, я точно знала, чего хочу. Мужчину, похожего на моего отца, подлинного, хорошо пахнущего. Мечтательную личность, скрывающуюся за почти суровой внешностью. Я искала потрясение. Я сочинила историю о пианисте из бара, который влюбляется в клиентку, устроившую с подругами девичник. Матильда Сенье играет будущую новобрачную. Великолепную Матильду, тогда совсем неизвестную, я нашла в театре, где у нее была крошечная роль в не помню каком спектакле. Банальная истина гласит: для больших артистов не бывает маленьких ролей.

С Пьером мы встретились утром, недалеко от его дома на Елисейских Полях.

А я сразу впечатлилась. Рассказала ему историю моего пианиста, чтобы самоутвердиться и показать Пьеру, что мне можно доверять. Ситуация напомнила первый поход пары в кино на последний сеанс, где девушка робко берет парня за руку. Я, тогда «прославленная неизвестная», была вполне смелой.

– И вот мой пианист, то есть вы, если согласитесь играть эту роль, видит входящую в бар девушку, где он играет каждый вечер и никто его толком не слушает, и полностью меняет свой репертуар. Ее появление его околдовало, он с упоением исполняет популярные песни, а не привычные джазовые композиции, хотя только что жить не мог без Колтрейна и Эллы Фицджеральд[22].

Когда я произнесла эти фамилии, Пьер в первый раз улыбнулся.

– Вы замечаете эту девушку, ее подруг и начинаете исполнять песни, обычно звучащие на «Радио Ностальжи». Патрон недоволен, девушки, пьющие шампанское, удивляются «репертуарчику». Та, что поразила ваше воображение, одета в футболку с надписью на груди «Последний свободный вечер будущей новобрачной». Вы, то есть мой пианист, безумно влюблены. Как герой Дастина Хоффмана в «Выпускнике».

Название «Радио Ностальжи» вызвало у Пьера нервный тик, но бесповоротно я его потеряла из-за Хоффмана. Можете не верить, но я как наяву слышала мысли собеседника: «Еще одна зассыха, претендующая на принадлежность к старой волне и считающая себя сверхоригинальной!» «Старой волной» Пьер назвал Новую волну, он терпеть не мог Годара и исключение делал только для «Безумного Пьеро» и «На последнем дыхании». Я очень любила «Презрение», а он злился. Орал: «Это вас он ненавидит!»

Пьер продолжал делать вид, что слушает, и смотрел на меня с симпатией, потом взглянул на часы, оплатил счет, взял сценарий и пробормотал скороговоркой: «Я сейчас не совсем свободен, позвоню, когда прочту…» Он был уверен, что больше мы не увидимся (сам потом в этом признался!), но позвонил в тот же вечер: «Я буду у вас сниматься». Хорошо быть молодой и простодушной – я не ахнула, не подумала: «Знаменитость в моей короткометражке? Быть того не может!»

Мы снимали три дня, в баре по соседству с Оперой, с Пьером и Матильдой. Лучшие воспоминания моей профессиональной жизни. Думаю, моя сила в том, что вокруг меня всегда собиралась классная команда. Я работала только с лучшими. Мой главный оператор Гийом Шиффман, работавший на «У рояля» звукооператором, – просто гений, сегодня мировая знаменитость. Он всегда сразу понимал мой замысел, даже не до конца сложившийся. Гийом лучше всех на свете преобразует свет, выражает эмоцию и передает движение.

По прошествии времени – недолгого – Пьер признался: «Я так ржал, когда читал сценарий, что решил не упустить девчонку, способную сочинить такой чудной текст».

Мне даже удалось уговорить его спеть «Солнечный удар» Риккардо Коччанте и «Если бы я была мужчиной» Дайан Телл. Дуракам везет…

Благодаря моей романтической (и смешной!) комедии я нашла финансирование для «Банкета выпускников» и встретила мужчину моей жизни. Я, дитя любви пианиста и скрипачки…

Пьер прочел сценарий «Банкета» и сделал мне предложение. Он сказал:

– Обещаю, любимая, если мы снимем этот фильм, доведем дело до конца, я женюсь на тебе в день заключительного… банкета.

– Но я буду в белом платье?

– В каком захочешь.

– И мы поженимся взаправду?

– Да! И жить вместе будем тоже взаправду, а если не наскучим друг другу, состаримся вместе взаправду.

Мэр коммуны близ Живерни, где мы снимали, нарушил правила и поженил нас в субботу утром. Подумаешь, не резиденты, главное, чтобы были счастливы! Луи Бертеоль сопровождал Колетт, моя мать была с лучшим другом, главным дирижером оркестра. Я уверена, что они были любовниками, хотя мама так мне и не призналась. Иногда я ее поддразнивала: «Ну скажи, скажи, он ведь твой возлюбленный?» Она в ответ закатывала глаза и улыбалась. Я не настаивала…

Мы сняли загородный коттедж, устроили буфет, как в моем фильме, пили и танцевали весь день. Мы смешали наши жизни, подлинные и выдуманные. Члены команды, выдохшиеся после съемок, не понимали, снимаем мы или играем свадьбу. Считала ли я Пьера «моим» актером, давшим мне куда больше, чем я ждала от него в главной роли придуманной мной истории? Или идеальным мужем, «второй половинкой»? И тем и другим. Я любила обе ипостаси, любила все в этом человеке.

На свадьбе я в первый и единственный раз видела танцующую Колетт. Она вальсировала с помрежем и с главным оператором. И платье, по-моему, надела впервые. Синее в бабочках. Оно было ей чуть велико и широко. Колетт обула белые туфли – возможно, они принадлежали Бланш (не знаю, встречались ли они в 1993-м).

Колетт и мама выглядели счастливыми за нас, но не чувствовали себя своими, хотя все были предельно милы с ними. Потрясающе встретиться после съемок с группой, прожившей вместе жизнь на скорости сто километров в час вне реального времени. Другие люди никогда этого не поймут.

– Алло?

– Это я.

– Знаю. Имя высветилось на экране.

– И как значусь я? Просто Аньес? Аньес Септамбр? Аньес Дюген? Мать Аны?

Он вздыхает.

– Ты не забыла о разнице во времени?

– Помню. С тех пор как ты меня бросил.

Я слышу, как он переходит в другую комнату. Интересно, он спит голым с «той, другой»?

– У меня есть вопрос.

– Давай.

– Когда мы жили в Штатах, ты звонил моей тете у меня за спиной?

– Почему «за спиной»?

Он явно раздражился.

– Да потому, что она моя тетя, а не твоя.

Он закуривает.

– Да.

Кровь застывает в жилах.

– Что – да?

– Да, я звонил Колетту тебя за спиной.

Кассета № 7

Продолжение записи «Бланш»

Как долго Бланш и Колетт жили вместе? В начале наших с Пьером отношений мы ночевали у Колетт, потом переехали в отель, чтобы не мешать ей, хоть мы и не мешали. Совсем наоборот – она была счастлива нашим присутствием, но никогда этого не показывала. На самом деле мы хотели комфорта и старались оказаться подальше от моей девичьей кровати.

Когда мы перебрались в США, Пьер сказал, что в любой момент купит ей билет на самолет, чтобы она могла нас навестить. Она всегда отказывалась.

БЛАНШ

Второй раз я пришла в гёньонскую школу имени Пастера в седьмом классе. Школа – обязательное мероприятие, а мой родитель боялся нажить неприятности, нарушая закон, иначе черта с два он бы позволил мне учиться. Как только мы проехали указатель на Гёньон, я подумала: «Здесь живет девочка, которая похожа на меня… Та, с добрыми глазами». Я надеялась снова тебя увидеть, Колетт, хотя прошло три года. И ты меня не подвела. Сидела за партой в центре класса, как сестра, которая ждет меня, почему-то в одежде не по размеру. Ты улыбнулась, помнишь? Я оставалась с тобой во время перерыва на обед. Мы часами сидели на одной скамье и разговаривали.

КОЛЕТТ

У тебя в карманах ничего не было, и я набивала свои яблоками, а в ранец клала хлеб и крутые яйца, чтобы мы могли как следует подкрепиться.

БЛАНШ

Ты задавала миллион вопросов о моем акробатстве. О глазах зрителей. Спрашивала, боюсь ли я упасть. Когда научилась делать кувырки, шпагат и жонглировать. Ты пыталась вообразить мои костюмы и грим. Я казалась тебе принцессой в блестках.

КОЛЕТТ

А я никогда не видела настоящих принцесс.

Я нажимаю на «Стоп» и ставлю кипятить воду. Открываю шкафчик, достаю два пакетика целебного сбора Колетт «Спокойной ночи», несколько кусочков сахара, кофейные фильтры и две кружки (одна из них с трещиной). Воображаю, как она жила тут затворницей, потеряв Бланш. Какая ужасная печаль и невыносимое одиночество… О чем она думала? О нас, обретающихся в Америке? О Пьере, который втихаря звонил ей до так называемой смерти? О матчах Третьей лиги? Об игроках? Интересно, Луи приносил ей газету каждый день?

Сейчас час или два ночи, и Ана наверняка уже крепко спит на острове. Пьер присоединился к «той, другой» в постели, закончив разговор со мной. Я не смогла выдавить из себя ни одного слова после его признания. «Да, я ей звонил у тебя за спиной…» Я ошарашена. Изумлена. Я в гневе. Заинтригована. Меня одолевают сомнения. О чем могли разговаривать живущий в Калифорнии артист и сапожница из Гёньона?

Возвращаюсь с кружкой к магнитофону, включаю его, и голоса Бланш и Колетт снова звучат в стенах дома. Вот они одновременно прыснули со смеху. У них одна и та же манера проглатывать радость. Их смех едва ли не безмолвен. Я почти вижу, как они сидят перед магнитофоном, два одинаковых силуэта, женщины с одним лицом на двоих.

БЛАНШ

Принцесса королевства, которым правит жестокий король. По этой причине я и держала тебя подальше от шапито. До того дня, когда… Рассказывай теперь ты.

КОЛЕТТ

На второй неделе, за четыре дня до вашего отъезда, ты сказала: «Я покажу тебе мою семью, Колетт. Предупреждаю – она странная и может даже напугать. Но злых людей в ней нет, совсем наоборот. Важней всего, что мой родитель тебя не увидит, его не будет целый день».

БЛАНШ

Я не хотела, чтобы папаша о тебе узнал, боялась, он решится на похищение и будет показывать публике нас обеих. Вместе. Два редких экземпляра – не родные по крови, но так похожие внешне.

КОЛЕТТ

Я ушла бы с тобой, если бы не Жан… Первым мы встретили Нестора, великана с чудесной улыбкой. Ладони у него были размером с теннисную ракетку. «Познакомься с моей подругой Колетт», – сказала ты. Он ответил: «Вы похожи, как две сестры». – «Знаю, но она мне не сестра. Не говори Судоро, что видел нас». Он в ответ пошутил: «Я слишком высокий и вообще ничего не вижу». Я спросила, кто такой Судоро, и ты прошептала мне на ухо: «Мой родитель».

БЛАНШ

Я бы ни за что не позволила ему забрать тебя. Все, кто последовал за ним, ужасно страдали.

КОЛЕТТ

Я спросила, где ты живешь. Ты толкнула дверь трейлера, и я увидела широкую неубранную кровать, столик с кофеваркой, посуду, шкаф и огромный плакат со львом, занимавший все внутреннее пространство. Кивнув на кровать, ты сказала: «Это и есть наш дом». Потом достала из кармана три цветных мячика и начала жонглировать, совершенно меня очаровав, но самое потрясающее началось, когда ты показала мне костюмы. Синий жюстакор с юбкой и рукавами из тюля, еще один такой же, но белый, розовое платье с блестками. Лосины, блестящие туфельки и курточку с пришитыми к ней монетками. Как же я завидовала всем этим кукольным нарядам, похожим на те, что украшали витрины «Галери модерн» на улице Жан-Жореса… Ты надела странные носки и потащила меня в центр шатра. На огромный круг, ярко-желтый (как куст форзиции) с маково-красным, забралась с кошачьей грацией по лестнице и зашагала по проволоке. Мне стало страшно, я боялась, что ты упадешь, потому что никогда раньше не видела живую акробатку. Другие мои одноклассницы были милыми девочками, но не чета тебе с твоей уникальной жизнью. Думаю, в тот момент я уже любила тебя. Ты казалась мне моим собственным отражением, жившим иной жизнью. И ты все время улыбалась, хотя глаза оставались серьезными.

Я смотрела, как ты держишь равновесие на проволоке. Девочка-акробатка. Девочка-птица. Я никогда не видела никого прекраснее— за исключением Жана, само собой разумеется.

Потом ты спустилась, соскользнула вниз и спросила: «Какой костюм ты хочешь?» Я не сразу поняла, и ты объяснила: «Выбирай, это будет мой подарок. У нас один размер».

Пауза.

БЛАНШ

Ты выбрала синий. Я знаю, ты хотела розовое платье, но не решилась попросить. Мне сказали об этом твои глаза.

Пауза.

БЛАНШ

Мои костюмы были сильно поношенными, чинеными-перечинеными. Они производили впечатление, но сшили их из тканей не лучшего качества. А ты смотрела на них как на бесценные сокровища.

КОЛЕТТ

Я до четырнадцати лет с ними не расставалась, чтобы и ты была

Пауза.

КОЛЕТТ

Однажды на костюм наткнулась Аньес. В детстве она часто рылась в моих ящиках в надежде найти неизвестно что. И никогда не находила, к огромному своему разочарованию, но в тот день обнаружила завернутый в папиросную бумагу костюм, и я ей его подарила.

Они выключают запись. Я поступаю так же и вспоминаю, как давным-давно носила этот наряд и думала, что тетя получила его от феи, взмахнувшей волшебной палочкой. Иначе и быть не могло! Подарок Колетт долго хранился в моем чемоданчике.

БЛАНШ

Выйдя из трейлера, ты встретила Фабрицио, державшего за руку Ноэ.

КОЛЕТТ

Низенького мужчину и сиамскую обезьянку… Твоя жизнь походила на сказку.

БЛАНШ

Басню из двух куплетов – радостно-прекрасного и мрачного… После смерти львицы мы остались на юге Франции. Отец хотел купить нового хищника – «по дешевке», как он сам говорил, – но не мог провернуть сделку, пока не узнал о существовании сиамской обезьяны по имени Ноэ. Можешь себе представить? Он хорошо заплатил хозяину, и мы забрали зверька. Впрочем, как я уже говорила, животные служили витриной.

Повсюду, где мы оказывались, мой родитель искал «свежее мясо». Шлялся по больницам и приютам, выглядывал людей с редкими патологиями, врожденными или генетическими. Тех, кого изуродовала природа. Они приносили ему деньги, а когда «выбирали свой ресурс», их бросали на обочине дороги.

Так в 1959 году он избавился от бородатой Натальи, сказав: «Теряешь волосы, старушка!» Я любила ее, как родную мать, а он ревновал. Не знаю, где и когда он тайно от нас «избавился» от этой нежнейшей женщины, лучшей из всех, кого я встречала в детстве.

Пауза.

Колетт встает, выходит из комнаты, потом возвращается к Бланш, и та продолжает. Интересно, что она делала? Что искала?

БЛАНШ

Я рассказываю, чтобы Аньес узнала, как все было на самом деле. Человеческие зоопарки запретили еще до войны, но Судоро хорошо знал, что его сородичи болезненно любопытны. Он прятал «своих монстров» за тяжелыми занавесями и тайно брал деньги с того или той, кто хотел увидеть «кошмарное» собственными глазами.

Я не преувеличиваю. Их держали взаперти в отдельном вагончике, куда всем остальным вход был запрещен. Помню использованные шприцы в мусорных баках, наверняка из-под успокоительных или болеутоляющих, но стоило полицейским что-то заподозрить, и мы снимались с места.

КОЛЕТТ

На обратном пути к школе мы прошли мимо закрытого тира. Ты приподняла порожек и, хитро улыбнувшись, вытащила два леденца… Я никогда такого не ела.

БЛАНШ

Ты и тогда сохранила их для брата.

Пауза.

Наверное, они переглядываются и улыбаются.

КОЛЕТТ

Мы шли к школе, и я спросила: «А где твоя мать?» Ты сказала: «Моя мать где-то там». Я не отстала: «Но с вами она не живет?» Ты снова начала жонглировать мячиками, один упал, отскочил на тротуар, и я побежала за ним. На ощупь он мне показался бархатным.

«Она больше ни с кем не живет». – «Как это?» – «Она была воздушной гимнасткой, разбилась и умерла».

БЛАНШ

Я была дочерью призрака. У меня от нее ничего не осталось. Кроме фразы, произнесенной Судоро в мой четвертый день рождения: «Она погибла из-за несчастного случая… Не помню, где ее похоронили. Больше никогда о ней не вспоминай».

31 октября 2010

Я заснула, не выключив магнитофон. Сейчас девять утра. Нужно принять душ и немного прибраться. Я возвращаюсь к реальности в этом доме 50-х годов и как будто совершаю самое невероятное путешествие.

Сую ноги в кеды, перехожу на другую сторону улицы и стучу в дверь дома соседки, которая оставила для меня кастрюльку супа. Стучу, обхожу вокруг сада, никого не вижу и оставляю посудину на коврике.

Я вернусь.

Дома в сотый раз проверяю телефон: никто не звонил. Пьер не откликнулся.

* * *

После съемок «У рояля», трех безумных дней, проведенных в баре у Оперы с Пьером, Матильдой и моей командой, после спетой хором: «Я получил солнечный удар, удар любви, я признался тебе» – Пьер пропал. Я тщетно пыталась дозвониться, но слышала лишь голос на автоответчике. Холодный, отстраненный.

Первая неделя:

– Добрый день, Пьер, это Аньес, Аньес Септамбр, надеюсь, у вас все в порядке и съемки доставили вам удовольствие. Перезвоните, когда сможете. Я сейчас монтирую, хотела бы показать вам. Кажется, получается хорошо.

Вторая неделя:

– И снова здравствуйте, Пьер, это Аньес. Не знаю, прослушали вы мое предыдущее сообщение или нет. Пожалуйста, перезвоните… Для меня важно, чтобы вы посмотрели куски из фильма.

Третья неделя (голосом подвыпившей женщины):

– Алло, Пьер, это Аньес, звоню наудачу, я сейчас недалеко от вас, на Елисейских Полях, с подругами, все еще жду звонка, вы великолепны в моем фильме. Ве-ли-ко-леп-ны.

Мне вдруг стало стыдно, и я остановилась. Мой артист, тот, на ком держится моя первая история и запечатленные на пленке идеи, брезгует мною.

Я позвонила тете. Почему Колетт, а не маме, которая была еще жива? Скорее всего, она где-то концертировала. Колетт ответила, и я разревелась.

– У меня нет новостей от моего артиста! Я бездарь, хочу умереть, перестану писать дрянные сценарии и вообще заниматься кино. Поеду в Ларзак, буду пасти коз.

Первым делом перепугавшаяся Колетт спросила:

– А где он находится, этот твой Ларзак?

– Ну знаешь, тата́! – крикнула я, оскорбленная в лучших чувствах.

В трубке раздались гудки. Сначала я решила, что она обиделась на «тата́», но Колетт тут же перезвонила.

– Фильм получился хороший?

Я ответила через три секунды:

– Да. Ну, мне так кажется… Я еще не закончила.

– Значит, он вернется. Этот человек – артист, артисты, если их удачно сняли, всегда возвращаются.

– Откуда ты знаешь?

– В футболе если тренер правильно работает с игроком и тот забивает голы, он остается в клубе. Человек не покидает места, где хорошо сделал работу. Взять хоть моих клиентов: они знают, что обувь, которую я починила, продержится долго, вот и возвращаются в мою мастерскую. В жизни все просто.

– А мне как быть? Позвонить еще раз? Он не отвечает.

– Брось

– Ты повидала море?

– Да. Как зовут твоего артиста?

– Пьер. Пьер Дюген.

Колетт задумывается.

– Как одного из игроков «Сент-Этьена»[23]. Он играл там неполных четыре сезона.

– А потом что?

– Перешел в «Сошо»[24]. И больше ничего выдающегося не совершил.

– Почему?

– Говорю же, такова жизнь. В одном клубе игрок проявляет себя отлично, а в другом – оказывается ни на что не годным. Твой Пьер вернется. И будет снова с тобой работать. Я это чувствую. А если однажды решит сняться у кого-нибудь другого, получится хуже, чем с тобой.

Вскоре после этого разговора я последний раз позвонила Пьеру:

– Это Пьер, оставьте сообщение.

Я сказала:

– Это Аньес, оставьте мне сообщение.

И все.

Я закончила монтаж изображения, звука, цветокоррекцию и микширование, стараясь не думать о нем. Благими намерениями, как известно… Ну как, скажите на милость, не думать о человеке, если все время смотришь на его лицо на экране, слышишь голос, наводишь на него свет?!

Я пыталась утешиться, твердя, что по большому счету он – мрачный придурок, что нужно наконец научиться различать персонаж и исполнителя. Это помогало держаться. И продолжать работать.

Продюсер сообщил, что Пьер «недоступен», но организовал просмотр для актрис и киношников, которые пришли в полный восторг. «У рояля» был отобран на международный фестиваль короткого метра в Клермон-Ферране, второй французский по значимости после Каннского. Мы отпраздновали событие без Пьера, потом я вернулась в Лион, в свою студию в двух шагах от площади Белькур. Я три дня в неделю трудилась в издательстве, зарабатывая «на пропитание». У меня оставалось время на сочинение историй, вокруг был издательский люд, романы, открытки. Как-то раз утром, до начала рабочего дня, я была одна, раскладывала газеты и журналы по полкам стеллажа и вдруг заметила его через стекло витрины, за книгами. Пьер наблюдал за мной. Он похудел и напоминал привидение, но улыбнулся и слабо махнул рукой. Решетку центрального входа еще не подняли, я повернула ключ в запорном механизме. Раздался громкий, пронзительный скрип, решетка загрохотала, но я слышала только стук своего сердца. Я была готова к худшему. Он пришел сказать, что из-за моей неопытности ему было ужасно некомфортно сниматься. Потому он и исчез. А теперь явился, решив, что я должна узнать правду.

– Сколько вам лет?

– Двадцать?

– Вы что, не уверены?

– …

– Здравствуйте.

– Когда вы освобождаетесь?

– В 15:00.

– У вас есть дела «на после»?

– Нет.

– Тогда я вернусь. К трем часам.

– Хорошо.

– До скорого.

Он повернулся и исчез, как появился – из ниоткуда. Я закончила раскладку дрожащими руками. В тот день все крупные заголовки газет кричали о «деле зараженной крови» и обвинениях, выдвинутых cенатом против Лорана Фабиуса, Джорджины Дюфуа и Эдмона Эрве[25]. До Рождества и Нового года оставалось всего несколько дней, и я собиралась в Гёньон, к маме и Колетт. После смерти папы мы по-прежнему ужинали у Жоржа Везана 24 декабря.

Утро замедлилось – совсем как в кино при съемке рапидом. Каждый раз, натыкаясь на статьи о скандальном деле, я говорила себе, что Пьер отравил мою кровь и, если каждый артист, приглашенный работать в моих следующих картинах, будет доводить меня до подобного состояния, Ларзак и козы окажутся неплохой идеей. И я никогда больше не сниму ни одного фильма. Впрочем, если быть честной, я уже поняла, что работать хочу только с Пьером, и это приводило меня в отчаяние.

В 14:55 он уже ждал меня на противоположном тротуаре. В темно-синем пальто он выглядел лет на пятнадцать старше меня. Я перешла через улицу и встала перед ним на некотором расстоянии, не касаясь. Он выглядел болезненно застенчивым, шагнул ко мне, споткнулся, схватил за руку, и мы вошли в кафе.

– Вы обедали?

– Нет, но я и не хочу есть.

Мы сели друг напротив друга, у окна, выходящего на улицу.

– Клубничное молоко, я правильно запомнил?

– Спасибо, нет.

– А что тогда?

– Абрикосовый сок. Никто этого не знает, но через семнадцать лет мальчик по имени Давид напишет историю девочки Натали, пьющей абрикосовый сок.

– Вы ясновидящая?

– Я сценаристка.

Он улыбнулся и расслабился.

– Это ваш будущий сценарий?

– Да. История восемнадцатилетнего Давида, который станет знаменитым литератором.

– Значит, я в этом фильме играть не буду.

– Нет.

– Жаль.

– Я думала, что… Почему вы исчезли на четыре с половиной недели?

– Потому что вам двадцать лет.

Появился официант, и Пьер заказал два абрикосовых сока.

– Выпьем за здоровье Давида.

– Я решила, что вам ужасно не понравилось сниматься в «У рояля».

Я расплакалась. Это вышло само собой. Пьер растерялся, взял мою руку в свои, как птичку, ударившуюся о стекло и лишившуюся чувств.

– Простите меня… Я никогда…

Он очень сильно сжал мне пальцы, заставляя посмотреть ему в глаза, и, как только мы встретились взглядом, повторил:

– Я ни в одном – слышите, ни в одном! – фильме не снимался с большим наслаждением, чем в вашем.

– Вы издеваетесь?

Он дернулся, как от пощечины, и заговорил запальчиво:

– Я – прибежище недостатков. Слишком чувствителен, обидчив, вспыльчив, труслив, раздражителен, лжив, эгоцентричен, спесив – одним словом, актер, но никогда не насмешничаю и не издеваюсь. Не умею. Не та натура.

Четверть часа мы молчали. Я вытерла слезы мягкой хлопковой скатеркой в сине-черную клетку (никогда таких не видела и до сих пор помню этот рисунок) и заговорила:

– Правда в том, что в моем будущем фильме у вас главная роль.

Он захохотал, а я едва не лопнула от желания обнять его.

– Вы быстро учитесь. Все режиссеры сулят артистам главную роль.

– …

– Чем займемся?

– Завтра утром мне все еще будет двадцать.

– Тогда мы вляпались.

– Моя мать говорит, что в таких случаях следует идти в кино. После сеанса всегда находится решение.

– Чем занимается ваша мама?

– Она скрипачка.

– Значит, идем в кино.

Мы дошли до киноцентра «Белькур», где крутили «Ледяное сердце» Клода Соте. Пьер сказал:

– Соте – это хорошо.

Я ответила:

– Соте – это отлично.

– Вы не слишком молоды, чтобы любить его фильмы?

– Мой возраст – ваша навязчивая идея.

– Может, и так… – Он поморщился.

Меня захватила игра Эмманюэль Беар в роли скрипачки. Я лила слезы, вспоминая, как величественно выглядели на сцене мои родители, и была так потрясена близостью Пьера, что едва дышала, не могла собраться с мыслями, в голове крутилась его фраза: «Я ни в одном – слышите, ни в одном! – фильме не снимался с большим наслаждением, чем в вашем…» Интересно,

– Невозможно упустить любовь всей жизни.

Я ответила:

– Согласна…

Зажегся зеленый свет, но мы не перешли: Пьер поцеловал меня…

* * *

Я снова проверяю сообщения. Ничего от Пьера. Зачем бы он стал звонить? Зато Льес предлагает выпить кофе в «Маленьком баре».

Нужно найти фамилию Бланш и отца, которого она называет родителем, этого Судоро. Если он все еще жив. В записи 2003 года Колетт дает понять, что жив, но с тех пор прошло семь лет. Придется подключить к поиску Натали, чтобы она покопалась в архивах своей газеты.

1960

Поезд втягивается в здание вокзала в Лионе. Эжени де Сенешаль спускается на перрон, крепко сжимая ладошку Жана. Следом идет Жоржетта с Даниэль на руках. Толпа пугает женщину, она затравленно пялится на людей. От этого Жана вечно одни проблемы. Лучше бы она осталась в замке и начищала медные кастрюли.

Жоржетта впервые ехала поездом. Она никогда не видела других городов, кроме Гёньона, Дигуэна и Монсо-ле-Мин, что в двадцати километрах от ее родной деревни. Дальше она и не забиралась.

Они садятся в такси и направляются в Высшую музыкальную консерваторию. Жан молчит и сосредоточенно повторяет в голове ноктюрн Шопена для профессора, который, возможно, согласится подготовить его в четырнадцать лет к поступлению. Он будет жить у него в Лионе как пансионер. Он друг маркизы. «Тебе придется расшифровать ноты за несколько минут, прежде чем начнешь играть», – объяснил ему Блэз. Жан уже несколько недель занимается сольфеджио. У Сенешалей, а вечерами – в своей комнате, на клавиатуре, нарисованной Блэзом на куске картона, это помогает тренировать пальцы.

Эжени де Сенешаль попросила Жоржетту солгать.

– Не говорите маркизу, что у Жана будет прослушивание, если он начнет задавать вопросы, когда мы вернемся. Ответите, что сопровождали меня к врачу. Сегодня способности Жана оценят по достоинству.

Что еще за прослушивание? Жоржетте ужасно не нравится просьба обмануть хозяина.

Такси едет вдоль Роны, Жоржетта разглядывает разодетых как на праздник прохожих. Горожане. Духи мадам де Сенешаль пахнут слишком сильно, Даниэль хнычет, и матери приходится тихонько ее ущипнуть.

– А ну-ка замолчи, не позорь меня.

Довольно с нее стыда за сына. Она искоса следит за мальчиком, он сидит очень прямо, как принц крови. Да что себе вообразил маленький негодник?! Серебряной ложки во рту при рождении у него точно не было, а любит он только Колетт, она ему и сестра, и мать. Старшая сестра вбила в голову брата безумные идеи. Да, во всем виновата Колетт.

Весь мир ополчился на несчастную вдову, по вечерам она молится Пречистой Деве, просит Ее сделать так, чтобы сын выбросил дурные мысли из головы. Он ведет себя как Люлю, пес, который нюхал под хвостом только у кобелей, а на сук не реагировал. Маркиз называет такое отклонением, когда говорит о своем сыне-простофиле. Жоржетта однажды слышала это своими ушами, когда хозяева ссорились и маркиза плакала в батистовый платочек со своими инициалами, вышитыми в уголке. Отклонение. Она едва справляется с подступившей тошнотой. Ее бедный муж Робен в конце концов пристрелил собаку. Люлю ни на что не годился, даже щенков заделать не мог. Они вырыли глубокую яму, засыпали труп гашеной известью и сказали, что он сбежал. Колетт повсюду его искала, бегала по лугам и лесу, кричала, звала. Малыш Жан безутешно плакал. «От сопляка, рыдающего по любой сдохшей животине, трясущегося от страха, как только его сестра выходит за порог, хорошего не жди», – говаривал Робен.

Такси останавливается перед большим зданием. Все четверо заходят внутрь, и их глазам предстает неописуемая красота. Комнаты втрое больше, чем в замке, все стены покрыты росписями. Жоржетта ищет пыль на мебели – профессиональная деформация. Мадам де Сенешаль представляется, называет имя Жана, а о Жоржетте и Даниэли говорит: «Они со мной». Та молчит, но чувствует себя оскорбленной: «Между прочим, это я – мать малого…»

Они поднимаются по мраморной лестнице на третий этаж, и она думает, как тяжело тут убираться, замечает, что люстры грязные и совсем не новые, и улыбается с мстительным удовольствием: в замке она такого никогда бы не допустила.

Директор заведения склоняется в поклоне перед маркизой, справляется о ее здоровье. Смотрит на Жана, кладет ладонь на головку Даниэль, как будто гладит зверушку. Он пожимает руку Жоржетте, когда маркиза ее представляет: «Это мать Жана». Женщине снова становится стыдно, в лицо бросается краска. Что она здесь делает? Что подумает этот человек о ее натруженных руках и старом платье? Жан в одежде, из которой вырос Блэз, напоминает сына Сенешалей. Он держится так прямо и спокойно, как будто рос в этих стенах.

Директор просит мальчика следовать за ним, говорит, что сейчас представит его господину Левитану, который, возможно, станет его преподавателем по классу фортепьяно.

– Сначала он тебя прослушает и задаст несколько вопросов. Я видел твой школьный табель: если однажды соберешься поступать в консерваторию, придется подтянуть некоторые предметы.

Директор оборачивается к Жоржетте и маркизе:

– Я его похищаю. Вы можете подождать в соседней комнате, первая дверь слева. Вам принесут горячие напитки.

Жоржетта идет за Мадам, взяв на руки Даниэль. Они садятся на банкетку, бок о бок, в третий раз за день: поезд, такси, консерватория. Впервые в жизни. Робен бы ужасно разъярился. Он всегда твердил: «Каждому свое место».

Жоржетта слышит звуки пианино и напрягается. Проклятая Колетт! Злосчастный инструмент. Жалкие выдумки. Маркиза широко улыбается, разводит руки, ставит пальцы на юбку и словно бы играет в унисон с Жаном. Бриллиант в кольце сверкает, как солнце. Неужели все дело в музыке? Даниэль вдруг вскидывается и начинает громко вопить. Пальцы маркизы замирают, лицо мрачнеет. Она как будто переняла от Жоржетты смятенное состояние духа, а та вскакивает, словно ее укололи шилом, бежит по главному коридору и скатывается на три этажа вниз. Зачем маркиза притащила ее сюда? Могла бы поехать одна с Жаном. А теперь она стоит на тротуаре, как нищенка с рыдающим ребенком на руках, прохожие бросают на них косые взгляды, но, как это ни странно, вдали от сына стыд исчезает сам собой.

Маркиза ликует.

– Не стоит откладывать, нужно начать заниматься немедленно. Что скажете, Жоржетта? Об оплате не думайте, я все беру на себя.

* * *

Эжени де Сенешаль предлагает перекусить перед обратной дорогой. Жоржетта не решается сказать нет, но думает про себя: «Господи, как же неудобно есть за одним столом с Мадам! Что из этого выйдет? Треклятое пианино, треклятый мальчишка… Единственный сын». До чего же они радовались его появлению на свет! Сын продолжит дело отца, займется хозяйством и облегчит жизнь семьи! На глазах женщины выступают слезы. Что она получит за потерю сына?

Видел бы их сейчас Робен! Ей хочется спрятаться, дать подзатыльник гордецу Жану. Парень не сказал ни слова, после того как вышел из консерватории, но по его взгляду понятно: он уже изменился!

Маркиза ласково наставляет мальчика:

– Ты слышал, что сказал профессор: нужно подтянуть математику. Блэз поможет, и ты добьешься среднего балла.

Жоржетта никогда не говорила сыну, что он должен успевать в школе, потому что в жизни важно одно – научиться настоящему ремеслу, а без математики можно обойтись.

Они садятся в поезд. Слава богу этот длинный день наконец-то закончится… Жоржетта дремлет. Даниэль совершенно успокоилась. Жан и Мадам разглядывают облака – ищут сходство с животными.

Вернувшись в замок, маркиза дает Жоржетте свободный вечер: сама она не голодна, месье ужинает в городе с друзьями.

Завтра Жоржетта все расскажет господину де Сенешалю.

Лион, пианино, профессор, консерватория. Пусть станет стыдно кое-кому другому…

Они сидят за столом и едят суп. Она держит Даниэль на коленях, макает кусок хлеба в миску – волнения минувшего дня пробудили у нее волчий аппетит – и впервые за день обращается к сыну:

– Чего эти люди тебе наговорили?

– Сказали, что утром я буду ходить в обычную школу, а во второй половине дня – играть на пианино и учиться сольфеджио. У меня будет своя комната в их доме. Моего учителя зовут Давид Левитан, у него есть жена…

Жоржетта морщится. Странная фамилия – Левитан…

– И сколько это будет продолжаться?

– Долго. Пока я не стану взрослым. И не поступлю в Национальную консерваторию.

– Ты им сказал, что я твоя мать?

– Да.

– А что еще наговорил?

– Что мой отец умер, моя мать работает в замке, а Колетт чинит обувь.

– Ну и какой с этого прок? А деньги как будешь зарабатывать?

Жан чешет макушку – эта привычка у него с самого детства. Можно подумать, что мысли щекочут голову изнутри.

– Буду давать концерты с оркестром.

– Почемудавать? За это разве не платят?

– Конечно, платят.

Жан отвечает уверенно, хотя на самом деле ничего точно не знает и никогда не задавался этим вопросом. Он просто играет на пианино как дышит.

– Не больно ты уверен.

– Еще как уверен.

– Что там есть в этих твоих оркестрах?

– Музыканты.

– Девушки или парни? – Она продолжает расспросы недоверчивым тоном.

– Кажется, и те и другие.

– Как туда нанимаются?

Он пожимает плечами – ответа у него нет.

– А жить где будешь?

– У Левитанов. В Лионе.

– А когда весь этот цирк закончится, куда подашься? Пианино – не крыша над головой. Думаешь, я дам тебе денег?

Жан растерян. Она поселила в нем сомнение. Глаза матери противоречат тому, что говорят Колетт, Блэз и маркиза. По взгляду Жоржетты понятно, что она ничему не верит и всего боится.

– Тебе десять лет, и я по-прежнему твоя мать. Мне все эти истории не нравятся. Завтра я поговорю с маркизом. Пусть знает, что жена устраивает у него за спиной.

– Если ты так сделаешь, я больше не смогу играть на пианино! – Жан готов расплакаться.

– Нечего хныкать. Ишь рассопливился, как девчонка…

Жан в ужасе. Он боится месье и в замке ходит по стеночке, чтобы невзначай не встретиться с ним взглядом. Если маркиз узнает, все пропало.

– Мне нужна Колетт.

Фраза звучит громко, но тон просительный.

– Приедет в воскресенье – как всегда, – отрезает Жоржетта, не переставая чистить яблоко.

– Ты злая.

– Такие бедняки, как мы, живут, чтобы работать, а не играться. Ложись спать.

– Я учу сольфеджио!

– Кому сказала – спать!

Жан поднимается, идет в свою комнату. Даниэль как обычно будет ночевать под боком у матери, в ее кровати. Мальчик снимает одежду, которую дала маркиза, как чужую кожу, завтра ее придется вернуть.

Бедняки… Мать произносит это слово, как ругательство. Жану всякий раз кажется, что она изо всех сил давит ему на голову, чтобы утопить. Между тем они спят в тепле и едят досыта. У них все есть. Ну еще бы, ведь Колетт каждый раз привозит матери конверт с деньгами, и та прячет его в своей комнате.

Раньше их жизнь была труднее, но с тех пор как мать взяли в услужение к Сенешалям, все изменилось.

Жан чувствует вселенскую печаль, хотя вечер обещал быть добрым: утром, играя перед месье Левитаном, он ни разу не ошибся и тот не отводил от него серьезного взгляда, не улыбаясь, как Колетт, Блэз и маркиза. Он тоскует по сестре, ему до слез хочется, чтобы она держала его за руку. Жан прижимает к груди кусок картона с нарисованной Блэзом клавиатурой. Он никому не отдаст свою единственную отраду и утешение в этом доме.

31 октября 2010

Он сидит в глубине зала и с отсутствующим видом пьет кофе, но оживляется, когда вхожу я.

– Мечтаешь, друг мой Льес?

– Ага.

Целую его.

– У тебя холодные щеки.

Я заказываю Венсану двойной эспрессо. Он протирает за стойкой стаканы и обсуждает с клиентом будущее пари на три первые лошади на скачках.

– Ты прослушала кассеты? – с места в карьер спрашивает Льес, даже не дав мне сесть.

– Да. Ту, где Колетт и Бланш рассказывают, сидя рядом.

– Кто такая Бланш?

– Она лежит в могиле Колетт – на ее месте. Так я думаю.

– Обалдеть!

– Согласна. Остается понять, зачем они так поступили.

– Эта женщина из Гёньона?

– Нет, она не местная, бывала здесь время от времени. Родилась в цирке, который гастролировал в Гёньоне в 1953-м и в 1956-м. Бланш ходила в школу имени Пастера. Там они с Колетт и встретились. Не знаю, возвращался этот занюханный цирк позже или нет, его деятельность была полулегальной. На арене – глотатели огня и акробаты, а для тех, кто платил вдвое, а то и втрое больше и тайно, отец Бланш, некий Судоро, приберегал «монстров», существовавших в ужасающих условиях. Демонстрировал «уважаемой

– Как в фильме Линча «Человек-слон»?

– Да, вот только в 50-х подобные жестокие зрелища уже запретили.

– Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из гёньонцев рассказывал о таком.

– Некоторые старожилы должны помнить.

– Не исключено.

– Фамилии Бланш я не знаю, возможно, на других кассетах Бланш или Колетт ее назовут, но я сомневаюсь.

– Нужно подключить Натали. В архивах ее газеты наверняка найдутся статьи тех лет.

– Ты прав, я ей позвоню.

– Вот ведь какая странная у нас жизнь: без «второй кончины» твоей тетки я бы тебя наверняка больше не увидел. Ты бы не приехала просто так. Сюда никто не наведывается без дела… разве что на похороны одного из нас.

– Какой ты, однако, сегодня весельчак!

Губы Льеса тронула прекрасная печальная улыбка.

– Все мы – случайные прохожие в этом мире, не только путешественники.

– Почему ты никогда не рассказывал, что был влюблен в Изабель Эморин?

– А ты никогда не спрашивала. Хочешь еще кофе?

– Давай.

– Я иногда встречаю ее в супермаркете с тележкой продуктов, перебрасываемся парой слов. Когда ты прошел мимо кого-нибудь, мимо жизни, которую мог с кем-то прожить, тебе бывает нечего сказать. Все мертво. Да и потом, у нее дети, муж, собака. А у меня только мотоцикл.

– Натали права – ты должен писать.

Он хохочет.

– Вокруг хватает графоманов, мнящих себя писателями. Издательский мир обойдется без меня.

– Я не об издателях, а о читателях забочусь.

Льес делает трагическое лицо.

– Никому я не нужен.

– Всем кто-то нужен. Это в природе человека.

– Ну а ты когда снимешь новый фильм?

– Уж точно никогда.

– Шутишь?

– А похоже?

– В чем дело?

– В Пьере, моем муже. Вернее, бывшем муже.

– На планете живут и другие артисты.

– Конечно. Других мужей тоже можно подыскать. Но я – «чистая страница», и меня это устраивает.

– Не верю. У такой девушки, как ты, идей полна черепушка. И таланта выше крыши. Достаточно посмотреть твой последний фильм, чтобы в этом убедиться.

– …

Подходит Венсан с третьей чашкой кофе на подносе.

– Комплимент от заведения!

– Спасибо, Венсан, сейчас выпью, хотя потом буду нервничать и дергаться, как психопатка.

– Лучше быть нервной, чем дохлой.

Мы с Льесом смеемся.

– Делаю тебе предложение, – говорит он. – Я пишу книгу, ты – сценарий. Даем друг другу… – он задумывается, – год и проверяем, что вышло. Сегодня у нас… Венсан, какое сегодня число?

– 31 октября.

– Назначаем свидание на 31 октября 2011-го, здесь, в «Маленьком баре», у Венсана.

– А если мой сценарий окажется фуфлом?

– А что, если и моя книга будет пустышкой? Поживем – увидим.

Мы ударяем по рукам.

– Хочешь написать о Шарпее?

Льес отвечает мгновенно, как будто давным-давно сочинил синопсис истории:

– В том числе. Об изяществе и радости футбола, но и о муке добровольного молчания. Я хочу написать о моих родителях-иммигрантах, о крыльях, которые мне подрезали однажды в среду, во второй половине дня, и о ногах, продолжающих меня носить. О страхе перед любовью. Не страхе – ужасе. О том, как вечно встречал не ту женщину – крашеную блондинку, замужнюю, влюбленную в другого, распутную, лживую. Об одинокой борьбе с зависимостью. Когда сначала борешься, а потом начинаешь заново жить трезвым. Все время. Хочу описать, каково это – не быть все время «под мухой», «под банкой», «под парами» и снова стать красивым. Это совсем не пустяк: исчезает брюхо, утреннее похмелье, разглаживается лицо, нос перестает быть сизым, густеют волосы. Можно поцеловать женщину спонтанно, не боясь, что от тебя разит спиртным, и как это прекрасно – жаждать поцелуев после того, как прикладывался только к горлышку бутылок. Я должен описать встречи с психотерапевтами и наркологами, сильнее меня «разобранными на части». Презрительные взгляды некоторых врачей, короче – долгий-долгий-долгий путь до встречи с правильной командой, теми, кто умеет слушать и слышать и помогает искать ответы на твои вопросы.

Я так потрясена, что не могу вымолвить ни слова. Входит Натали, и я чувствую почти облегчение, забыв на мгновение пугающую мысль о том, что Льес уже начал писать. Она целуется с типом, который сидит за стойкой. «Все хорошо, моя птичка?» – спрашивает он. Она кивает, видит нас, улыбается. Сегодня утром Натали пахнет морем и душистым маслом моной, несмотря на холод, исходящий от пальто и шерстяной шапочки. Пьер, должно быть, спрашивает себя, была ли я пьяна, когда позвонила прошлой ночью. Мужчина, бросивший жену, предпочитает думать, что она… злоупотребляет, а не теряет сознание от страсти в объятиях другого.

– Мне понравилась наша пицца-вечеринка. Хочу, чтобы вы пришли ко мне на ужин. Ну, что новенького?

1960

11:00.

Мохтар спускается за газетой, которую забыл на прилавке магазина, и замирает на месте при виде Колетт. Откуда она взялась в воскресенье? Сидит перед швейной машиной и всхлипывает, уткнувшись лбом в сложенные руки. Мохтар стоит в дверях и не решается дать знать о своем присутствии. Он думал, Колетт никогда не плачет. Почему? Плачут все, даже те, кто никогда не плачет. Кажется, у девочки горе, настоящее горе. Когда грустно Мохтару, он уподобляется раненому зверю – прячется. Прячется, потому что ужасно тоскует по сестре, потому что семья так далеко, потому что брата больше нет на этом свете. Колетт чувствует его присутствие, поднимает голову и резким движением смахивает с лица слезы.

– Почему ты здесь, дочка? – наконец спрашивает он. – Поранилась?

Колетт встает. Ее лицо кажется Мохтару очень суровым. Она поправляет складку на юбке и говорит:

– Мать донесла на Эжени де Сенешаль.

Фраза прозвучала как ругательство. Мохтар нахмурился, разгладил большими пальцами усы…

Донесла. Это слово напомнило ему времена войны. Гестапо, французская полиция, предатели. Он видел, как в 1942-м забирали еврейскую семью, и ничем не мог помочь. В том же году его, чужого, избили трое мужчин в масках, ворвавшиеся в сапожную мастерскую. Они решили, что он мертв, и не стали добивать его. Бросили с двумя сломанными ребрами, гематомами по всему телу и пробитой головой.

Мохтар выкарабкался чудом. Он никогда не рассказывал об этом Колетт. Незачем было…

– Жан больше не может играть на пианино. Маркиз запретил… Вы знаете какие-нибудь ругательства?

Мохтар задумался.

– Французские?

– Да.

Он отвечает не сразу, но все-таки решается:

– Черт, сукин сын, кретинка.

– Кретинка – это как?

– Конченая идиотка…

– Моя мать – королева кретинок!

– Твоя мама?!

– Нет – мать. Ненавижу ее. С сегодняшнего дня я больше не желаю ее видеть! Никогда! Она никогда меня не обнимала. Вы знаете многих мамочек, которые не обнимают своих

– Может, она просто не знает нежных слов, не умеет их говорить?

– Это вряд ли. Жану устроили прослушивание в Лионе у знаменитого профессора. А мать разозлилась и рассказала маркизу. Все устроила Мадам, она понимала: если муж узнает, он ей запретит – из-за денег! Этот профессор лучший, он бы подготовил Жана к поступлению в консерваторию. Старик пришел в ярость, обзывал жену воровкой и лгуньей. Мне Блэз рассказал. Теперь она не выходит из своей комнаты, а брату запретили бывать в замке. Сенешаль вроде бы ищет ремесленного наставника для Жана, ему всего десять лет, а они хотят заставить его вкалывать. Чтобы сбагрить с рук! Жан создан для музыки, он – пианист, как вы – сапожник. Как Бог – это Бог, а папаша Франсуа – почтальон!

– Как ты должна была стать учительницей…

Колетт без сил падает на стул.

– Мне хорошо здесь с вами. Но Блэз сказал, что мой брат с четверга отказывается вставать с постели и не ходит в школу… Он хочет умереть… Я точно знаю!

Мохтар уходит за прилавок, садится, снова приглаживает усы, о чем-то размышляя.

– Если я правильно понимаю, – говорит он, – необходимо пианино для твоего брата… Значит, ты должна забрать Жана сюда. С нами он сможет каждый день играть в церкви. Той, что на площади.

– А на что мы будем жить?

– Как все живут.

– …

– Как другие люди, дочка. Выкрутимся. У меня есть деньги, отложил на поездку к сестре.

– Но они ведь…

Колетт не успела договорить – Мохтар уже покинул мастерскую.

* * *

Жоржетта сидит за столом и ест суп. Глотает машинально, глядя в пустоту. Сегодня хороший день. В двенадцать она подала хозяину еду, и маркиз очень даже оценил ее рагу из кролика. С тех пор как маркиза дуется у себя в будуаре, он улыбнулся впервые. И три раза просил добавку, макал толстые ломти хлеба в соус и повторял: «Чертовски вкусно!» Колетт отказалась приезжать, когда узнала, что мать все выложила Месье, а ведь сегодня воскресенье! За что добрый Господь послал ей таких детей? Старшая только и знает, что попрекать мать, сын хочет жить как богач, у которого от рождения карманы золотом набиты. Жоржетта похлопывает по голове Даниэль, жующую хлеб: она откусывает от горбушки, зажатой в одной руке, а другой играет с крошками. «Хорошо хоть эта со мной и не капризничает…»

Женщина вздрагивает, увидев в дверях силуэт Мохтара. Они знакомы – виделись случайно один раз в центре города.

– Колетт что-то натворила? – спрашивает она, даже не поздоровавшись.

– Добрый день, мадам. Колетт никогда не делает глупостей. Она серьезная малышка.

Жоржетта недоверчиво хмурится, как будто добрые слова о дочери вызывают у нее подозрения.

– Где Жан? – Мохтар без предисловий переходит к делу.

– В своей комнате, где же еще.

– Болеет?

– Да что ему сделается, поправится.

– Уверены?

Жоржетта поджимает губы. Она в своем праве, маркиз взял ее «под крыло», после того как она наябедничала на Эжени. Мохтар наблюдает за женщиной, смотрит на девочку, забравшуюся к матери на колени: чужой дядька напугал ее. «Никакого сходства с Колетт, – думает он. – Прямая противоположность старшей сестре…»

– Я слышал, вы ищете наставника для Жана? – говорит он.

В глазах женщины появляется тусклый блеск – максимум чувств, на которые она способна.

– Какая будет оплата?

– Я не имею права нанимать ребенка, мадам. Пока что он продолжит ходить в школу.

– И что мне это даст?

– В семье станет на одного едока меньше, а когда Жан подрастет, договоритесь, к кому он пойдет в обучение.

– Колетт одобряет?

– Да.

– А пианино? – недоверчивого интересуется она.

– Жан сможет играть в церкви, кюре – мой друг.

Жоржетта явно что-то подозревает. Маркизу осточертел мальчишка, он видеть его не хочет, а значит, может «прилететь» и ей. Возьмет хозяин и отошлет их с Даниэль. А вот мальца… Предложение чужака может быть благословением свыше. Больше никакого пианино. Да, сегодня и впрямь хороший день.

– Жан будет навещать вас каждое воскресенье вместе с Колетт, – мягким тоном обещает Мохтар.

«Колетт права, – думает он. – Эта женщина – идиотка, и лицо у нее глупое…» Он думает о своей матери, нежной и такой любящей. И от нее всегда так хорошо пахло! Не всем везет с матерями…

Мохтар хотел бы поговорить с Жаном, успокоить малыша, но решает больше ни о чем не просить Жоржетту, чтобы она не передумала. Сапожник никогда не видел брата Колетт, но знает о нем по ее рассказам. Старшая сестра обожает Жана, жить без него не может.

– Хорошего воскресенья, мадам, если вы согласны, все устроится как нельзя лучше.

Жоржетта прощается почти неслышно. «Прежде чем отпускать Жана, – думает она, – нужно поговорить с Месье…»

Она не успевает. Не проходит и часа после ухода Мохтара, как в дом врываются Колетт с Блэзом. Жоржетта прилегла отдохнуть в своей комнате. Она слышит, как ее старшая дочь говорит брату, чтобы тот собирался.

– Ты будешь жить со мной, у Мохтара!

Мать еще не дала согласия, но решает не противиться, не встает с кровати, не идет к детям, как будто они зачумленные и ей вредно дышать с ними одним воздухом.

Сын и дочь молча покидают дом, не позвав мать, не зайдя к ней в комнату. Она слышит их голоса.

Блэз пристраивает рюкзак Жана на багажник.

– Это временно, – успокаивает брата Колетт. – Однажды ты отправишься к своему профессору, и он подготовит тебя к поступлению в консерваторию. А пока будешь играть в церкви.

– Там есть пианино?

– Орган. Он… похож на пианино.

– Правда?

– Да.

– Предупреди свою мать, что я забираю Жана к Мохтару, – велит она Блэзу.

– Хорошо.

Все трое выходят. Жоржетта слышит только дыхание Даниэль и стрекотание сороки на высоком дереве, разделяющем замок и пристройку.

31 октября 2010

– Как, ты сказала, его зовут? Судоро?

Натали делает пометки в блокноте а-ля Коломбо.

– Так Бланш называет отца на кассетах. Сейчас у меня есть две даты: 1953-й и 1956-й. Она ходила в школу имени Пастера. Если верить записям, шатер ставили на площади де Голля.

– Я пороюсь в архивах газеты и попрошу помочь моего приятеля Стефа, он работает в мэрии и хорошо знает распорядителя.

– Это кто еще такой?

– Человек, который берет в аренду места на

– Мне нужна фамилия Судоро… И хорошо бы узнать, жив ли он до сих пор.

– Таким образом мы сразу выясним фамилию Бланш.

– Правильно рассуждаешь. На улице Фреден я ничего полезного не нашла.

– Колетт могла спрятать документы, адресованные ей письма, официальную корреспонденцию, да мало ли что еще. Ничего не нашлось.

– Может, что-нибудь обнаружится в гробу. Колетт вполне могла до такого додуматься.

Я не знаю, что на это сказать. Откуда у Натали такие идеи?

Журналистка улыбается:

– Не смотри на меня так. Знала бы ты, что находят в гробах, с ума бы сошла от изумления.

– Откуда такие сведения?

– Лучший друг моего отца тридцать лет был могильщиком на гёньонском кладбище. Я слышала от него массу потрясающих историй, особенно об эксгумациях.

– Мне это в голову не пришло. Когда мама умерла, я ничего не положила в гроб. Скрипку отдала Ане, а личные вещи – разным ассоциациям. Себе оставила только флакон духов, ее шарфы и семейные фотографии. А что находят-то?

– Виниловые пластинки, драгоценности, книги, фото- графии, письма, бумажники, конфеты, сигареты, спички, брелоки.

– …

– Как насчет разрешения на эксгумацию?

– Придется звонить Сирилу Рампену: Колетт хотела, чтобы ее кремировали… Если это Бланш, я бы с радостью отказалась от операции «Опознай останки»!

– У тебя не будет выбора, Аньес.

– Адель говорит, нельзя тревожить мертвых. Думаю, она права.

– Согласна. Но прокурор потребует идентификации. Захочет выяснить обстоятельства смерти. Происшествие ведь из ряда вон выходящее.

– Еще как выходящее…

Я перевожу взгляд на пустую чашку Льеса и крошечную кучку сахара, которую он собрал со стола.

– Ты говорила, что поехала в Канны, когда умер Шарпей.

– Да, столкнулась с заговором молчания. Никто не хочет об этом говорить. Человек слышит фамилию и замыкается. Наглухо. Лично я убеждена, что он натворил много плохого. И некоторые знали. Многие свидетельства подтверждают, что мерзавец был педофилом, но нет фамилии ни одной жертвы. Помимо Льеса есть единственный свидетель…

– Кто?

– Приятель моего брата, он на десять лет старше. Шарпей, скорее всего, его не тронул, но попросил спустить трусы. Не знаю, подчинился он или нет. Я думаю, что да, но сорок лет спустя, по телефону, он ни за что бы не признался. Хотя признаются не жертвы, а злоумышленники…

Тысячи мурашек промаршировали по моему позвоночнику.

Натали продолжает:

– Можно было бы разместить в газете обращение к потенциальным свидетелям… но, поскольку хищник сдох… И потом, вызывая их на откровенность, я не имею права раскрыть его личность.

– А сама что думаешь?

– Я? Думаю, те, кто знал или подозревал, что этот мутный человек представляет опасность для детей, навсегда прикованы к постели или уже умерли. Тем не менее нужно громко заявить: это имело место. Случается, дела заново открывают через пятьдесят и даже через сто лет.

– Считаешь, он мог убить?

– Прикоснулся к ребенку – убил частичку души. В Каннах он жил в огромном голубом доме на берегу моря. Старый растлитель поселился в раю. На последнем этаже. Знаешь почему?

– Нет.

– Из-за вида. Не того, о котором ты подумала.

Она делает глубокий вдох, как будто собирается нырнуть. Мы по-прежнему в «Маленьком баре». Не могу сосчитать выпитые литры кофе и воды. Натали делает глоток – «Никогда не пей воду из-под крана, она отравлена, сама знаешь, Аньес!» – ставит стакан и сжимает пальцы в кулаки, как будто хочет вонзить ногти в кожу.

– Он всегда носил на шее маленький бинокль и то и дело подносил его к глазам.

– Бинокль?

– Чтобы наблюдать за маленькими мальчиками на пляже.

1960

Мохтар сидит на скамье перед церковью. Он слушает, но предпочитает оставаться на пороге. Каждое утро они с отцом Обри пьют кофе на площади де Форж, но он никогда не заходит к священнику «на работу». Так происходит уже четыре воскресенья подряд. Мохтар считает недели воскресеньями. Семь воскресений Жан живет с ними, четыре воскресенья назад кюре попросил мальчика сыграть на органе какое-нибудь произведение Баха («любое, по твоему выбору») после проповеди.

Впервые отец Обри услышал орган из своего дома, когда нарезал для супа лук-порей. Он решил, что свершилось чудо, Божественное вмешательство. Это было в шесть вечера в понедельник, а мадам Фейе никогда не играла в такой час. Священник ринулся в церковь, помчался вверх по лестнице, перескакивая через ступеньку, и увидел совсем юного мальчика. Погруженного в себя. В состоянии экстаза. Колетт предупредила отца Обри, но он забыл, что ребенок придет играть гаммы. Мадам Фейе, органистка с 1937 года, стояла рядом. Она повернулась к кюре, воздела руки к небу и шепнула ему на ухо: «С ним мне не состязаться!»

Мохтар слушает музыку Жана. Этот мальчик, наверное, джинн, сверхъестественное существо, пришедшее в наш мир, чтобы дарить ему красоту. Утешать и лечить души живых. Колетт держится рядом с Блэзом. Его родители сидят в первом ряду, на своих личных местах, принадлежащих семейству Сенешаль больше века.

Блэз смотрит на затылок матери. Кажется, Эжени молится. О чем? За кого? Чего она ждет от жизни?

После поездки в Лион маркиза выглядит ужасно несчастной. А как ей быть счастливой рядом с тупым мужем-самодуром? Что говорит себе Эжени, слушая Жана, играющего так, словно его искусству тысяча лет? Блэз мог бы возгордиться – как-никак, он был его первым учителем, – но ему это и в голову не приходит. Жан родился музыкантом, а он, Блэз, всего лишь научил его читать ноты.

Маркиза вышла из добровольного заточения, после того как Жан отправился с Колетт в сапожную мастерскую. Она снова садится за стол с маркизом и как ни в чем не бывало обращается к Жоржетте (словно забыла о ее предательстве!), а та лишилась помощи Колетт в приготовлении воскресного обеда.

Ради сохранения мира Колетт передает матери конверт с деньгами через Блэза, а он вручает его служанке родителей. Покой покупается, и это верное решение, поскольку мать имеет все права на сына и может забрать его от Мохтара, если разозлится.

Когда прихожане покидают церковь, Жан играет последние ноты хорала «Славься Господи на небесах». Колетт выходит первой, Блэз следует за ней. Она замечает Мохтара с кепкой в руках и направляется к нему, сияя улыбкой.

– Правда, он играет все лучше и лучше?

– Да, дочка, твой брат большой молодец.

По глазам девочки Мохтар понимает, как она гордится Жаном.

– Какую музыку исполняют в ваших церквях? – спрашивает она.

– В мечетях не звучит музыка. Мы молимся в тишине.

– В тишине?

– Да.

– Все

– Ты права, иногда меня осеняют гениальные идеи, – смеется он.

Они прощаются с Блэзом и возвращаются в мастерскую – как воры, пряча лица: Колетт не хочет натолкнуться на маркиза. Ей кажется, если Месье не заметит их с братом, он в конце концов все забудет. Маркиза ни разу не заговорила с детьми после подлого поступка их матери, только улыбалась, если была уверена, что муж не заметит проявления дружелюбного участия. «Она его боится», – говорит Блэз, не скрывая отвращения к отцу.

Жан присоединится к сестре через полчаса, и они поедят в комнате Колетт, чтобы дать Мохтару отдохнуть хотя бы в воскресенье.

Она идет рядом с тунисцем, мечтая взять его за руку. Так – «за ручку» – гуляют отцы с дочерьми. Ей очень этого хочется, но она не решается, чтобы не смутить Мохтара. Колетт знает, что кровные узы – «дерьмо». Это ругательство пускает в ход ее учитель, когда чинит плохую обувь. «Швы – дерьмо, кожа – дерьмо… а я не волшебник».

«Кто сотворит чудо для Жана?» – спрашивает себя Колетт. Оказавшись в сапожной мастерской, ее брат получил все, что мог пожелать. «Сестра всегда рядом, как и клавиши. Этот инструмент издает странные звуки, но клавиши есть клавиши, а педалей нет. Чтобы усилить звук, нужно правильно выбрать трубу или трубы и направить в них воздух».

Теперь Жан снова вкладывает ладошку в ладонь сестры и быстро засыпает крепким сном. Он беззаботен. Сестра отвечает за все. Мальчик почти не думает о том, что через несколько недель она получит свидетельство о профессиональной подготовке и должна будет уступить место новому подмастерью. Куда она отправится? Как устроит судьбу брата?

Колетт никогда не обсуждала эту тему с Мохтаром. Он одержим идеей справедливости и всегда давал шанс новичку, когда предыдущий получал диплом. Мохтар повторяет: «Никакого блата, никаких привилегий, нужно быть справедливым и гармоничным, как пара хорошей обуви. Сама знаешь, дочка, один каблук не может быть выше другого!»

В следующее воскресенье они пойдут купаться – Колетт пообещала Блэзу, что отправится вместе с ним на берег Арру. Он решил отвлечь ее от тяжелых мыслей, поплавать, поспать в высокой майской траве.

Колетт мучится мыслью, как и где она будет жить, когда кончится лето. С Блэзом ведь они расстанутся, этого не избежать. Разве нормально так терзаться в четырнадцать лет?!

* * *

Кассета № 11

КОЛЕТТ

«Это поможет тебе расслабиться», – говорил мне Блэз, но я могла думать об одном: как отдать Жана в обучение профессору, который подготовит его к поступлению. Такой была моя «навязчивая идея». Как будто собственное существование не имело никакого значения. Я думала только о Жане и, чтобы не расставаться ни с ним, ни с Мохтаром, совершила в 1960 году немыслимое. Пошла на экзамен и вернула комиссии девственно чистые страницы по всем предметам. А на устных не промолвила ни слова. На каждый вопрос отвечала: «Не знаю». И меня выставили за дверь со словами: «Тем хуже для вас».

Я думала, не будет диплома, Мохтару придется оставить меня еще на год, а он, узнав о моей выходке, готов был меня прибить!

Она умолкает. Вздыхает. И кричит, изображая Мохтара.

КОЛЕТТ

«Ты меня предала, дочка! Навлекла позор на мою голову! Получается, я – дурной наставник! Ты не верила в меня! Я бы ни за что не выгнал тебя! За кого ты меня принимаешь? За боша? Прекрати придуриваться! Ты заслужила хорошую трепку! Да, именно так, трепку! Взбучку! Пустоголовая! Ноль по всем предметам! Нет, вы можете себе такое представить?!»

Он повернулся к стоявшим на стеллаже туфлям и ботинкам и продолжил: «Ноль, ноль, ноль! Одни ноли! Позор на мои седины! Позор на вас! Позор на мою мастерскую! Позор на мою семью и моих предков! Даже на швейную машинку позор!!! Гляди! Гляди! Она покраснела от стыда!»

Тетя смеется сама с собой.

КОЛЕТТ

А Жан все это время спокойно играет на церковном органе и знать не знает о головомойке, которую мне устроил Мохтар, после чего отослал прочь со словами: «Исчезни с глаз моих! Не желаю больше тебя видеть! Никогда!»

Она снова берет паузу.

КОЛЕТТ

Я не пересдала экзамены, не рассталась с Мохтаром и до 2007 года работала в сапожной мастерской. Я прожила жизнь под фамилией Септамбр, хотя в 1967-м, в 21 год, официально была удочерена Мохтаром в мэрии Гёньона. Я сохранила фамилию отца и стала Колетт Септамбр-Байрам. Традиционное удочерение соединяет две линии: кровную семью и приемную. Я свою выбрала. Хотела носить одну с Жаном фамилию, и Мохтар все правильно понял. Потом он сказал: «Так даже лучше, а то некоторые люди могли бы решить, что я на тебе женился». И я осталась его служащей, хотя была дочерью.

Звонит телефон, я выключаю запись, совершенно ошеломленная. Что еще мне предстоит узнать о Колетт, которую я всегда считала «женщиной без тайн и историй»? Чья жизнь казалась мне простой, как прямая линия, с ритмом, задаваемым субботними или воскресными футбольными матчами. Смотрю на экран телефона, и сердце замирает. Мир вокруг сходит с ума. Это Пьер.

После международного успеха «Банкета выпускников» и нашей свадьбы я вернулась к работе. Встретившись с Пьером Дюгеном, я ни на день не переставала трудиться, написала сценарий и сняла «Окно»: мне захотелось легкости. Никаких рассуждений о семье с ее неврозами! Во втором фильме не должен повторяться сюжет первого, хоть я и считаю, что все всю жизнь снимают одну и ту же картину.

Я сочинила историю проходимца-неудачника, мизантропа, жаждущего любви идеалиста сорока лет с трехдневной щетиной. Преступника, схлопотавшего многомесячный тюремный срок с отложенным исполнением наказания. Летом, в опустевшем Париже, он обретается на Монмартре, где почти все дома низкие, ищет открытые окна, залезает внутрь, крадет бумажник, пачку сигарет, хрустальную пепельницу или золотую цепочку, которую сразу же загоняет.

Фильм начинается со сцены ограбления. Дневной улов – детская свинья-копилка, которую герой безуспешно пытается вскрыть, засунув лезвие ножа в щель. У него не получается, он швыряет ее об пол, но копилка не разбивается. Улыбчивая хрюшка как будто дразнит его. Он пробует растоптать негодяйку ногой – та не поддается сразу, но в конце концов с грохотом разлетается на куски, ударившись об стену. Забрав несколько купюр и монет, которые ребенок старательно откладывал

Как-то раз, ночью, распахнув окно двухкомнатной квартиры, он видит на стене портрет женщины и застывает перед улыбающимся в объектив лицом. Снимок был сделан на пляже. В шкафу он находит альбом, в котором зафиксирована история жизни этой женщины. Она с родителями, с друзьями – в детстве, юности и молодости, зимой, весной, летом и осенью. На многих снимках она обнимает нашего вора. Крепко и нежно. Им обоим лет по двадцать.

Он все убирает за собой, подметает с пола крошки, моет две тарелки и два стакана, стоявшие в мойке, и удаляется через окно, как вошел.

Явившийся из прошлого призрак перевернет всю его жизнь. Он решает открыть охранное агентство для наблюдения и защиты частных жилищ, нанимает двух бывших взломщиков, таких же неудачников, как он сам, и они совершают поквартирный обход, предлагая свои услуги. Полный успех. Кто лучше их превратит любое жилище в неприступную крепость?!

А потом наступает вечер, когда герой собирает все свое мужество, влезает через окно в квартиру былой возлюбленной с букетом цветов, садится на диван и ждет ее. Сидит в темноте и задыхается от страха. Но появляется не она, а полицейские – их вызвали соседи, видевшие, как он много месяцев бродил возле их дома и останавливался перед одним и тем же окном.

Пьер читал и твердил «между кадрами»:

– Это гениально, просто гениально…

Я сидела рядом и пыталась усмирить рвущееся из груди сердце. Как же я боялась, что ему не понравится синопсис! Что он отвергнет этот текст. Закончив, Пьер сказал:

– Мне остается одно – заделать тебе кучу ребятишек! Я живу с гением, если детей будет четверо, ты никогда от меня не уйдешь. Из чувства вины.

– Слушаю…

– Как дела?

– Ана?!

Я не могу разогнуться от внезапной резкой боли в животе. Раз Пьер звонит, значит, с дочерью что-то случилось.

– Она на пляже.

– То есть с ней все хорошо? – с трудом, после долгой паузы, спрашиваю я.

– Она загорает, и мы каждый день ругаемся из-за того, что она не пользуется солнцезащитным кремом с каким-то там уровнем защиты!

– …

– Что делаешь?

Он три года не задавал мне этот безобидный вопрос, который каждая пара произносит каждый день.

– Слушаю Колетт.

– …

– Она оставила мне кассеты.

– Кассеты?

– Делала перед смертью записи, чтобы рассказать о некоторых вещах.

– Каких вещах? – изменившимся голосом спрашивает он.

– О своей жизни.

– Значит, это правда?

– Что именно?

– Три года назад умерла не она?

– Ее не стало на прошлой неделе.

– Чертовщина какая-то… – Я слышу, как он закуривает. – Кто же тогда умер?

– Подруга Колетт, которую она хотела защитить. Пока не знаю от чего. Вот и все.

– Где ты сейчас?

– В Гёньоне.

– Вот только Гёньона тебе и не хватало для полного счастья!

– Раньше ты так не говорил. Тебе нравилось бывать здесь.

– То было раньше. И нет, мне не особо нравилось приезжать. Я любил Колетт, но Гёньон – не Багамы!

– Не все начинают новую жизнь с сиреной и купают ее в Индийском океане… Она наверняка никогда не ныряет под воду, чтобы не испортить прическу.

– Не начинай, Аньес.

– Буду начинать! Ты ведь не закончил. Я не заметила, как наступил конец. Именно так.

– …

– Зачем ты позвонил, Пьер?

– Честно говоря, сам не знаю. Спрашиваю себя снова и снова: ну зачем, зачем ты звонишь? Узнать новости? Да какие могут быть новости! Ты повторяешься, Аньес! Заговариваешься! Ты застряла в прошлом!

– В прошлом?! В каком таком прошлом?! Очень недалеком! Ты бросил меня, как кусок дерьма, три года назад! Три года!

Я прекращаю разговор, выкрикнув: «Оставь меня в покое!» – вместо нейтрального «Пока…» и швыряю телефон в стену. Как копилку мальчика в моем фильме. Он падает за телевизор, который я не смотрю.

«Окно» тоже имело шумный успех, Пьер снова получил множество призов за исполнение главной роли, а я собрала кучу трофеев как режиссер. Кассовый успех получился невиданный.

Несколько месяцев спустя я произвела на свет Ану. Роды были тяжелыми, и врачи сказали, что больше детей у меня не будет, но я не горевала. Ана стоит всех детей мира.

1 ноября 2010

Я всего три дня живу в доме на улице Фреден, но мне кажется, что прошла целая вечность. Прослушивание кассет замедляет время, переносит меня в иное место, возвращает в прошлое. Все ориентиры исчезли, я то и дело задаюсь вопросом «А какой сегодня день?» – «Утро воскресенья, и ты проплакала всю ночь».Вместо того чтобы достать из-за телевизора заброшенный туда вчера вечером телефон, я допила все виски доктора Пьери, всхлипывая, как теленок, которого разлучают с матерью. Меня одолевают вселенская печаль и чудовищное похмелье.

Заговорив со мной впервые после того, как я увидела целующихся Натали и Жака Добеля, она спросила: «Откуда эта грусть?» Колетт говорила так обо всем – о радости, ангине, головной боли, хорошей или плохой новости. Ссылалась на Мохтара, хотя о нем самом рассказывала мало, и я догадывалась, что это деликатная тема. Стоило клиенту упомянуть его имя, и она мрачнела и замыкалась. Поверить не могу, что он ее удочерил! Что еще я узнаю, слушая кассеты? Отправляюсь спасать телефон. Пыхтя от натуги, двигаю чудище с телевизором, поднимаю беднягу, пытаюсь включить, не получается: он мертв. Телефон подарил мне в 2007 году Пьер – в Штатах, перед тем как бросил. «Последний писк». Он никогда не говорил ничего подобного, словатехнология, виртуальный, система, прогресс, техническийотсутствовали в его лексиконе. Он прекрасно обходился без них, записи и заметки делал в тетрадях перьевыми ручками, а запасные баллончики с чернилами покупал в канцелярском магазине в 8-м округе Парижа.

– Вот, держи, последний писк, – сказал он. – Утверждают, что делает фото и видео немыслимого качества.

Я подумала: «Откуда это выражение?» – не вслушиваясь в смысл, а если бы дала себе труд задуматься, поняла бы, что некая часть моего мужа уже покинула меня.

– Но звонить-то с него можно? – ироничным тоном (как мне показалось) спросила я. Он не рассмеялся:

– Дурацкая шутка, Аньес! Эта фигня стоила уйму денег.

Он назвал цену в долларах. С каких пор Пьер взял моду говорить

Мой «последний писк» повторил мой первый вопль. Лай. Мычание. Крик. Не помню, какие еще звуки я издавала в прошедшие месяцы, но изъяснялась, как смертельно раненное животное. Две недели спустя Пьер собрал чемоданы. Я успела несколько раз сфотографировать его этим… аппаратом в первый вечер, когда разобралась в нем с помощью Корнелии и Аны. Видео не осталось. Я снимала полнометражные картины с мужем в главной роли, их смотрел весь мир, но ни одного любительского кадра у меня не сохранилось. Правду говорят: жизнь – насмешница.

1 сентября 2007 года он вернулся домой как обычно. Я заканчивала новый сценарий. Помню все в мельчайших деталях, хотя лучше бы забыла навек. Я едва взглянула на него, небрежно коснулась губами щеки, вышла из кабинета и – желая понравиться? соблазнить? оставить его при себе навечно? (такая вот у нас была игра с самого начала совместной жизни) – сказала:

– Садись, я расскажу тебе наш будущий фильм.

На мне было длинное красное платье с большим вырезом, которое я выбросила в тот же вечер. Мне показалось, что оно залито кровью, цвет стал вестником несчастья. Я не смогла бы не то что надеть его еще раз, но даже увидеть на другом человеке. Пьер был в джинсах, черной футболке с длинными рукавами и любимых серых кедах. Он сел напротив меня, и я начала. Возбужденная, заикающаяся, умирающая от страха:

– Это история винодела из Калифорнии, единственного сына в семье. Он унаследовал виноградник. Все его браки развалились, романы ничем не закончились. Детей у него нет, следовательно, нет и наследника. Однажды он получает анонимное письмо. От кого? Почему вдруг? Оно обвиняет его компаньона, его правую руку, его давнего друга. Человека, которому он доверяет, как никому другому. В письме столько подробностей, что он начинает собственное расследование и выясняет невероятные вещи! Он узнает, насколько был слеп в отношениях с миром, потому что между ним и миром стоит этот человек… Мне захотелось сочинить историю в стиле Дафны Дюморье, вывернув ее наизнанку. Вместо Ребекки – его компаньон, полная противоположность мадам Денверс… Он любезный, забавный, симпатичный человек… Я сбивчиво объясняю… Мне хотелось написать чуточку зловещий сценарий наподобие «Дьяволиц» Клузо… Умираю от жажды, выпьем чего-нибудь?

Не дожидаясь ответа, я отправилась на кухню, чтобы сделать два чая со льдом и зеленым лаймом. Пьер пришел следом, а я и не заметила. Он встал у меня за спиной, положил ладонь мне на живот и шепнул:

– Я ухожу.

Больше ничего не произошло. Я не обернулась с глупой улыбкой, не попросила повторить, глядя ему в глаза, не задала взглядом беззвучный вопрос. Его слова обездвижили меня, как пуля в затылок или стрела, пропитанная ядом кураре. Так поступают с животными ветеринары. Я долго стояла, держась за ручку холодильника. Он отвернулся и исчез.Я ухожу.

Внезапно бурным потоком, наводнением нахлынули воспоминания: Пьер целует актрису, которую я взяла на маленькую роль в моем последнем фильме. Артист Пьер целовал артистку. Не мой муж целовал хорошенькую молодую женщину. Во время съемки я не осознала, что вижу. До меня доходит, как до жирафа… Красотку выбрала я сама. «Это маленькая роль, дорогая Одри. Но важная, сами поймете. Для меня нет ролей второго плана». Я дала ей работу. Мы обменялись рукопожатием. Съемки прошли отлично. Она была на заключительной вечеринке. А я ничего не заметила.

Когда я вернулась в гостиную, Пьера там не оказалось, его машина исчезла с парковки. Бугенвиллеи расцвечивали стены дома в пламенеющие оттенки розового и алого. Я как зомби поднялась в спальню. Пьер забрал некоторые вещи из гардероба – немного, как будто отправлялся на несколько дней в командировку.

Мне хочется пойти в церковь, увидеть призрак папы за органом, Колетт. Я должна увидеть того ангела в глубине слева, который, если верить словам тети на кассете, похож на Блэза де Сенешаля. Что-то падает к моим ногам, когда я отодвигаю тумбу. Конверт. Опускаюсь на колени, чтобы понять, откуда он взялся. Его специально положили в нижний ящик и прижали другим, который не сдвинулся с места, когда я рывками тянула тяжеленного мастодонта к себе.

Достаю конверт дрожащими руками, спрашиваю вслух: «Что это, Колетт?»

Два крафтовых конверта. Оба не подписаны. Открываю первый. Испытываю шок. Потом второй. Еще одно потрясение.Дьявольщина! Поверить не могу!

Набираю 118 – новый номер справочной службы, получаю нужный телефон, меня соединяют. Натали отвечает сразу. Слава богу, я боялась, она что-нибудь освещает вместе с любимым блокнотом.

– Это Аньес. Я разбила мобильник. Пойдешь со мной на мессу?

1 ноября 2010

Префектура Савойи.

Удостоверение личности гражданина Франции.

№ 98761

Фамилия: __________

Имя: Бланш

Родилась: 7 марта 1946 г.

В: Флюме

Департамент: Савойя

Место проживания: Флюме

Описание:

Рост: 1,43 м

Цвет волос: шатенка

Глаза: карие

Нос: средний

Форма лица: овальная

Цвет лица: —

Особые приметы: —

Отпечатки пальцев (два больших пальца)

Подпись владельца:

Шамбери, 3 января 1958 г.,

Префект

– Но почему вычеркнута фамилия?

Изумленная Натали читает и перечитывает каждое слово, рассматривает печати, марку, касается их кончиками пальцев, не сводит глаз с бумаги, которую держит, и наконец произносит:

– Ты видела ее подпись? Крестик!

– Ей было двенадцать лет.

– Ты больше ничего не нашла в конверте?

– Ни-че-го.

Я решаю не говорить Нат о другом конверте, том, где лежала статья об отце Бланш. Расскажу позже.

Она рассматривает фотографию маленькой девочки.

– Я не помню твою тетю молодой.

– Взгляни, – говорю я и кладу на стол фотографию Колетт.

– Ей примерно столько же лет, сколько Бланш на удостоверении. Тетя обнимает моего отца за плечи, на заднем плане виден замок де Сенешалей. Думаю, снимал Блэз, у него была камера. Я всегда носила фотографию в бумажнике, а получила от мамы, когда мне было столько же лет, сколько Колетт на ней. Папа невероятно красив, так бы и съела…

– Ну ни фига себе… – выдыхает Натали.

– Вот именно, ни фига, я отреагировала так же, когда нашла конверт с удостоверением. Безумие, иначе не назовешь.

– Она могла бы выдавать себя за другую, они похожи, как близняшки.

– Говорят, у каждого человека есть двойник.

– Не захочешь, а поверишь!

– Смотрела «Двойную жизнь Вероники»?

Судя по выражению лица, Натали не уверена.

– Что еще за Вероника?

– Фильм Кисьлевского с Ирен Жакоб. Великолепный, потрясающий. История Вероники и Веро́ники. Француженки и польки. Они не кровные родственницы,

– Я видела этот фильм! Там еще герой-кукольник.

– Точно… Его играет Филипп Вольтер.

– Ты покраснела, Аньес.

– Я обожала этого актера. Хотела пригласить его сниматься, но он уехал незадолго до последнего кастинга. Ты же знаешь, мне нужно кого-нибудь любить, чтобы снимать. Особенно если речь идет о мужчине. Именно поэтому… ладно, тебе это неинтересно.

– Еще как интересно. Расскажи мне о своих победах.

Боже, о чем она?

– Вернемся к делу, Натали.

Журналистка разочарована.

– Зачем Колетт выдавала себя за умершую, когда Бланш не стало? – продолжаю я. – Что их связывало?

Она подзывает официанта и заказывает два эспрессо. Мы сидим в кафе напротив церкви, и зал постепенно заполняется вышедшими после мессы прихожанами.

– Ты правда веришь, что у всех есть двойники? – спрашивает Натали.

– Смею надеяться, что некоторые существуют в единственном экземпляре.

Она хохочет.

– Сильна твоя тетя – так ловко спрятала документ! Не понимаю зачем, он недействителен уже несколько десятилетий.

– Колетт наверняка хотела, чтобы его нашли в тот день, когда будут освобождать дом на улице Фреден, чтобы след существования Бланш не потерялся, но и не обнаружился раньше времени. Уверена, она защищала подругу от ее отца.

– С чего ты взяла?

Я не успеваю достать из сумки второй конверт – появляются Льес, Адель и Эрве.

– Ну что, девочки, посетили церковь?

Льес сразу замечает лежащий на столе документ.

– Что это?

– Находка дня, тетя прятала его под днищем телевизионной тумбы.

Натали протягивает удостоверение Льесу.

– Это выдали циркачке, о которой ты мне вчера рассказывала? – спрашивает тот.

– Да.

– Понятно…

Льес идет к бару, Адель и Эрве устраиваются рядом с нами. Адель спрашивает: «Эту женщину похоронили вместо твоей тети?» – «Почти наверняка…» – отвечаю я. Пожелтевшее удостоверение переходит из рук в руки. Эрве выглядит усталым. «Короткая была ночка…» – поясняет он, подмигнув мне. Адель интересуется, сообщу ли я полицейским о своей находке. Я пока не уверена. Капитан Рампен не связывался со мной, а я не решаюсь ему звонить, вдруг сообщит, что можно забрать тело. Где взять силы, чтобы организовать похороны? Слова Пьера звучат в мозгу, как шум бормашины, колющий, назойливый, причиняющий боль, неотступный.

Возвращается Льес в сопровождении пожилого мужчины с тростью.

– Познакомься с месье Обером, Аньес, он один из тех, кого называют «памятью Гёньона», работал в разных подразделениях мэрии.

Я встаю, пожимаю руку Оберу.

– Аньес Дюген, рада знакомству.

Старик очень привлекателен, вокруг рта и глаз у него мимические морщинки, какие бывают у улыбчивых людей, голубые глаза смотрят живо и внимательно. Льес пододвигает ему стул. Обер садится, прислоняет трость к столику.

– Я спросил у господина Обера, помнит ли он цирк отца Бланш. Представь себе – помнит! Можете рассказать им?

– Чуть больше пятидесяти лет назад я стал государственным служащим и однажды утром подменял коллегу, отвечая на звонки. Позвонила мадам Фернандез. Я хорошо знал эту подругу матери. Женщина была в панике, я едва мог разобрать, что она говорит. Зверь сбежал из цирка, расположенного на площади напротив ее дома, и прячется в саду. Я спросил, что за зверь, она ответила: «Чудовище! Монстр! Он в моем вишневом саду!»

Я попробовал вызвать городских полицейских, не сумел с ними связаться и решил отправиться на место сам. Мадам Фернандез, совершенно обезумевшая от страха, в халате – было девять утра, – ничего не могла добавить. В саду я увидел немыслимое животное: в ветвях высокого дерева пряталась двухголовая обезьяна. Она вопила так громко и отчаянно, что смогла бы тронуть даже каменное сердце. Я подумал, что она ранена, и отправился в шапито, стоявшее метрах в двухстах от сада, и тут мне встретилась девочка. Я сразу понял, что она из цирковых. Не спрашивайте почему. По взгляду. Недетскому. Я объяснил, что из цирка сбежало животное, и она ответила: «Знаю, это Ноэ. Это я открыла дверцу клетки. Хотела, чтобы он убежал подальше». – «Куда? Он не сможет жить на воле». Она кивнула: «Конечно, вы правы…» Девочка задумалась, потом сказала, что заберет обезьянку, и пошла со мной к мадам Фернандез. Я ее отчитал, мол, нельзя выпускать животное, у твоих родителей могут быть серьезные неприятности. «У меня нет родителей, месье», – ответила она, и эта фраза врезалась мне в память. «У меня нет родителей…»

Она позвала примата на каком-то иностранном языке, похожем на славянский, и он сразу слез с дерева и укрылся в ее объятиях. Мадам Фернандез надсаживала горло, как будто увидела дьявола во плоти, а девчушка ее успокаивала: «Не бойтесь, мадам, он грязный, но не злой!»

Я шел за ней следом к шатру, видел ее спину и две головы обезьянки, лежащие на плечах девочки, как будто она несла на руках двух маленьких детей. Она подошла к стоявшему в отдалении трейлеру и запустила обезьянку внутрь. К нам кинулся какой-то взбешенный мужчина: «Что это ты затеяла, а?» В руке он держал хлыст и размахивал им. Малышка даже не моргнула. Она не испугалась. Совсем. Я велел ему успокоиться и, хоть и был тогда совсем молодой, встал между этим скотом и девочкой. «Вы кто еще такой?» – рявкнул он, багровея от ярости, готовый ударить меня своим жутким оружием. Маленький, кряжистый, мускулистый, он сверлил меня ненавидящим взглядом чуть раскосых глаз. Губы у него были тонкие, нос длинный, лицо рябое, а руки украшали татуировки в виде кинжалов разной длины. В то время это было редкостью, наколки делали только моряки перед выходом в море. Татуировки отражали характер человека, и у меня похолодела спина от вида всех этих ножей. Я пробормотал свою фамилию, сказал, что представляю мэрию, и он тут же успокоился. Вроде как испугался. «Вы директор этого цирка?» – спросил я строгим тоном для придания себе уверенности, хотя на самом деле, уж извините за грубость, чуть в штаны не наложил от страха. От того человека исходил запах… жестокости. Насилия. Он ответил вызывающим тоном: «Ну да, я, а чертовка, что прячется у вас за спиной вместо того, чтобы заняться делом, работает на меня!»

Я обернулся, посмотрел на девочку, и она ответила странной улыбкой. Вызывающе веселой и одновременно печальной. Так могут улыбаться люди, все повидавшие в этой жизни, а не девочка от горшка два вершка. «У меня нет родителей, месье». Я спросил у мерзавца, где мать ребенка. У меня стало бы спокойнее на душе, знай я, что у крошки есть мама. Он ответил, что

История могла бы на том и закончиться. Девочка куда-то убежала, отец отошел к работникам, снимавшим шатер, – хлыст он сжимал в кулаке, – а я вернулся в мэрию, но два дня спустя в почтовый ящик бросили открытку из Гёньона. Текст был написан большими буквами: «Мать малышки жива. Она родилась во Флюме, ее зовут Мари Роман». Мари Роман. Я навсегда запомнил имя и фамилию. Подпись отсутствовала. Я за несколько минут связал сообщение с девочкой из цирка. Кто прислал мне эту открытку с видом романской церкви Гёньона в ясный летний день, осталось невыясненным. Я вернулся на площадь де Голля, но циркачи исчезли. Больше я их не видел. Ни отца, ни малышку. В тот же день я позвонил в мэрию Флюме, сказал, что у меня появились сомнения насчет личности некоего человека и я ищу Мари Роман, жительницу их округа. Они пообещали перезвонить, но так и не перезвонили. Я через день снова набрал номер и попал на крайне неприятную особу. Она тоже пообещала перезвонить – и тоже обманула. Я начал спрашивать себя: «Зачем рассказывать этой Мари Роман, что я, возможно, видел в Гёньоне ее дочь? А дальше что?» Все это имело место полвека назад. Какое-то время открытка стояла на моем столе. Потом я то ли выбросил ее, то ли она куда-то подевалась. Точно не скажу.

1 ноября 2010

По радио идет передача о Симоне Валер[26].

Она встретила будущего мужа Жана Десайи в 1942 году, на съемках. Я обожала эту изящную пару. Видела их на сцене три раза. Три момента счастья. Ее любимый ушел из жизни два года назад. Когда они воссоединятся? А я к кому «присоединюсь» в 80 лет? Мы с Пьером не будем стариться вместе. Что о нас скажут после смерти? Кто уйдет первым? Актер или режиссерша? Кого пригласят в выпуск новостей поговорить о другом?

– Могу задать вопрос? – спрашивает Льес.

А я-то думала, он заснул!

– Конечно.

Выключаю радио.

– Почему ты оставила фамилию бывшего мужа?

Я судорожно сжимаю руль побелевшими пальцами. Мы в пятидесяти километрах от Аннеси. Солнце стоит высоко в небе. Я хочу добраться до темноты. Мы одолжили машину у Адель. «Ребята, у меня в гараже отдыхает “ситроен”. Я езжу на нем раз в год по обещанию». «Я что, похож на человека, который катается на “ситроене”?» – пошутил Льес и отправился с ней за тачкой.

В баре он сказал:

– Едем во Флюме.

Я ответила, что это бессмысленно, что Мари Роман наверняка уже умерла и с этим ничего не поделаешь.

– Кто-то же должен ее помнить, а я хочу размяться. У меня три свободных дня впереди, да и ты ничем не занята.

– Сейчас начало ноября, Льес, а горы в начале ноября – это конец света.

– Давай, Аньес, шевелись! Берем по смене белья, зубные щетки и – вперед! Всего-то триста километров. На удостоверении личности написано: Флюме. Ты видела реакцию Обера на фотографию? Я думал, он сейчас помрет.

Мы оставили Эрве и Натали на тротуаре.

– Вы ведь нам позвоните? – жалобным тоном спросила она.

– Само собой. Мы не на всю жизнь уезжаем, – ответил Льес, – самое большее – на одну-две ночи… Люблю тебя.

Я покидала вещи в сумку, вышла и сразу вернулась за магнитофоном и чемоданом кассет, ведомая интуицией. Я ждала Льеса перед домом на улице Фреден и лелеяла надежду, что затеянная им авантюра смягчит мою боль. Женщина из дома напротив раздвинула занавески и помахала мне.

– Здравствуйте! – Я повысила голос до крика: – Спасибо! Было очень вкусно!

– Я сварю еще!

Она отошла от окна, и я решила, что как только вернусь, снова постучу в ее дверь. Возможно, она все-таки видела Колетт и что-нибудь знает, хоть и недавно поселилась напротив. Я то и дело собираюсь перейти через улицу, но всякий раз оказывается либо слишком рано, либо слишком поздно. Прослушивание кассет отнимает все мое время, дни и ночи.

Льес приехал на новом сером «ситроене» Адели, пахнущем кожей, я закинула чемодан на заднее сиденье, и мы стартовали.

– Ты знаешь, как работают эти штуки?

Я тыкаю пальцем в GPS, вижу последние маршруты, введенные в бортовой компьютер, и набираю адрес отеля.

– Первые двести километров мои, потом поменяемся, договорились?

– Заметано.

Я задремала на выезде из Гёньона и проснулась только через двести километров, когда Льес решил заправиться: мой организм требовал отдыха.

Я решила объяснить Льесу, почему оставила фамилию Пьера.

– Назло. Хотела досадить ему.

– А вышло по принципу «сама дура».

– Наверное…

– Вы разошлись, но ты каждый раз бередишь рану, произнося фамилию Дюген.

– Может, и так.

– Мне ужасно нравилось сочетаниеАньес Септамбр.

Я выдерживаю паузу и перевожу разговор на другую тему:

– Загляни в мою сумку.

– Зачем?

– Достань конверт и открой его. Ты должен прочесть, пока мы не приехали во Флюме.

Льес расстегивает молнию и замечает разбитый телефон.

– Колесом наехала?

– Разговор вышел из берегов… Я швырнула его об стену. Благодаря этому нашла два спрятанных Колетт конверта.

– Глупость несусветная, он же дорогущий!

– Знаю. Бывший муж, чью фамилию я все еще ношу, так и сказал, когда дарил…

– Все данные хранятся на симке.

– Да. Контакты, память. Нужно всего лишь сменить аппарат. Телефон в этом смысле похож на человека: умирает оболочка, душа остается нетленной.

– Считаешь, воспоминания хранятся в душах?

– Да.

– Надеюсь, ты ошибаешься. Если я однажды получу шанс вернуться, предпочту полную обратную перемотку… Хотелось бы стать голубоглазым блондином – мне надоела моя арабская рожа.

– Ты красавчик, Льес.

– Да ладно тебе… Почему ты «отомстила» телефону?

– Из-за Пьера. Он позвонил. Разговор начался мирно, но мы очень быстро все драматизировали. Пострадали мой телефон и бутылка виски доктора Пьери, которую я с горя вылакала… Прости меня.

– За что?

– За упоминание спиртного напитка.

– Глупости! Можешь при мне упоминать водку, пиво, загул и даже попойку. Люди, стесняющиеся угоститься при мне аперитивом, раздражают сильнее выпивох. Абстиненция у меня, а не у остального мира.

Льес умолкает. Моя сумка все еще лежит у него на коленях, в правой руке он держит покалеченный телефон, но следит за дорогой. Правда, думает о чем-то своем. Мы катим вперед под бледно-голубым небом, освещенные белым светом. Верхушки деревьев

Помню, как пряталась за опорой подъемника, чтобы не кататься с другими. «Где ты была, Аньес?» – спрашивал вечером тренер у подножия горы. У меня текло из носа, щеки были белыми от мороза, а не пунцовыми от румянца, как у лыжников. Я потерялась…

– Нашла хороший выход… Кстати, мы через полчаса максимум будем на месте, – откликается Льес.

– Я потеряла свою историю любви… Прежней любви.

– Ты все еще любишь его? – спрашивает он.

– С каждым часом все сильнее… Так мне кажется. Загляни в конверт.

Льес понимает, что тема закрыта, и подчиняется. Лезет в конверт, достает газетную вырезку, читает.

– Срань господня, это он!

Статья, вырезанная из «Дофинэ». Кто-то подчеркнул дату. На фотографии – мужчина с опущенной головой между двумя жандармами в судебном боксе. В подписи под снимком имя и фамилия подсудимого, как и название города, вычеркнуты красной ручкой:

«Вчера… предстал перед судом… ему грозит десять лет тюремного заключения».

Статья начинается так:

«Господин … оставил свою бывшую жену, сочтя ее мертвой, в … коммуны ….

Полицейские, вызванные соседями, обнаружили тело женщины в луже крови в ее доме. Напавший на нее человек скрылся, но был опознан как бывший муж жертвы. Он взломал дверь жилища Флоранс (имя изменено) и нанес ей множество жестоких ударов ножом. Жертву вертолетом доставили в больницу …. Она много месяцев оставалась в коме вследствие тяжести полученных травм, в том числе позвоночника, из-за чего у нее отказали ноги. Лично на процессе она присутствовать не может, но ее будут представлять мэтр …».

2 ноября 2010

Есть ответы, вызывающие еще больше вопросов. Зачем из статьи вычеркнули фамилии и даты? Зачем ее спрятали под телевизионной тумбой? Зачем, зачем, зачем? Чтобы защитить того, кто ее найдет? Чтобы до него не добрались? Но он уже в преклонном возрасте. Старики безобидны. Я вспоминаю Клауса Барбье[27], то, как он держался на суде в Лионе. Старик с глазами черными, как ад, и с неизменной улыбкой на губах, которую я никогда не забуду. Улыбка дьявола.

Мы с Льесом переночевали в гостинице у озера Флюме и теперь идем по аллее маленького церковного кладбища.

– Почему столько цветов? Здесь всегда так?

– Вчера был праздник Всех святых, в этот день принято украшать могилы.

Льес уверен – если Мари Роман умерла, она лежит здесь. Если Бланш, как и Колетт, родилась в 1946-м (так указано в удостоверении личности), ее мать должна была родиться между двумя войнами, то есть ей восемьдесят четыре или восемьдесят пять лет. Льес читает имена и фамилии на надгробных плитах, разглядывает побледневшие от времени фотографии, наклоняется, чтобы поднять опрокинутые вазы. Некоторые фамилии исчезли с поверхности камней, они зарастают мхом, ветер уносит позолоту, дождь вымывает буквы, солнце и снег выжигают память. Никаких следов семьи Роман.

Мы открываем дверь мэрии и направляемся в отдел записи гражданских состояний. На двери висит табличка «Рождения, бракосочетания, смерти».

– Жизнь, сформулированная в трех словах, – шепчет мне на ухо Льес.

Появляется молодая женщина с прелестной улыбкой на губах. Взгляд ее кротких, как у лани, глаз словно бы говорит: «Я из тех, кто облегчает жизнь окружающим!»

– Бывают дни, когда я верю в Господа, – говорит Льес, прежде чем поздороваться.

Оба смущаются. Кажется, Льес, обычно такой застенчивый с незнакомыми людьми, сам не понимает, что с ним творится.

– Чем я могу вам помочь?

Он напоминает очаровательнице о телефонном звонке месье Обера, сделанном пятьдесят лет назад, когда тот работал в мэрии Гёньона, в департаменте Сона-и-Луара. Он искал женщину по имени Мари Роман. Льес выкладывает все детали: моя тетя, Бланш, наверняка лежащая на гёньонском кладбище, цирк, директор цирка, «отредактированная» неизвестно каким цензором статья. Молодая женщина слушает рассказ с изумлением, ее глаза блестят, лицо раскраснелось. Интересно, ее заводит Льес? История, которую он рассказывает? Или то и другое, вместе взятое? Льес очень хорош – матовая кожа, острый взгляд, темные кудри. Стать бывшего спортсмена. От него пахнет амбровым одеколоном, кожаная куртка ладно обтягивает плечи. Он мне как брат, иначе я сама положила бы на него глаз. Увы, Льес для Аньес – ха-ха! – асексуален.

Он спрашивает, помнит ли она женщину, подвергшуюся зверскому нападению, или еще какое-нибудь чрезвычайное происшествие в регионе, или женщину, передвигавшуюся в инвалидном кресле.

Она отвечает сразу и очень уверенно:

– В деревне точно нет. Я здесь родилась, выросла и точно помнила бы. Высшее образование я получила в Салланше и Шамбери[28], но всегда возвращалась сюда. Пойдемте со мной.

Мы входим в соседний кабинет, где пахнет бумагой, нафталином и нашатырем. Девушка набирает номер своей матери.

– Привет, мамуля, это я. Скажи, ты, случайно, не помнишь женщину, на которую во Флюме или где-нибудь еще поблизости напал бывший муж и бросил умирать?

«Нет, не помню, сейчас спрошу у Робера…» Дядя нашей феи – полицейский. Она садится к компьютеру и… нарушает закон, открыв файл картотеки: это строго запрещено, мы ведь не родственники Мари Роман.

– Все оцифровали двадцать лет назад, – объясняет добровольная помощница. – Есть! Роман Мари Мадлен, родилась во Флюме 24 июля 1929 года. Подходит?

Я не успеваю ответить. На меня накатывает волна невыносимого жара, пол уходит из-под ног, стены сейчас рухнут.

Сознание возвращается. Я лежу на полу, под головой – куртка Льеса.

Незнакомый мужчина измеряет мне давление, мой старый друг и девушка с тревогой вглядываются в мое лицо.

– Ты отключилась, и Лина вызвала врача.

Значит, красавицу зовут Лина.

– Давление нормальное, – сообщает доктор. – Когда вы ели последний раз?

– Сегодня утром, в гостинице. Фрукты и… две чашки кофе.

– Вы сейчас испытываете тяжелый стресс?

Я не способна ответить. В голове все путается: тетя в морге, голос на кассетах, Мохтар, удочеривший Колетт, Луи Бертеоль, доктор Пьери, дом на улице Фреден, Пьер по телефону, Бланш, Мари Роман в луже крови, утренний визит на кладбище. К глазам подступают слезы, голову снова охватывает опасный жар, и я взглядом умоляю Льеса ответить.

– Да, –

– Я вам кое-что пропишу, но вы должны прийти на прием, чтобы мы взяли у вас кровь и другие анализы. Вот адрес моего кабинета.

Нет, доктор, мое сердце не в порядке и никогда не было, а теперь разбилось. Да, доктор, мое сердце обессилело, потому что ошиблось. Сердце предало меня…

– Обязательно, – отвечаю я и поднимаюсь – с трудом, как старая развалина.

– Я считаю, все дело в блуждающем нерве или остром приступе спазмофилии. Вам диагностировали эти заболевания?

– Кажется, нет.

– Вы режиссер?

– Да.

– Правильно говорить режиссер или режиссерша?

– Как вам больше нравится.

– В любом случае вы снимаете отличное кино, а ваш муж гениальный артист.

Я с трудом скрываю улыбку при виде вытянувшегося лица Льеса. Он готов убить беднягу-доктора взглядом и хлопнуться в обморок. Хорошенькая мы с ним парочка – два разбитых сердца.

Льес предлагает пообедать втроем, и Лина соглашается, даже не дав ему договорить, и ведет нас в единственный ресторан на главной улице. Мы садимся в дальнем зале, окна которого смотрят на реку Арли. Заведение очень милое и явно популярное – заняты все столики.

– Местные. Для туристов не сезон. Они вернутся на рождественские каникулы, – объясняет Лина. – Здесь хорошая кухня.

Она распечатала для нас карточку учета Мари Роман, отдает ее мне, достав из сумочки, и спрашивает, все ли в порядке. Боится, что я опять лишусь сознания.

– Со мной все в порядке, просто немного устала.

– Вы знаете эту женщину?

– Еще вчера понятия не имела о ее существовании.

Лина читает вслух – громко, хорошо поставленным голосом:

– Фамилия – Роман, имена – Мари Мадлен, родилась 24 июля 1929 года во Флюме. Родители – Роман Альфонс и Паскаль Манжель.

– Манжель! – вскидывается Льес. – Я видел эту фамилию на кладбище!

– Графа «Супруги» зачеркнута, – продолжает Лина. – «Разведена с Судковски». Имя не указано, только фамилия: Судковски.

– Судоро… Судковски! Вот оно! – вырывается у меня. – Наконец-то мы узнали его фамилию! Фамилию отца Бланш и мучителя Мари…

Я хватаю Лину за руки, встряхиваю их, горячо благодарю.

– Мы сделали гигантский шаг вперед, и это целиком ваша заслуга.

– Но тогда получается, что фамилия Бланш, зачеркнутая в удостоверении личности, тоже Судковски?

– Конечно. Когда вернемся в Гёньон, пойдешь вместе со мной к капитану Рампену, Льес?

– А как же!

– Вы муж и жена? – спрашивает Лина.

– Нет, мы друзья, – отвечаю я и ухмыляюсь.

– Я никогда не был женат, – сообщаетЛьес.

– Почему? – интересуется Лина.

– Шанс не представился. А вы замужем, Лина?

– Была. Неудачно. Разошлась чуть больше года назад.

Лицо Льеса озаряется улыбкой.

– Тогда я приглашаю вас на ужин. Договорились?

Я никогда его таким не видела, передо мной весельчак, балагур, вкрадчивый обольститель и говорун.

Лина краснеет, смотрит на меня со смущением.

– За меня не беспокойтесь. Я посещу любезного доктора в его кабинете и отправлюсь в гостиницу спать.

Мы расстаемся. Льес идет провожать Лину в мэрию, я возвращаюсь на кладбище. Дует ледяной ветер, и я поднимаю воротник пальто. Бреду по аллеям и наконец нахожу родителей Мари. Альфонс и Паскаль, урожденная Манжель. Странно, что нет фамилии Роман, только девичья фамилия ее матери. На доске выгравированы и другие имена: Эрнестина, Мартен, Леонтина. Но не Мари. Кто-то подходит и останавливается рядом со мной у могилы. Я вздрагиваю, с трудом сдержав крик. Это женщина, очень пожилая, вся в черном. От шапочки до туфель. Маленькая. Тоненькая. Почти тень. Такой была Колетт. Она наклоняется, чтобы вырвать мох из трещины на надгробии, где написано: «Моей обожаемой тете». Дрожа от холода и страха, я произношу непослушными губами:

– Простите, мадам, вы, случайно, не знаете, что стало с Мари Роман?

2 ноября 2010

– Пойдемте, – отвечает она.

Я молча следую за дамой в черном до ее дома, расположенного через две улицы от кладбища. Квартира в фермерском доме пахнет деревом, коровой и кофе. Она хватает турку и наливает мне в грязную чашку едва теплого «помойного» кофе, и я не смею отказаться. Она сняла шапку и куртку, надела очки, написала на мятом конверте из-под каталога: «Элоиза Кардин, Салланш, Школьная улица, 47» – и протянула его мне, глядя прямо в глаза. Тонкостью черт и улыбчивым взглядом она напоминает Сюзанн Флон[29].

Она не задала ни одного вопроса и простилась, пожелав хорошего дня. Знала ли незнакомка, кто я такая? Поняла или нет мой вопрос? Мы общались без слов.

Салланш находится в двадцати километрах от Флюме, и я решила не возвращаться к Льесу за ключами от машины – он ни за что не отпустил бы меня одну. Льес сейчас с Линой, в кои-то веки наедине с очаровательной женщиной, и я не стану им мешать.

Я вернулась в ресторан, где мы обедали, и попросила официантку порекомендовать надежную компанию такси. Она позвонила другу, тот приехал через пять минут на «рендж ровере» и сказал, услышав адрес:

– Это дом для старичков, я часто туда катаюсь.

– Сможете подождать и отвезти меня куда-нибудь, где продают телефоны?

Таксист не ошибался. Дом № 47 оказался пансионатом «Все солнца мира», почти как в старом телесериале, только моря рядом нет. У стойки администратора я попросила пригласить Элоизу Кардин. Ждать пришлось довольно долго. Она оказалась голубоглазой блондинкой лет тридцати, улыбающейся и приветливой. От ее розового халата пахло флердоранжем. Я представилась, и моя собеседница, не скрывая удивления, выслушала историю о том, как незнакомая женщина дала мне ее адрес и фамилию у захоронения семейства Манжель на кладбище, где я искала след Мари Роман. Ответила она той же загадочной фразой, которую произнесла дама в черном:

– Пойдемте со мной.

В лифте она сказала:

– А я видела вас по телевизору. Чем вы занимаетесь?

– Кино. Я снимаю кино. Вернее, снимала.

– Вот оно что…

На четвертом этаже мы прошли по коридорам, встретив по дороге нескольких обитателей – с ходунками или опирающихся на руку медсестры, потом Элоиза открыла дверь, за которой обнаружилась старая женщина, сидящая в шезлонге лицом к окну. Я замечаю в углу инвалидное кресло, и меня второй раз за день заливает невыносимый жар. Я опускаюсь на кровать, шепчу:

– Простите, мадам, это от волнения.

Меня мутит от характерного больничного запаха, смеси антисептика и цветной капусты. Элоиза подает мне стакан воды. Старая дама поднимает глаза.

– Познакомьтесь с Мари. Она находится под судебной защитой и зарегистрирована у нас под другой фамилией, не Роман, имя тоже другое: Амели Андрие. Тайна известна только мне, полиции и ее сестре Жанне.

– Сестре?

– Эта женщина искала вас, скорее всего, в связи с вашей дочерью.

Лицо Марии Роман оживляется.

– Откуда вы знаете? – изумляюсь я.

– Лина из мэрии Флюме позвонила своей матери, та позвонила Роберу – он полицейский, – чтобы посоветоваться с ним, а уж он предупредил меня. Здесь все всегда становится известно. Мари, то есть Амели, под судебной защитой.

– Но ведь он наверняка уже умер!

– Кто? – удивляется Элоиза.

– Судоро… Судковски.

Услышав эту фамилию, старая дама впадает в панику, начинает жалобно постанывать, издавая нечленораздельные звуки, и с ужасом смотрит на меня. «Как ты могла произнести фамилию мучителя? Почему ведешь себя так ужасно?» Что мне отвечать? Что рассказать ей? Что ее дочь умерла и три года назад была похоронена вместо моей тети на гёньонском кладбище? Зачем я приехала? Что делаю в этом доме скорби? Я беру Мари за руку.

– Простите меня. Мне очень стыдно, что напугала вас.

Старушка постепенно успокаивается, смотрит на меня несколько долгих минут и произносит едва слышно:

– Это ты, Бланш?

– Бланш?

– Это ты, деточка? Ты пришла, мой ангел?

Она протягивает руки, гладит мой лоб, щеки, нос, как делают слепые, и задумывается.

– Не тревожьтесь, Бланш живет с моей тетей, которая много лет ее оберегает.

Мари/Амели улыбается, ее глаза заволакиваются влагой.

– Я знала, что мою дочь защищают. Но не знала кто… Ты на нее похожа. Мне так кажется.

Элоиза выходит, оставив нас наедине. Тишина заполняет комнату. Я смотрю на старушку, держу ее тонкую холодную руку в своей ладони. Почему старики вечно мерзнут? На Мари/Амели чистая хорошая одежда, она причесана и надушена. Седые волосы подхвачены черной заколкой. Если верить свидетельству о рождении, этой женщине восемьдесят один год. «Бланш умерла слишком рано, как и Колетт, ни той, ни другой не досталось ни одного лишнего дня. Папе с мамой тоже. Все вокруг меня умирают молодыми…»

– Где живет ваша тетя?

Голос Мари/Амели выводит меня из глубокой задумчивости.

– В Гёньоне. Департамент Сона-и-Луара. С Бланш они познакомились в начальной школе. Когда цирк выступал в городе.

– Значит, у нее была подруга?

– Да.

Она облегченно вздыхает и закрывает глаза. Две слезы скатываются по впалым щекам, и я не решаюсь нарушить тишину. Слезы старого человека невыносимы, они леденят сердце.

– Когда французов освободили от немецкой оккупации, со мной случилась беда. Враг занял мою территорию. Я встретила Левгени в конце войны.

– Левгени?

– Судковски. Левгени Судковски. Все звали его Судоро.

Она судорожно сжимает мои пальцы, и я изумляюсь силе этой хрупкой, почти бестелесной женщины.

– Что навлекает на нас несчастье? В первый раз я увидела его в цирке, он творил немыслимые вещи на канате и показался мне смелым талантливым красавцем. Падавший на него свет обманул меня, музыка зачаровала. После представления наши взгляды встретились, и я почувствовала себя желанной, мне польстило, что такой большой артист обратил внимание на такую, как я. Он шел за мной до дома, чтобы узнать, где я живу. Со мной были две подружки, мы хихикали и шептались. На следующий день он вернулся, еще через день тоже. Пока я не ответила на его… авансы. Не уверена, что была влюблена. Даже в самом начале. Мне было страшно. Бояться человека – это не любовь. Мне было шестнадцать, ему – семнадцать.

Меня потрясает связность рассказа Мари/Амели.

– Я жила с родителями, – продолжает она, – а с ним встречалась по вечерам. Его цирк оставался в нашем районе почти год. Аннеси, Альбервиль, Шамони и окрестности. Он всегда умел пробраться в мою комнату среди ночи. Водительских прав не имел, но машину водил. Я была белошвейкой, работа тяжелая, но мне она нравилась, я очень любила своих товарок. Он недавно потерял отца и должен был обо всем заботиться сам. Ему подчинялись беспрекословно. Все и всегда. Я хотела убежать, признаться во всем сестре и родителям, а потом исчезнуть, но ничего не сказала. Поверьте мне, молчание способно убить. Судоро продолжал приходить каждую ночь. Засыпал на несколько часов и исчезал до восхода, как вор. Я забеременела. Скрыла это от родителей и друзей. 7 марта 1946 года я родила девочку у себя в комнате. Никогда не забуду, какие лица были у отца и матери, когда утром они увидели меня с малышкой на руках. Рожала я одна. В тишине. В тот момент, увидев, что я «тяжелая», как он это называл, Судоро исчез. Обругал меня шлюхой, сказал, что ребенок не может быть его, кричал, что я сука и заслуживаю одного – чтобы меня бросили. Я вернулась на работу, отдала Бланш моей сестре Жанне (она была кормилицей), а вечером забирала. Родители согласились оставить нас обеих у себя. Я тогда была почти счастлива, но долго это не продлилось. Через полгода он вернулся – неизвестно почему. Моя жизнь сложилась бы иначе, пойди он своим проклятым путем в одиночестве. Разыграл целый спектакль перед моими родителями, попросил моей руки, заявил, что не может без нас жить, клялся, что раскаивается, что осыплет меня золотом… и они отдали нас ему. Ребенка и меня. Нас поженили во Флюме, в присутствии отца, матери и сестры. Я думала: «Слава богу, у дочери будет отец, никто не назовет ее беспородным выродком малолетней матери…» Как я могла быть такой наивной? На следующий день мы с Бланш присоединились к цирковой семье, нашей судьбой стали пыль дорог, зимний холод, адская летняя жара. Ад на земле. Судоро очень быстро превратил меня в рабыню, ему нравилось лупить меня по щекам и бить ногами, как наших животных и рабочих манежа. Я боялась за малышку, ненавидела, когда он крутился рядом с хлыстом в руке. Я до сих пор холодею, если вдруг вспомню случайно те годы. Этот хлыст оставлял на коже следы, которые долго не проходили. Красно-синие, похожие на шрамы. Шли месяцы, и он все сильнее упивался ужасом, который сеял вокруг себя. Со временем я стала думать, что он меня возненавидел, поняв, что я никогда не стану артисткой. Он пробовал меня обучить, но мое тело оставалось «нецирковым». Обзывал меня бесполезной. Я продержалась два года, восемь сезонов, а потом убежала с Бланш. Украла деньги из кассы и села в первый же поезд. Мы были в Реймсе, и я, как конченая идиотка, вернулась к родителям и стала умолять их дать нам кров. А нужно было бежать на край света… Уже на следующий день Судоро рыдал горючими слезами на груди у моего отца и обещал мне

Мари/Амели просит воды, я подаю ей стакан, она делает несколько глотков и продолжает рвущий душу рассказ:

– В цирке была одна женщина, Наталья. Славная, добрая. Судоро показывал ее зрителям из-за бороды. Она была бородатая женщина… Наталья посоветовала мне бежать, пока не поздно. Она чувствовала, что всю жизнь свою ненависть он будет извергать на меня, потому что становится безумнее день ото дня. Он часами торчал перед зеркалом и делал упражнения для мускулатуры. На предплечье у него был вытатуирован нож. Кинжал, ужасно меня пугавший. С годами татуировок становилось все больше, но я увидела их позже. Я подчинялась, как дрессированное животное, но ему не требовался предлог, чтобы наказать «бесполезное существо». А потом он меня продал. Сутенеру. И ушел, не обернувшись, наплевав на мои мольбы. Я много месяцев оставалась взаперти. Тот дом под Страсбургом я помню во всех деталях: матрасы на полу, комнаты размером с тюремную камеру, простыни, голые тела, умывальник, засовы, хозяйственное мыло, одеколон, другие девушки, запахи плоти и кухни. Ели все вместе, как собаки на псарне, не глядя друг на друга.

Нам давали таблетки, чтобы купировать месячные и предотвращать беременность, но названий я не помню. Девушек было человек десять, все очень молодые, некоторые ни слова не понимали по-французски. Среди клиентов преобладали строительные рабочие – не злые, вполне нормальные люди. Мне удалось сбежать. Однажды ночью стороживший нас палач так напился, что забыл запереть главный вход. Я никогда в жизни не бегала быстрее. При мне был нож – я решила, что ни за что не вернусь в дом сатаны, скорее убью себя. Но я не пошла в полицию, хотя меня держали в заточении и насиловали, и думала только о том, чтобы скрыться от Судоро и найти Бланш. Осуществить и то и другое не было никакой возможности. Я знала, что Наталья заботится о Бланш, но понятия не имела, обнаружил ли «монстр» мое исчезновение. Я была в платье, балетках и наброшенном на плечи одеяле, а зима стояла жутко холодная. На улице меня заметила женщина, ее звали Алина, она работала в Армии спасения. Я ей ничего не рассказала – ни о бегстве, не о месяцах занятия проституцией, но согласилась принять теплую одежду и еду. Алину я обманула, заявив, что отправляюсь к родителям в Савойю. Где я могла найти убежище? Каждый человек в конце концов возвращается домой. Алина помогла: посадила меня на поезд, дала с собой несколько франков и мешок еды. В Салланше я оказалась 5 января 1949 года, в восемь вечера, но во Флюме не поехала, ведь родители дважды меня предали. Я не знала, где сестра, и постучалась в дверь девушки, с которой когда-то вместе работала в прачечной. Она ужаснулась тому, как я выглядела, и приютила меня на некоторое время. Я дрожала от страха при мысли, что Судоро поджидает меня у родителей. Он или сутенер, ставший на время моим хозяином. Подруга уговаривала заявить на него в полицию, но я так и не осмелилась. Обратись я к правоохранителям, подписала бы себе смертный приговор. Я нашла работу в книжно-писчебумажном магазине в центре города. На складе. Не хотела находиться нигде, кроме подвалов, погребов или складов. Не хотела, чтобы хоть кто-нибудь меня видел. С новыми коллегами разговаривала только о работе. Врала всему миру, называла себя сиротой, уроженкой Манса, бездетной холостячкой. Если бы я могла исчезнуть, стала бы невидимкой.

Я распаковывала коробки с книгами и тетрадями, раскладывала их по местам, заказывала новый товар, пополняла ассортимент, а жила в комнатке по соседству с магазином, платила хозяину понедельно наличными. Никогда не опаздывала. Не делала долгов. Научилась сливаться с массой. Ходить «по стеночке». Взяла с подруги слово, что она ни с кем не станет говорить обо мне. Она пообещала и не обманула. Прошли годы. Я в прямом смысле слова потонула в книгах. В историях других людей, чтобы не думать о своей. Закрывая глаза, я всегда видела дочь. Я умирала от тоски по Бланш. Где она? Что делает? Страдает от отцовской жестокости или ее он не трогает? Судоро никогда не был груб с моей крошкой, но я знала, чувствовала, что он сказал ей: «Твоя мать умерла…» Прошло десять лет. Я ни разу не встречалась с родителями, хотя жила в двадцати километрах от них. Я никуда не ходила, курсировала между книжным и своей комнатенкой с опущенной головой, никуда не сворачивала, никого не посещала, а все свободное время отдавала чтению. Была затворницей и день и ночь, боялась, что Судоро меня отыщет. Кончилось тем, что я решила дождаться, когда Бланш вырастет, и тогда воссоединиться с ней, сбежать за границу. Захочет ли она? За годы одиночества дьявол сумел найти лазейку в мою душу и разум. Я все чаще просыпалась среди ночи в холодном поту, слышала страшный голос: «Твоя дочь такая же, как он. Бланш и Судоро – единое целое. Она никогда тебя не полюбит». Я видела мою девочку с уродливым лицом ее отца. 7 марта 1958 года, когда Бланш исполнилось двенадцать лет, я приехала во Флюме. Родители считали меня погибшей в автомобильной аварии, так сказал Судоро, когда навещал их в последний раз. Раньше он регулярно появлялся в доме, надеясь подкараулить меня. Он угрожал отцу и матери, но чувствовал, что они действительно ничего не знают. Позже он начал присылать своих подручных для проверки, а за два месяца до моей встречи с родителями заявился сам, решив выправить документы Бланш. Ее он с собой не взял, а моим родителям рассказал, что я похоронена в Арденнах… но названия деревни «не вспомнил».

Я достаю из сумки удостоверение личности ее дочери.

– Держите. Можете оставить себе.

Мари/Амели смотрит на меня бесконечно долгое мгновение, потом просит:

– Передайте мне, пожалуйста, очешник…

Она меняет дрожащими руками одни очки на другие, смотрит на лицо дочери в двенадцатилетнем возрасте, приближает фото к глазам, целует его. По ее

– Префектура Савойи, удостоверение личности № 98761 выдано французской гражданке. Имя: Бланш, родилась 7 марта 1946 года во Флюме, департамент Савойя. Место проживания: Флюме. Описание: рост – 1,43 метра, шатенка, глаза карие, нос среднего размера, общая форма лица – овальная. Цвет, особые приметы, отпечатки, подписано в Шамбери 3 января 1958 года. Префект. Вы заметили, она зачеркнула свою фамилию… Фамилию своего отца. Вы же видели, она совсем на него не похожа. Никогда не была похожа.

– А вы хоть раз виделись снова?

– Я ее слышала, – шепчет старая дама. – Она со мной говорила.

Выбившаяся из сил Мари/Амели прижимает документ к груди и закрывает глаза, а я спохватываюсь, что больше двух часов нахожусь в ее комнате, и произношу едва слышно: «Я вернусь…» Она кивает. Я повторяю: «Вернусь, обещаю. Обещаю…»

Перед уходом оставляю на стойке администратора записку для Элоизы. Приписываю свой номер телефона.

* * *

В машине рассыпаюсь в извинениях перед водителем, прождавшим меня два часа.

– Да ничего страшного, – отвечает он, – я слушал радио.

Мы едем в торговый центр, и в отделе продаж телефонов и аксессуаров существо непонятного пола лет двадцати одним движением вытаскивает симку из моего аппарата.

– Он умер, мадам… – Продавец озвучивает приговор, вставив ее в «последний писк моды». – Это самый тонкий смартфон в мире,был таким. Четвертого поколения.

– Поняла, спасибо.

– Хотите страховку на случай, если убьете следующий?

Механический голос сообщает, что у меня семь новых сообщений.

Суббота, 23:10

Это Пьер. Я был… грубоват с тобой. Извини. До скорого. Обнимаю.

Сообщение стерто.

Воскресенье, 15:23

Аньес, это Корнелия. В Париже ничего нового. Дома все в порядке. Я получила сообщение от Наны. Что у тебя? Как дела? Хорошо бы хоть голос твой услышать.

Сообщение стерто.

Воскресенье, 23:12

Мамуля, это я. Крепко тебя целую. И люблю.

Сообщение сохранено.

Понедельник, 08:40

Ку-ку, Аньес, это Натали. Перезвони и расскажи, что нашла во Флюме, мне не терпится. Пью кофе в «Маленьком баре» с Эрве и Адель перед работой. Ждем. Целуем.

Сообщение стерто.

Понедельник, 11:10

Добрый день, мадам Дюген, я Лоренс Дэвис, участвую в подготовке фестиваля в Беверли-Вуд. Мы встречались несколько лет назад в Лос-Анджелесе. Нам бы очень хотелось организовать ретроспективный показ ваших картин и пригласить вас в качестве почетной гостьи. Само собой, с участием некоторых ваших артистов. Фестиваль проводится каждый год в мае. Позвоните мне по этому номеру, и мы все обсудим. Заранее спасибо.

Сообщение стерто.

Понедельник, 14:08

Добрый день, мадам Дюген, это капитан Рампен. Сирил Рампен. Я получил разрешение на захоронение вашей тети. Вы можете забрать тело в жандармерии Гёньона. Перезвоните мне. Спасибо.

Сообщение сохранено.

Понедельник, 15:00

Эй, Аньес, это Льес, ты где? Я вернулся в гостиницу, а тебя нет. И у доктора в кабинете тоже. Он сказал, что не виделся с тобой. Вот черт, забыл, что ты без телефона!

Сообщение стерто.

Понедельник, 15:50

Привет, это снова Льес. Что ты творишь?!

Сообщение удалено.

3 ноября 2010

Я живу в доме напротив. Я сварила суп из купленных на рынке овощей, получилось очень вкусно. Аньес вернулась ночью, и я поставила кастрюльку перед дверью, как в прошлый раз. С самого приезда в Гёньон она часами не выходит на улицу, что очень нездоро́во. Аньес обязательно должна перейти улицу и постучать в мою дверь. Почему она не хочет поговорить?

Позавчера они с Льесом уехали на машине, и я порадовалась, потому что всегда любила этого мальчика. Он такой милый! В детстве был застенчивым и сдержанным, никогда не кричал. Был хорошеньким, стал красавцем. Я знала его родителей, они держали зеленную лавку.

Я работала в мэрии Гёньона, с 1956-го по 1996-й – в отделе записи гражданских состояний. Я отвечала за официальные реестры. Рождения, смерти, браки, усыновления, семейные книжки[30], семейные персональные карточки гражданского учета. Я знаю почти всех гёньонцев.

Льес пришел с отцом регистрировать рождение своей младшей сестры Зейи, появившейся на свет дома. Роды были скоротечные, и мать просто не успела добраться до роддома. Принимал Зейю доктор Пьери.

Всю жизнь, вечером по понедельникам, я преподавала французский взрослым в помещении, предоставленном мэрией. Эти курсы были организованы по моей инициативе, и я работала волонтером. Льес всегда провожал родителей, и я готовила для него шоколадный торт, который он забирал с собой. У меня в 70-х, 80-х и 90-х учились алжирцы, марокканцы, португальцы, тунисцы, испанцы и поляки, позже, в 2000-х, было много таек. Рабочие Гёньонского металлургического завода часто вербовались в таиландский филиал в Патайе, и некоторые возвращались с женами, поэтому у нас такая многочисленная тайская община. Этим славятся многие города металлургов: люди с разных концов света приезжают в сердце Бургундии и пускают здесь корни.

Я обожала свою работу, но только не в те дни, когда кто-то заявлял о факте смерти близкого человека. Хорошо, что потом всю работу переложили на похоронные бюро.

После войны, когда женщины стали рожать в больницах, в Гёньоне это случалось редко, если не считать периода с 1968 по 1971 год, когда в замке де ла Фурье открыли родильный дом. Когда он закрылся, женщинам пришлось снова разрешаться от бремени в других медицинских учреждениях. Скажу честно: вид некоторых папаш заставлял меня сомневаться в том, что женщины – разумные существа…

Еще я общалась с семьями, желавшими приобрести место на кладбище. Помню, как мысленно хихикала, когда, разглядывая планы, они говорили: «Нет, только не рядом с этой семьей, мы не выносим друг друга. И чтобы не было слишком солнечно… тенисто… не у ворот, там слишком шумно…»

Я же встречала будущих новобрачных, когда они приносили свадебную анкету.

Я мысленно делала ставки, кто кого бросит. Иногда угадывала, чаще нет. Не стоит судить по внешности. Я даже присутствовала на церемонии, куда не явилась невеста. Смотрела на гостей с обеих сторон и думала, что жизнь бывает ужасной стервозиной.

Я все еще учу взрослых французскому языку. Сейчас занимаюсь с двумя женами футболистов, сенегальца и нигерийца. Нам бывает очень весело. Мэрия все так же предоставляет курсам помещение. Мне семьдесят два года, я хронический

1961

Отец Обри никогда не произносит длинных проповедей – предпочитает самовыражаться с мастерком в руке. Этот кюре-рабочий тратит время и силы на священство и строительные работы на пользу общества. Каменщик, сын архитектора, он участвует в создании социального жилья в компании других волонтеров. Он долго служил во Фласе, одном из кварталов Макона, теперь его место в Гёньоне.

На уроках катехизиса Пьер Обри рассказывает детям смешные истории о стройках, жизни в плену во время войны, о том, как пришел в Службу обязательного труда. Благодаря Пьеру Обри было возведено около сотни домов. Возведено их будущими жителями, помогавшими друг другу.

Дети из обычных, скромных семей, таких близких сердцу кюре-строителя, очень любят и почитают его.

Этот человек ни на кого не похож. В его обществе ребята чувствуют себя еще вольготнее, чем на школьном дворе во время перемены. Он всегда просит учеников быть активнее, задавать вопросы о Боге, раскрашивать цветными карандашами отрывки из Библии, которые он распечатывает и раздает на уроках и бережно хранит в картонной коробке. Произнеся молитвы «Отче наш» и «Радуйся, Благодатная», священник организует во дворе, примыкающем к церковному, игру в «вышибалы». Никакой дискриминации, мальчики и девочки разбиваются на две команды и сражаются за победу. Слово отца Обри свободно, как птица, которую наконец выпустили из клетки. Этот человек как солнечный луч для всех вокруг. Если религия подобна ему, она то, что надо!

В этом году его учеником стал Жан Септамбр. Кюре обучает его катехизису с тех пор, как мальчик поселился у Мохтара и стал играть на органе после школы и в воскресенье после проповеди. Судьба Жана Септамбра очень тревожит отца Обри. Он давно научился разрешать деликатные и даже болезненные ситуации, случающиеся в жизни прихожан. Он исповедует их, облегчая душевные страдания. Кюре умеет слушать и слышать, а иногда и отвечать, но никто раньше не вызывал у него такой мучительной тревоги. В мальчике есть божественная искра, ему не место в Гёньоне. Отец Обри пытается говорить с Жаном, натыкается на молчание и воспринимает его как победу дьявола.

Вторничным утром 1961 года он открывает дверь сапожной мастерской Мохтара. Всего в двух местах священник чувствует себя как дома: на стройках, перекусывая с португальцами, и на площади Форж, в обществе Мохтара, переделывая мир за третьей чашкой кофе.

Юная Колетт сидит за швейной машинкой и работает над ремнем. У Мохтара между коленями зажат башмак, он держит молоток. Радиоприемник передает тихую музыку, пахнет кожей и клеем. Июньское солнце освещает полки и прилавок. Сапожник и его ученица сразу оторвались от дел при виде кюре. Первой заговорила Колетт:

– Вы расхотели, чтобы Жан играл в церкви? Его музыка вам мешает?

– Как она может мешать? – отец Обри почти обиделся. – Разве что идиоту или атеисту.

– Сенешалю мешала.

– Маркиз не воспринимает красоту. Хотите доказательства? Он убивает оленей. Дело в другом: что мы сделаем для Жана?

Колетт повернулась к Мохтару, и тот сказал:

– Я не отец малыша. И сделать могу одно: приютить его, чтобы он играл в твоей церкви.

Священник обвел их лица лукавым взглядом и сообщил со всей возможной торжественностью:

– Сегодня утром я молился Господу и придумал, как оплатить его учебу.

* * *

Кассета № 12

КОЛЕТТ

Металлургический завод в Гёньоне модернизировали, и город скоро станет столицей нержавейки! Можешь себе представить, Аньес? Наш малюсенький город в центре Франции прославится на весь мир! Это спасло финансовое положение Мохтара, но и мое тоже. Все, кто приезжал в Гёньон, чинили обувь в нашей мастерской, и я стала работником, а не подмастерьем, платила Мохтару деньги за себя и Жана. Завод должен был принять на работу четыре тысячи человек. Наступал его золотой век. Вот так родилась идея отца Обри. Городу требовалось новое жилье, строился рабочий квартал на средства завода, назвали его «кварталом Победителей». Дома ставили бок о бок в нижней части Гёньона, квартплата предполагалась низкая. Наш кюре пообщался с директором завода, чью фамилию я забыла, и предложил провести благотворительную лотерею, чтобы предприятие и церковь стали меценатами вундеркинда. Кажется, мужчина чуть со стула не упал.

– Вундеркинд в Гёньоне?

– Вы бы знали, если бы ходили на мессу, месье.

Каждый сможет купить билет, а тот, кто выиграет, получит дом. Да. Разыгрываться будет дом. Собрать необходимо много денег, ведь Жану совсем мало лет, и учиться придется долго.

Этот дом стоит до сих пор. Сходи на него посмотреть, Аньес, и поблагодари. Он находится на дороге Тулон-сюр-Арру в сторону замка Прель. Помнишь, мы ездили туда с Луи Бертеолем?

Колетт берет паузу, но запись не выключает. В какой она комнате? Который может быть час? Как она одета? Прослушивание кассет требует мысленной реконструкции.

КОЛЕТТ

Завод должен был предоставить участок и материалы, а наш кюре и его товарищи-мастера – сделать все остальное. Отец Обри старался изо всех сил. Каменщики, землекопы, экскаваторщики, кровельщики, водопроводчики – все согласились и пошли за ним, и в первую очередь – завод. Дом построили за несколько месяцев. Очень простой. Похожий на те, что строили в 60-х. Три комнаты и гараж. Внутри я была один раз. В тот день, когда выигравший получил ключи… Семья Эте…[31] Я хорошо знаю их сына Антуана, он и сейчас живет в этом доме.

Колетт умолкает. Я слышу непривычный звук ручной паузы. Потом она продолжает.

КОЛЕТТ

Отец Обри твердил, что нужно торопиться. Что Жан должен как можно скорее приступить к занятиям музыкой. Он просто заболел этой идеей, стал нетерпеливее меня. Много позже я узнала, что маркиза доверилась ему, сказала, что муж следит за ней, но она все равно во что бы то ни стало поможет осуществить план. Всех заворожил талант моего Жана. Кроме матери… За две недели до начала мероприятия по городу распространилась новость: среди жителей Гёньона есть один маленький гений, крестьянский сын, растущий без отца… Население должно сплотиться и послать малыша учиться в Лион. И – самое главное – в лотерею разыгрывается дом.

В последнее воскресенье перед великим событием 60-х годов гёньонская церковь и площадь были заполнены народом. Люди пришли послушать музыку и помолиться в надежде получить желанный выигрыш. Пришла даже мать – закаменевшая, с белым, как платье для первого причастия, лицом. Я

Колетт смеется.

КОЛЕТТ

Мадам де Сенешаль не решилась выказать радость. Там, где она провалилась, кто-то может преуспеть. Блэз держал меня за руку всю мессу. Когда в стенах церкви раздались первые ноты Иоганна Себастьяна Баха, боль ушла. Мне не повезло родиться в бедной семье, но теперь мы победим, все, для чего я живу на этом свете, осуществится: твоего отца больше не разлучат с пианино. Мохтар, как обычно, сидел на скамье у церкви.

Несколько дней спустя мэр, директор завода и кюре провели мероприятие в присутствии гёньонцев и местной прессы. Многие семьи сыграли несколько раз, чтобы заполучить главный приз – новый дом. Нужно было зайти в мэрию и получить один или несколько билетов. В сейф за стойкой администратора убирали деньги, которые вечером отвозили в банк. Тогда это были старые франки. Один билет стоил десять тысяч франков… Сегодня – неполный евро. Было продано 6757 билетов. Да, я точно помню цифру – она часто мне снилась по ночам.

Билеты напечатали на заводе. Сначала тысячу штук. Потом еще и еще. Розыгрыш дома принес 64 миллиона старых франков. Целое состояние на тот момент. Дирекция положила деньги на счет, к которому никто не имел доступа. Финансовому директору поручили оплачивать обучение и проживание Жана у Левитанов в течение семи лет, до совершеннолетия. В 1968 году, когда он закончил брать уроки, оставшиеся деньги, по общему согласию, решили передать Фонду социального страхования.

Щелчок. Остановка записи. Запись продолжена.

КОЛЕТТ

Розыгрыш состоялся 14 июля 1961 года на площади Форж, где по случаю мероприятия служащие мэрии соорудили эстраду. Жан стоял между мэром и отцом Обри. Он искал меня взглядом в толпе, не очень понимая, что происходит. Брат всегда жил в мире музыки. Утром я наставляла его, как себя вести.

– Когда тебе дадут микрофон, поблагодаришь всех за помощь. Скажешь: «Спасибо, что помогли мне. Я никогда не забуду то, что вы для меня сделали, благодаря вам осуществится моя мечта». Повтори, Жан, давай, повторяй, пока не выучишь наизусть.

– Спасибо всем за помощь. Я никогда не забуду то, что вы для меня сделали, благодаря вам осуществится моя мечта.

Долгая пауза.

КОЛЕТТ

Мэр Дюкло крутанул барабан и назвал фамилию выигравшего главный приз. Месье и мадам Эте, как я уже говорила.

В доме звонит городской телефон. Я вздрагиваю. Раньше звонков не было. Кому звонят? Тете или мне? Звонящему известно, что моя тетя умерла? Я встаю. Не знаю, что делать. Возможно, кто-то ошибся номером. Проверяю время: 08:30. Нажимаю на «стоп». Прерываю запись.

– Алло?

Телефон звонит четырежды. Я четыре раза поднимаю трубку, но никто не подает голос. На другом конце я слышу только дыхание. Может, Мари Роман хочет мне что-то сказать?

– Мари? Это вы?

Кажется, кто-то шепнул «да».

– Элоиза дала вам номер?

Долгое молчание. Гудки. Еще один звонок. Отвечаю. Слышу дыхание.

– Алло?

Странный зловещий звук, словно кто-то давится или задыхается.

– Мари?

Вспоминаю, что в заведении «Все солнца» ее называют Амели.

– Простите, Амели, это вы?

Все повторяется еще три раза.

Следующий час проходит в полной тишине. Я не решаюсь выйти из дома. Но в 11:00 мне нужно быть в жандармерии. У меня встреча с майором Рампеном, он отдаст разрешение на захоронение Колетт. Льес пойдет со мной. Дружба – странная штука: мы не виделись двадцать лет, но все, что связывало нас в детстве и юности, вернулось. Я помню, как он носился на мопеде, как победительно улыбался, а девчонки крутились вокруг него. Льес был олицетворенной радостью, но с годами сник, став жертвой «бомбы замедленного действия».

Я почти уверена, что оставила номер мобильного Элоизе Кардин, но городской точно не давала. Или… Что, если я машинально написала его на листке? Не могу вспомнить. Звоню на коммутатор дома престарелых, чтобы поговорить с Элоизой. Если Мари/Амели ищет меня, молодая женщина должна непременно быть в курсе. Меня снова и снова переключают, потом наконец сообщают, что у Элоизы сегодня выходной.

– Могу я поговорить с вашей постоялицей Амели Андрие?

– Будьте добры подождать.

После тридцати гудков я отчаиваюсь и вешаю трубку.

Выйдя из дома, нахожу на коврике кастрюльку с супом. Пора мне встретиться с соседкой из дома напротив.

3 ноября 2010

Майор Рампен вручает мне разрешение на захоронение Колетт.

– Ваша тетя не болела никакой заразной болезнью и не носила никакого аппарата с батарейкой. Она не оставила указаний, запрещающих изъятие органов. Мы не обнаружили следов ракового заболевания или беременности. Она скончалась от инфаркта миокарда, в просторечии – сердечного приступа, во сне. Кровоток к сердцу был заблокирован и разрушил часть сердечной мышцы. Сердце утратило способность направлять кровь к другим органам. Сердечная недостаточность оказалась фатальной. Вы должны заявить о ее смерти в мэрию по месту кончины и обратиться в похоронное бюро и мэрию того места, где ее предадут земле, если это не Гёньон… Нужно, чтобы мэр…

Сирил Рампен бледнеет, а я бормочу, повторяя снова и снова:

– Мне очень жаль, я не могу… Мне очень жаль… правда жаль… простите… Простите.

На меня нападает чудовищный хохот. Я прячу лицо в ладонях, повторяю себе: «Ты должна успокоиться…» – но слово «беременность» щелкает в мозгу, как пьяный вдрызг пинбольный шарик.

Стоящий рядом Льес молчит. Я чувствую на себе его недоумевающий взгляд, но не могу поднять голову. Я еще никогда так не смеялась, у меня даже живот разболелся.

Капитан продолжает бесстрастным тоном:

– К разрешению на захоронение следует приложить свидетельство о смерти и разрешение запечатать гроб, выданные отделом записи актов гражданского состояния коммуны, где скончалась ваша родственница.

Он протягивает мне энный по счету формуляр, и я вцепляюсь в него мертвой хваткой. Дальнейшее растягивается на целую вечность. Льес задает вопросы, я стою рядом и пыхчу.

Что нужно сделать в первую очередь? Кто заберет мою тетю? Когда? Колетт будет лежать в похоронном бюро Гёньона, прежде чем отправиться в крематорий? Ее забальзамируют? Имеет ли законную силу последнее распоряжение Колетт Септамбр? Что будет с телом женщины, которая уже три года лежит в могиле вместо Колетт? Когда состоится эксгумация? Кто будет присутствовать?

Я лишилась дара речи. Тело ведет себя очень странно: с одной стороны, на него вроде как напал

Капитан наконец отвечает:

– Такое случается, это нервное, на похоронах мы не раз наблюдали подобный эффект.

Я соображаю, что он говорит обо мне.

* * *

Папа умер на море, в десять утра. Папа умер в Кассисе. Там так красиво, что трудно выбрать место упокоения нелепее. Пусть бы он ушел зимой, после концерта, старым и усталым, в затрапезном, сером, продуваемом всеми ветрами городке. Папа «смежил очи» в воскресенье 21 июня 1987 года, в первый день лета. В возрасте 37 лет, под волшебным, чарующим светом юга Франции.

День Праздника музыки забрал на небеса одного из самых великих своих глашатаев. Папа сидел на террасе и пил чай, читая музыкальный журнал. Было +20 °C. Мама держала его за руку, рассеянно наблюдая за прохожими. Он вдруг опрокинулся вперед, чашка упала и разбилась, ладонь выскользнула из маминых пальцев. Папа умер за столиком бистро, даже не за роялем.

Один из туристов, врач, попытался его реанимировать, но ничего не вышло. Пожарные тоже пробовали, но он был мертв к их приезду.

Родители десять дней играли прелюдии Баха на концертах в Марсельской опере с Большим Парижским симфоническим оркестром. Мы втроем жили в гостинице с видом на гавань – я присоединилась к ним на уик-энд. Папа с мамой разрешили мне прогулять школу в следующий понедельник, учебный год все равно заканчивался. До следующего сентября я в лицей не ходила.

Я еще спала, когда в комнату вошла мама, села на край кровати, погладила меня по щеке. Я открыла глаза и увидела ее залитое слезами лицо. Взгляд светлых глаз изменился, словно что-то мгновенно покинуло их. Горевший в них огонь. Он так и не вернулся.

– Папа ушел, – сказала она.

Я недовольно поморщилась.

– Ушел?

Мама была очень трепетной, и слезы у нее вызывал даже вид засохшего растения, поэтому я не поняла смысла сказанного. Она сжала мою ладонь и шепнула между двумя всхлипами:

– Он умер.

Некоторые слова доходят до человека не сразу. Иногда за несколько секунд или минут, а бывает – за годы.

Накануне они «навели красоту» перед последним концертом и во второй половине дня ушли из отеля, одетые в черное. Меня оставили одну – я не захотела пойти с ними, несмотря на все уговоры. Мне до чертиков надоела классическая музыка. В 1987-м я слушала «Дуэль на солнце», «Голубой отель» и «Не уходи». Я часто спрашивала себя, не виновата ли в уходе отца последняя песня. Я часто орала ее в своей комнате, где всегда царил жуткий бардак.

Текст звучал, как наказание:

Папа, не уходи,

Нам с тобой по пути.

Не исчезай в ночи.

Ночь страшна,

Ночь глуха.

Как вор в тени —

Он ушел без меня.

И в кино втроем не пойдем – никогда.

Вместо концерта я пошла в кино в Кассисе смотреть «Конец лета»[32]. Фильм мне ужасно понравился. Потом съела в порту фруктовое мороженое и вернулась в гостиницу, где у нас было два смежных номера: седьмой и восьмой. Я жила в седьмом. Мне потом пришла в голову идиотская мысль: поселись я в восьмом, папа не умер бы. Цифра семь защитила бы его. После концерта они зашли ко мне. Я смотрела по телевизору Новости Елисейских Полей и рассеянно чмокнула их, чтобы не отвлекаться от программы Мишеля Дрюкера, у которого гостем в студии был Жан-Жак Гольдман.

Мама спросила: «Хороший фильм?» – я буркнула «да», не вдаваясь в детали. Папа поинтересовался музыкой, я назвала ее суперской – чтобы он отстал.

Я хотела быть Полиной Лафон. Милой, нежной сексапильной блондинкой, а не черноволосой и плоской, как доска, на которой режут колбасу. Мне было не до звукового ряда картины.

Папа сел рядом и смотрел вместе со мной передачу до самого конца, как загипнотизированный. Дома у нас телевизора не было – родители жили на другой планете. Они никогда не смотрели видеоклипы, «Топ 50» и «Детей рока». Папа соприкасался с Моцартом, Бахом и Шопеном, а не с Этьеном Дао, Крисом Айзеком[33], Мадонной и Эльзой. Слушая Гольдмана, он несколько раз улыбнулся и повторил: «Хорошо написано».

Я любила его… издалека. Он был красивый, высокий, стройный и мечтательный. Я любила его, как любят вечно отсутствующее существо. Они с мамой часто уезжали, а когда возвращались, он садился за рояль и репетировал. Я не понимала, почему он так усердствует, если клавиатура – его естественное продолжение.

– Иначе можно все потерять, дорогая.

– Потерять?

– Нужно работать каждый день, чтобы не лишиться пианино.

Мы с мамой вышли из гостиницы и увидели, что терраса заполнена людьми, они смеются, дети бегают, все едят мороженое и пьют кофе, вдали сверкает синева моря, светит солнце, лодки, яхты и корабли раскачиваются на воде. А над нами шел дождь. Как на моем старом детском постере со Снупи: «Над нашим поколением всегда дождит». Капли из тучки падали только на нас, а вокруг стояла дивная погода.

Нам пришлось принимать решение: где навечно упокоится папа? Конечно же в Гёньоне, поближе к сестре. Там, где ему дали возможность заниматься музыкой. Но жил он в Лионе. Учился в этом городе, дал там свои первые концерты. Кроме того, собраться в Лионе, если друзья и поклонники захотят прийти на могилу, будет проще, чем в Гёньоне. Мама не произносила ни слова. Я не могла двигаться вперед, видела перед собой на метр, не больше, словно бы чем-то ослепленная. Мне требовалась рука, чтобы ухватиться за нее, и лучший друг отца, директор Лионской консерватории Ален Терзиефф взял все хлопоты на себя, выбрал место на кладбище Гийотьер и заказал перевозку тела из Кассиса в Лион.

Колетт с Луи Бертеолем сели в скоростной поезд и через сорок минут были на вокзале Лион-Пар-Дье. Их ждала машина. Колетт хотела быть на кладбище, когда гроб опустят в могилу. Я узнала тетю, только когда она подошла совсем близко. Колетт постарела на десять, а то и на двадцать лет, и ее волосы поседели в ночь с 21 на 22 июня 1987 года, кроме того, она была в черной одежде.

Над Вчера шел снег

В тот вечер, когда они расстались,

Пенни Лейн осталась в

Но у нее никогда не будет седых волос.

Над Вчера шел снег

В тот год, даже летом

Леди Мадонна дрожала,

Когда рвала цветы,

Но не от холода.

Всю церемонию эта песня[34] крутилась у меня в голове. Я не слышала речей священника и папиного друга Алена. Не слышала музыку, которую коллеги играли для него на скрипках. В мозгу звучала только эта песня Мари Лафоре. Из-за седых волос моей тети.

Многие гёньонцы приехали проститься с братом «их» Колетт Септамбр, все были тихими и собранными. Никто не должен умирать в тридцать семь.

Они делали это ради Колетт. Мало кто помнил папу в Гёньоне. Он был мальчиком с фотографии, висевшей в холле мэрии и городском клубе. Он рано покинул город, стал юным вундеркиндом, иногда его показывали по телевизору, время от времени он возвращался и давал концерт классической музыки, мало кого интересовавшей.

4 ноября 2010

– У меня к тебе два вопроса, Поль. Можешь найти для меня координаты людей, звонивших на городской телефон в Гёньонской коммуне департамента Сона-и-Луара? Еще мне нужен след некоего Левгени Судковски по прозвищу Судоро.

Я дважды повторяю по буквам имя и фамилию.

– Национальность мне неизвестна. Родился вроде бы в 1928-м, за год до собственной жены, которую объявил умершей. Звали ее Мари Роман, родилась в 1929-м, во Флюме, в Савойе. Она жива, находится под юридической защитой государства. За жестокое нападение на Мари Судковски был приговорен к большому тюремному сроку. Не знаю, какой суд вынес решение. Он был ярмарочником. Управлял цирком. В общем, насчет дат и мест рождения все может оказаться более чем приблизительным.

– Собралась снимать новый фильм? – спрашивает Поль, комиссар с набережной Орфевр, 36.

– Нет. Пытаюсь понять теневые зоны жизни моей тети.

– Тети?

– Она была сапожницей, и, можешь мне поверить, в ее жизни их было полно… Как и у всех окружающих нас людей.

– Сделаешь из этого кино?

– Нет.

– Ладно, не хочешь, не говори. Но у тебя все хорошо?

– Скажем так: не слишком плохо, а ты как?

– Нормально. Рутина без рутины, обычная жизнь легавого. Я знаю, что ты развелась. Вернулась во Францию насовсем?

– Да. Три года живу в Париже. С дочерью, Пьер тоже. С новой женой.

– …

– Сейчас я в Бургундии, в бывшем тетином доме. Когда вернусь, встретимся и выпьем, хорошо?

– Согласен. Говори номер телефона.

– 03 85 85 65 93.

– Входящие или исходящие звонки?

– Если можно, и то, и другое, буду вечной должницей.

– За сколько месяцев?

– Ну, скажем… за шесть.

– Проверю и позвоню. Номера определим быстро, а вот с тем человечком придется повозиться.

– Спасибо, Поль.

– К вашим услугам, шеф.

Поль всегда называл меня шефом. Мы познакомились в начале 2000-х, когда я готовилась к съемкам «Молчание Бога». О частном детективе-мизантропе, против своей воли вовлеченном в расследование серийных убийств. У меня появились технические вопросы – я хотела быть точной в изложении фактов и описании следственных действий.

Кто-то – не вспомню, кто именно – посоветовал: «Пообщайся с Полем Серраном, он потрясающе симпатичный мужик и, кажется, уже консультировал Бертрана Тавернье[35]». Я позвонила и договорилась о встрече в его кабинете на набережной Орфевр, 36. Пришла с блокнотом в одной руке и горьким мазаграном[36] в стакане с эмблемой марсельской Олимпиады.

– Итак, чем могу быть вам полезен? – спросил он. – О чем будет фильм?

Поль – лысый коротышка, выглядит старше своих лет и ничем не напоминает загорелого красавца в джинсах, которого выдают за полицейского инспектора в телесериалах. Поль совершенно несексапилен, а одежки, похоже, выбирает в гардеробе своих предков.

И все-таки он с самого начала меня… волновал. Возможно, дело в тембре его голоса. У него такая тесситура, что режиссеры дубляжа сражались бы за него, реши инспектор сменить род деятельности. А взгляд синих, как воды лагуны, глаз умный, лукавый и дерзкий одновременно.

Я сделала глубокий вдох, пересказала ему сценарий и неожиданно для себя нарушила все правила этикета:

– Вы неправильно застегнулись…

– Что, простите?

– Пуговицы…

Я кивнула на его клетчатую рубашку с белым остроугольным воротничком.

– Арест затянулся. Не успел переодеться утром, только принял душ в раздевалке.

Он не стесняясь перезастегнулся, а я покраснела. Зачем я выкинула этот фортель?

– Ну вот, ошибка исправлена, мы можем приступить к делу.

Я крепко сжала в пальцах мой нелепый карандаш, чтобы писать в столь же идиотском блокноте, и залепетала, сбиваясь от волнения:

– Я создам портрет мужчины, частного детектива, зарабатывающего на жизнь грошовой слежкой за неверными супругами и собирающего заказной компромат перед бракоразводными процессами. Его повседневная жизнь похожа на бульварную пьесу… Ревнивые мужья, обманутые женщины, «золотодобытчицы», доктора Бовари.

– Вряд ли славный доктор Бовари нанял бы частного детектива, – пошутил Поль.

Я глупо улыбнулась и продолжила. В те годы я впадала в истерику по поводу мельчайшей детали, сомневалась во всем, но становилась неудержимой, как только речь заходила о моих фильмах и проектах. Сегодня я не понимаю, как сумела выйти на съемочную площадку, работать с техниками, составлять рабочий план с моей первой ассистенткой. Я обсуждала и решала вопросы с костюмершей, монтажером, пастижером, главным декоратором. Как мне удавалось выкрикивать по много раз на дню: «Тишина! Мотор! Начали!»

Неужели я была другой, когда жила с Пьером? Нет, непреодолимое желание снимать кино появилось до встречи с мужем, лет в десять. Во время гёньонских каникул я пошла в «Дантон» с Льесом, Аделью и Эрве, и меня осенило. Мы смотрели фильм ужасов, нагнавший на меня небывалого страха, «Амитивиль-2. Одержимый». Нас ни за что не должны были пускать в зал, но Эрве придумал, как просочиться. Весь сеанс Льес твердил мне на ухо: «Это кино, это просто фильм, это не по правде…» В тот день я решила, что хочу делать картины, которые будут не пугать зрителей, а радовать их. Как рисунки Семпе[37], внутри которых я всегда мечтала оказаться. Одежда, брошенная на песок, лицо веселого мальчишки, огромное здание, падающий снег, ребенок стоит у окна, улыбается и считает хлопья. Вот так ужастик помог мне выбрать будущую профессию.

«Как бы вы определили фильмы Аньес Дюген?» Этот вопрос несколько лет назад задал Пьеру один журналист.

– В них всегда присутствует социальный фон, но они легкие. Сатирические. Умные без назидательности. Они рассказывают забавные истории о мужчинах и женщинах. Аньес никого не судит, она терпима. У нее нежный взгляд на людей, но она не простофиля.

Я продолжила рассказывать комиссару о моем будущем фильме. Он слушал молча, не сводя с меня внимательного взгляда.

– Однажды в кабинет детектива входит четырнадцатилетний паренек Сами. Он объясняет, что пропал его друг Мартен и что он, в отличие от других, не верит в побег. Он чувствует, что с другом произошло несчастье, что тот не мог сорваться с места ни с того ни с сего. Детектив не хочет браться за это дело, детские россказни его не интересуют, а у Сами еще и денег нет, чтобы заплатить профессионалу. Проходит несколько месяцев, и однажды утром детектив читает в рубрике происшествий любимой газеты, что Сами исчез на следующий день после того, как приходил в его кабинет. Чувство вины подталкивает его к активным действиям, и он узнает, что Сами соврал: ни один ребенок по имени Мартен не числится пропавшим. Тем не менее он не бросает дело и отправляется в коллеж, надеясь выяснить, реален мальчишка или нет… Мне понадобится ваша помощь, комиссар Серран. Объясните, как взаимодействуют национальная полиция, муниципальная полиция и жандармерия. Прочтите коротенькую лекцию на тему, кто за что отвечает, имеете ли вы доступ к одним и тем же данным, кто регистрирует жалобы, кто дает им ход, в какой момент вмешивается полиция или жандармерия, почему так, а не иначе. Главное – какие у вас отношения с частными детективами, случается ли вам сотрудничать?

– К вашим услугам, шеф. Чем кончается ваша история? Откуда название «Молчание Бога»?

– Узнаете на предпремьерном показе…

Я написала сценарий за несколько месяцев и часто консультировалась с Полем Серраном. Несмотря на занятость, он всегда отвечал сразу или перезванивал через час. Несколько раз мы встречались в кафе, в монтажный период он неоднократно сам звонил, интересуясь, все ли в порядке, а потом пришел на парижскую предпремьеру. После показа я пригласила его присоединиться на сцене к нам с артистами. Потом мы не встречались, только поздравляли друг друга с Новым годом 1 января. Как-то раз он написал, что видел мой последний фильм. С тех пор утекло много воды, а пока она «текла», моя тетя умерла. Дважды.

А теперь я должна организовать ее похороны. Сжечь тело и развеять немного пепла на стадионе «Жан-Лавиль», после чего закопать урну в землю на лионском кладбище, рядом с родителями. Легче забраться на гору…

5 ноября 2010

– Никто не просыпается однажды утром и не говорит себе: «Вот здорово, напьюсь сегодня до поросячьего визга!»

Понятия не имею, почему тема разговора изменилась на 180 градусов. Мы с Льесом в Крезо. В крематории. Гроб Колетт из «сублимированной» сосны уезжает в печь, где огонь достигает 850 °C. Похоронный агент объяснил, что тело превращается в пепел минимум за полтора часа: все зависит от телосложения усопшего. На тетю времени много не понадобится.

Мы с Аной дружно решили не устраивать панихиду в крематории, а провести ее в середине ноября на лионском кладбище, когда она вернется из тропического рая красивой и загорелой. Сообщение о мероприятии появится на последней странице местной газеты. Агент, с которым я общалась, когда выбирала гроб, дал мне координаты одного «доброго человека», сказав, что тот не моргнув глазом нарушит правила и позволит мне взять немного праха, чтобы исполнить волю Колетт и развеять его на стадионе «Жан-Лавиль». Официально урна останется в крематории до лионской церемонии, а потом «переедет» в склеп к моим родителям. Фамилия Колетт будет выгравирована на стеле, под скрипкой и роялем. Раньше я хотела упокоиться рядом с Пьером. Так принято формулировать, хотя меня нет уже три года. Большая часть Аньес замерла. Некоторые люди не оправляются от разрыва с любимыми. Случается и такое.

Еще несколько лет назад Ана все время спрашивала: «Мам, это правда? Так бывает?» Мы с ее отцом рассказывали придуманные истории, и дочь испытывала физическую потребность знать, что истинно, что нет.

Когда я уйду, буду лежать рядом с ними. С Жаном, Ханной и Колетт. А к скрипке с роялем на памятнике добавится кинокамера. Мы четверо снова будем вместе, как в те времена, когда ходили к Жоржу Везану на новогодний ужин. В память о Колетт можно выгравировать на мраморе футбольную бутсу или мяч. Интересно, что бы выбрала она сама?

Я хотела сохранить воспоминание о тете, сидящей в сапожной мастерской за старым, закапанным воском, маслом и пигментами верстаком. О взгляде, которым она смотрела на футбольное поле, когда игрок «ее» команды забивал гол. О том, как она восхитилась, впервые увидев Ану. Чтобы проститься с Колетт, я попросила сотрудника похоронного бюро накрыть тело простыней и, когда ее положили в гроб, наклонилась и шепнула: «Спасибо за кассеты, спасибо за доверие, люблю тебя».

Мы с Льесом берем кофе в автомате, который все напитки, даже супы, наливает сладкими, и ждем выдачи праха в коридоре с видом на внутренний садик. Деревья стоят голые под свинцовым небом, грязно-белый кафельный пол дополняет унылый пейзаж.

– Как получается, что однажды все получается? Что помогло тебе бросить пить?

– Отношение медперсонала. Каждый раз, когда я допивался до невменяемого состояния и Натали запихивала меня в клинику, я «выходил на волю» уже следующим утром. Она надеялась, что пациента пошлют к психиатру, чтобы тот помог ему защититься от себя самого, но ни один врач «скорой помощи» не захотел заняться лечением. Все считали, что я способен справиться с пагубным пристрастием самостоятельно. Они перекидывали меня друг другу, как горячую картофелину, а я обводил их вокруг пальца, как наивных детишек, обещая исправиться, и меня отпускали. Натали звонила им, оскорбляла, умоляла, объясняла, что я в смертельной опасности, они отвечали: «Это не наша проблема…» Сначала ты попадаешь в больницу молоденьким-хорошеньким, и медсестры смотрят на тебя с сочувствием, а в тридцать пять ты для них босяк, каких много. Алкоголика не считают больным, он – досадная неприятность, от которой нужно избавиться любым способом. В Гарше службу аддиктологии[38] возглавляет Валентен Авенир[39]. Нарочно не придумаешь. Но с ним шутки плохи, лапшу ему на уши не навешаешь.

Он говорит: «Я никого не спасаю. Ты должен спасти себя сам…» Я дошел почти до точки, и Натали разбила свою копилку, чтобы перевести меня туда. Стоит это очень дорого, но она утверждает, что никогда не вкладывала деньги выгоднее. Человек не перестает пить, чтобы угодить окружающим. Так это не работает. В Гарше я понял,

– Когда ты видел Шарпея последний раз?

«Добрый человек» из похоронного бюро прерывает наш разговор, сунув мне маленькую урну с таким видом, как будто это одно из «опасных веществ».

– Держите.

Я не знаю, что сказать. Вот частичка вашей тети, была жизнь, и вот она кончилась.

Мы – ничто на земле,

Шепчет роза с утра:

Жизнь пройдет, как дыхание сна…[40]

Я бормочу слова благодарности, и мы едем дальше на машине коллеги Льеса, он не захотел брать ниMehari, ни «ситроен» Адель. В память о Колетт слушаем отрывокAir on the String[41] сюиты № 3 ре-мажор Иоганна Себастьяна Баха.

Льес рулит, я смотрю на дорогу, зажав между ладонями урну, и вспоминаю, как колесила на тачке по авеню Лос-Анджелеса с Аной в детском кресле. Потом она подросла, и я могла видеть ее лицо в зеркале. Мы наматывали километры по этому огромному, залитому светом городу, жили в Пасифик-Палисейд, у меня был семейный очаг, гнездышко для Пьера и Аны и огромный кабинет с видом на океан для себя. Я занималась йогой, плавала в нашем бассейне, вела здоровый образ жизни, и у меня было много денег, поджарая попка и тренированные мускулы, но я утратила радость и мужа, а где-то между Сансет-бульваром и голливудским «Мелроуз Студиоз» – желание снимать. Все было обманкой. Я превратилась в шофера своей дочери. Все находилось далеко от дома, и я возила Ану в школу, на танцы, на уроки музыки и дни рождения. Я не хотела перекладывать эти обязанности на Корнелию. Пианино доставили нам домой, и преподаватель давал Ане частные уроки. Я не задумываясь пошла на это, видя, какого уровня достигла дочь и как страстно она увлечена музыкой. Вспоминаю час пик в Городе ангелов, страх перед пробками с семи до десяти утра и с четырех до семи вечера. В Лос-Анджелесе человек с деньгами может правильно питаться и дышать свежим воздухом, иначе – смерть, жизнь в автомобиле, зажатом между другими машинами.

Американская мечта… говорить по-английски, работать над произношением, чтобы избавиться от акцента, смотреть тонны оригинальных версий фильмов, разговаривать со своим агентом по много раз на дню, интересуясь, выпал ли тебе шанс запуститься наконец с новым фильмом. Все дружелюбны и невероятно любезны, кажется, что ты вот-вот достанешь Луну с неба, но ничего не происходит. Что мы там забыли? Не помню, кто из нас произнес фразу: «Может, переедем в Голливуд?» В Малибу даже нельзя купаться, разве что смотреть на воду.

Льес паркуется перед домом на улице Фреден, и я сразу прихожу в себя, переношусь из Санта-Моники в Гёньон.

На бумаге классно смотрится фраза «Я живу в Л.-А.», особенно если работаешь в киноиндустрии, но сколько времени ты проводишь на красной дорожке?

– Мне пойти с тобой? – спрашивает Льес.

– Нет. Спасибо, что составил мне компанию.

Я обнимаю друга.

– Продолжу слушать Колетт, ее голос на кассетах. Так она еще какое-то время побудет со мной. Иногда она делала получасовую запись пения птиц, дроздов и малиновок в своем саду… Или четверть часа футбольного матча. Как будто пыталась запечатлеть дни своей жизни. Хочу закончить с прослушиванием до церемонии, на это осталось дней десять, не больше.

– Ладно, звони, если понадоблюсь.

– Ты хоть понимаешь, – говорю я, открывая дверцу, – что, не умри Колетт дважды, я бы с тобой не увиделась? Уму непостижимо…

– А я не встретил бы Лину, – бросает он и ухмыляется.

– Собираешься с ней на свидание?

– Собираюсь на ней жениться.

– Серьезно?

– Еще как. Давно пора начать жить.

Он смотрит, как я выбираюсь наружу с урной в руках, и опускает стекло.

– В последний раз я видел Шарпея в Каннах, в прошлом году.

Льес стартует, и я вижу исчезающую за углом машину.

* * *

Голос Колетт снова заполняет пространство комнаты. Я лежу на матрасе с закрытыми глазами. Урна с «частичкой тети» стоит перед дверью ее комнаты. Завтра я отправлюсь на стадион утром, чтобы ни с кем не встретиться. Колетт в последний раз «встанет» рано. На каникулах я заходила на кухню или в мастерскую между девятью или десятью утра, и мне всегда казалось, что ее день давно начался.

КОЛЕТТ

Лето 1976 года было очень жарким. В то время о глобальном потеплении еще не говорили, а тех, кто заикался об этом на телевидении, считали законченными психами. Люди ходили по улицам Гёньона с голым торсом или в купальных костюмах и футболках. Меня это поражало.

В конце моей улицы открылся фирменный магазинEram, что было плохо для моих дел… Видел бы это Мохтар! Именно тогда люди начали вместо хорошей обуви покупать полное барахло, которое выбрасывали, а не чинили в сапожной мастерской. Сносились – значит сносились. Нечего чинить. Лучше купить новую пару, к великому огорчению мадам Бресьяни, хозяйки обувного магазина. Помнишь, она всегда сначала смотрела на ноги вошедшего в магазин человека, проверяя, у нее ли куплены ботинки или туфли, а уж потом здоровалась?

Колетт смеется. Приглушенно. Неразборчиво что-то бормочет и продолжает.

КОЛЕТТ

Слава богу, мне оставались ремни, сумки, бумажники и туфли-лодочки. Свадьбы, крестины, причастия и похороны. Многие продолжали носить качественную обувь, в том числе инженеры сталелитейного завода. Продажа шнурков, стелек и средств для чистки, пополнявшая кассу, застопорилась. Мерзавцы – разносчики грошовой обуви торговали и этим. Предлагали даже нейлоновые колготки, вообрази, Аньес! А еще всякие средства для водонепроницаемости кожи! Только представь, они придумали клиентские карты! Купил четыре пары, получи десять франков скидки на пятую!

Я слышу, как тетя пьет. Воду, конечно. Она не употребляла ни газировку, ни пиво, ни вино. «Что тебе налить, Колетт?» – «Воды будет достаточно». И так всегда и везде, даже в буфете на стадионе. Поражение или победа – никаких «пузыриков». Исключение

КОЛЕТТ

В тот год я освоила станок для штамповки ключей. Очень вовремя. Иначе мне пришлось бы туго. Его мне подарил твой отец. Он вечно предлагал деньги, мы если и ссорились, то только из-за этого.

Она умолкает. Держит паузу, как и всякий раз при упоминании брата, а продолжает низким голосом, словно лишившись части сил.

КОЛЕТТ

Я оказалась наедине с новехоньким станком в своем магазине. Он занял почти весь верстак. Уверена, Жан выбрал самый дорогой. И самый большой – он обожал крупные вещи. Наверняка из-за музыки.

Пауза.

КОЛЕТТ

Станок напоминал летающую тарелку, и к тому же был оранжевый. И тяжелый, ужасно тяжелый! Устанавливали его как минимум три человека, не слабаки, а мускулистые парни. Вместе с ним я получила уйму плоских заготовок и доску, чтобы развешивать образцы. Моя лавка осовременилась, появились новые клиенты. Те, кто ходил в старой обуви и не имел денег на ремонт, заглядывали, чтобы сделать дубликаты ключей. Видел бы это Мохтар… Я сохранила станок, даже когда технология изменилась. Его привезли из Шалон-сюр-Сон, а на следующий день явился любезный господин и научил меня на нем работать. Ничего трудного, он все делал сам, достаточно было выбрать правильный размер ключа. Я следила за процессом, а в конце проверяла, как получилось. Мое участие заключалось в нажатии на две кнопки – on и off, я тогда не знала ни одного английского слова, но эти запомнила. Вот так в разгар лета 76-го я начала продавать ключи. Когда мой наставник из Шалон-сюр-Сон покинул магазин, другой мужчина вернулся. Они пересеклись.

У нее меняется голос.

КОЛЕТТ

– Здравствуйте, мадам Септамбр, могу я называть вас Колетт?

Пауза.

КОЛЕТТ

Как же он был хорош… Я никогда не видела таких красавцев и уцепилась за свою оранжевую машину, как за спасательный круг. Я очень гордилась этим современным агрегатом, и он помог мне удержаться на ногах.

Долгая пауза.

КОЛЕТТ

Ему предстояло вернуться к тренировкам на следующий день. Он был в узких шортах до колен, в синей футболке и черных холщовых туфлях на веревочной подошве. Руки у него были худые, но мускулистые, матовая кожа блестела от жары. Я никогда ни на одного футболиста не смотрела, как на него. В нем я видела мужчину, а не левого крайнего нападающего. Шапка не прикрывала кудрявую голову. Мы оба потели, дышать было нечем. Счастливые отпускники плавают в бассейнах или купаются в Арру. В магазине горячий воздух разгонял старенький потолочный вентилятор. «Да, зовите меня Колетт».

Она меняет голос, изображая собеседника.

КОЛЕТТ

«Меня зовут Эме».

Я подхватываю:

– Эме Шовель. Номер 11. Левый крайний.

Он улыбается.

– Все говорят, вы – лучшая болельщица. И знаете футбол как никто.

– Кто эти все?

– Игроки, фанаты, руководители, журналисты, коммерсанты.

– Ух ты, сколько народу… Вам нравится наш город?

– Да.

Я притворилась, потому что прекрасно знала, где он жил. Он ответил, что снимал маленькую квартиру над кафе «Тийе» на площади Форж, но, если останется, хотел бы поселиться в доме, правда, в восемнадцать лет это может оказаться не по карману.

– Сегодня мой день рождения, – добавил он, и я изобразила удивление, хотя знала даты рождения всех игроков. Их возраст очень важен… А карьера так коротка.

– Ну что же, поздравляю…

Я дарю ему пару черных шнурков со словами:

– Однажды пригодятся.

Он берет их, но выглядит удивленным.

– Спасибо. Колетт. Спасибо.

Я спросила, чем могу ему помочь, и он протянул мне пластиковый пакет с парой ношеных коричневых мокасин. Объяснил, что хочет заменить подметки и стельки, обновить кожу и прострочить несколько швов. Я снова подумала о Мохтаре – такой ремонт ему бы понравился.

– Они принадлежали моему деду, у нас один размер. Это на осень, когда станет прохладнее.

Я спрашивала себя, почему Эме решил отдать штиблеты в ремонт 19 июля. Что этот долговязый молодой человек делает в моей мастерской?

– Некоторые отлично действуют в атаке, другие – в защите… Футбол – коллективная игра, совсем как жизнь. Приходится искать свое место. В футболе нет звезд, есть те, кто нашел свое место и умеет взаимодействовать с другими игроками. Великая команда получается, когда тренер берет молодых парней, расставляет их на правильные места и внушает желание победить. Пеле потому и стал Пеле, что оказался на нужном месте. Вы – левый крайний, Эме, а на мой взгляд, ваше место сзади, вы были бы незаменимы в борьбе с нападающими. Поговорите с тренером.

– Считаете, я недостаточно хорош?

– Очень хорош, вам только нужно другое место на поле.

– Но я всегда был левым крайним.

– Привычки меняются.

– Думаете?

– Да.

– Что вы делаете сегодня вечером?

Я снова ухватилась за мою оранжевую спасительницу. К чему этот вопрос? Вечером я съедаю легкий ужин и читаю, или вырезаю статьи для коллекции, или смотрю по телевизору Мегрэ, или слушаю по радио Пьера Бельмара. Ты знала, Аньес, что именно Пьер Бельмар был инициатором создания «Пари Сен-Жермен»?

Я слышу, как Колетт пьет воду, как будто ждет ответа. Она боготворила Пьера Бельмара и, по-моему, даже была в него немножко влюблена.

КОЛЕТТ

Было лето, скоро должен был начаться новый сезон… Статьи в газетах отсутствовали, а ты в 1976-м еще не проводила у меня каникулы, родители всегда брали тебя с собой. Наверное, нанимали кормилицу… Жара стояла убийственная, после работы я ела помидоры и дыню в тенистом дворике, опустив ноги в таз с холодной водой. Иногда ко мне приходил Луи Бертеоль, но мне и с собой никогда не было скучно.

Пауза.

Я воображаю Колетт в ее одиноком доме. В ее одинокой жизни, перед моим стареньким магнитофоном.

КОЛЕТТ

– Почему вы спрашиваете, Эме?

– Мы могли бы поесть вместе, у меня.

– Хотите, чтобы я пришла к вам?

– Да, вы, – кивает он и улыбается.

Я никогда не видела улыбки прекраснее.

– Но я…

У меня не нашлось достойного предлога. Я ответила:

– Согласна.

Я останавливаю запись. У меня закончились силы. Прости, что перебиваю, тетя. Ты

6 ноября 2010

Это насмешило Колетт. Во всяком случае, мне она говорила со смехом: «Мы все заражены, Аньес. Как в Чернобыле, но не так серьезно… кажется. Ты только представь, гёньонская тропа здоровья радиоактивна!»

Помню, как мы гуляли по ней с Льесом, совсем рядом со стадионом, который открыли перед войной, 14 июля 1939 года. Самое безумное, что он примыкал к заводу по переработке руды, в том числе урановой. Предприятие функционировало с 1955 по 1980 год, и в почве под некоторыми трибунами и стоянкой остались радиоактивные отходы. Двенадцать гектаров были заражены, не говоря уж о реке, текущей между бывшим заводом и стадионом. В прошлом году начались работы по захоронению за счет Генеральной компании ядерных материалов.

«За счет принцессы, – часто иронизирует Натали в разговоре на эту тему. – А как зовут принцессу? Налогоплательщики!» Но тетя запомнила не это. Был стадион радиоактивен или нет, именно там, на одной из трибун, она почувствовала и наверняка пережила самые яркие моменты своей жизни. «Конечно, – сказала она Луи Бертеолю, – в музыке моего брата есть величие, вызывающее душевный трепет, но, когда играет футбольный клуб Гёньона, я дрожу, как листок на ветке». Я спросила, слегка раздражившись:

– Почему ты так дрожишь?

Она удивилась, что я встряла в разговор – «Аньес никогда так себя не ведет!» – но ответила:

– Это напоминает большой костер на праздник Сен-Жан[42]. Ты уже видела такой костер?

Я покачала головой, чтобы закрыть тему. Главным тогда для меня было как можно реже вступать с ней в разговор.

– Это похоже, но ощущается всем телом, – добавила она совершенно обыденным тоном, каким просят передать соль. Я снова кивнула и повернулась к ней спиной, подумав:Вот черт, она не только зануда и живет в вонючем доме, у нее и шариков в голове не хватает!

Я одна. Иду в темноте к стадиону с урной в руках. Я видела подобное в кино, но никогда в жизни. Моросит дождь, но ветра нет. Где развеять прах? Какое место имело бы смысл для Колетт? Я собираюсь послушать продолжение записи об Эме и вставляю кассету в магнитофон. Настоящий. С автоперемоткой. Такой был у меня в юности. Эрве принес его и оставил на коврике перед дверью дома на улице Фреден. С запиской: «Сможешь слушать тетины кассеты на ходу. Целую крепко. Эрве». Чтобы придать себе храбрости, нажимаю на кнопку. Ее голос звучит у меня в ушах, вокруг – громада погруженного во мглу стадиона. Интересно, призрак Колетт рядом? А папа, Блэз, Мохтар, Бланш?

КОЛЕТТ

Я снова увидела улыбку Эме тем же вечером, в 19:00. Температура так и не снизилась с 40 градусов, и улицы дышали жаром. Я ничего ни о чем не знала. В тридцать лет не умела одеваться, не знала, что подарить имениннику. Позвонила Жану, но он ничем не помог и передал трубку твоей матери со словами: «Это Колетт, у нее проблема».

– Сколько вас будет? – спросила Ханна.

Об этом я не думала. И правда, сколько нас будет? Только мы или кто-то еще? Эме наверняка запланировал вечеринку.

– Всегда можно принести бутылку, – посоветовала Ханна. – Вина или шампанского. А еще купи пластинку в магазине мадам Беден. Сорокапятку или на 33 оборота. Или две сорокапятки. Зависит от твоего кошелька.

– Да какую же? Как выбрать?! – запаниковала я.

– Попроси у мадам Беден главные шлягеры года.

– Ладно…

У мадам Беден был самый красивый магазин в Гёньоне. Она торговала галантереей для дома, а в глубине стоял стеллаж с пластинками. Целые полки винила, в том числе все, что записали папа с мамой. Они стояли на самом верху.

КОЛЕТТ

– А что мне надеть? – спросила я у твоей матери.

– Иди к «Косару», месье Суссан все для тебя сделает.

– Откуда ты знаешь, как его зовут? И мадам Беден? Как ты с ними познакомилась?

– Мы ходим к ним каждый год 24 декабря с тех пор, как поженились! – со смехом ответила она.

– Ну да, конечно. Спасибо, Ханна.

Она снова засмеялась. Твоя мама была веселой, смеялась по любому поводу. Знаешь, я очень ее любила. Жан ее любил. По-своему, как умел, но любил… Я не пошла к месье Суссану. Нашла у себя платье. Старое. Но лет с шестнадцати-семнадцати я поправилась хорошо если на килограмм, и оно оказалось мне впору. Это летнее платье с застежкой спереди подарил мне Блэз. Я все-таки собиралась на день рождения, а не на свадьбу, так зачем покупать платье? А мадам Беден посоветовала мнеDaddy CoolгруппыBoney MиDancing QueenотABBA. Я о них никогда не слышала, но она заверила меня, что знакома со вкусами современной молодежи, все покупают музыку у нее в магазине, «и главное, мадемуазель Септамбр, если вдруг эти пластинки у мальчика есть, пусть приходит, я обменяю их на другие!»

Она решила, что я иду на праздник к ребенку. Не к восемнадцатилетнему футболисту, а к ребенку. Не знаю, почему я купила Эме настольную мусорку. Мадам Беден предложила красиво завернуть «вещицу», если она не для меня, и я не решилась признаться, что это часть подарка «мальчику».

Пауза.

КОЛЕТТ

Он был один, Аньес. Я ожидала увидеть всю футбольную команду… Тренера, некоторых игроков, его семью и выпалила:

– Сколько будет гостей?

– Никого, кроме вас, – с рассеянным видом ответил он, как о малозначащей детали. – Я что-нибудь… разогрею, я зашел в пекарню. И купил шампанского… Выбирал наугад, потому что не пью. Никогда.

– Я тоже. Вода сойдет.

– Сойдет?! Мне, между прочим, сегодня исполнилось восемнадцать. Я совершеннолетний, взрослый…

Он посмотрел на меня черными глазищами, и я промямлила:

– Тогда ладно, конечно, как хотите.

– Я рад, что вы пришли, Колетт.

Слова прозвучали как строка из песни… Эме выглядел радостным и расслабленным, совсем не таким, как на поле. Как у всех талантливых игроков, малейшее действие было вопросом жизни или смерти. Эме был таким игроком. Я знаю, что повторяюсь, но он и впрямь был гигантом. А я рядом с ним – фитюлькой. Обними я Эме, моя голова оказалась бы где-то в районе его груди. Сердца.

Я помню Эме Шовеля. Видела его однажды в

КОЛЕТТ

Он открыл шкаф, достал пакетик арахиса и высыпал орехи в пиалу «Банания», два стаканчика из-под горчицы для шампанского и извинился за отсутствие другой посуды.

– Если хотите, я спущусь в кафе «Тийе» и попрошу одолжить мне бокалы!

На одном из стаканчиков был изображен Папай с трубкой во рту. Прежде чем пригласить меня за низкий столик, Эме открыл последнюю дверцу и показал мне коробку равиоли, коробку рагу и коробку кускуса.

– Что предпочитаете? Давайте выберем вместе…

– Конечно… – пискнула я.

Сама понимаешь, есть я совсем не хотела… В доме было градусов сорок, не меньше. Платье липло к коже. Я держала пластинки и урночку. Эме открыл бутылку и радостно завопил, когда пробка ударила в потолок, разбив лампочку, и половина содержимого вылилась на пол. Я помогла все вытереть туалетной бумагой, потому что у Эме не оказалось ни швабры, ни тряпки. Посуду он сушил на бортике раковины. Белье и форму стирал раз в неделю с разрешения хозяев кафе на первом этаже. Квартирная плата включала эту услугу. Мы вкрутили новую лампочку. Солнце все еще поджаривало стены. Я предложила открыть окна настежь и устроить сквозняк, чтобы воздух за пару часов охладился. Я думала, что через два часа уже вернусь к себе…

Я останавливаю запись. У меня глюки или кто-то коснулся моего плеча? Увидев тень за спиной, я издаю вопль ужаса, и тень отпрыгивает назад.

– Не бойся! Прости, что напугал, прости, пожалуйста!

Я узнаю голос.

– Проклятье, Луи!!! Где ты был? Объяснишь наконец? Не лучший момент, чтобы появляться, как чертик из табакерки! В шесть утра на стадионе! Чтоб тебя!

– Прости, Аньес… Я был в Лионе, ехал мимо, узнал желтую машину Льеса на стоянке… Мне это показалось странным.

– Странным? Тебе не кажется, что уже две недели все очень странно? Не слышу ответа! Ты не находишь, что все странно?!

Плотину прорвало. Так, кажется, принято говорить. Я плачу. Извергаю все слезы моего тела. «Все слезы моего тела», – мама так говорила. Луи не решается подойти ко мне.

– Где ты был?

Он колеблется, переминается с ноги на ногу.

– Пытался найти отца Бланш… Но потерял след в Валансе. Потом отправился в Лион, чтобы побывать на могиле твоих родителей.

– Отец Бланш? В Валансе? Знаешь, как его зовут?

– Фамилия от рождения – Судковски… – едва слышно произносит он, как будто «тот человек» может нас услышать. – Левгени Судковски, – уточняет он.

Я потрясена.

– Как ты узнал?

– Подслушал разговор между Колетт и Бланш… Она уже жила у твоей тети. Я ремонтировал ее стиральную машину в не знаю какой по счету раз. Дерьмовый агрегат никогда толком не работал! Они забыли, что я в соседней комнате. «Смотри! – крикнула Колетт. – Смотри! О нем написали в газете!» Она прочла статью вслух, четко артикулируя. Журнал – не газету! – подобрала в зале ожидания одна из ее приятельниц. Это был «Новый детектив» за август 2003 года. На обложку поместили фотографию только что погибшей Мари Трентиньян. Вся Франция была в шоке. Когда журнал попал в руки Колетт и она обнаружила статью о Судковски, с момента публикации прошел год.

– Думаешь, он жив?

– Да.

– Почему ты искал его в Валансе?

Я слышу, как Луи шмыгает носом.

– За год до смерти Колетт, ее настоящей смерти, я решил найти этого человека. Нанял в Маконе частного сыщика, но ничего не вышло… Зря потратил кучу денег… А потом… В Валансе нашли женщину, убитую соседом. Неким Виктором Соша. Он был ее любовником. Полиция передала редакции фото Соша. Сыщик узнал его. Жертва сняла убийцу на свой телефон… Пресловутый Соша – вовсе не Соша.

– А кто?

– Судковски… Он исчез на следующий после убийства любовницы день.

Я роняю руки и едва не разбиваю урну – ловлю ее в последний момент.

– Что это? – спрашивает Луи.

– Тата́… Моя тетя. Часть. Маленькая. Немного праха. Остальное упокоится рядом с папой и мамой в Лионе.

На этот раз рыдать начинает Луи, и вот мы стоим вдвоем в холоде ночи, под дождем в центре стадиона, я в наушниках, прижимаю к груди урну. Никогда бы не включила такую сцену в свой фильм… Тем более что свет в ней отсутствует… День упорно не хочет заниматься, и я не решаюсь попросить Луи уйти, хотя мечтаю остаться одна. Прожить этот момент «без никого». Но умираю от желания услышать от Луи содержание статьи и все о Бланш. Особенно о Бланш. Пусть покажет фотографию состарившегося Судоро.

– Возвращаешься к себе, Луи?

– Да.

– Останешься на этот раз?

– Да. Навсегда.

– Сделаю, что собираюсь, и зайду выпить кофе.

– Ладно… – Он кладет руку на урну. – Буду тебя ждать.

Луи удаляется, и я кричу ему вслед:

– Думаешь, на поле есть место, где она хотела бы покоиться?

Он останавливается, идет назад, произнося названия команд, как будто перечисляет расписание матчей.

– Самая большая победа Гёньона, та, после которой команда оказалась на «Стад де Франс», это четвертьфинал чемпионата Лиги, матч Страсбург – Гёньон… Наша команда победила со счетом 2:0 19 февраля 2000-го… Последний гол забил Ксавье Коллен.

Он машет рукой.

– Я думал, моя Колетт отдаст Богу душу. Она не кричала, как делала всегда. Не вымолвила ни слова. Стояла прямо, как стрелка. Белая как снег. Сжав кулаки. В ее глазах светилась гордость. На губах была улыбка, значения которой никто не понял… У Колетт имелось две улыбки, печальная и радостная, но никто никогда не понимал, какой именно она нас удостаивает… 3 апреля играли против «Красной Звезды»… Не здесь. На другом стадионе. Сели в автобус вместе с Колетт и остальными тогдашними болельщиками. В финале – 2:2. Били пенальти. Ты только представь, как исстрадались наши сердца: удар, второй, третий, четвертый, и каждый раз отличаются вратари. Последний шанс: наш вратарь Ришар Тривино берет мяч соперников, покидает ворота, бьет последний пенальти и… забивает! В верхний угол! Гёньон побеждает 9:8… Этот удар вывел нас в финал, а Колетт издала крик, как попавший в капкан зверь. Странный. Один. Она держалась очень прямо, даже не бледная, а почти прозрачная.

Я прижимаю урну к груди так крепко, как никогда не обнимала Колетт при жизни. Колетт во плоти

– Кроме того, был самый первый раз, – сообщает Луи.

– Первый раз?

– Первый раз, когда она пришла сюда, на стадион. На матч. И, можно сказать, «обвенчалась» с мячом… Ладно, пока.

Он исчезает в ночи. Есть ли душа у некоторых победных мячей?

Колетт впервые присутствовала на футбольном матче 7 октября 1956 года, во второй половине дня, в воскресенье. Погода была плохая, то и дело принимался дождь, бутсы скользили на мокрой траве поля. Зрителей собралось восемьсот двадцать человек, в том числе она, Блэз и маркиз. Колетт и Блэз учились в седьмом классе. Она слегка побаивалась идти, а может, не очень хотела, там ведь будут только мальчишки со своими отцами. Целые фратрии.

В Гёньоне футбол уже тогда главенствовал среди всех увлечений. Все о нем говорили, но этот мир не был для Колетт своим. Телевизоры имелись только у богатых, но все и всюду обсуждали, кто с каким счетом сыграл. Так же часто, как погоду.

Школьный двор постепенно, очень медленно, становился смешанным. Двор, но не классы. Мальчики и девочки составляли два не доверяющих друг другу лагеря. На перемене – когда было можно – и в стенах учебного заведения Колетт и Блэз не разговаривали.

Блэз умолял Колетт пойти с ним на стадион. Маркиз будет далеко от них, а в перерыве он купит ей содовую и орешки!

– Ты такого оранжада никогда не пробовала, выпьешь – навечно полюбишь футбол!

– Ты уверен, что девчонок туда пускают?

– В каком мире ты живешь, Колетт?

– Как мне одеться?

– Как для школы, но потеплее, на трибунах можно замерзнуть.

Отец с матерью согласились. Колетт с Блэзом всегда были рядом, делали вместе первые шаги. Она – в грубых башмаках, он – в красивых туфлях. Обычно, встречаясь с Колетт, он обувал детские охотничьи сапоги маркиза. Блэза удивляло, что его отец мог быть ребенком, он, всегда выглядящий взрослее остальных взрослых. В этих сапогах он испытывал странное чувство. Спрашивал себя: «Я стану таким же? Сухим и резким?» В конце дороги, отделявшей замок от фермы, Блэз и Колетт встречались каждый день. Блэз не видел, чтобы кто-то другой так тяжело работал. Он смотрел, как люди трудятся на земле, таскают тяжести, и время от времени втихаря помогал ей копать картошку или доить овец, чтобы осталось время для игр.

К шести годам Блэз научил ее плавать брассом в пруду у леса, потом – ездить на велосипеде, а Колетт помогала ему разводить головастиков в тазу и переносить их в ручей. Он стал узнавать губчатые грибы, белые и лисички, различать синиц и щеглов, чувствовать, как по-разному пахнут липа, бук и дуб. В седьмой день рождения Колетт положила на руки Блэзу ягненка, чтобы он почувствовал жар новорожденной чистоты. Малыш уснул, прижавшись к его груди, и мальчик уверял, что это был лучший праздник в его жизни. Колетт часто так делала, пока не погиб Робен Септамбр.

По утрам они вместе отправлялись в школу. С маркизой или на велосипедах. Сначала Колетт шла пешком, потом садилась в стоявшую на обочине машину, на заднее сиденье рядом с Блэзом. Позже к ним присоединился Жан.

Колетт и Блэз хорошо учились. Они поняли: если будут приносить нормальные отметки, их оставят в покое. Особенно Блэза. Колетт было проще, родители плевать хотели на ее дневник, но маркиз вряд ли разрешил бы сыну водиться с плохой ученицей. Такова была цена дружбы.

Блэз знал, что продолжит учебу в одном из прославленных высших учебных заведений Франции, чтобы в будущем стать важной особой. В какой области? Этого он не представлял.

Блэз очень рано открыл свой секрет Колетт. Секрет несчастья, которое растет в нем и может погубить, если родители и весь остальной свет узнают.

Колетт притворилась удивленной, хотя всегда догадывалась. Ей хотелось бы доверить другу какую-нибудь свою тайну, но у нее не было ни одной. Можно было бы придумать, но Блэз не заслуживал обмана.

Блэз ненавидел футбол, но в матчевые дни обожал напитки и сэндвичи, которые продавал игрок старше него на три года.

– Соглашайся, прошу, ты нужна мне! – молил он. – Отец на всех наводит страх, а мама и футбол…

В конце концов Колетт согласилась. Гёньон играл с Фонтенбло, принимая команду соперников на стадионе «Жан-Лавиль». Колетт ужасно удивилась, увидев на трибунах девочек, их матерей и даже целые семьи. Поле показалось ей огромным, оно больше пастбищ, где нагуливают вес овцы. Она задумалась, стали бы животные щипать эту траву или нет. Пахло едой. Странной смесью соленого со сладким, как на ярмарочном празднике, где запах мяса заглушал все остальные.

– Это сосиски… – объяснил Блэз.

В тот день он был в темно-синем пальто и новых туфлях, то и дело дышал на свои большие ладони, чтобы согреть их, и наклонялся, высматривая невидимый с их мест буфет. Блэз был похож на мать тонкостью черт, белокурыми волосами и глазами изумительного зеленого цвета. С отцом его роднил только огромный рост. Маркиз сидел в нескольких метрах от них, в окружении других мужчин, и улыбался. Колетт впервые видела его веселым.

Значит, вот что такое футбол! Он делает счастливыми суровых людей. На трибунах звучали песни и смех, повсюду царили радость и хорошее настроение. Толпа, собравшаяся на игру, покорила сердце девочки.

На поле вышли команды, болельщики приветственно заорали. Колетт впервые увидела ликующую толпу и так испугалась, что у нее даже пульс участился. Пока она щупала запястье, Блэз объяснил ей некоторые правила игры и главную задачу – забить как можно больше голов в ворота. Почти как на школьном дворе, только там не было ни стойки, ни сетки, и ребята бросали на землю свернутые в комок свитера, обозначая «рабочее место» вратаря. Забивать и ловить мяч, вот что требовалось, а зрители должны были подбадривать команды криками «Вперед!», как только кто-то завладевал мячом. Маркиз тоже кричал. Особенно громко. Единственное место, где мужчины не скрывают эмоций – стадион.

Первые двадцать минут у соперника гёньонцев было явное преимущество, вратарь вступил в игру только на двадцать первой минуте, а его визави пришлось отбить жестокие атаки на двенадцатой, тринадцатой и шестнадцатой минутах, и каждый раз трибуны ахали и облегченно вскрикивали. Кое-кто произносил бранные слова, хоть и не в полный голос. На стадионе ругаться запрещено… «Угловой!» Слово прозвучало несколько раз, Колетт задумалась, что это такое, но спросить не решилась. Блэз едва смотрел на игроков – он с трепетом ждал перерыва.

На тридцать третьей

Ладонь Блэза вспотела и стала горячей, как только они оказались перед официантом и заказали два сэндвича и две апельсиновые шипучки. Молодой маркиз пробормотал, ища деньги в кармане:

– Как дела? Когда следующая игра?

– В среду, против Сен-Марселя, – ответил парень и протянул им еду.

– Спасибо, пока.

Блэз развернулся так резко, как будто увидел дьявола, и они пошли назад, прокладывая себе путь локтями.

– Как его зовут? – шепотом спросила Колетт у друга.

– Ален, – так же тихо ответил он, все еще потрясенный встречей.

– Твой Ален положил слишком много желтого в сэндвичи. Язык щиплет.

Они хихикали, наслаждаясь смесью вкусов оранжада, горячего хлеба и сосисок с горчицей.

Началась вторая половина игры, и Колетт почувствовала себя счастливой. Не из-за Блэза или вкусной еды. Она влюбилась в происходящее между игроками прямо у нее на глазах, в холоде и атмосфере всеобщего ликования.

Футбол словно бы соблазнил, зачаровал ее и, когда гёньонцы забили второй гол на сорок седьмой минуте, укоренил любовь в ее сердце. В тот день Колетт узнала, как это бывает: отобрать мяч на средней линии, пробежать вдоль всего поля, сделать передачу и послать мяч в сетку. Судьба, удача, Божие благословение.

6 ноября 2010

В восемь утра я вхожу в ворота дома Луи Бертеоля. Он живет на середине улицы Сен-Пьер, метрах в двухстах от сапожной мастерской. Влажный холод проникает в поры моей кожи. Низкое небо как будто подернулось ледком, но день все-таки занялся. Мне знакомы все уголки этого дома, тут ничего не изменилось. Жардиньерки, пергола рядом с гаражом для велосипедов, маленькая каменная мельничка – ее крылья до сих пор крутятся, садовая хижина, которую перекрашивают каждый год. Все содержится в идеальном порядке.

В детстве я боялась мадам Бертеоль из-за ее худобы. Она была болезненной женщиной и часто оставалась в постели. В прихожей всегда стояла миска с конфетами. Дочь Луи была старше меня, она уже окончила школу, поступила в институт, от нее всегда хорошо пахло, она была высокой, элегантной, и – главное! – у нее имелся жених. Мне тогда казалось, что предел мечтаний в жизни – обручение с Прекрасным Принцем. Господи боже ты мой…

Большинство домов на улице Сен-Пьер похожи друг на друга и часто смыкаются боками. Они принадлежали заводу, который в 90-х перепродал их частным лицам. На моей памяти Луи всегда жил здесь, он родился в этом доме.

Я стучусь, он откликается: «Заходи!» Пол в коридоре влажный, пахнет моющим средством с эвкалиптовой отдушкой. Луи затеял уборку. Стулья перевернуты и стоят на столе в столовой, погруженной в полумрак. Луи пьет кофе на кухне, лежащая перед ним газета открыта на странице с рубрикой «Спорт». Я машинальным жестом жму на кнопку, и желтый электрический свет заливает помещение. На стенах – часы и две свадебные фотографии: Луи с женой и их дочери с мужем, сделанная на тридцать лет позже. Прекрасный Принц здорово растолстел. Я улыбаюсь:Ты себя-то видела, Аньес? И это не помешало ему смыться.Еще одна улыбочка. Колетт снова умерла, благодаря ей я без конца мысленно улыбаюсь.

– Угощайся, – предлагает Луи, кивнув на кофейник.

Терпеть не могу «кошачьи письки». Привыкла к эспрессо.

– Слушай, Луи: я хочу купить у тебя дом на улице Фреден.

– На что он тебе?

– Сама не знаю.

– Придется поработать, если захочешь его облагородить…

– Не собираюсь. Он мне таким нравится.

– Ты могла бы купить себе в этих местах замок.

– Не хочу. Мне нужен дом.

– Этот домишко ничего не стоит…

– Ладно, куплю его у тебя за «ничего».

Он пожимает плечами, как будто хочет сказать: «Другой бы спорил, мадам…»

– Кстати, ты знаешь, кто живет в папином лотерейном доме?

– Антуан Эте. Когда-то был врачом. Работал в шалонской больнице, в отделении неотложной помощи. Теперь чинит и восстанавливает старые машины. Особенно ему нравятся такие, как у Льеса. У него их в саду штук десять. Белые, синие, оранжевые. Как цветы на поле. Он купил луг у одного крестьянина, чтобы держать там тачки. Выглядит очень красиво…

– Ты оMehari?

– Да.

– Забавно, они и мои любимые… Папа их обожал. Он бы радовался, что они «поселились» рядом.

– Где ты развеяла прах?

– Всюду понемногу. Больше всего – на месте крайнего левого нападающего, – придумываю я.

– Левый нападающий?

– Эме Шовель.

– Почему ты заговорила об Эме?

– А почему ты краснеешь, Луи?

Он снова пожимает плечами – «Нипочему…»

– Нашла музыку для церемонии в Лионе? – Луи меняет тему.

– Еще не думала. Возьму какую-нибудь сонату в папином исполнении.

Он долго молча смотрит на меня. Выглядит печальным и усталым. Гладит газету кончиками пальцев, подбирая слова, и я его не тороплю. Наливаю себе чашку холодного кофе. Брр, гадость!

– Ты прослушала кассеты? – наконец спрашивает он.

– Не все. Пока. А ты слушал хоть одну?

Луи возмущен этим вопросом.

– Нет. Я бы никогда себе такого не позволил. Кассеты предназначались тебе. В самом конце она стала одержима этой затеей.

– Одержима?

– Думала только об этом. Я приходил и заставал ее перед магнитофоном. Она записывалась!

– Почему ты не позвонил? Не сказал мне, что она жива?

– Ты была в Америке. После смерти Бланш она взяла с меня обещание молчать. Заставила поклясться здоровьем дочери. Говорила: «Пока Аньес не в курсе, ничем не рискует!» А я волновался из-за Судковски – уж больно всесильным она его считала.

– Три дня назад я познакомилась с матерью Бланш. Она живет в Салланше,

– Она жива?! – изумляется Луи.

– Да.

– Как ты ее нашла?

– Долгая история… Танцевала от удостоверения личности, которое нашла у Колетт дома, под телевизионной тумбой.

– Что за удостоверение?

– На имя Бланш Судковски, родившейся 7 марта 1946 года во Флюме. Отдала его Мари. Так ее зовут. Мари Роман.

– Мари… Бланш… Колетт не знала, что я нанял частного детектива, иначе голову бы мне оторвала.

Он открывает лежащий на столе конверт и протягивает статью с фотографией мужчины в сером пальто. Седой сгорбленный старичок тянет за собой продуктовую тележку.

– Как этот хмырь может всех терроризировать?

– Сам бы хотел понять… Идеальный сосед. Сдержанный, никого никогда не беспокоит. По утрам делает покупки и больше из дома не выходит. Так было до того дня, когда несчастную женщину, сфотографировавшую его из своего окна, нашли убитой. Ее звали Матильда Пенсон. Возникли подозрения, потому что он исчез сразу после этого. Забрал все свое имущество. И адреса не оставил… По данным следствия, женщина была его подругой.

– Сколько ей было лет?

– Точно не знаю, но намного меньше, чем ему. Шестьдесят три. Бедняжка.

– Он сел в тюрьму после того, как едва не убил мать Бланш. Один мой приятель, парижский сыскарь, ищет, что можно на него накопать. Нужно сообщить ему о Валансе… Почему Бланш так его боялась? Думаешь, он мог бы причинить вред собственной дочери?

– Она никогда не говорила впрямую, но это подразумевалось.

– Ты сохранил статью из «Нового детектива»?

– Помню ее наизусть. Когда я починил «проклятую», так я называл стиралку Колетт, – Луи ухмыляется, – пошел в туалет, прихватив журнал из тех, что они хранили в ящике кухонного стола. Знал, что его быстро выбросят или изорвут и сожгут. Колетт отправилась в мастерскую, Бланш была в комнате. Я стянул чудом сохранившийся журнал и закрылся в сортире, как злоумышленник. Застукай меня Колетт, могла бы навсегда лишить своей дружбы. Клянусь, у меня руки дрожали, но я должен был знать! Поставь себя на мое место! Я поискал и нашел статью, которую Колетт читала вслух: «Подозреваемый в бегах». Начало статьи напугало бы любого. Судковски напал на женщину, которая решила его бросить. В журнале напечатали его фотографию – из тех, что делают в полиции. Снимок был недавний. Этот тип сбежал после нападения на Пенсон, его разыскивала полиция. Статья говорила, что у него уже были проблемы с правосудием и его сажали за акты жестокости.

– То есть он вышел из тюрьмы, но не успокоился?

– Да.

– И в конце концов убил.

– Почти. Жертва, уроженка Марселя, выжила чудом, но была так изуродована и травмирована, что вернуться к нормальной жизни сможет через годы.

Он закрывает глаза.

– Помнишь что-нибудь еще?

– Нет. Я вернул журнал в ящик и ушел. Он сбежал от полиции, и я все время боялся за женщин. Караулил у сапожной мастерской… В разное время суток. Это было в 2004-м, перед началом лета. Меня подмывало отправиться в жандармерию и заявить, что Колетт и ее подруга в опасности, но я не мог этого сделать: раз Бланш прячется у Колетт, значит, не доверяет легавым.

– Какой она была, Бланш?

– Милой. Застенчивой. Вылитая твоя тетушка и в то же время совсем другая. Жизнь у них была разная, история тоже. Колетт всегда сливалась с пейзажем, Бланш не смогла бы, даже захоти она…

Луи бросает взгляд на свадебную фотографию, словно просит прощения у своей половины.

– Когда я впервые увидел Бланш, ей было около шестидесяти… Я и пальцем не пошевелил, но тебе признаюсь: я мечтал уложить ее в постель. Жаждал обнять и покрыть поцелуями. Сейчас такого не говорят, но если бы я смог заняться с ней любовью, стал бы счастливейшим из мужчин.

Наш разговор принимает более чем неожиданный оборот. Луи, булочник на заслуженном отдыхе, у которого мы покупали шоколадные хлебцы, возвращаясь из «Тако» в четыре утра, сидит в клетчатой рубашке под свадебным фото и делает мне неожиданнейшее признание.

– Ты влюбился?

Он отвечает изумленным взглядом, но сразу:

– В нее нельзя было не влюбиться. Не-воз-мож-но! Она была… слишком женщина, слишком красавица, слишком все. В нее мог бы влюбиться весь мир. Даже камень или речной голыш.

– Чувство было взаимно?

– Конечно, нет. В Гёньоне она искала покоя, а не любовного приключения с таким старым пердуном, как я. Колетт и Бланш были очень близки. Сказочно близки.

– Хотела бы я иметь их общую фотографию…

– Думаю, таких не существует.

– Но они покидали дом? Ходили куда-нибудь?

– Насколько мне известно, нет.

– Безумие, иначе не скажешь! Считаешь, они могли выдавать себя друг за друга?

– Вряд ли.

– Когда ты узнал о Бланш? О том, что Колетт ее прячет?

– После чемпионата Лиги.

– Ты о победе Гёньона на «Стад де Франс»?

– Да.

– В 2000 году?

– Да.

– Когда Колетт исчезла на несколько дней?

– Да.

– Она была с Бланш?

– Да. И вернулась с ней.

– Бланш прожила в Гёньоне семь лет?!

– Да. Семь.

6 ноября 2010

– Алло?

– Тухленькую историю ты мне подсунула…

– Привет, Поль. Подожди, я за рулем, сейчас припаркуюсь.

Поворачиваю на площадь Форж. У меня встреча с Льесом, он работал с четырех утра, в полдень освободился и предложил перекусить в «Монже» перед сиестой.

– Все в порядке, шеф? – спрашивает Поль.

– Да, слушаю тебя.

– Твой тип, ярмарочник, в розыске.

– Я только что узнала. Из-за нападения на женщину, которую он едва не убил в Валансе. Другую изнасиловал в Марселе.

– Не только. Его обвиняют в подделке документов, подлоге, многолетнем незаконном присвоении личности. Один человек, Виктор Соша, внезапно таинственно исчез. Судковски занял его место. Поселился у него, воспользовался документами, кредитной картой, чековой книжкой, получил доступ к банковскому счету, номеру социального страхования, пенсии ветерана войны. И сразу переехал, чтобы соседи ничего не заподозрили. Хитрая сволочь… Сидел с 2000-го по 2002-й. Ему дали пять лет за жестокое нападение на бывшую жену, но через два года выпустили за примерное поведение.

– Знаешь, где его судили?

– В Аннеси, в 2000-м. Потом он отправился во Френ, сидел там. Никогда не нарушал тюремный порядок. Вышел чистеньким в 2002-м. Его след потерялся в Марселе в 2003-м. Осталось выяснить, был ли он знаком с Виктором Соша, таким же бывшим циркачом, как он сам. Предполагается, что он его разыскал, нашел у него приют, а потом убил. Сейчас обыскивают дом, где Соша жил в то время, и его сад.

– Где?

– В Юрматте, недалеко от Страсбурга. Тот человек был холостяком без детей, не имел

– Что еще ты о нем знаешь?

– Сегодня утром прочел его криминальное досье. Из цирка он ушел в 1970-м. Потом занимался много чем, в том числе работал грузчиком в Лионском регионе. У него есть дочь, которую он разыскивает много лет.

У меня холодеет кровь, останавливается дыхание. Снова начинается, я «уплываю», как в мэрии Флюме. Прерываю разговор с Полем. Что со мной?

Меня «будит» звонок телефона. Поль. Я отвечаю с трудом, после третьего звонка. Спрашиваю:

– Как ты узнал?

– Что именно?

– О дочери. Что он ее ищет.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

– Перегрелась.

– Тепловой удар в ноябре?

Я молчу. Поль не настаивает.

– Рассказал сокамерник из Френа. Судковски – умная бестия. Никому не доверяет, душу не изливает, но, если верить стукачу, часто говорил о дочери, изображал безутешного отца, которого предала дочь.

Я не способна вымолвить ни слова. Рот пересох, горло перехватило. Собираюсь с силами и выдыхаю в трубку, что его дочь – женщина, умершая в Гёньоне и похороненная вместо моей тети на городском кладбище.

– История и правда гнилая. Приеду, чтобы разобраться. Ты надолго там задержишься?

– Дней на двенадцать. Потом уеду в Лион на тетины похороны, там встречусь с Аной. Она на Маврикии с отцом и…

Поль выдерживает паузу.

– Я в Юрматте. Хочу дождаться результатов обыска у Соша. Жди меня. Кто ведет дело в Гё… Как он там называется, твой город?

– Гёньон. А дело ведет капитан жандармерии Рампен. Сирил Рампен.

– Ты должна рассказать мне все, что знаешь, все, что тебе стало известно с момента приезда. Этого социопата нельзя оставлять на свободе.

– Кое-чего я все-таки не понимаю, Поль. Убийце больше восьмидесяти лет, как он может до сих пор представлять опасность для окружающих?

– У ненависти и безумия нет возраста, шеф.

* * *

– Что у тебя с лицом?

Льес сидит у окна, Натали рядом с ним. В большом светлом зале ресторана очень вкусно пахнет. Я рада их видеть, целую каждого из друзей и устраиваюсь за столом.

– Простите за опоздание.

– Да ладно тебе… Я описывал Нат мою встречу с Линой. Позвал ее, потому что… Я должен тебе что-то сказать… Но… сначала послушаем тебя. Почему у тебя такое… жеваное лицо?

Я вздыхаю и улыбаюсь, чтобы не разрыдаться. Странно, но я счастлива – сама не знаю почему. Хочу быть только здесь, в ресторане, в Гёньоне, с ними. Даже не с Пьером и не в Америке или где-нибудь еще. Хочу быть здесь и сейчас, понять, что заставляло мою тетю до самоотречения защищать другую женщину. А после обеда снова слушать рассказ Колетт о том, чем закончился день рождения Эме Шовеля. Я не смогу отблагодарить ее за бесценный подарок, исповедь на магнитофонной пленке.

– Ладно, день начался с развеивания в шесть часов утра праха Колетт на стадионе «Жан-Лавиль»… Было жутко холодно… Потом я отправилась к Луи Бертеолю – он вернулся! Аллилуйя! Такого нарассказывал… поговорила с моим приятелем комиссаром с Орфевр, 36. С набережной Орфевр, как говорят в кино. Он приедет сюда так быстро, как сможет, потому что отец Бланш, женщины, которая уже три года лежит в могиле Колетт, тот еще чокнутый убийца и его ищет вся французская полиция!

– Полный улет! – восклицает Натали.

У Льеса даже слов не находится.

Официантка с длинной косой, закатывающая глаза на каждую просьбу клиента, кладет на столик меню.

– Желаете аперитивы, дамы-господа?

– Водку безо льда, пожалуйста, – говорю я, и мы с Нат испуганно смотрим на Льеса. Он в ответ хохочет.

– Спокойно, девочки, я в порядке! «Швепс», пожалуйста.

Официантка готова хлопнуться в обморок – у нее нет «Швепса»!

– Тогда чай со льдом.

Девица записывает, сообщив, что должна уточнить, «в наличии ли напиток».

– Сойдет просто вода, – говорю я, мысленно подмигнув Колетт.

– С газом или без?

– Без. В бутылке, переливать не нужно, – уточняет Натали.

– Хочу есть! – заявляю я. – Умираю с голоду.

– Я тоже, – весело подхватывает Льес.

– Что ты собирался мне сказать?

* * *

Родители Льеса не знали, что их сын зависимый. Или притворялись, что не знают. Он всегда «травился» тайно. По вечерам, ночью, в темноте, в выходные, при закрытых ставнях. Его мать говорила: «У него чувствительный желудок. Он хрупкий мальчик». Отец называл его добрым, сильным и благородным, ведь он остался в Гёньоне, чтобы «заботиться о стариках». Родители продали бакалейный магазин и остались жить в доме, где поселились в 1964 году, когда приехали во Францию. У Льеса две сестры: старшая Фатиха и младшая Зейя. Первая – пилот гражданской авиации, вторая – адвокат. Обе – гордость семьи и во Франции, и в Алжире. Девушки блестяще учились, получали стипендии, Льес с трудом перебрался в старшую школу, ненавидел уроки и ни черта не делал. Сестры усердно занимались, Льеса интересовал только футбольный мяч. Потом он бросил и футбол.

«Это ужасная ошибка, парень, – сокрушался тренер. – Ты мог бы далеко пойти, выбиться в профессионалы». – «Нет, тренер, не мог бы. Посмотрите на меня – я и шевелюсь-то с трудом». Льес внушал всем вокруг и – главное – себе:

Мои провода полетели,

Что-то внутри коротнуло…

Оцепеневшее сердце глухо

К крикам продавца мороженого[43].

Карьеру он сделал на заводе, по разным направлениям. Его старшая сестра летает из Парижа в Нью-Йорк, он делает нержавейку. В шестнадцать лет Льес снимал двухкомнатную квартиру вместе с товарищем и спокойно напивался после работы.

Его сестра Фатиха замужем. Став дядей, он был счастлив, как слон, но очень скоро зациклился почти до безумия. Перестал спать. То и дело звонил сестре, интересовался, как Сохан, терзал вопросами: «С кем ты его оставляешь? Кто эта нянька? Она замужем? У нее есть сыновья? Какого возраста? Ты в ней уверена? Он никогда не остается один? Уверена? Он здоров? Никаких отклонений? Ты следишь? Что?! Ты безответственная мать!» В конце концов она перестала отвечать на звонки. Потому что не знала, не могла понять. Никто не мог. Льес не рассказал о том, что с ним случилось, ни сестрам, ни родителям. Очень долго в курсе была только Натали.

В прошлом году она уговорила Льеса отправиться в отпуск. «Поедем в Ниццу! Устроим себе роскошную жизнь!» В Старом городе они снимали студию с видом на море. Ели пиццу, горячие сэндвичи, покупали солнечные очки, теряли их, приобретали лавандовые саше и открытки (которые никому не посылали), купались. Идеальное клише. Полное

7 июля 2009-го они пошли во Дворец фестивалей на праздник в честь Алена Башунга, любимого певца Льеса. Натали купила билеты в первый ряд, и он едва не расплакался: «Ты настоящий друг, сестренка!» Они бродили по каннским террасам, пили кофе без кофеина, ели мороженое и слушали песни. Весь репертуарFantaisie militaire[44], его любимого альбома.

Он увидел его, напеваяLa nuit je mens[45]. Сначала взгляд привлекла тень, потом человек. Это всегда предшествует осознанию. Походка, профиль выделяются в толпе. Потом Льес понял, что в шестидесяти метрах от него находитсяон. Тот человек. Шагает один-одинешенек. Стройный, сухощавый, задрав нос кверху. Не смотрит вниз, пряча взгляд, просто возвращается домой, как нормальный человек, идет быстрой походкой под фонарями, льющими желтый свет на эспланаду. Он всегда выкручивался, не лежал в психушке, страх не разъедал ему душу, и далее по списку. Он на пенсии, живет на Ривьере, в Каннах. Срок давности истек… Никому нет до него дела. Срок давности. Срок, по истечении которого правосудие не может свершиться.

Натали увидела лицо Льеса, проследила его взгляд и не сдержалась:

– Он живет в Каннах!

Натали не была знакома с ублюдком, но много раз рассматривала фотографии, сохранившиеся в интернете. Позже она развила бурную деятельность и задавала столько вопросов, что кто-то убрал из Сети все следы его пребывания в Гёньоне. Сомнений нет, это он. Постаревший, но узнаваемый.

Натали заметила, как Льес переменился в лице, он глазам не верил, был изумлен и напуган. После того случая в раздевалке он видел негодяя только издалека. На стадионе, во время матча, на улице Свободы, в Интермарше[46]. Шарпей вежливо здоровался, Льес так же вежливо отвечал: «Здраст… месье».

– Пойдем за ним? – спросила Натали.

Льес не ответил, и она повторила вопрос:

– Хочешь, чтобы мы проследили эту сволочь?

– Зачем?

– Не знаю. Не хочешь с ним побеседовать?

– Зачем?

– Чтобы он извинился… Сама не знаю…

– Извинения… – повторил Льес, совершенно растерявшись.

Они переглянулись, вскочили и уже через несколько секунд шли следом за Шарпеем. Натали взяла Льеса за руку. Он сжал ее пальцы. Они напоминали влюбленных на Круазетт в июльскую полночь, беззаботных и счастливых, хотя нервы у обоих были натянуты, как струны. Улицы постепенно пустели.

– Как думаешь, откуда он может возвращаться в такое время?

– Наверное, ужинал с друзьями.

– Вряд ли у него много друзей.

– В Гёньоне было немало.

Минут через десять Льес отпустил руку Натали, подбежал к Шарпею, остановил его.

– Простите, месье, раньше вы гуляли с собачкой. Где ваша собачка?

Шарпей повернулся и посмотрел на Льеса, как смотрят на человека, к тому же араба, грубо окликнувшего вас в ночное время. У того задрожали ноги, но он не сдался и произнес ясно и четко:

– Никогда не забывай: в твоем мире я, может, и выгляжу как жалкое отребье, но ты в моем – преступник.

Шарпей смертельно побледнел, вырвался, ударив Льеса кулаком в плечо с небывалой силой, тот от неожиданности опрокинулся на спину. Натали заорала вслед уроду:

– Мразь! Педик!

Кто-то из прохожих участливо поинтересовался:

– С вами все в порядке? Что случилось? Он что-то украл?

Она ответила, горько всхлипнув:

– Жизни, месье, этот человек украл жизни.

– Вызвать полицию, мадемуазель?

– Не стоит, все будет в порядке, месье.

Они помогли Льесу подняться, он был в шоке, но, слава богу, ничего не сломал.

– Хочешь, попробуем его поймать? – спросила Натали.

– Нет. Сама видела – ему как минимум семьдесят пять, а сил еще ого-го сколько! Представляешь, каким он был двадцать пять лет назад? Как бы мы справились?

Натали обняла его, и он разрыдался. Простояв так несколько минут, они вернулись к машине и поехали в Ниццу.

Натали предложила продолжить завтра, Льес отказался.

– Зачем? Я сказал ему все, что хотел. Если еще раз встретимся, убью его. И что потом? Закончу жизнь в тюрьме из-за этого отброса? Он будет гореть в аду и знает это. Думаешь, сучий потрох узнал меня?

– Да. Во всяком случае, понял, о чем ты говорил. Его реакция – все равно что признание.

– Как ты думаешь, Нат, сколько их было?

– Кого?

– Жертв?

– Да какая разница!

– Мы провели оставшееся время в Ницце, но в Канны больше не совались. Я съездила туда одна, уже после смерти Шарпея.

– Ты не хотел сам совершить правосудие, Льес?

Мой голос прозвучал чуточку громче, чем следовало, и сидевшая за соседним столиком пара – мне они показались парой – обернулась. Льес улыбнулся, и я вспомнила слова Луи о двух улыбках моей тети, они в полной мере относятся и к нему.

– Хотеть кого-то убить – это одно. Убить – другое. Я не убийца, Аньес… Ладно, девочки, я выдохся, пора баиньки. Завтра утром я начинаю в четыре. Что собираетесь делать во второй половине дня?

– Я поеду прямо в газету. Мне нужно сдать три статьи.

– А я продолжу слушать записи Колетт. О денрожденном ужине у Эме Шовеля в комнате над кафе «Тийе».

– Денрожденный ужин! – восклицает Натали.

На этот раз соседи обернулись на ее голос.

– Да. В 1976-м.

– Считаешь, у них был роман? А день рождения-то чей? – не успокаивается Натали.

– Эме. Ему исполнилось восемнадцать. Я пока не знаю, что они ели – равиоли, кассуле или кускус – и что было потом… Мне не терпится прослушать окончание.

– На твоем месте, – говорит Льес, – я бы сделал кино из записей Колетт. Из всей этой истории.

– Может, напишу роман.

– Роман? Это то же самое, что фильм? – спрашивает Льес.

Он уже встал и целует меня на прощание. Я отвечаю, чтобы задержать его:

– Чтобы сделать картину, нужно написать сценарий о реальных или выдуманных персонажах, провести кастинг, выбрать натуру и поставить свет… Артисты играют, произносят текст, изображают чувства…

– Все так, – подхватывает Натали, – а когда роман из ряда вон выходящий, в нем есть и свет, и картинки, и слова, и чувства. А герои превращаются в реальных людей, потому что ты к ним привязываешься.

– Я счастлива, что мы снова встретились. Люблю вас обоих.

– Мы тоже тебя любим, – хором отвечают они.

– Я, кстати, скорее всего, куплю дом на улице Фреден.

– Зачем?

– Чтобы чаще возвращаться.

Я немножко отмотала назад кассету № 20. День рождения Эме. Ради удовольствия.

КОЛЕТТ

…Солнце все еще поджаривало стены. Я предложила открыть окна настежь и устроить сквозняк, чтобы воздух за пару часов охладился. Я думала, что через два часа уже вернусь к себе, не оставаться же мне наедине с молодым парнем. Это неправильно. И вообще все как-то ненормально. Почему он не пригласил друзей-ровесников? Спросить я не успела – он взял подарки, которые я положила на стол.

– Это для меня?

– Да.

– Очень мило с твоей стороны.

Сегодня мне шестьдесят один год, и я скоро умру. Плевать, что обо мне подумают, как будут говорить – хорошо или плохо. Эме развернул подарки и совершенно по-детски воскликнул:

– Ух ты,ABBA! Я их обожаю… Ой,Boney M., суперская группа для танцев. А это что за красотища? Ваза с крышкой?

Я никогда не чувствовала себя такой счастливой. И все из-за того, что он был рядом. Все как будто благоухало, притягивало взгляд. Его лицо, глаза, волосы, руки, белая футболка, мощные ноги, темная кожа.

Пауза.

КОЛЕТТ

Счастье в жизни человека находится в разных местах и на разных уровнях. Моя жизнь проста. Я провела ее здесь, за починкой обуви и изготовлением ключей. В отличие от Жана или тебя, я не переезжала. Когда твой отец отправился учиться в Лион к Давиду Левитану, я была счастлива. Когда услышала его первую запись Шопена на пластинку, была счастлива. Когда самостоятельно починила первую пару обуви и поняла, что в руках у меня есть профессия, была счастлива.

Я чувствовала счастье, когда впервые взяла на руки тебя, а потом Ану. Я чувствовала себя счастливой, посмотрев твой первый фильм. Меня сделало счастливой море, когда я увидела его в первый раз. Но я никогда не была счастлива так, как 19 июля 1976 года. У него не нашлось кухонного полотенца, зато имелась новенькая стереосистема. Много пластинок, в том числе на 33 оборота, лежали стопкой на полу. Я не знала артистов с обложек. Мне были знакомы лишь музыка твоего отца и французские песни, звучавшие по радио. Он поставил сорокапяткуABBA, и я открыла для себяDancing Queen. Мне ужасно понравилось.

Я сказала Эме, что мой брат Жан Септамбр – великий музыкант. Он ответил:

– Я знаю.

– Правда?

– Мне известна его история. Ваша история.

– Кто вам рассказал?

– Я расспрашивал людей.

Ответить я не успела – он взял мою руку, прижался ко мне, другую положил на бедро, и мы начали танцевать. Ах эта близость… Я сразу подумала о Блэзе. Он был единственный, с кем я танцевала. «Потренируемся на всякий случай» – так он говорил.

Мне хотелось плакать, но я чувствовала радость. Печаль попробовала взять верх, но не смогла, ведь это мгновение было неповторимо. Свет, жара, его присутствие рядом, музыка, шампанское. Красота была и пребудет сильнее всего.

Пауза.

КОЛЕТТ

Я никогда по-настоящему не развлекалась, разве что на футболе, но бывала на матчах одна. Я никогда не танцевала на балу – из-за своей застенчивости. За мной не ухаживали. У меня не было подруги. Когда мне исполнялось шестнадцать, двадцать, сорок, пятьдесят, Бланш находилась далеко. Один наш клиент, молодой человек, мой ровесник, по словам Мохтара, приносил чинить обувь соседей, чтобы дождаться моей улыбки. (Она смеется.)

«Видишь, дочка, все они разного размера, небось опустошил шкафы родственников, бедолага!» Мне он не нравился. Мохтар уговаривал меня куда-нибудь сходить, посмотреть на людей, показать себя, но я предпочитала одиночество. После отъезда Блэза и Жана я чувствовала себя ужасно одинокой.

Она делает несколько глотков воды и продолжает рассказ.

КОЛЕТТ

Мы взмокли, хотя уDancing Queenмедленный ритм, допили шампанское, и у меня от пузырьков защекотало в носу, я закашлялась, Эме рассмеялся. Он поставилABBA, и в конце второго танца меня взяло сомнение. А вдруг он просто с кем-нибудь поспорил? На меня? Затащить старую деву в постель? Ради смеха поцеловать сапожницу? Почему я единственная гостья? Зачем он со мной танцует? Поит шампанским? На третьем танце я обо всем забыла, слишком уж простым и нежным был Эме. И чистым. Физически – взрослый мужчина, но с душой ребенка. Эме выглядел старше своих лет, и я впервые в жизни решила воспользоваться ситуацией. Ничего подобного со мной не случалось. Я не брала, не пользовалась. Не помню, сколько раз он ставил эту вещь. Может, двадцать. Или больше. В конце мы выучили ее наизусть, не понимая ни одного слова. Эме подтвердил: «Ничегошеньки не понимаю, кромеDancing Queen». Мы разговаривали обо всем на свете. Он сдал бакалавриатские экзамены и поступил на завод. Работал по утрам и тренировался днем. Игроки в то время были полупрофессионалами. Это не давало покоя завистникам. Их обзывали хвастунами и никчемными бездельниками. Богатеями и лодырями. «Есть те, кто работает, и футболисты». Потом Эме отправился на кухню, чтобы разогреть равиоли в оранжевой кастрюльке. Того же цвета, что мой штамповочный станок. Чем бы ни занимался Эме, он от всего получал удовольствие. Был легким человеком. Напевал, ставя на стол две разные тарелки и приборы. Я пошла в его спальню, порылась в ящиках и нашла, что искала, футболку, сняла тесное платье и надела ее. Она доходила мне до колен. Я закрылась в крошечной ванной, точно такой же, как у меня, на улице Пастера. Помнишь, Аньес, ты всегда ругалась на мою сидячую ванну? Ладно. Я отвлеклась. Увидев свое отражение в зеркале, я испытала шок. Я никогда не носила мужскую одежду, тем более футболки. Мои вещи тебя бесили, ты считала их старушечьими. Однажды, лет в двенадцать, ты сказала Льесу: «У моей тети гардероб из прошлого века! Как будто она родилась сто пятьдесят лет назад. Ну вот зачем она себя уродует?! Меня это выводит из себя». Нет, я не боялась, что будут глазеть, Аньес, я просто не могла. Мне хотелось раствориться в пейзаже. Так было проще и безопаснее. Но Эме разглядел меня – несмотря на шмотки, внешний вид, одну и ту же прическу.

Колетт делает долгую паузу. О чем она думает? Зачем рассказывает мне все это? Ее исповедь – полная неожиданность. Как же она мне доверяла?! Я задыхаюсь от чувства вины. Хорошо хоть сумела образумиться с возрастом. Росла, да что там – начала стареть! – и увидела ее другими глазами. Стала думать о ней иначе.

КОЛЕТТ

В тот вечер у Эме я поняла, что помолодела – благодаря то ли шампанскому, то ли музыке, то ли сердечному ритму Эме. Я выглядела гораздо моложе, чем в тот день, когда уехала из дома учиться ремеслу у Мохтара. Я умылась, побрызгала холодной водой на затылок. Волосы у меня были средней длины. Идя в гости, я их забрала заколкой, теперь распустила.

Она умолкает. Я слышу лишь тишину. Вот досада! Она распустила волосы – и что дальше? Из кухни доносятся какие-то звуки, гремят тарелки, минут через двадцать она заговаривает с животным, скорее всего с бродячим котом в саду, и возвращается к магнитофону. Наверное, не знает, что не выключила машинку.

КОЛЕТТ

Эме живет в Гёньоне. Хочу, чтобы вы повидались, Аньес. Я всегда надеялась на вашу встречу.

Конец записи. Дальше пленка чистая. Я плачу, как ребенок, которого родители оставили на попечение учительницы в первый день в школе.

1961

– Все эти деньги, все эти деньги… – ворчит Жоржетта, подперев щеку рукой, и не вытирает слезы, а размазывает их. Почему она снова думает об этом на больничной койке?

Она была среди людей, явившихся в прошлом июле на площадь, чтобы участвовать в розыгрыше дома. Даниэль все ныла и ныла, заметив лоток со сластями.

– Хочу туда! Хочу туда! – повторяла она и тянула мать за юбку.

– Сказала же – потом! Потом что-нибудь куплю.

Нужно было видеть Гёньон в тот день! Площадь Форж напоминала ярмарку скота! Для Жана и мэра соорудили сцену, как для президента республики! Тьма народу… Рядом с ним стоял кюре… Красовался, как петух, и недаром… Именно он придумал трюк с домом. И все, чтобы семью Септамбр заметили, начали о ней говорить. Просто ужас… Ее фамилия будет напечатана крупными буквами в газете, ее фамилию превратят в гигантскую лотерею, чтобы послать малыша в Лион! Можно подумать, они нищие! Чем, ну чем добропорядочные Септамбры заслужили такое?

Жоржетта была уверена, что во всем этом беспорядке, этой катастрофе виновата маркиза, иначе и быть не может. Она мстит за то, что Жоржетта донесла ее мужу о поездке в Лион, а кюре пляшет под ее дудку. Священник под каблуком у Эжени де Сенешаль, не зря у господ своя скамья в церкви!

Когда Жан произнес в микрофон: «Спасибо всем за помощь, я никогда не забуду того, что вы для меня сделали! Благодаря вам осуществится моя мечта!» – Жоржетта обезумела. Она видела, как все обернулись посмотреть на нее. На мать мальчика. Не на мэра, директора, кюре или Жана. Толпа пялилась на женщину, ей снова было стыдно, и она издала стон, которого, к счастью, никто не услышал из-за аплодисментов. Никто, кроме Даниэли, которая испугалась матери и отпрянула от нее так резко, что шлепнулась на землю. Жоржетта запомнила не имя того, кто выиграл дом, не брезгливый взгляд Колетт, не то, как Жан кинулся обнимать маркизу, словно она была его матерью… Она запомнила цифру: 67 миллионов. Директор с гордостью объявил: лотерея собрала 67 миллионов. Благодаря Святому Духу ее сын разбогател. Как такое пережить?

Она все никак не может прогнать горькие мысли, но тут появляется Колетт, чтобы узнать о состоянии сестры. Ее предупредил Блэз, прибежал в мастерскую и сообщил: «Даниэль в больнице. Моя мать сказала, что все очень серьезно».

– Что с ней? – спрашивает у матери Колетт. – Врачи поставили диагноз?

– Предполагают менингит, но не на сто процентов, пока они не разобрались. Температура все поднималась и поднималась… Малышка не выдержала, – отвечает Жоржетта, растерев очередную слезу по щеке.

Колетт смотрит на крепко спящую сестру. Дыхание у девочки частое, веки нервно подергиваются.

– Умрет она, уйду и я. Хватит с меня стыдобы… Все эти деньги для Жана… Господь меня не любит. Добрый Господь меня ненавидит. Он заберет ее у меня.

Колетт потрясена. У матери в голове все путается. Жан, Даниэль, лотерея, болезнь. Девочка терпеть не может мать с того дня, как та выдала маркизу.

– О чем ты говоришь? – восклицает она громче, чем следовало. – Деньги не для Жана, они пойдут на оплату пансиона и учебы. Деньги ему не принадлежат!

– Похоронишь нас обеих в Кюрдене, на Лесной дороге.

– Даниэль не умрет… Не говори такое рядом с ней. Она нас слышит…

– Я чувствую, что она умрет. Ей всего три года, что она может понять?

– Прекрати!

– Ты мне грубишь. Всегда грубила.

Колетт не отвечает. Она подходит к сестре, целует ее в лоб. Часто ли она так делала с момента рождения девочки? Они никогда не были близки. Жану она тысячу раз давала соску, кормила его из бутылочки, а Даниэль на руки не брала. Девочка вся горит. Колетт касается ее волос и плачет горючими слезами, держит маленькую ручку в своей, смотрит на расхворавшуюся сестру и вдруг осознает, что куда сильнее сожалела о ягненке, которому должны были перерезать горло.

Колетт ничего не чувствует, она как будто оказалась в тысяче световых лет от малышки. Это ребенок, невинный и хрупкий, но Колетт она не мила. Неужели старшая завидует младшей из-за того, что мать так сильно ее любит?

Колетт думает, что похожа на свою родительницу: есть люди, к которым она ничего не чувствует. Душа Колетт опустошена, из глаз ручьем льются слезы. Мать тоже плачет. Внезапно пальчики Даниэль вздрагивают, она просыпается. Узнает сестру, и та чувствует себя чудовищем.

– Ты была больна, но теперь все в порядке. Ты поправишься.

Мать подбегает к хнычущей девочке, забыв о присутствии старшей дочери, и Колетт поворачивается к ним спиной.

Медсестры зовут врача, и он сообщает, что опасность миновала, но еще несколько дней пациентка проведет в больнице. «Мы хотим за ней понаблюдать…»

Колетт уходит не прощаясь.

Два часа спустя они с Мохтаром едят на его кухне скудный ужин. Тепло домашнего очага она обрела рядом с наставником.

Потом Колетт рассказывает о случившемся в больничной палате и говорит, что в воскресенье поедет в замок и попробует наладить отношения. Заодно поблагодарит маркизу, которая столько сделала для Жана.

* * *

А в это время Жану одиноко в Лионе. Отчаянно одиноко. Он никому не решается рассказать, как ему неуютно у Левитанов, несмотря на все их достоинства. На Жана давят взгляды кюре и Колетт, полные веры в него. Той самой веры, которую он стремительно теряет. Он не имеет права жаловаться и уж тем более разочаровать их. Каждодневная жизнь Жана сурова, печальна и одинока. Ему совсем

Давид Левитан разговаривает с Жаном только на уроках музыки. И мальчик терпеть не может процесс обучения. Ему кажется, что, занимаясь с этим якобы выдающимся преподавателем, он теряет пианино. Как только крышка инструмента захлопывается, во всех комнатах воцаряется тишина. Она проникает даже под ледяные простыни в его комнате. В Лионе уже два месяца страшно холодно, и квартира напоминает сибирскую избу.

Жан ходит в коллеж пешком. Давид Левитан изучает его оценки, как врач – кардиограмму умирающего пациента. Мальчик не должен получить средний балл ниже 15, в консерваторию принимают только хорошо успевающих учеников.

Возвращаясь в конце дня, Жан занимается с профессором. Только постановкой пальцев. Много часов подряд. Аппликатура выстраивается, исходя из размера рук, если точнее – пяди и расстояния между пальцами. Левитан заставляет Жана тренировать каждый палец, обращая особое внимание на упражнения, благодаря которым Жан запомнит клавиши. Пальцы одной руки переставляются последовательно на пять нот.

– Позже, – объясняет Левитан, – будешь тренировать раздвигание большого и указательного, времени у нас много! Только ежедневные занятия позволяют расслабить руки и выработать гибкость запястий, необходимую при игре… ловкость, независимость и силу каждого пальца. Когда результат будет достигнут, мы начнем работать над двумя самыми слабыми пальцами. Только над ними. С годами интервалы раздвигания станут даваться тебе автоматически, ты будешь правильно ставить руки и сможешь не смотреть на клавиши.

– Зачем? – удивляется Жан. – Кому это нужно?

Левитан заставляет его работать, как конкурсанта, а не как артиста. Это повергает Жана в отчаяние. Он не понимает, что делает в этом городе и в этом доме. Его одолевают сомнения. В Гёньоне его слушали, им восхищались, а теперь он живет в холодильнике чувств, предбаннике существования, хотя рвался сюда всем сердцем. Он жаждет вибрировать, трепетать и наконец решается заявить об этом, устав от треклятой аппликатуры.

– Учитель, я хочу трепетать, волноваться, вибрировать, как струна.

Левитан отвечает, прищурившись – он никогда не улыбается, – что сначала следует научиться расслабляться. Возноситься душой. Тем интенсивнее будет вибрация. Юный пианист не может этого понять.

Обитатели квартиры ужинают втроем в девять вечера. В комнате раздается лишь звон посуды. Жану полагается глоток красного вина, которое ему совсем не нравится, зато помогает заснуть. Потом Элия уходит к себе, Давид устраивается в кресле, чтобы почитать, а Жан прячется в своей комнате. Раньше он обожал разбирать партитуры, чтобы сон пришел быстрее, но его учитель говорит:

– Это все равно что учиться писать, не умея говорить… Лучше читай романы, это будет намного полезнее для формирования чувствительности концертирующего артиста.

Левитан запер все ноты в ящик.

– Отдам их тебе потом. Бери книги из книжного шкафа в гостиной. Выбор там богатый, но обращайся с ними аккуратно.

Жан хотел бы кому-нибудь довериться. Он изнывает от скуки и одиночества. Столько усилий приложено, они так отчаянно сражались, и все кончилось… этим. На улице Жозефа де Местра, 3, где ему придется провести семь лет, если через четыре года он поступит в консерваторию. Он не справится. Не сумеет взобраться на вершину горы. Что же делать? Сбежать? Исчезнуть? Смириться? С кем ему посоветоваться?

С матерью? Немыслимо. С сестрой? Невообразимо. Конечно же с Блэзом. Жан описывает, в какой растерянности пребывает, умоляя никому ничего не говорить. Это секрет. Друг детства отвечает, что приедет в следующее воскресенье, что он тысячу лет знает Левитанов. Давид и Элия – давние друзья маркизы.

Разве это не парадокс? Как эта суровая пара может дружить с милой солнечной Эжени де Сенешаль? Но она же вышла замуж за самого бесчувственного и противного типа на свете. В жизни много непонятного, и люди такие странные…

Газета Соны-и-Луары,25 октября 2010

«Гёньонская тайна: кто лежит на кладбище? Похороны Колетт Септамбр состоялись в Гёньоне 13 августа 2007 года, в присутствии большого количества друзей и членов футбольного клуба, чьей страстной болельщицей она была.

Сестра прославленного пианиста Жана Септамбра и тетя знаменитого режиссера Аньес Дюген, Колетт Септамбр тоже была очень известной в городе металлургов личностью – сапожницей, работавшей в мастерской на улице Пастера с 1960 по 2007 год.

Никто не забудет, каким милым, скромным и профессиональным человеком была эта очаровательная сапожница. И все же у этой ничем не примечательной на вид женщины была мрачная тайна. Когда она унесла ее с собой в могилу – в 2007-м или два дня назад? Тело мертвой женщины, которое жандармы обнаружили во вторник утром в нижнем квартале города, могло бы быть телом Колетт Септамбр, ушедший из жизни во сне в ночь с 21 на 22 октября. Жандармерия делает все, чтобы опознать его официально. Если выяснится, что это действительно мадам Септамбр, в ближайшее время будет проведена эксгумация для опознания усопшей, покоящейся на кладбище под ее именем уже три года.

Если так, почему Колетт Септамбр с 2007 года не давала о себе знать родным и близким?

Редакция будет информировать читателей о ходе следствия.

Натали Гранжан».

* * *

31 октября 2010

Он читал и перечитывал материал. Прочел десять раз. Может, больше. Проверил дату выпуска. Долго разглядывал фото под статьей, датированное 2003 годом. Мужчины в майках стоят рядом друг с другом, в самом конце – женщина в черных брюках и свитере, с зачесанными назад волосами. Полная противоположность ей. Всегда в яркой одежде, дерзкий взгляд, волосы распущены. И все-таки это лицо напоминало ее лицо. Неужели она так странно вырядилась? Она – сапожница? Нет. Болельщица? Исключено. Не провела же она всю свою жизнь в этой дыре. Его дочь мертва? Не может быть. Он бы почувствовал. Спряталась. Затаилась. Но не умерла. Он наткнулся на статью, когда заворачивал бутылки бургундского в старые газеты. Лично он читал толькоParis-Turf.Всегда боялся наткнуться на собственное

– Какого черта я делаю бесполезную работу?

– Чтобы уберечь их, – отвечала Матильда.

– И как же газетная бумага защитит стекло?

«Мертвому припарки, надоеда!»

– Заворачиваешь в три листа и убираешь в погреб.

Он не спорил. Делал, что велела Матильда. Она готовит шикарное тушеное мясо, он не ел ничего вкуснее до знакомства с ней. Да что там, часто жил впроголодь. Один, два, три листа. Штук тридцать бутылок. Один, два, три. На девятнадцатой по счету бутылке – страница 17. Вверху слева. Взгляд зацепился за слово «Гёньон», рука замерла в воздухе. Он знал. Был там очень давно. Он бывал во многих местах, но это название запомнил. Гёньон/Генон. Он засмеялся. «Кладбище. Тайна. Анонимность». Совпадение? Нужно подумать. Гёньон… Гёньон… Никакая картинка не всплывает. Малышка уже появилась на свет, когда он туда приезжал? А еще эта фотография «усопшей» под статьей. Лицо сводило его с ума, снова и снова всплывая в памяти.

Всю жизнь он действовал по интуиции и сейчас почувствовал, что должен отправиться туда. Задать вопросы, чтобы понять. Ничего сложного, никаких препятствий. С 2004 года его зовут Виктор Соша. Это имя он сохранит до конца жизни. Молодой Судковски исчез, изменился физически, постарел. Последние фото сделаны полицейским фотографом и журналюгами на суде десять лет назад.

Он покончил с бутылками, а газету со статьей отложил в сторону, несколько долгих минут рассматривал лицо усопшей, стоявшей рядом с футболистами, нашел другие снимки и статьи в интернете. В архивах местной газеты оказалось много упоминаний о ее брате-пианисте. Похож на нее как две капли воды. Но это не та женщина, он совершенно уверен. Если подумать, дело не только в Бланш. Он ведь и сам туда возвращался. Неужели у девочки могли с кем-то завязаться отношения? А у него? Вдруг он поимел и обрюхатил какую-нибудь бабу? Воспоминания возвращались легкими касаниями: он спал с женщинами, которые не возражали, а других брал силой. Образы городов смешались в его старом больном мозгу, все центральные площади, где ставили шапито, были похожи. Нужно попытаться понять. Он решился. Выключил компьютер и попросил у Матильды ее машину, сказав, что появилось срочное дельце.

– Съезжу на день-другой и вернусь…

Женщина в этот момент накрывала на стол. Она обернулась и ответила – мгновенно, не задумываясь:

– Ладно, но я с тобой.

– Исключено. Это личное дело. Тебя не касается.

Матильду он встретил в Валансе. Сначала не обратил внимания на соседку. Потом стал ее опасаться. Не понимал, что она в нем нашла, чего хочет. Женщина, на его вкус, была слишком шумная, пышная, блондинистая. Вульгарная бесцветная балаболка. В конце концов она победила – он не устоял. Каждый день на подоконнике обнаруживалась тарелка с кишем, кусок пирога, беф бургиньон или гратен дофинуа. После энного по счету отклоненного или перенесенного приглашения он все-таки пересек улицу, чтобы зайти на аперитив, и… задержался. Соблазнить ее оказалось нетрудно – он был мастер и вроде бы подошел ей такой, какой есть. Старый молчаливый актеришка с кожей, задубевшей от работы на открытом воздухе и пребывания в тюрьме. Впрочем, несмотря на возраст, выглядел он хорошо, поджарое мускулистое тело работало, как старый, но безупречно смазанный и лелеемый хозяином автомобиль. Плоховато было с головой. Он много лет искал жену и дочь, что сводило его с ума.Куда подевались эти мерзавки? Бланш поступила как ее мать: сбежала, и обе хитрые шлюхи как будто испарились.

У Матильды был компьютер, он умел работать на нем – научился в тюрьме, и она создала для него аккаунт «Виктор». Он подолгу зависал в интернете и в конце концов выделил две цели – Мари Мадлен Роман и Бланш Судковски, – но это ничего не дало. Две женщины словно бы никогда не существовали, либо он ошибся и они не те, кто ему нужен. Тезок Мари Роман нашлось множество, попалось и несколько статей о процессе в Аннеси, больше ничего.

Он знал, что «усадил» бывшую жену в инвалидное кресло и что ей поменяли имя и фамилию. Государственный адвокат растолковал ему: «Мадам Роман на суд не явится, кроме того, у нее теперь другая фамилия». Он взялся за дело, как только вышел из тюрьмы, и не нашел ни следа. Справлялся в больницах, хосписах, санаториях, разных специализированных медучреждениях, выдавая себя за родственника или врача, и не терял терпения. Прочесал Савойю, Верхнюю Савойю и соседние департаменты, уверенный, что «потаскуха» осталась в родных краях.

Почему, ну почему он ее не добил?! Сидел бы за дело… Бланш его предала, донесла на отца. Месть будет ужасной. Им обеим. Когда он об этом думал – а мысли терзали его постоянно, – приходил в неистовство, мышцы деревенели, кожа горела. Он мечтал о том, что с ними сделает. Придумывал самые кровожадные сценарии. Потом можно будет свести счеты с жизнью. Он стар и жив до сих пор только потому, что должен найти «этих» и забрать их с собой на тот свет.

Связь с Матильдой длилась уже четыре года, но они не съезжались. Жили каждый у себя. Встречались три раза в неделю, по ночам, только в ее доме – ему достаточно было перейти на другую сторону улицы и постучать в дверь. У обоих были свои привычки и занятия. Он что-нибудь мастерил, сидел в интернете, тренировался, чтобы оставаться в форме, играл на бегах, читалTurf. Матильда, бывшая госслужащая на пенсии, смотрела сериалы, готовила еду, разгадывала кроссворды в журналах, которые он ей покупал, но отдавал, только предварительно пролистав и прочитав все, что писаки сочиняли о «делах». Как все беглые, он был совершеннейшим параноиком. Дело дошло до того, что он провожал Матильду даже на прием к врачу, опасаясь, что женщина наткнется в приемной на газету или журнал с компрометирующим его материалом. О нем никогда не рассказывали по телевизору: он жестоко изувечил жертв, но они выжили и перестали интересовать прессу.

В Марселе он сильно изуродовал «последнюю девку» и насмерть перепугался, но Провидение оказалось на его стороне… В 2004-м он отыскал старого ведьмака Соша и укрылся у него. Тот когда-то тоже был циркачом, и они нашли общий язык. За несколько недель он выяснил, где хозяин хранит документы, выяснил коды к банковскому счету и избавился от него. Играючи. Он впервые хладнокровно убил мужчину-ровесника. О прежних стычках и разборках он ничего не помнил, как о малозначащих событиях. Выбора не было – уж больно удачная подвернулась возможность. Он подсыпал снотворного в суп, усадил Соша в машину и отравил

Машина сгорела вместе с номерами, он сразу же съехал, и никто этому не удивился. Соша был мерзким типом из тех, что травят кошек и ставят капканы на лис, так что соседи вздохнули с облегчением. Судковски «сменил кожу» и личность так же легко, как меняют один костюм на другой! Славного Виктора ему воистину послали небеса. Он даже его ветеранскую пенсию присвоил, хотя никогда не воевал в Алжире! Все его дела вела Матильда, она же заполняла налоговые декларации. Мадам Пенсон была готова на все ради своего дорогого Виктора.

Внешне его жизнь шла очень спокойно, но покой он мог обрести, только отыскав дочь. Он знал, что настанет день, не похожий на другие. Всегда знал. Он найдет ее, живую или мертвую. И вот он шанс, но Матильда стоит, уперев руки в бока, смотрит как-то странно и третий раз повторяет: «Нужна машина? Бери меня с собой!» Он никогда не поднимал на нее руку. Даже пощечины ни разу не дал. Решительно, все происходит, как всегда: другие ведут себя неподобающим образом, разочаровывают его, предают.

– Нарываешься? – прошипел он. – Хочешь, чтобы я тебя проучил?

– Тронешь меня, я вызову легавых и все им выложу.

– Что – все? – поинтересовался он, скрипнув зубами и сжав кулаки.

– Что ты никогда не был в Алжире. Что врешь как дышишь… Знаешь, что такое «история вопроса»?

– …

– Мне достаточно войти следом за тобой в интернет, и я увижу, что ты искал, где шарил. У тебя подмоченная биография, мой бедный Виктор. Боюсь, что и зовут тебя по-другому… Если уедешь сейчас, я больше тебя не увижу и не смогу этого пережить… Поэтому отправлюсь с тобой. И не спорь.

Матильда сняла фартук и добавила:

– Садись за стол. Тушеное мясо не должно остыть – будет невкусно.

При обычных обстоятельствах он бы не задумываясь зарезал эту суку! Чикнул бы ножом по горлу – и конец. Как ягненка, поросенка, крольчонка, и сделал бы это без малейших угрызений совести. У него никогда не было на них времени, если требовалось спасать свою шкуру. С рождения он напоминал самого жестокого пса из своры, который кусается больнее остальных. Но сейчас он сел за стол, потому что проголодался. А еще его мучил один вопрос, и он получит ответ на него, прежде чем смоется.

– Где ты взяла газеты для бутылок? Я покупаю другие.

Матильда улыбнулась, показав желтые зубы, которые тщетно пыталась отбелить, используя каждый день пастуEmail Diamant. Ее двойной подбородок трясся, толстые, как сосиски, пальцы стали ярко-розовыми.Поросенок в платье в цветочек.

– Матушка Понс привезла их вчера из Клюни. Вместе с пирогами с сыром и ящиками для бутылок.

– Матушка Понс?

– Да ты ее знаешь, старьевщица!

Ну конечно. Хозяйка лавки на углу улицы, торгующая всяким хламом. Она выставляет его в витрине и назначает запредельные цены, потому что каждому предмету больше пятидесяти лет. Люди, которым за сорок, много чего выбрасывают на свалку, а вещи-то только дорожают.

Наслаждаясь жарким, он прикидывал, сумеет или нет засунуть труп в морозильную камеру и оставить его там на двое суток, чтобы съездить по делам. Погреб тоже подойдет. Дальше будет видно.

Он никогда ни к кому не испытывал жалости.

Он потерял мать в четыре года. Ее жестоко отобрали у него, остались только воспоминания о запахе молока, ее горячем теле и ее нежности. Об улыбающемся лице, склонившемся над ним. Смерть матери он воспринял как проклятие. Как бездонную черную дыру. Он не забыл, как плакали люди вокруг него, а по его венам едва проталкивалась ледяная кровь. Ему было больно дни напролет. Он пребывал в состоянии вязкой сонливости. Отец был законченным психом. Они жили в шапито, и главными составляющими жизни были дрессура и хлыст. Мир вокруг казался одной огромной кучей дерьма. После смерти матери он не знал ни нежности, ни ласки и не выносил чужих прикосновений. Даже Матильде не было дозволено касаться его кожи. Он пользовался ею и засыпал, но никогда крепко. Глубокий сон для богатеев и счастливчиков, не для него. Он ощущал человеческую плоть как гниль и тухлятину, сочащуюся страхом. Животных и калек он ставил на одну ступеньку, как пригодных к «употреблению».

Ничто и никто не помешает ему отыскать дочь. Может, история с кладбищем – ложный след, но умершая дважды женщина очень похожа на Бланш. Нужно все проверить. Сразу после еды.

7 ноября 2010

– Он был в Гёньоне 1 ноября. Мы даже уверены, что он входил сюда.

– Сюда?

Я хватаю Поля за руку.

– В этот дом.

Я цепляюсь за него, чтобы не рухнуть. Мне так страшно, что мозг отказывается функционировать. Поль молчит. Он выглядит встревоженным.

Мой друг только что приехал на улицу Фреден.

– Это ты так глупо пошутил?

– А похоже, шеф? Зачем я, по-твоему, здесь? Ради твоих прекрасных глаз?

– Сюда, в этот дом?

– Да. Мы снимем отпечатки пальцев.

– Когда он здесь был?

– 1 ноября.

– Когда вы с Льесом ездили во Флюме.

– Утром он, скорее всего, посетил кладбище. Рампен поставил двух офицеров на входе, чтобы наблюдали за могилой Колетт Септамбр, и один обратил внимание на старика за рулем зеленого «рено твинго», который стремительно развернулся, как будто за ним гнались. Жандарм решил, что у него не в порядке техпаспорт. На самом деле «твинго» принадлежит последней жертве Судковски, Матильде Пенсон.

– Он ищет Бланш.

Поль кивнул.

– Есть кое-что еще, – неохотно произнес он.

– Выкладывай…

– Он звонил с городского телефона на свой мобильный, чтобы отразился номер. Мы отследили предоплаченный сотовый благодаря этому звонку. Его подзарядили в табачной лавке на углу улицы, в Валансе.

– Это какой-то дикий кошмар! Где он, Поль? Где Судковски?

– Понятия не имею. Мы уверены, что он заглянул к тебе – ну, к твоей тете – и вернулся в Валанс. Дальше его след теряется. Он имеет обыкновение растворяться среди людей. Может находиться далеко или рядом. Сегодня он старик. Никто не боится стариков. Никто не смотрит в сторону стариков… Ты должна быть собраннее. Мы обыщем каждое помещение, нужно убедиться, что он ничего не прихватил.

– …

– Я задержусь до эксгумации.

– …?!

– Я запросил ордер у прокурора. Срочный.

– Дело в Бланш?

– Да. Необходимо уберечь тело, с него станется осквернить могилу.

Ну вот, снова меня охватывает проклятый жар. И мгновенно покидают силы. Зрение мутится, по черепу словно бьют ножом, я пытаюсь и не могу вымолвить не слова, перед глазами колышется черная

– И часто ты так реагируешь?

– Теперь да.

– Что это?

– Не знаю. Скорее всего, переизбыток эмоций, – отвечаю я, постаравшись, чтобы голос звучал беззаботно.

Я встаю и сразу понимаю, что ничего – спасибо, добрый боженька! – не сломала, хотя болит везде. Делаю несколько шагов по маленькой гостиной. Открываю чемодан, чтобы пересчитать кассеты. Вроде все на месте. Хорошо, что я взяла их с собой во Флюме. Встречаюсь взглядом с Полем – он смотрит на меня… странно. Все ясно.

– Думаешь, я жду ребенка?

Он ужасно краснеет.

– Энцефалограмма моей любовной жизни – прямая линия. Уже много столетий.

Мы молча обходим дом.

Кажется, ничего не исчезло. В чемодане с моей одеждой не рылись, я бы заметила. В ванной и на кухне все тоже на своих местах. Вряд ли Судковски покусился бы на два стаканчика из-под горчицы и четыре упаковки долипрана[47]. Я проверяю спальню Колетт, ее одежду в шкафу. В комнате со стиральной машиной он не тронул ни коллекцию вырезок о футбольном клубе Гёньона, ни похоронные таблички.

– Коробка с фотографиями!

Я судорожно ищу ее повсюду, уверенная, что она должна лежать рядом с коллекцией.

– Что за коробка, Аньес?

– Розовая… Обувная, в розовой бумаге. Колетт хранила в ней мои фотографии. С рождения.

Я оцепенела от мысли, что монстр украл снимки.

– Он пришел сюда в поисках Бланш… Зачем ему твои фото?

Поль участливо берет меня за руку.

– Он из числа одержимых… Такие ни перед чем не останавливаются. Его мозг не генерирует логических построений.

– Но на черта они ему сдались? И как он узнал последний адрес Колетт?

– Следил за тобой.

Часть вторая

ХАННА РУБЕН

Сценарий Аньес Дюген Септамбр

Сцена 1

Лион, 1942. Большая буржуазная квартира. Паркетные полы, лепнина на потолке. В просторную парадную столовую через большие окна вливается свет июльского дня. Немецкие офицеры двигают черный рояль на колесиках, громко кричат, обливаются потом и кажутся одновременно возбужденными, нервными, торопливыми. Некоторые снимают со стен картины, другие пакуют посуду, две серебряные менажницы в футлярах, девятисвечник, который иудеи зажигают на Хануку, две лампы Галле, зеркало.

Примечание: дать крупным планом фотографии членов семьи. Родителей, двух детей, младенца.

Сцена 2

Спальня. Крупным планом – мужские пальцы, роющиеся в ящиках, человек громко хохочет, вытаскивает женское белье, помаду и пудру фирмыCaron. Этот план должен напоминать сцену изнасилования. Другие эсэсовцы обнаруживают тайник в шкафу с двойным дном, находят драгоценности (уточнить с реквизиторами), серебряные украшения, в том числе детский медальон с выгравированным на нем именем Ханна.

Сцена 3

Тот же дом. Общий внешний план. Переход на нижний этаж, к семье Гравуэн. В тот же момент двухмесячную крошку Ханну – только ее не забрали немцы вместе с родителями, в отличие от брата и сестры, – укачивает на руках старая женщина. Она тихо напевает:

Незаметно вы проскользнули в мою жизнь,

Незаметно поселились в моем сердце,

Я нашла в вас больше, чем подругу,

Лучше, чем сестру, мы стали гармонией,

Мощным аккордом[48].

Рядом с ней Элеонора Гравуэн, женщина лет тридцати – красивая, испуганная, – прислушивается к шагам офицеров над головой, снимает браслетик с именем Ханна с запястья спящей девочки и меняет его на другой, на котором написано «Марта».

Наплыв камеры.

1952

Десятью годами позже на руке девочки два браслета – «Ханна» и «Марта». Элеоноре, которая молилась в предыдущей сцене, сорок лет, старая женщина, певшая колыбельную, лежит мертвая, при свете свечей. Вокруг ее смертного ложа собралось много людей, в том числе Ханна со скрипкой в руках.

Она начинает играть – очень тихо, только для бабушки, мелодию песни. Ханна горюет, но играет мастерски.

Наплыв.

1962

Ханне двадцать, браслеты никуда не делись, она замерла перед великолепным тортом. Три ее подруги-сверстницы и два молодых человека играют для нее на скрипках «С днем рождения тебя!». Элеонора и приемный отец Ханны, Бенджамен, стоят рядом с дочерью. Элеонора говорит:

– Загадай желание, дорогая.

Ханна закрывает глаза и задувает свечи. Все аплодируют. Красивая девушка, солнечная и застенчивая шатенка с косами, очень взволнована.

Ханна: Любимые мои родители, дорогие друзья! Двадцать лет назад война украла у меня других родителей, брата и сестру. Я сдерживаюсь и потому говорю «украла» – их отняли, чтобы убить. Благодаря маме у меня сохранилось несколько фотографий (она смотрит в глаза Элеоноре), и я иногда мечтаю о них. Они приходят ко мне во сне, говорят со мной, смотрят на меня оттуда, где находятся, как будто хотят поддержать, успокоить. Я сегодня не могу не думать о них, о том, что им, в отличие от меня, не улыбнулась удача. Им не выпал шанс жить, ниспосланная свыше семья не любит и не защищает их. Папа, мама, я никогда не говорила и не думала о вас как о приемных родителях, только как о… еще одних. Если бы биологическая мать не поручила меня другой матери накануне ареста, я бы сегодня не праздновала свое двадцатилетие. Я всегда буду любить мою дорогую бабушку. (Она поднимает руку и показывает окружающим запястье.) Я благодарна Марте, вырвавшей Ханну из когтей антисемитского безумия. Я ношу браслеты, чтобы помнить. А теперь – давайте праздновать! Я поднимаю бокал за тех, кого люблю и всегда буду любить. Здоровье моих консерваторских друзей, и да будет жизнь прекрасна!

Все аплодируют, кричат хором: «Счастливого дня рождения!» Молодые музыканты играют на скрипках веселый зажигательный вальс.

8 ноября 2010

Звонит мой телефон, это Льес, и я отвечаю:

– Привет, дружище, как ты?

– Что-то голос у тебя странный. Чем занимаешься?

– Перечитываю свои заметки.

– Ясно… Какие, позволь поинтересоваться?

– Я начала писать сценарий об истории моей матери.

– Вот это да! Чертовски хорошая новость!

– Это всего лишь заметки, не проект.

– Жаль.

– Вся эта история, которую я сегодня проживаю, вызвала желание рассказать о пути Ханны Рубен.

– Я не знал ее имени.

– Единственная выжившая. Ханну спрятала католическая семья, которая потом удочерила ее… Семья Рубен не вернулась из концлагеря.

– Вам известно, что с ними стало?

– Мы знаем номер эшелона, которым их везли в Освенцим. Мою бабушку, моего дедушку, мою тетю и моего дядю сожгли в лагерных печах.

– Ты никогда не рассказывала…

– Мама об этом не

– Ты еврейка, Аньес?

– По матери. Значит, еврейка. Папа ходил на мессу, когда приезжал в Гёньон. В память об отце Обри. Родители были верующими, но не практикующими, понимаешь? А я никогда не переступала порога синагоги.

– Ты должна снять об этом фильм.

– Я больше не хочу снимать, Льес… Ладно, проехали. Я заказала столик на семь вечера, познакомлю вас с Полем.

– Где он ночует?

– В «Монже», где же еще? Других отелей у нас нет.

– А почему не у тебя?

– Он мне не любовник! Поль – сыщик, с которым я много раз консультировалась по техническим вопросам и…

– Ладно, ладно, я понял… Кстати, будет Лина, – перебивает он меня.

– Лина?

– Флюме. Девушка из мэрии. Я влюбился, я хочу на ней жениться.

Я начинаю хохотать.

– Не смейся! Я в себе уверен. Говорю тебе, мы поженимся, у меня не так много времени впереди.

– Но вы познакомились только на прошлой неделе.

– И что с того?

– Зачем сразу жениться?

– Потому что я романтик.

– Можно быть холостым романтиком.

– Не верю!

– Серьезно? На самом деле ты – старый консерватор.

– Ха-ха-ха! Пока… Увидимся… Аньес?

– Что?

– Ты должна сделать кино.

Он отключается.

* * *

Поль сел рядом с Адель, Эрве – рядом с Линой, которая устроилась возле Льеса (они держатся за руки под столом!), мы с Натали разместились напротив всех пятерых. Подвигая к себе стул, я подумала о своем первом фильме «Банкет выпускников», о том, как мы выбираем место за столом или другие выбирают его для нас. Мне всегда было ужасно трудно снимать людей за столом, в таких планах есть нечто неприятное, «кусачее», как воротник из грубой шерсти. За вас решают, низводят до уровня детворы. Кого устроят лучше всех? Нас сортируют по категориям, а не по сходству или родству душ. Сколько «звезд» у того или иного гостя? Пять? Четыре? Три?

На Корсике, после съемок «Банкета…» и нашей свадьбы, я сопровождала Пьера на очень светский прием, где телезвезды и знаменитые артисты собрались перед отпуском. Нас с Пьером сразу разделили, и я оказалась за детским столом, между двумя маленькими девочками и прелестным подростком. Никто не знал, что делать со мной – то ли юной куртизанкой, то ли фанаткой, которую привел с собой великий актер Пьер Дюген. Никто не сказал мне ни единого слова. Никто не знал, что мы поженились. Пришлось выпить много шампанского, чтобы смягчить чувство неловкости. А кончилось все тем, что я играла с детьми в «Уно».

Несколько месяцев спустя – мой фильм вышел и имел грандиозный успех – я встретила женщину, отправившую меня на том ужине «на выселки». Она меня не помнила. Я была для нее белым листом. Я, конечно, ничего не сказала, и она долго хвалила мою работу, а закончила монолог приглашением на ужин в Париже с несколькими «избранными друзьями». Дело было на фестивале, не помню каком. Я вежливо ответила, что у меня нет при себе записной книжки с «расписанием встреч, но мы обязательно созвонимся».

Поль сообщил нам по секрету, строго конфиденциально, что эксгумация Бланш состоится 25 ноября. Через десять дней после похорон Колетт. У меня началась «похоронная полоса». Поль говорит, что у него много работы, спрашивает, чем занимается Адель, задает много вопросов: «В котором часу вы начинаете, скольких пациентов в день посещаете, наверное, бывают и молодые, и старые…»

Поль сообщил, что Судковски точно приезжал в Гёньон, прочитав статью Натали, перепечатанную множеством газет. Его заинтриговала эта история… Особенно фотография под текстом. Иначе зачем бы ему возвращаться сюда? Натали переполошилась, она не знала, что сказать. Он ее успокоил. «Вы ни при чем. Безумие контролировать невозможно…» Поль не упоминает тот факт, что психопат вломился ко мне и украл коробку с фотографиями, он не знает, что я им рассказала. А я промолчала. Потому что сама виновата. Не запирать дверь – верх глупости, особенно если учесть, что в этом доме жила Колетт. Пряталась тут три года, потому что считала себя защищенной. А я заявилась – и нате вам, заходите все кому не лень! Поль говорит, что гёньонское кладбище останется под наблюдением до эксгумации: после убийства Матильды Пенсон Судковски ищет вся французская полиция. Он – главный подозреваемый в убийстве Виктора Соша, чье тело нашли в его саду и как раз сейчас вскрывают. Полиция пока не посвящает прессу, и все должно остаться между нами.

– Об убийстве Матильды Пенсон заявили, но без деталей: Судковски не должен узнать, что его разыскивают как Соша. Он покончит с собой, как только поймет, что на кладбище в могиле Колетт покоится его дочь.

Мои друзья выглядят изумленными. Адель бледна как смерть, она спрашивает, грозит ли мне опасность. Поль энергично мотает головой, успокаивает ее: одержимость Судковски, присвоившего чужую личность, связана с Мари Роман и Бланш Судковски.

Кассета № 53

КОЛЕТТ

1969. Все началось с родинки на шее. Когда он ходил в рубашке, воротник натирал шею на том самом месте, где она находилась. Почему их называют родинками, это же кожные наросты, и лично я их ненавижу. «У меня их полно, дочка. Это у нас семейное», – бурчал он, когда я просила его сходить к дерматологу. А эта дрянь становилась все краснее и краснее и увеличивалась, а Мохтар худел. Он был красавец, Мохтар. И благородный человек. Держался прямо, гордился своей профессией, имел правильные ценности и никогда не злословил, но и простаком не был. Хорошо помню, как часто он смотрел на меня с лукавой усмешкой, как будто много чего говорил… без слов. Особенно когда привередливый или высокомерный клиент, забрав пару обуви, бросал на прилавок несколько монет. С жизнью Мохтар обращался сдержанно и элегантно, а его доброта и благородство не знали границ. Кто еще взял бы к себе Жана и потратил на него деньги, которые годами копил «на путешествие»?! К несчастью, мой благодетель и учитель был к тому же упрям как осел.

– С чего бы мне беспокоить доктора из-за прыща?

Он месяцами мазал родинку синтолом[49] и уверял, что это очень полезно, но в конце концов обратился к врачу, когда я не оставила ему выбора. Я записала Мохтара на прием и проводила его до двери кабинета – хотела быть уверена, что он не сбежит. Мне стало не по себе уже в приемном покое. Он притворялся, что читает газету, но я чувствовала, как ему страшно.

Лабори, предшественник доктора Пьери, чертыхнулся, увидев размер и форму меланомы. Он разрешил мне посидеть в смежном помещении. Я не видела Лабори, но слышала его молчание. Очень долгое молчание. Потом раздался голос. Слова падали, как камни: «Мы сейчас же удалим это, господин Байрам, я звоню в больницу». Когда они вернулись в кабинет, Мохтар отвел взгляд. Он все понял. Я заполняла чеки, он их только подписывал, у меня дрожала рука, глаза наполнились слезами, и я не видела, что пишу.

Жан тогда уже покинул нас ради своего пианино, и я понимала, что погруженный в свою страсть артист потерян для окружающих. От Блэза известий не было, так что у меня оставался только Мохтар, моя опора, мое солнце, мой учитель, моя жизнь. И – сегодня я могу в этом признаться – мой настоящий отец.

Три дня спустя его прооперировали, но время мы упустили: лимфатические узлы шеи были затронуты. Рак прогрессировал. Мохтару предложили тяжелую химию, чтобы попробовать справиться с метастазами, на что он ответил: «Я похож на ишака?» – отказался от всех процедур и продолжил работать, как будто ничего не случилось. Стоило мне заговорить о болезни, и он замыкался. Сначала, чтобы заглушить боль, Мохтар глотал аспирин, который я покупала для него в аптеке. Потом были другие лекарства, более сильные. Он ослаб, но не бросил работу. От операции до последнего дня жизни прошло девять месяцев. Каждое утро я находила его у рабочего стола, в полдень мы перекусывали, он ложился отдохнуть на оттоманку, слушал радио и всегда ругался на родном языке, если выступал какой-нибудь политик.

По вечерам я готовила ужин, а он давал мне указания «на потом», когда его не станет. Просил все записывать, и я завела для этого школьную тетрадку. До самого конца мы вместе ходили на футбол, каждое утро он пил кофе с отцом Обри. А однажды не встал. Не открыл мастерскую. У меня имелся дубликат ключей, которым я никогда не пользовалась. Первый клиент нашел дверь закрытой. Хочешь верь, хочешь нет, им был сын хозяина обувного магазина, недавно открывшегося в двух шагах от нас, на улице Сен-Пьер. Парень, мой ровесник, держал белый целлофановый пакет с парой черных сапог. Нам обоим было по двадцать три года. Я не стала никого звать. Села на первую ступеньку лестницы, которая вела к двери дома Мохтара, и заплакала, и он сел рядом. Симпатичный, милый, с большими голубыми глазами. Я сразу почувствовала к нему доверие.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Луи.

– Ты не боишься мертвецов?

Вид у него стал ужасно испуганный.

– …

– Давай войдем вместе, пожалуйста…

Он пошел следом, но на приличном расстоянии. Дверь я открыла с трудом и дрожала сильнее, чем в тот день, когда заполняла чек.

Луи стоял сзади, я велела ему подождать на лестничной клетке и вошла одна… Увидела на ночном столике гору лекарств. Наверное, он сам свел счеты с жизнью или превысил дозу болеутоляющего, устав от страданий, и его доброе большое сердце не выдержало. Мой король угас.

Она не прерывает запись и продолжает после долгой паузы. Я не расслышала никаких звуков, видимо, Колетт неподвижно сидела перед магнитофоном.

КОЛЕТТ

Выйдя, я укрылась в объятиях Луи. Я встретила Луи Бертеоля в день смерти Мохтара, я тогда думала, что все потеряла, и не знала, что это не так.

Маркиза одолжила мне денег, чтобы я отправила тело на родину Мохтара. Мне хотелось, чтобы он упокоился рядом с братом и другими членами семьи. Десять лет я возвращала долг и в 1979 году полностью расплатилась. Жан ничего не знал. Никто не знал. Я впервые об этом рассказываю. Что было дальше, тебе известно. Я унаследовала дом и мастерскую. Переселилась. Ты не любила то жилище… Кривила губы, когда приезжала…

Она издает тихий смешок.

КОЛЕТТ

…Я владела мастерской до 2007-го. Чтила память Мохтара. Потом Луи начал сдавать помещение другим сапожникам.

Семья Мохтара похоронила его в тунисском городе Джеллазе. В 1986 году сестра прислала мне фотографию могилы со стоящими вокруг родственниками. Ты увидишь ее на последней странице моей коллекции – в книге сезона 1981–1982 и в школьной тетради, куда я записывала его инструкции «на потом».

Прошу тебя, Аньес, когда я воссоединюсь с Жаном и Ханной, сделай на плите надпись «Колетт Септамбр-Байрам».

* * *

Список дел «на после смерти Мохтара»:

Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу. Я делаю вид, что пишу.

9 ноября 2010

– Она только делала вид, что пишет, когда Мохтар отдавал последние распоряжения. Мы их никогда не узнаем.

– Она боялась смерти. Записать – значило материализовать кошмар, который она отказывалась принять. Меня это не удивляет. Ничто в ней меня не удивляет.

– Не скажи – она три года заставляла окружающих верить в собственную смерть…

– Накануне похорон она позвонила. Знала, что я один. Сказала: «Это я, Эмэ. Я не умерла. Никому не говори, что я не умерла. Никому!» Она раз десять повторила это «никому»,

– Похороны состоятся на следующей неделе, в Лионе. Она завещала, чтобы ее кремировали и закопали урну в могилу моих родителей. Информация появится в газетах завтра, но я хотела, чтобы вы узнали первым.

Эме Шовель не отвечает. Смотрит на меня. Он совсем седой, черты лица оплыли. Вид у него ужасно печальный. Я ищу и не нахожу в нем прежнего красавца с великолепной выправкой, каким он представал на фотографиях спортивных журналистов.

– Простите, что спрашиваю прямо в лоб, но… какие отношения вас связывали?

Он печально улыбается и отвечает:

– Я ее любил.

Мы шагаем бок о бок, спрятав носы в теплые шарфы и подняв воротники пальто, огибаем по кругу стадион «Жан-Лавиль». Вокруг никого, ни одной живой души. Разве что рядом витает душа Колетт. Я позвонила и предложила встретиться подальше от центра города, где любопытные сограждане могут задаться вопросом, что делают вместе отставной футболист и кинорежиссерша.

– Колетт часто о вас рассказывала. Она очень гордилась вашей работой. Обожала ваши фильмы. Ходила в «Дантон» на все сеансы. Вечерние, а по воскресеньям – послеобеденные. Если вывешивали афишу какой-нибудь вашей картины, я не сомневался, что увижу Колетт в кинотеатре, и тоже шел смотреть.

Он так взволнован, что последние слова почти шепчет. Мы оба взволнованы. Я знала, что тетя смотрит мои фильмы, но и подумать не могла, что она ходит на все сеансы. Она никак их не комментировала.

Мы бредем все так же молча, я решаюсь взять Эме под руку и физически ощущаю его боль. Моя и его боль сливаются, чтобы дать нам успокоение.

– Я любил ее. Всегда любил. Когда мы встретились, я был нахальным щенком, а она – серьезной молодой женщиной. Я бы не смог подцепить ее и не знал, что люблю. Не понимал, что, если тебе все время хочется быть с одним и тем же человеком, ты его любишь. Я считал, что моей подругой станет первая красавица Гёньона. И уж никак не сапожница на двенадцать лет старше меня… За Колетт Септамбр не ухлестывали: чтобы она вами заинтересовалась, требовалось быть футболистом. Я бы никогда не стал тем, кем стал, без Колетт.

Он надолго умолкает. Дышит на руки, спрашивает:

– Вы живете в ее последнем доме, на Фреден?

– Да.

– Я видел вашуMehari. Вы там одна?

– Да.

– Нашли ее коллекцию?

– Да. Она все сохранила.

– Может, посмотрим вместе?

– Конечно.

Мы расходимся по машинам, он едет следом, паркуется у дома. В саду, перед самой дверью, вдруг останавливается.

– Она правда умерла в своей постели?

– Да. Во сне.

– Дверь закрыта?

– Дверь? Какая? В комнату? Да.

Он облегченно вздыхает и переступает порог. Обходит комнаты. Застывает в тетиной спальне. В комнате со швейной машинкой я киваю на пластиковый шкаф, где хранится коллекция, подобранная по годам. Эме со слезами на глазах касается ладонью крафтовых обложек.

– У вас есть кофе? – спрашивает он, как в аптеке просят фармацевта продать укрепляющее или улучшающее пищеварение средство.

– Я купила небольшую машину для эспрессо – у тети была только старая кофеварка с фильтрами.

– Вы называли ее тетей?

– Никогда. Только Колетт. А в разговоре с другими называла «тетя Колетт…». Надо же, успела забыть, а вы напомнили.

Мы устроились в гостиной на диванчике. Эме наконец замечает надувной матрас и лежащий на полу чемодан.

– Вот, разбила лагерь… Уезжать будет трудно. Я сделаю вам странное признание, Эме, но… мне нигде не было так хорошо, как здесь. После похорон «закроются скобки», закончится этап, который я никогда не забуду. Если смотреть извне – ничего радостного и духоподъемного нет. Но в жизни – в моей жизни – есть.

Я подхожу к чемодану, открываю крышку и киваю на пронумерованные кассеты:

– На записи № 20 Колетт рассказывает, каким вы были в восемнадцать лет. О том, как вы вечером праздновали ваш день рождения в студии над кафе «Тийе».

Он не отвечает. Не снимает пальто. Как будто собирается уйти. Сбежать. Держит чашку у губ, присутствующий и отсутствующий одновременно. Я чувствую, что его мучают сложившаяся ситуация и воспоминания, этот дом, долгое молчание Колетт, но взглядом он просит продолжать. Легко догадаться, сколько у него вопросов.

– Она оставила для меня кассеты с рассказом о своей жизни. Завещание. Свидетельские показания. Вы знали, что у нее есть этот магнитофон?

Эме молчит, и я продолжаю:

– Он принадлежал мне. Я однажды забыла его, когда уезжала. По неизвестной причине она вдруг решила записывать себя, чтобы поговорить со мной…

– Как-то вечером я пришел к Колетт, услышал ее голос и решил, что она с Бланш… А на самом деле – с вами… мысленно.

– Давно это было?

– Лет пять назад. После женитьбы я всегда шел к ней пешком, в ночи. Никогда днем. Здешние люди слишком болтливы. Как будто им нечем заняться… Подслушивают, подсматривают, караулят.

– Вы с Колетт никогда не расставались?

– Было время, когда я дико на нее злился. Из-за истории с ключом. Мы встречались только поздно вечером. Даже после того, как появилась Бланш.

Он указывает на связку ключей, которую положил на столик у двери:

– Я сохранил дубликат.

Эме только что признался, что они фактически с Колетт были любовниками. Меня так и подмывает спросить, как все было организовано, когда я приезжала на каникулы. Ну как, скажите, как я могла вообразить, что моя добрая тетушка «принимала» мужчину в своей спальне?! Женатого мужчину! Как я могла быть так слепа и глуха к знакам, звукам, запахам? К мужскому шарфу или двум стаканам, забытым на столе. Я, человек кино, чья повседневность питается исключительно визуальными и чувственными наблюдениями!

Эме допивает кофе, замечает мое смятение, встает во весь свой немаленький – 1,88 метра – рост и направляется к чемодану. Он опускается на колени, перебирает кассеты, выхватывает одну и протягивает мне:

– Можно я послушаю?

Не хочу отказывать и вставляю кассету в магнитофон. Эме замирает, услышав голос Колетт, а через несколько секунд просит остановить, растирая ладонью грудь. Я нажимаю на кнопку. Эме бредет в ванную, я

– Можем продолжать…

КОЛЕТТ

В тот вечер у Эме я посмотрелась в зеркало и поняла, что помолодела. Не знаю, что было тому причиной – шампанское, музыка или бившееся у моего уха сердце Эме. Я выглядела еще моложе той Колетт, которая впервые переступила порог мастерской Мохтара. Я смочила холодной водой лицо и затылок. Тогда у меня были волосы средней длины, убранные в хвост под заколку, теперь я их распустила.

Колетт молчит целых десять минут. Эме открывает глаза и встает, воспользовавшись паузой. Он очень бледен и с трудом подбирает слова.

– Я скоро вернусь, Аньес. Может, завтра. Не важно когда. Я очень рад знакомству с вами.

Он исчезает в коридоре, хлопает входная дверь. Я слышу, как заводится и отъезжает его машина. В комнате витает древесный аромат. Я знаю, что он не вернется.

КОЛЕТТ

Предпочтения нельзя объяснить. Как и любовь: почему этот, а не тот? Почему она, а не другая? Я много лет заставляла себя навещать сестру Даниэль. Мне не хотелось ее видеть. Никогда не хотелось. Из-за Даниэль мне пришлось бросить школу. Сегодня я понимаю, как ужасно все было для нее.

Побывав в больнице, она перестала хныкать по поводу и без. Интересной не стала. Очаровательной? Пожалуй. И, кажется, радовалась моему появлению. В конце концов мы научились улыбаться друг другу.

Я проделывала тот же путь, что раньше, но без Блэза. Сапожная мастерская – поместье, поместье – сапожная мастерская. Он отдал мне свой велосипед по секрету от маркиза: там, куда он отправлялся, двухколесная машина не требовалась. Для меня велик был сокровищем, инструментом свободы: я могла объезжать на нем весь Гёньон и окрестности.

Я все перепробовала с сестрой: пыталась учить ее плавать, ухаживать за моей лошадкой Бижу, которая мирно доживала свои дни между конюшней и лугом – благодаря Блэзу и (в основном!) маркизе, хотела заинтересовать Даниэль сбором грибов, деревьями, книгами, шитьем… Ничего не вышло. Ей было неинтересно. А я так старалась!

– Даниэль, я прочту тебе историю.

Она отвечала: «Ладно…» – садилась рядом, но никогда на колени, слушала две-три минуты и снова пряталась в материнских юбках.

В раннем детстве Даниэль не расставалась с тряпицей, которой начищала медные предметы. Она обожала это занятие, а когда подросла, влюбилась в охоту и стала сопровождать слуг маркиза. Короче, моя сестра любила охоту и уборку.

– Чем хочешь заняться, Даниэль?

– Ничем.

– Погуляем?

– Не-а…

Кончалось тем, что я начинала смеяться. Нервно. Даниэль росла и все сильнее походила на отца, а такое сходство было… совсем не подарком.

Пауза.

КОЛЕТТ

Какая же я злая. Слушаю себя и чувствую себя мерзавкой. Ты, наверное, считаешь, что твоя тетя ревновала сестру, завидовала ей, потому и злилась.

Пауза.

КОЛЕТТ

Жан писал Жоржетте раз в неделю, и я читала его письма матери по воскресеньям, после дневной мессы. В них были одни и те же смертельно скучные слова: «Здравствуй, мама, я здоров, ем хорошо, сплю хорошо, работаю хорошо, моя школа рядом с нашей квартирой, Лион – интересный город, целую тебя и маленькую сестричку». Время от времени он рассказывал, что ел на завтрак или обед, или описывал одну из комнат квартиры Левитанов. Никогда не рассказывал о пианино или своих уроках, словно это была запретная тема.

Что чувствовала Жоржетта? Она застывала после первых же прочитанных слов. Я пробовала менять тон, но только попусту тратила силы и время.

Пауза.

КОЛЕТТ

Сначала Блэз писал мне очень часто. Я положила его письма в одну из тетрадей футбольной коллекции, кажется, за сезон 1977–1978… В 2007-м, когда мне пришлось срочно переехать, я спрятала все важные бумаги в коллекцию. Так что будь внимательна, чтобы ничего не пропустить. Когда в Гёньоне наконец откроют музей славы футболистов, ты отдашь им мою коллекцию. А до тех пор береги ее.

* * *

25 ноября 1961

«Моя дорогая Колетт!

Мне ужасно одиноко. Терзают мрачные мысли. Я живу в комнате с тремя “сокамерниками”. Ненавижу тесноту!

Они проводят время, разглядывая фотографии голых баб в глянцевых журналах. Я подхихикиваю, цокаю языком, подражая местному задире и весельчаку Жан-Клоду. Если у нас тут кто-нибудь ссорится, то первым делом обзывает обидчика педрилой. Как ни парадоксально это звучит, я ненавижу парней. Колетт, мы могли бы пожениться и завести детей. Конечно, если бы ты захотела…

Как дела в Гёньоне? У тебя? У Мохтара? У отца Обри? Последнее письмо невозможно меня порадовало. Я обожаю читать твои описания людей и пересказы местных сплетен. Вернусь к Рождеству. Я пообещал маме и сдержу слово, ведь она с каждым днем все несчастнее из-за отца. Думаю, в конце концов маркиза уйдет от маркиза, хоть Сенешали и не разводятся.

В прошлое воскресенье я навещал твоего брата, обедал с ним у Левитанов. Элия и Давид не слишком разговорчивы. Они всегда такими были, хоть и стараются “общаться ” – если зададут три вопроса, считай, тебе повезло, ведь это стоит им невероятных усилий. Они живут в собственных мыслях, и Жана это выбивает из колеи. Я понимаю брата – ему приходится подлаживаться под молчаливый стиль общения людей, давших ему приют. Он еще мал, и мы с тобой, Колетт, тоже очень молоды. Печально осознавать, что детство быстро кончается. В пятнадцать лет от нас ждут взрослого поведения. Твое детство не назовешь счастливым, но я надеюсь, что ты сохранишь воспоминания о хороших моментах, и пусть их будет много, ты этого заслуживаешь. Но вернемся к Жану, ведь он интересует тебя больше всех остальных, вместе взятых. После обеда мы гуляли с ним по берегу Роны. Сейчас он едва ли мне верит, но я стараюсь убедить его, что Давид Левитан – один из лучших педагогов в мире, что у каждого своя метода и ему следует целиком и полностью доверять профессору. Надеюсь, что был убедителен. Жану хочется ускорить темпы, но это невозможно, ведь он стремится к совершенству. Твой брат обязательно должен научиться терпению.

Потом, моя драгоценная Колетт, я отвел малыша поесть лучшего в городе мороженого с персиками. Видела бы ты его глаза, когда он слушал историю Элии и Давида, которую очень долго знала только моя мать.

Давид и Элия познакомились очень молодыми в консерватории и поженились в 1937-м. Арестовали их в Лионе – в 1942-м. Она ждала ребенка. Несколько недель их держали в лагере Питивье, где Элия заразилась тифом. В товарном вагоне состава, который вез их в Освенцим, у нее случился выкидыш, что безусловно спасло бедняжке жизнь: немцы “не утруждали” себя ни беременными женщинами, ни стариками, ни детьми.

Когда двери вагона открылись, Элия метнулась к первому же эсэсовцу, умоляя убить ее. Офицер сломал ей нос. Давид попытался вступиться за жену – с ним обошлись так же жестоко. В карантине их разделили, но не уничтожили: пианист Давид играл в офицерской столовой, Элия попала в женский оркестр, развлекавший нацистов, надзирательниц и заключенных-стукачек. В этом коллективе собрались польки, венгерки, бельгийки, украинки, гречанки… Элия была единственной лирической певицей, она пела все, что заказывали, и стала “музыкальной шкатулкой” адского места. Условия ее жизни были лучше, чем у других, и она делала все то малое, что могла, пыталась помочь подругам по несчастью, которых держали в бараках.

В 1944-м ее депортировали в Бергер-Бельзен. Она ничего не знала о судьбе мужа. На “марше смерти” некоторые женщины просили ее спеть, и она не отказывалась, понимая, какую мощную поддержку оказывает обреченным на гибель узницам. Она выстояла – благодаря своему искусству. Ее жалели даже изверги, добивавшие женщин, но не певчих соловьев. Из суеверия. Чтобы не накликать несчастье на свои головы.

Когда англичане в 1945-м освободили лагерь, выживших было 60 000 человек, в том числе Элия Левитан. Она не знала, что стало с Давидом, когда вернулась в Лион. Моя мама заботилась о ней в здании, предоставленном Красному Кресту французскими властями. Там можно было привести себя в порядок, помыться, переодеться, поспать. Дождаться воссоединения с семьей. Давид был единственным близким ей человеком, другой семьи не осталось. Элия принимала пищу, только если мама ее кормила, и все время повторяла: “Я не умерла в 1942-м, но теперь я свободна, так дайте мне уйти, Эжени…” Мама привязалась к этой молодой женщине сильнее, чем к кому-либо другому из жертв нацистов. Не знаю, когда до Лиона добрался Давид. Моя мать присутствовала при встрече. Элия не узнала мужа. За три года он постарел на тридцать лет и похудел на сорок килограммов. Им вернули квартиру, реквизированную вишистами, Давид “воссоединился” с пианино и вернулся к преподаванию. Элия никогда больше не пела.

Теперь Жану известно, что пережили Левитаны, и я надеюсь, ему будет легче понять природу их поведения.

Ребята возвращаются, я слышу шаги в коридоре и должен немедленно спрятать письмо. Если кто-нибудь его случайно найдет, мне конец.

Отвечай быстрее.

Люблю тебя,

Блэз».

* * *

Я знаю историю Элии и Давида. Отец рассказал. Моя мать не знала, смогли родители, брат и сестра встретиться с ними после ареста в 1942-м, но так и не решилась задать супругам вопрос. Или показать фотографии. Перед смертью мама призналась мне, что боялась ответов. Не хотела услышать, что их пытали или казнили на глазах друг у друга. Кошмары мы смотрим в одиночестве. В лагерях кошмар был коллективным. Мама никогда не питала иллюзий насчет участи близких. Когда их ссадили с эшелона, на руках у Рафаэля и Аньес было по ребенку, а отцу было пятьдесят пять лет.

Однажды мы с папой были дома одни. Мне было года четыре или пять. Это одно из первых моих воспоминаний. Папа играл на пианино и плакал, когда я вышла из своей комнаты. Он увидел меня и сказал: «Каждый раз, когда Элия смотрела на меня, она видела своего не родившегося малыша. Если бы ты только знала, какое облегчение я испытал, когда Блэз рассказал мне о них. О ней. Он словно бы сдернул черную завесу с этих людей. Мне было одиннадцать лет, о лагерях никто ничего не говорил. Только в конце 70-х, после того как по телевизору показали сериал о Холокосте, я увидел… правду. Через десять лет после освобождения концлагерей вышел фильм Алена Рене “Ночь и туман”, но я посмотрел его намного позже».

Он разрыдался.

– Мне почти никогда в жизни не было так мучительно больно…

Папа только что узнал, что Элия умерла в больнице от легочной эмболии. Почему я так точно помню ту его фразу? Что я могла понять в моем возрасте?

Потерянный ребенок, концлагерь, Ален Рене, Холокост, почти никогда не было так мучительно больно. Почему «почти», папа? Когда тебе в последний раз было больно, папа? Ты обращался ко мне? К кому-то другому? К призраку или к воспоминанию?

Сегодня я понимаю, что в детстве о папе заботилась только Колетт. Моя тетя.

Любящие люди лгут друг другу. Учась в Лионе, папа регулярно звонил Мохтару и рассказывал, что хозяева дома, в котором он живет, удивительно теплые люди, что они водят его на концерты, в театр и в кино. На самом деле Элия покидала дом только ради визита к врачу. По магазинам ходил Давид, но ученика он никогда никуда не водил.

Гёньон – Лион

Аньес СЕПТАМБР, ее племянница

Ана ДЮГЕН, ее внучатая племянница

Жан СЕПТАМБР (покойный), ее брат

Даниэль СЕПТАМБР (покойная), ее сестра

Ханна СЕПТАМБР (покойная), урожденная Рубен, ее невестка

Луи БЕРТЕОЛЬ и Блэз СЕНЕШАЛЬ (покойный), ее друзья

Мохтар БАЙРАМ (покойный)

и футбольный клуб Гёньона

с прискорбием сообщают о кончине

мадам Колетт СЕПТАМБР-БАЙРАМ,

урожденной СЕПТАМБР,

случившейся 21 октября 2010 года в возрасте шестидесяти четырех лет.

Похороны состоятся на кладбище Гийотьер в Лионе в 14:30 15 ноября.

Согласно последней воле Колетт, она будет кремирована, а прах упокоится в семейном захоронении.

Книга соболезнований открыта.

Это объявление носит уведомительный характер.

* * *

10 ноября 2010

У меня не осталось почти никого, кроме мертвых. Только Ана может дать жизнь детям, чтобы свидетельства о рождении вытеснили свидетельства о смерти. Ана и надежда.

Так-то вот. Однажды приходится подыскивать правильные слова и изящные формулировки. Я долго сомневалась, упомянуть ли Жоржетту и Робена, но в конце концов решила, что Колетт была бы против.

Поль стучится и входит в дом, быстро закрыв за собой дверь. От него пахнет зимой и

– Мы получили список лиц, говоривших с Колетт по городскому телефону в последние полгода. Четыре человека идентифицированы.

Четверо знали, что Колетт Септамбр жива. Но кто? Кто, кроме доктора Пьери и Луи Бертеоля? Я думаю о Судковски. Он не знал, что Бланш похоронена на местном кладбище, когда вламывался сюда. Он украл коробку с моими фотографиями, позвонил по мобильному на городской, чтобы отпечатался номер. Что еще он сделал?

– Мы сняли с телефона три пары разных отпечатков. Твоей тети, Судковски, третьи могут быть твоими. Скорее всего. Нужно проверить.

– Тебе нужны мои отпечатки?

– Да.

– Это какой-то боевик, Поль.

– Это моя повседневность, Аньес.

Поль протягивает мне список номеров телефона и просит ждать его в отеле. Я вижу, что чаще всего Колетт звонил Луи Бертеоль. Каждый день. По много раз на дню. Жак Пьери тоже звонил, но считаные разы.

Судковски набрал номер своего мобильного 1 ноября, в 23:00. И звонил сюда утром 3-го. Это он набирал номер, молчал и громко дышал в трубку.

– Кому принадлежит четвертый номер?

– Мы еще не успели проверить, – отвечает Поль.

– Сейчас я тебе помогу.

– Нет! Это мое дело! У тебя вообще не должно быть этого списка, он конфиденциальный.

– Поль, речь о моей тете! О Колетт, которая оставила мне историю своей жизни на кассетах.

– Будь я хорошим легавым, отобрал бы у тебя эти кассеты! Увы, увы, увы – веду себя как жалкий новичок, и все из-за нашей дружбы. Ты помнишь, что сказала Судковски, когда он позвонил?

– Накануне я поздно вернулась. Звонок раздался около восьми утра. Я подумала, что это Мари Роман или Элоиза Кардин из дома престарелых, что они, возможно, забыли о чем-то рассказать.

– Ты произнесла вслух фамилии?

– Нет, только имена, сказала: «Мари? Элоиза? Амели? Это вы?» – и, кажется, услышала «да», произнесенное шепотом, на выдохе. Считаешь, я совершила промах? Поставила их под удар?

Поль явно что-то от меня скрывает.

– Мы, возможно, обнаружили Судковски в Салланше. Он бродил вокруг здания, где жила Мари Роман.

До меня не сразу доходит смысл сказанного, а когда доходит, я спрашиваю помертвевшими губами:

– Почему «жила»?!

Поль отвечает очень тихо, переменившись в лице:

– Она скончалась.

Я ясно представляю себе жуткую сцену гибели Мари, и кошмар навечно отпечатывается в мозгу. Судковски пробирается в дом, поднимается наверх, в кармане у него нож, а может, два, он входит в комнату, она видит его, узнает, она до смерти испугана, парализована страхом, не может позвать на помощь, он терзает ее и в конце концов зверски закалывает. Из-за меня.

Я открываю глаза в пожарной машине, которая везет меня в отделение «скорой помощи» Паре-Ле-Моньяль. Поль держит меня за руку, успокаивает:

– Мари Роман умерла красивой смертью.

Можно закрыть глаза.

Окончательно прихожу в сознание в смотровой. Молодой врач задает кучу вопросов и делает многозначительное лицо на каждый мой ответ. Особенно услышав рассказ о женщине, похороненной вместо другой женщины. Когда я говорю, что в моем доме побывал убийца, он крепче стискивает в пальцах ручку и смотрит так, словно я несу бред. Между тем все показатели у меня в норме и давление хорошее. Анализы доказывают, что я не принимала ничего… «незаконного».

Меня отпускают, проведя обследование всех органов. В заключении интерн записывает туманную формулировку: «Пациентка сломлена личной травмирующей ситуацией». Он назначает мне легкий антидепрессант (который я не стану принимать!) и советует отдохнуть.Я уже три года отдыхаю… Пора остановиться.

Поль ждет меня в холле.

– Я не беременна, а «сломлена личной травмирующей ситуацией…». Когда ты узнал о Мари?

– Придя к тебе.

Я звоню во «Все солнца», чтобы поговорить с Элоизой Кардин, а когда она наконец отвечает, не узнаю ее бесцветный голос.

– Здравствуйте, Аньес. Амели ушла прошлой ночью, во сне. Я зашла утром и обнаружила… У нее было такое спокойное лицо… Ее сестра приехала. Та дама, которую вы встретили на кладбище во Флюме.

– Да, я помню… Вы уверены, что…

– О чем вы?

– Ни о чем… Спасибо, Элоиза.

Она говорит, что мой визит успокоил Амели, она вздохнула с облегчением, узнав, что ее дочь в безопасности с моей тетей.

– Бедняжка не расставалась со старым удостоверением личности Бланш и показывала фотографию всем сестрам.

В конце разговора я прошу Элоизу сообщить мне дату и время похорон.

– Тебе не кажутся подозрительными все эти смерти во сне, Поль? Моя тетя, Мари, Бланш три года назад. Обычно люди умирают от болезней, старости, гибнут в авариях, падают и ломают шею, у них случается инфаркт, эмболия легких, в них стреляют, они убивают себя, лопается аневризма, останавливается дыхание, они тонут, гибнут в пожаре или от какого-нибудь страшного вируса… А вокруг меня все женщины умирают во сне. Жуть да и только.

– Зайдем в аптеку?

– Зачем? Чтобы не умереть во сне?

– Чтобы купить лекарство, которое прописал юный эскулап.

– Спасибо, не хочу. Подбрось меня до дома, и я отправлюсь в «Монж» наMehari.

– Я подожду, пока ты соберешься.

– Брось, Поль, никто меня не убьет.

– Мобильный телефон Судковски вчера отследили в Маконе.

– Я думала, он в Салланше.

– Был позавчера. А вчера – в Маконе. Для нас это большая удача. Он не в курсе, что мы его засекли и опережаем. Самую большую ошибку он совершил, позвонив от тебя. Рано или поздно каждый подозреваемый делает глупость. Нужно просто подождать.

* * *

Полночь. Я здесь с 22 октября прошлого года. За это время моя жизнь переменилась. Чемодан с кассетами стоит в изножье постели, магнитофон – на тумбочке. Мне дали 7-й номер. Счастливая цифра. «Запрись на два оборота». – «Хорошо, Поль, обязательно запрусь».

Три года назад, когда ушел Пьер, я закрылась от всего мира, но сейчас поступлю иначе. Пусть те, кого я так любила – отец, мама, Колетт, – дадут мне силы жить дальше. Хочу обнять Ану. 15-го утром она приедет с Корнелией и своим отцом на кладбище. Рядом есть кафе «Прохожие». Поэтичное название для кладбищенского заведения (ха-ха!). Мы договорились встретиться там до церемонии.

Интересно, сколько народу соберется у захоронения Септамбр-Рубен. Как я отреагирую на Пьера? Каким он будет рядом с Льесом, Адель, Эрве, Полем, Луи и остальными? Вот уж действительно, ни дня в жизни без Клода Соте! После похорон, которые, по сути, таковыми не будут, после «обращения в прах» я вернусь прямо в Париж. А моя Ана пойдет в школу.

Я слышу шаги в

Бланш и Мари скрывались от него всю жизнь.

Если в коридоре он, лучше выяснить это сейчас же. Я осторожно открываю дверь и вижу, как Адель заходит к Полю. Зачем? Решила сменить повязку? Или взять кровь на анализ? Проверить швы? Я быстренько возвращаюсь в постель, чтобы выстроить план на несколько ближайших дней.

Адель. Из нас четверых она была самой неразговорчивой. Соглашалась на все. Не задавала вопросов. От нее пахло и до сих пор пахнет жимолостью. Она не изменилась. Прелестная скромница. Хорошая ученица. Дочка хозяев магазина, которую каждое лето возили к океану, теперь ездит туда же со своими дочками. На три недели в начале августа. В Сен-Пале-сюр-Мер, на побережье Ботэ Атлантического океана. Каждый день Адели начинается в шесть утра. Она с привычным набором иголок, перевязочного материала и пробирок посещает пациентов в Петаушноке, а домой возвращается в лучшем случае к восьми вечера. Отдыхает моя подруга только по воскресеньям. Если не дежурит. Сейчас она стала чуточку разговорчивее, недавно заявила, что «нехорошо тревожить мертвых».

В 1986-м Колетт подарила мне портативную видеокамеру с видеомагнитофоном, и мы с ней не расставались. Льес, Адель и я писали неуклюжие сценарии, Эрве «ставил свет» – настраивал две жалкие лампы, спасенные из старой лавочки. Мы снимали скетчи «на злобу дня» или псевдотеленовости, просматривали материал, переделывали его и очень веселились. Нам ужасно нравилось это занятие, тем более что чаще всего мы «работали» в красивом просторном доме родителей Адель. Мы с Эрве и Льесом обожали гримироваться – в отличие от нее. Позже я взяла на себя режиссерские обязанности. Адель терпеть не могла играть, но соглашалась на роли «без слов».

Во всех сценах красивая застенчивая девушка присутствовала при общении двух неуклюжих туповатых парней, то хмуря брови, то закатывая глаза. «Декорацию» мы выстраивали в комнате Адель или в коридоре второго этажа, а гримировались тем, что удавалось «позаимствовать» у хозяйки. Перед тем как разойтись по домам, мы тратили литры лосьона, чтобы стереть косметику. Я бы никогда не вернулась в тетин дом с разрисованным лицом. Нет, головомойка мне не грозила, она меня никогда не ругала, но я не могла проявить неуважение и считала недопустимым, чтобы родители подумали, будто Колетт позволяет мне творить все что угодно.

Год спустя умер отец, унеся с собой лето моего пятнадцатилетия. Мы бросили игру с камерой, перескочили, так сказать, через одну клетку и «вынырнули» в ночном клубе. ВTacot’s, в окрестностях Гёньона. Родители Адели отвозили нас, а в два часа ночи забирали. Ни минутой позже, за это грозило наказание – лишение права «выходить в свет». Самое смешное, что они заставляли нас по очереди дуть в трубочку алкотеста. «У каждого свой тест», – ерничал Льес. Мы хохотали как безумные, но предки Адели держались стойко и ни разу не отступили от правила контроля.

Свобода к нам пришла после совершеннолетия. Мне неизвестна судьба моей камеры, кассет, наших скетчей и игры в кино, озвученных песнями «Билли Джин», «Сладкие мечты», «Робкая», но они сдружили нас навечно. Не помню, где все это оставила. В Гёньоне? В Лионе у мамы? В комнате, которую снимала через несколько лет? Раньше я об этом не вспоминала, и нате вам – бессонная ночь навела на мысль о камере и Адель. Моей подруге детства, тоже надолго забытой.

Я не знакома с ее дочерьми, они на три или четыре года старше моей Аны. Помню, что посылала ей цветы и красивые распашонки, поздравляя с рождением девочек. На Фейсбуке[50] я видела фотографию их отца, кажется, бывшего баскетболиста.

Да, правильно, Адель играла в баскетбол, Льес – в футбол, а Эрве – в регби. Точно, теперь я вспомнила. На каникулах мы встречались после тренировки в спортивном зале. Я ждала друзей, не зная, чем себя занять, и иногда кидала мяч в стену рядом с теннисным кортом.

Адель и Поль спят в одной постели в соседнем номере. Она не поехала домой, и в голове у меня неотвязно крутится название города из GPS «ситроена». Вводя адрес, я не обратила на это внимания.

Своей живущей в гараже машиной Адель пользуется во время отпуска или для того, чтобы отвезти девочек в Дижон. В будние дни по улицам Гёньона и пригородов она разъезжает на крошечном автомобильчике.

Позавчера вечером, после того как Поль ушел из ресторана, мы остались за столом, чтобы поговорить. Натали задала несколько вопросов Лине. Адель, как обычно, молчала, и я подумала, что она напугана или расстроена делом Судковски. А дело было в Поле. Не знаю, почему речь зашла о Шарпее. Скорее всего, Льес уже рассказал о нем Лине, потому что она не выглядела удивленной. «Он против моей воли вторгся в мою ДНК…» Я спросила Льеса, почувствовал ли он облегчение после смерти Шарпея, и услышала в ответ: «Для меня он сдох давным-давно, но я каждый день сражаюсь с чудовищем, которым он меня наградил!»

– Он больше никому не сделает больно, – бросила Адель.

Льес махнул рукой, закрывая тему, и объявил, что попросил Лину выйти за него замуж. Она улыбнулась и сказала, что согласилась. Мы зааплодировали. Натали поинтересовалась, где они намерены поселиться. В Салланше? В Гёньоне? Где-то еще? Они ответили, что пока думают.

Я всегда считала невероятной глупостью жениться, едва зная друг друга, но сейчас прослезилась от умиления. Есть пары, любовники, души, предназначенные друг другу. Когда-то мы с Пьером были такой парой в Живерни.

Я закрываю глаза, но сон упрямо не желает принести долгожданное отдохновение душе и телу. Я смотрю в потолок, и внезапно моя сверхпамять выталкивает на поверхность сознания маршрут GPS:

ДИЖОН

ГЁНЬОН

ДИЖОН

СЕН-ПАЛЕ-СЮР-МЕР

ГЁНЬОН

КАННЫ

ГЁНЬОН

ДИЖОН

ГЁНЬОН

ДИЖОН

11 ноября 2010

Я не умерла во сне. Со мной случилось нечто худшее. Я видела Пьера и даже занималась с ним любовью.

Открываю глаза в номере отеля. С тех пор как он ушел,

В 2007-м все произошло слишком быстро. Пьер сказал, что уходит, и я не захотела оставаться в Штатах. Наняла по рекомендации подруги-актрисы адвокатессу-француженку, много лет живущую в Лос-Анджелесе, с репутацией акулы юриспруденции. Я поручила ей известить Пьера о моем решении вернуться во Францию вместе с дочерью. Он сразу позвонил.

– Теперь мы общаемся через юриста? Так ты хочешь вести дела?

Я ответила:

– Заткнись. – И, возможно, добавила: – Да пошел ты…

Моя тетя скончалась 11 августа. Он сообщил свою «великую новость» 1 сентября.

Я снова поселилась в Париже 1 января 2008-го. «Счастливого Нового года и доброго здоровья, это главное!» Нет нужды говорить, что, не будь в моей жизни Корнелии, я бы утонула. Она нашла светлую квартиру, кровати, диванчик, новое пианино для Аны, посуду для встроенной кухни и создала атмосферу новой жизни… Она воскрешала меня, заставляла забирать Ану из школы, съедать что-нибудь на ходу, не сильно полезное для здоровья, возвращаться домой, устраивать пижамные вечеринки, смотреть с дочкой сериалы, водить ее на дни рождения к подружкам, на танцы, к ортодонту, иногда делать за нее домашнее задание – «ну пожалуйста, мамуля, помоги!». Потом пришлось справляться с привычными в такой ситуации унижениями. Фотография Пьера и той, другой, появилась на обложке журнала: поцелуй взасос в бирюзовых водах Средиземного моря. И еще хуже: Пьер и та, другая, у дома в квартале Маре, его ладонь у нее на спине, под свитером, они улыбаются, глядя на окна своего нового дома. Я часами сидела неподвижно, с воем рвала глянец в клочья и тут же бежала вниз, в киоск, чтобы купить журнал и снова пялиться на руку под свитером, читать и перечитывать подпись: «Счастливый человек. Прекрасная американка и наш любимый актер. Из любви к нему она идет на жертву и переезжает в Париж».

Триста квадратных метров в Сен-Поле с моим забавным, остроумным, интеллигентным, чувственным, знаменитым мужем. Вот уж действительно самопожертвование! Жизнь – сука!

Я не актриса, режиссеры интересуют прессу примерно так же, как стиль ар-деко, и никто не щелкнул исподтишка растолстевшую тетку с двойным подбородком и опрокинутым лицом, ни один зеленщик в нашем квартале не «продал» им сенсацию, не рассказал, как изумился, услышав: «Килограмм красных яблок и яду, пожалуйста. Нет, я не Белоснежка, это другая сказка. Я – зеркало».

Как излечиваешься от любовной печали? Можно ли от нее излечиться? Зачем от нее излечиваться? У меня нет ответа. Сильнее всего мое эго пострадало, когда я впервые увидела их вместе на телевидении. Не абы в какой передаче. Не в благотворительной викторине в пользу какой-то там ассоциации – в выпуске новостей! Сидя рядышком, они рассказывали о последнем фильме Франсуа Озона, и Пьеру ведь было отлично известно, что я обожаю этого режиссера! Озон позвал их обоих, потому что увидел ее в моем последнем фильме и восхитился, а с Пьером хотел поработать очень давно. Оператор все время снимал ее крупным планом – молчаливую, великолепную, чуточку похожую на глухонемую, умеющую читать только по губам Пьера.

В дверь стучат. Моя жизнь превратилась в фарс. Двери открывают, двери хлопают, в дверь кто-то входит. Завтрак? Не в стиле заведения. Меня пришел убивать Судковски? Ну давай, чтобы дольше не мучиться! Нет, это Адель, во вчерашней одежде. Джинсы, лазорево-синий свитерок.

– Разбудила? – смущенно спрашивает она.

– Нет.

– Я ночевала в гостинице, – совсем тихо произносит она.

– Знаю.

Мы улыбаемся друг другу. Она краснеет и опускает глаза. Как в эпоху моей старой камеры.

– Позавтракаем внизу?

Тон у меня небрежный, мне плевать, чем они с Полем занимались в койке, а думаю я о том, что она ездила в Канны.

– Конечно. Я сегодня работаю с полудня до двадцати двух.

Адель заказывает слабый кофе, я – тройной эспрессо. Официантка с длинной толстой косой закатывает глаза.

– У нас такой не варят.

– Ну тогда три кофе в трех чашках, одна рядом с другой, пожалуйста.

Она не продолжает диалог, видя, что я не в настроении, и ставит на стол корзинку с венской выпечкой.

На щеках Адели появляется бледно-розовый румянец. Случится мне однажды снова так расцвести?

– Скажи, Адель, ты давно ездила в Канны?

– Нет, зачем? – Она откусывает полкруассана. – Я никогда не была на юге. Если получится, девочки в следующем году повезут меня в Ментону на Фестиваль лимонов[51].

– Но…

Я с трудом подбираю слова.

– Что – но?

– Если верить GPS «ситроена», в Каннах он побывал.

– Очень может быть. Я даю его всем, кто попросит.

– Неужели?

Я почти разочарована.

– Кому именно?

– Подружкам дочерей. Тем, у кого есть права.

– Я подумала, что…

– Что ты подумала, Аньес?

– Что ты замешана в исчезновении Шарпея.

Адель смотрит на меня огромными глазами и загадочно улыбается.

– Ты в чем-то меня подозреваешь?

– Вовсе нет. Просто не могла заснуть и вспомнила эту деталь. Ночью все приобретает неестественную четкость. Я вспомнила, что видела название этого города в твоем GPS и что там жил и умер Шарпей.

Она берется за второй круассан.

– Умираю с голоду, вчера не успела поужинать.

– Хорошая была ночка? – спрашиваю я, чтобы разрядить обстановку.

– А сказала, что не ведешь расследования…

Я хохочу в ответ. Она делает большой глоток кофе и заказывает свежевыжатый апельсиновый сок.

– Натали и Льес рассказали, что заметили его в Каннах, выйдя из Дворца фестивалей?

Меня удивляет этот вопрос. Может, Адель хочет сменить тему, чтобы не говорить о Поле?

– Да, они описали, как следили за ним на Круазетт. С ума сойти… Он сбежал и…

– Надеюсь, ты не обижаешься на меня из-за Поля? – неожиданно перебивает меня Адель.

– С чего бы?

Она прикусывает губу.

– У тебя не было… видов на него?

Я так удивляюсь вопросу, что дыхание перехватывает. Она становится пунцовой от волнения. Я признаюсь, что мечтала бы «заиметь виды», но у меня не выходит. Что мой любовный запал превратился в прах, как моя бедная тетя. Адель берет мои руки в свои, выдыхает едва слышно:

– Это сильнее меня.

– Брось, Адель, гениально, если тебе понравилось. Ты никому ничего не должна. Сама же говорила.

И тут она не выдерживает. Слезы

– Ты что, влюбилась в Поля? Ну и ладно, ничего страшного.

– Я хотела его убить.

Я представляю себе Поля на кровати, убитого из служебного оружия моей подругой детства, нашей главной молчуньей.

– Хотела убить Шарпея, – шепчет она, поднося к губам чашку.

– В прошлом году, вернувшись из Ниццы, Льес и Натали пришли ко мне домой. Вечером. Было поздно, я смотрела телевизор, вернее, дремала в кресле. Они появились – красивые, загорелые и… потрясенные. Выглядели фантастически хорошо, но были в смятении. Я поняла: произошло что-то серьезное… И не ошиблась: они встретили Шарпея. Я чувствовала, что Льес хотел бы перевернуть эту страницу своей жизни и Натали уважает его желание. Не могу объяснить, почему меня это… сокрушило. Как же так: преступник, исковеркавший их жизни, спокойно живет под ласковым южным солнцем и его никто не тревожит?! Вопиющая несправедливость… В Гёньоне все знали, что Шарпея вышибли из клуба и он сразу сбежал на юг после того, как один из руководителей «поймал его на горячем» в раздевалке стадиона: негодяй лапал под душем мальчика.

Я знала, что он жив, мы могли встретиться раньше, но рассказ Льеса и Натали превратил вероятность в реальность. Зло существует.

Я не должна была выходить замуж за отца моих дочерей. В начальной школе я была влюблена в Кристофа Делануа. Ты скажешь: «Ну, это детское чувство…» – я отвечу: «Нет никакой детской любви, есть просто любовь!» Мы обещали любить друг друга до гроба.

Я стану врачом, он – футболистом и спортивным комментатором, и у нас будет дом, как у моих родителей: четырехэтажный, но лучше.

Он не женился, не завел детей, у него нет дома. А еще он не учился. После пятого класса его запихнули в захудалый филиал нашей школы – а как же, образование должен получить каждый! – а в 16 лет отпустили «на вольный выпас». Он никогда не принимал наркотиков и не пил, но сошел с ума. Да, такое случается. Есть, конечно, другие термины – девиантное поведение, биполярное расстройство, депрессия, – но суть не меняется. Кристоф не родился безумным. Я перед Богом готова поклясться, что его душу разрушил Шарпей, хотя понятно это стало много позже.

Лет в двенадцать они поехали с ребятами на футбольную стажировку в Маноск. Патронировал ее Шарпей. Не знаю, что конкретно он сделал, но догадаться нетрудно. Мой друг вернулся совсем другим. В среду садился в автобус с улыбкой на губах, а в воскресенье, на следующей неделе, превратился в живого мертвеца. Я заметила не сразу. Мы увиделись у него дома, он был каким-то ненормально возбужденным, и я решила, что от радости, что они в этом спортивном лагере вволю наигрались в футбол. Мы закрылись у него в комнате, чтобы поговорить, я ждала, но он ничего толком не рассказал, лепетал что-то невнятное. Такого с ним никогда не случалось. Я списала это на усталость. Точно помню одну деталь. Он достал свои фотоальбомы, показывал детские фотографии и все повторял и повторял: «Вот, видишь, это –до…» Ну как мне было понять, что значило это «до»? Мы всю вторую половину дня листали альбомы и, конечно же, не делали ничего предосудительного. Ну, целовались в губы, называли это «пиу» – и все! Иногда держались за руки на улице, как «большие». Кристоф был забавным, нежным и красивым, но после Маноска у него начались «тревожные фазы», он нес невесть что, потом вдруг оседал, как тесто, ложился и много часов не шевелился. Я видела, как в его глазах поселилась и осталась навечно печаль, тяжкая и неистребимая. Это было бесконечное нисхождение в ад. Я спрашивала: «Что с тобой?» – он молчал. Через год я сказала: «Ты изменился. Стал не таким…» Он изменился и физически, растолстел, как человек на стероидах. Я не успокаивалась, не хотела отстать, и он выставил меня из дома, назвал «буржуазкой», «задавакой», кричал, что я выпендриваюсь из-за хороших отметок и хочу контролировать его жизнь. Я чувствовала себя уничтоженной. Самое страшное в жизни – не смерть близкого человека, ужасно потерять того, кто перестал быть собой. Кристоф, мой Кристоф, так и не вернулся. Он был таким милым, жизнь обещала ему счастливое будущее, но уже в коллеже он отстранился от других, бросил футбол, без которого раньше себе жизни не мыслил, и часами, как псих, гонял по городу на велосипеде. Все над ним смеялись. Лицеисты издевались, прозвали его Тото. Кричали: «Тото – сюда, Тото – туда». Смеялись за его спиной, а он становился все неадекватнее. Некоторые преподаватели вели себя как полные придурки и сволочи, называли его тупицей или невежей, но другие забеспокоились и настояли на медицинском осмотре. Потребовали психологического и психиатрического заключения.

Кристоф жил с матерью, которая получала пенсию за умершего супруга. Все думали, что он слетел с катушек, потому что с его отцом произошел несчастный случай на заводе и он погиб, когда Кристофу было пять лет. Я никогда не верила такому объяснению. Он все чаще попадал в психушку, и его признали инвалидом, хотя никто не сумел поставить точный диагноз. Предполагали шизофрению, галлюцинаторные и психотические приступы из-за тяжелой детской травмы. Однажды он выпрыгнул из окна четвертого этажа, уверенный, что полетит. Спасла его – счастливый случай! – штора соседки с нижнего этажа.

После пятого класса Кристоф пошел учиться столярному делу, но продержался в училище несколько месяцев. Сегодня он, наш ровесник, по-прежнему живет с матерью и не работал ни дня.

Гадина-жизнь заставляет нас забывать детские обещания, вот и я забыла. Бросила Кристофа. Разлюбила. Продолжила учиться, флиртовала на вечеринках, вышла замуж, родила дочерей. У меня увлекательная, хоть и нелегкая работа. Мы иногда пересекаемся, обнимаемся, но говорить нам не о чем. Перебрасываемся незначительными фразами вроде: «Хорошая сегодня погода… Как твоя мама?..» Я глажу его по плечу и отправляюсь по своим делам.

Он звонит, только если нуждается в моих профессиональных услугах, не хочет иметь дело с моими коллегами. Приходит в кабинет и ждет своей очереди, как послушный мальчик. Мне каждый раз хочется плакать, потому что это полная катастрофа. Льес справился. Ему было плохо, но он справился. А Кристоф умер в Маноске.

Он больше не похож на прелестного мальчика из моего детства. Весит девяносто кило, лицо одутловатое, пастозное. Конченый человек, но не несчастный. Все время улыбается – благодаря сильнодействующим препаратам. Перестань он лечиться, все было бы иначе. Сейчас Кристоф держится, потому что рядом его мать, но,

Сезон был в разгаре. На террасах, пляжах и улицах было полно народу. В субботу я встала очень рано. Ты не поверишь, но я правда никогда не видела Средиземное море. Оно оказалось прекрасным, синим, невероятным, но я не замечала красоты. Мне было плохо, я даже купальник не захватила – в голову не пришло. Я понятия не имела, что буду делать, хотела встретить негодяя, перемолвиться парой слов, отхлестать по щекам или оскорбить. Сама не знаю, чего я на самом деле хотела, и повела себя как киношная шпионка – спрятала лицо за темными очками и ждала внизу, на террасе кафе.

В полдень, выпив четыре или пять чашек кофе и восемнадцать – чая, я едва не вернулась в машину, потому что не понимала, что тут делаю. Солнце пекло невыносимо, и я подошла к кромке воды, чтобы смочить затылок. Пробиралась между полотенцами, зонтами, лежащими телами и думала: «Надо позвонить ему. Найти номер, позвонить и выяснить, есть ли смысл ждать». Я посмотрела на его дом. Шесть этажей, две или три квартиры на каждом. Белые балконы, синие шторы. Вспомнила ту, которая спасла жизнь Кристофа, когда он бросился вниз.

На втором этаже дама поливала цветы. Другая – справа – что-то чистила. Слева, на третьем, мужчина читал газету, сидя в шезлонге, супружеская пара завтракала, на четвертом девушка развешивала белье, а на последнем мужчина наблюдал в бинокль за пляжем.

Я отступила, чтобы видеть обращенный к морю фасад. Хочешь верь, хочешь нет – с полудня до 13:30 тип с последнего этажа ни разу не шевельнулся, так и стоял, пялясь в бинокль. Он меня заинтриговал, и я тоже не двигалась с места и получила феерический солнечный ожог. Предплечья, щеки и шея сгорели, а я не почувствовала. Ждал он кого-то? Любовался яхтами? Этот тип напоминал огромного хищника, часами караулящего добычу на ветке, прежде чем спикировать на нее и убить. Все его соседи давно ушли с балконов и опустили ставни, но не он. В 13:30 он наконец исчез в квартире. Я ждала не Шарпея, а человека с биноклем, и он вернулся около трех и продолжил наблюдение. Этакая статуя с приклеенным к лицу биноклем в красной футболке и темно-синих бермудах. Я подумала: «Это не может быть он…» В Гёньоне Шарпей всегда ходил в серых рубашках, серых брюках и бежевом пальто. Часов в пять меня начала бить дрожь, я кинулась в аптеку, фармацевт обозвал меня идиоткой и велел несколько дней не ходить на работу. Я ответила, что не могу. «Перед вами глупая медсестра, месье!» Он продал мне три тонны мазей, болеутоляющие и велел сразу вернуться домой, а еще снабдил телефоном врача – на случай, если боль станет невыносимой. «Станет совсем плохо – езжайте в больницу, это может быть опасно!»

Я вернулась, легла и проспала, как бревно, до самого утра, а когда в десять открыла глаза, тело горело, во рту пересохло, глаза слезились, а под черепом грохотало сто тысяч барабанов. Наступило воскресенье, и мне пора было уезжать. Небо сменило цвет на темно-серый, пропуская лишь тусклые полосы света. Ветер раскачивал пальмы, температура воздуха упала на десять градусов. Толпа куда-то исчезла, рассосалась. Я наглоталась болеутоляющих и вернулась на пляж – проверить типа с биноклем. Его не оказалось, а на втором этаже курили два подростка. На пляже почти не было отдыхающих. Несколько смельчаков плавали, но море штормило, и спасатели вывесили красный флаг. Внезапно на балконе возник «объект», но без бинокля. Он посмотрел в мою сторону – наверное, спрашивал себя, почему я торчу одна на пляже, застыв, как статуя, и глядя на его дом. Он напоминал Шарпея, но на сто процентов я уверена не была. Седой мужчина смотрел на меня с балкона, а я думала: «Сколько же мы не виделись? Он изменился, я могу и не узнать его. А он меня?» Шарпей часто приходил к моим родителям на аперитив с другими деятелями футбольного клуба.

Мне стало так неуютно, что я вернулась в отель. В конце концов, здание напротив было огромное, это мог быть другой человек, страстный любитель моря или скучающий наблюдатель за себе подобными.

Я снова легла, умолив портье продлить срок моего проживания. Он, как ни странно, оказался человеколюбивым, хоть это и противоречило всем правилам профсоюза отельеров. Я позвонила коллеге и близкой приятельнице, сказалась больной и, объяснив, что утром не смогу выйти на работу, осталась лежать, стуча зубами от озноба и думая о мужчине с последнего этажа, о Кристофе, о часах, проведенных с ним до и после Маноска, о Шарпее, Льесе и о том, как сдержанно, даже смиренно он смотрел на меня на прошлой неделе, когда они с Натали приходили ко мне, а потом уснула. Лихорадка спа́ла ночью, а в четыре утра гроза, пришедшая из Италии, обрушилась на побережье Средиземного моря. Ливень бил по стеклам, ветер грозил разрушить все вокруг.

Он успел первым. Оставил у портье конверт для меня (наверное, обошел не один отель в квартале). «Добрый день, Адель, я видел тебя на пляже и узнал. Что ты тут делаешь? Зачем наблюдаешь за мной? На той неделе – твои дружки, на этой – ты? Позвони и покончим с этим раз и навсегда. Р.» И номер телефона. Подписался он одной буквой, как будто не хотел наследить. Значит, это он человек с биноклем. Мне стало не по себе. За чем он наблюдал день напролет? А вернее – за кем?

Я не позвонила. «Твои дружки». Меня затошнило от этих слов. Что он имел в виду под «покончим с этим»? Он наверняка занимался в Каннах тем же самым, что и в Гёньоне. Природа хищника не меняется, даже если он поседел и переехал. Такие, как он, всегда пристраиваются рядом с детьми.

Я подумала: «Он наверняка выходит за покупками, прогуляться или по делам» – и в понедельник в семь утра уже стояла у его дома. Чуть в стороне, но так, что был виден

Шарпей дошел до медлаборатории, где задержался на двадцать минут – может, сдавал кровь на анализ? – а потом купил газету, багет и пошел назад. Неужели на этом все? Вернется и сядет читать? А я поеду домой, не поговорив с ним о Кристофе, Маноске и других людях?

Вернувшись в отель, я собрала чемодан, рыдая над своей трусостью и глупостью. Зачем я приезжала? За кого себя принимала? За Суперженщину? А потом уехала. Заблудилась, костеря себя за тупость, несколько раз оказывалась почти рядом с его домом! Могло показаться, что рок намеренно возвращает меня в это проклятое место. На третий раз я издала вопль раненой львицы и тут заметила указатель к стадиону. У меня чуть башка не взорвалась: в квартале есть стадион! Странное совпадение или ирония судьбы? Кажется, Геспериды. Парковка пустовала, дверь была распахнута. Торопившийся навстречу мужчина поздоровался, но не поинтересовался, что я тут забыла. Я свернула, пошла по коридорам, смотрела на фотографии игроков, знаменитых и неизвестных, кубки в витринах, вымпелы, закрытые двери раздевалок, потом сделала круг по стадиону, не переставая размышлять, а когда решила вернуться к машине, попала не в тот коридор, очутилась у закрытых на время обеденного перерыва кабинетов, и тут кровь застыла у меня в жилах. Нет, не так: кровь закипела при виде фотографии из местной газеты. Статью вырезали и прикололи к пробковой доске между административными документами, проспектами и другими снимками. Улыбающийся Шарпей позировал фотографу с группой подростков. «Среды надежды» – гласила подпись. Журналист рассказывал о товарищеских матчах между профессиональными футболистами и детьми, оказавшимися в сложной жизненной ситуации. Координатором встреч выступал Шарпей. Я долго искала во взгляде ребят то, чего там, возможно, не было, даже села на пол, осознав увиденное, и в конце концов сорвала бумажку и изорвала ее в клочья. Не удержалась. Как будто этот жест мог стереть годы страданий. А потом позвонила Шарпею. Он ответил после второго гудка нейтральным, отстраненным тоном, хотя мы были знакомы. Мне требовалось время перед личной встречей, я хотела дождаться вечера. Не могла даже помыслить о свидании при свете дня, словно боялась его, и сказала, что буду свободна к восьми вечера, а место пусть выбирает сам. Он предложил бар на мысе Круазетт, заведение было популярное. Неужели он тоже чего-то опасается и не хочет оказаться один на один со мной?

Всю вторую половину дня я бродила по торговому центру, а ближе к назначенному времени запарковалась недалеко от бара и снова принялась ждать. В машине. За рулем. Хотела опередить Шарпея и увидела, как он пришел, поискал меня взглядом, сел за столик на террасе.

Руки у меня дрожали, сердце колотилось. Он заказал пиво и ждал целый час, время от времени бросая взгляд на часы, наблюдал за другими посетителями и за прохожими на тротуаре. Ему было явно неуютно – он знал, зачем я назначила встречу. Знал, о чем пойдет речь. Вне всяких сомнений.

Я не вышла из машины. Не смогла себя заставить. Дождалась, когда он встал и пошел к парковке, включила зажигание и поехала следом. Он шел по темным набережным, я глядела на его тень под фонарями и вспоминала Кристофа, его улыбку и взгляд, затерявшийся между детством и ничейной землей.

Когда Шарпей решил перейти на другую сторону, я с воплем послала машину вперед на дикой скорости, но в последний момент все-таки затормозила. Он посмотрел на меня холодным, как у рептилии, взглядом, и я, мечтавшая сбросить его в воду, чтобы отомстить за Кристофа, испугалась. Все произошло очень быстро. Я поняла, что он меня узнал, дала задний ход и умчалась прочь. Добралась до заправки в Лионе, не сомневаясь, что полицейские явятся ко мне домой, если Шарпей подаст жалобу… Жалобу? А за что? Неделю спустя я прочитала в газете, что его тело нашли в акватории Канн. Шарпей утонул. Дальше – тишина. Неужели он покончил с собой после того, как я совершила «попытку убийства»?

Мне хотелось во всеуслышание заявить, кем был этот человек, но я из тех, кто не терпит публичности. Я ничего не сказала ни Кристофу, ни Льесу. Они не знают, что я его видела. Потому что я промолчала. Как всегда.

11 ноября 2010

– Алло! – отвечает мужской голос.

– Кто говорит?

– Что, простите?

– Кто вы?

– Это вы мне звоните, мадам.

– Вы один из тех, кто в последние годы регулярно звонил моей тете Колетт Септамбр.

Пауза.

– Вы – Аньес Септамбр?

Меня тысячу лет никто так не называл. Аньес Дюген – эти имя и фамилия прилипли ко мне, как марка мыла или стирального порошка.

– …

– Примите мои соболезнования. Давайте встретимся, я у себя. Вы знаете мой дом.

– Ваш дом.

– Лотерейный дом.

Руки у Антуана Эте в смазке, под ногтями грязь, темные с проседью волосы растрепаны. Он в потертых джинсах и застегнутом на три пуговицы синем свитере. На две – одна оторвана. От него хорошо пахнет, и я, не удержавшись, спрашиваю чем, даже не поздоровавшись. Это так неуместно, что он растерянно бормочет: «Диором». Моя машина интересует его явно больше меня самой. Он обходит вокругMehari.

– Она принадлежит Льесу?

– Вы знакомы с Льесом?

Он улыбается так мило, что освещается все лицо. Глаза у хозяина дома глубокого черного цвета.

– Да, мы приятели. Машину ему продал я. Идемте выпьем кофе.

* * *

1964

Жан входит в дом. Отец Обри, Колетт и Блэз ждут снаружи. Месье и мадам Эте счастливы показать ему обстановку. Жан вежливо улыбается, ведь именно этому дому он обязан своей счастливой судьбой. Он не изображает восхищения при виде новенькой мебели – просто не умеет, а думает о партитурах, отделяющих его от мира.

Жан приехал в Гёньон, чтобы провести праздники с Колетт, повидаться с

Он впервые покинул Лион и Левитанов и прячет руки в карманах, чтобы окружающие не заметили, как нервно вздрагивают его пальцы. На вопросы об учебе отвечает односложно «да» или «нет», ничего не рассказывает о вступительном конкурсе в консерваторию.

Два месяца назад Давид Левитан открыл заветный ящик, сказал: «Ты готов» – и протянул ему заветные ноты.

Он оказался прав. Во всем. Жан никогда раньше не чувствовал такой легкости за роялем и напоминает птицу, много лет просидевшую в клетке в ожидании, когда отрастут крылья и вознесут его на такую высоту, о которой он даже не мечтал. Кажется, еще чуть-чуть – и вот они, звезды. Жан чувствует это всей душой, телом, кровью. Никогда еще пианино не отправляло его в такое путешествие.

Жан внезапно осознает, что его ученичество было самым потрясающим на свете, почти мистическим.

– Вы необычный человек, профессор, вы – частица Бога.

Давид щурится, оставаясь серьезным.

– Ты веришь в Бога, Жан?

– Я верю в сестру, Листа, Шуберта, Моцарта и Баха. А еще в вас. Значит, и в Бога.

– Верь лучше в работу, будь усидчив. Бог помогает тому, кто не отчаивается.

Ему приходится платить дорогую, порой невыносимую цену за общение с гениальным учителем. Он одинок. Лишен любви. Никто никогда не гладит его по плечу, не сжимает пальцы в дружеском рукопожатии. Он ни разу не ловил на себе восхищенного взгляда, разве что замечал слезы в глазах Элии. Она вряд ли адресует ему три слова в день, а Давид неуступчиво строг, не пропускает ни одного огреха, не позволяет даже заикнуться о плохом самочувствии или получить оценку ниже 15.

Но Жан думает о Колетт, потому и не вернулся ни разу за три года. Его мучит чувство вины за то, что «сбежал» от тяжелого физического труда и живет в привилегированных условиях, ему неловко, он не жалуется вслух на одиночество – это было бы неуместно, даже неприлично, ведь Левитан суров только потому, что хочет помочь ему познать красоту искусства, пока Колетт чинит старые ботинки и туфли.

Как-то раз, провожая сестру на вокзал, он пообещал, что, как только начнет зарабатывать музыкой, заберет ее к себе и она сможет продолжить учебу. Она отказалась. Наотрез.

– Я люблю свою работу и никогда не уеду из Гёньона.

Погода была прекрасная, и Жан повел Колетт в парк Тет-д'Ор[52], чтобы отдохнуть и съесть сэндвичи, соврав, что Левитаны отсутствуют, чтобы не допустить их встречи. Колетт встревожил бы вид квартиры, пропитанной гнетущим одиночеством. Она бы сразу догадалась, что Давид и Элия существуют на пустынном острове, и это ужаснуло бы ее. Они сидели на скамейке и говорили о будущем. Таком не похожем у брата и сестры.

– У тебя есть пианино, у меня – ремесло, Мохтар и футбол, из этого состоит моя жизнь.

– Ну ты ведь в конце концов выйдешь замуж, – заметил Жан.

– Нет! – отрезала Колетт.

– Но дети у тебя будут!

– Нет. А вот у тебя – да.

Он не осмелился спросить, почему она так уверена, и не предполагал, что сестра поведет себя не так, как все остальные люди.

* * *

Я смотрю из кухонного окна на луг, прилегающий к дому, и штук двадцатьMehari– они выстроились рядами и почему-то напоминают кукол. Луг словно бы порос цветами – белыми, зелеными, оранжевыми, темно- и светло-синими и сине-зелеными. Все машины тщательно отреставрированы и блестят как новенькие су. Только оранжевая пока на «операционном столе» – мотор лежит на траве, рядом с кузовом.

– Думаю, вам знаком этот дом.

Голос Антуана прервал мои размышления.

– Бывала здесь с тетей в детстве. Так мне кажется, но я не совсем уверена. Мы с Луи – с Луи Бертеолем, лучшим другом Колетт, – часто ходили мимо, но старались не мешать вашим родителям.

– Я устрою вам экскурсию, если…

– Почему вы звонили Колетт, ведь номинально она была… мертва?

– Я заботился о Бланш. В конце.

– О Бланш? – изумляюсь я.

– Вы знаете, кто такая Бланш?

– Теперь да… Очень хорошо знаю.

– Я прочел статью Натали о «второй» смерти Колетт. Мне ужасно жаль.

– …

– Я не всегда занимался тачками. Был когда-то врачом. Потом сменил род занятий. Проглядел у пациентки болезнь сердца. Опозорился.

– Чье сердце вы… прошляпили?

– Бланш.

В кухне 50-х годов, недавно оборудованной новомодной бытовой техникой, хозяин дома кажется заблудившимся великаном. Вымыв руки хозяйственным мылом, он включает кофемашину, «последний писк», как говорил в конце нашей совместной жизни мой бывший муж.

– Сахар?

– Спасибо, нет.

Он выдвигает два стула, жестом приглашает меня сесть напротив.

– Вы живете один?

– Да.

Мне неловко за этот вопрос, ведь в доме царит идеальный порядок. Еще решит, что я считаю мужчину неспособным справиться с хозяйством. Все дело в трехдневной щетине и черных ногтях, контрастирующих с образцово-показательным состоянием кухни. Фотографий на стенах нет – только несколько изумительных импрессионистических картин, на двух изображен пляж Сент-Адресс в Нормандии. В этом доме ничто ни с чем не сочетается. Заурядная мебель и картины, которым самое место в богатом замке…

– В 2004-м я работал в Шалоне врачом «скорой помощи». Однажды ночью в отделении появилась ваша тетя. Я всегда ее знал. Через родителей и благодаря сапожной мастерской… Мы всегда были ее клиентами. Я вырос в «доме Жана» – вашего отца, великого пианиста. У меня есть его записи на виниле. И… покажу позже… фотографию. Судьбы наших семей всегда были связаны благодаря знаменитой лотерее… Ну так вот… Колетт попросила вызвать меня, объяснила, что она не одна и пришла не из-за себя, но хочет, чтобы я использовал ее документы, чтобы осмотреть ее подругу, в том числе карточку соцстрахования и карту кооперативного банка. Сначала я отказался, но потом увидел в приемном покое Бланш и согласился.

– Почему?

– Потому что ей было очень страшно. Врач всегда узнает взгляд жертвы. Позже она призналась, что скрывается не от мужа, а от отца, и попросила дать слово молчать. Вот так. В ту ночь я взял на себя ответственность за нее и выдавал за Колетт Септамбр. Рецепты выписывал тоже на ее имя. Между прочим, я и сегодня не знаю фамилию Бланш.

Он ждет моей реакции, но я молчу – хочу услышать продолжение. Мне ничего о нем не известно, и я не собираюсь произносить фамилию Судковски под этой крышей. Осквернять стены, открыв личность убийцы.

– В отделение Бланш попала с болями в груди, одышкой, она была подавлена. Я принял это за состояние тревожности,

Он опускает глаза, вытирает ладонью невидимое пятно со стола и выглядит совершенно несчастным.

– Вы поддерживали связь? – спрашиваю я, нарушив молчание.

– С ней и Колетт. Я время от времени заходил повидаться в сапожную мастерскую, в дом по соседству, выслушивая, как полный идиот, сердце Бланш, измерял давление, прописывал анксиолитики[53] Колетт, а принимала их Бланш. Вообразите, как я был потрясен, узнав, что Колетт скончалась в 2007-м. Я сразу подумал о Бланш. Что с ней будет? Кто позаботится о ней? В Гёньоне только один человек знал о Колетт – Луи Бертеоль.

А еще Эме Шовель. Я не делюсь этим знанием с собеседником. Эме и Колетт хранили секрет всю жизнь, не мне его раскрывать.

– Я сразу позвонил. Луи не ответил. Свидетельство о смерти подписал Жак Пьери, и я позвонил ему. Он был вынужден рассказать мне все, ведь я уже знал часть правды. План Колетт показался мне чистым безумием, и я попросил отвести меня к ней. Увидев, в каком отчаянии она пребывает, я не смог настаивать, подумал: у нее свои резоны. И это не мое дело. Каждый поступает, как считает правильным.

– Вы бывали на улице Фреден?

– Да.

– Как они сосуществовали? Колетт и Бланш.

– Они были очень близки. Как любящие сестры. Колетт ведь в юности потеряла сестру. Возможно, Бланш до некоторой степени заменяла ее.

– Драма Колетт заключалась в том, что она никогда не любила свою младшую сестру.

– А Бланш любила, это было очевидно. И заботилась о ней, а когда та ушла, это стало концом ее мира. Честно говоря, я думал, что все очень скоро раскроется, но история растянулась на три года.

– Она объяснила, зачем заставила всех поверить в свою смерть?

– Нет. Сказала: «Чем меньше вы знаете, тем лучше для вас».

Я встаю, машинально, как робот, наливаю стакан воды из-под крана, чувствуя спиной взгляд Антуана. Интересно, мужчины все еще считают меня красивой? Тридцать восемь лет. Никогда не крашусь. Толком не причесываюсь. Мои волосы доставляли маме много хлопот, она литрами лила на них кондиционер, но толку было мало.

– Вы видели тетю в морге?

– Да. Меня там все знают и до сих пор называют «доктор», когда встречают на улице. Я хотел проститься.

– Вы часто звонили на улицу Фреден.

– Потому что тревожился за нее. Три года невидимой и неслышной жизни, три года НЕсуществования. Она читала, шила, ухаживала за садом. Луи тоже навещал Колетт. Но… Мне не давало покоя ее одиночество.

– О чем вы разговаривали?

– О ее здоровье, о том, как она питается. Находящиеся в изоляции люди часто едят мало и скудно, и это нужно контролировать. А еще мы обсуждали текущие события и футбольные матчи.

– Думаете, она гуляла по Гёньону?

Он отвечает не сразу.

– Возможно. Умерших ведь не замечают.

– Это верно, но Колетт трудно было не заметить.

– При жизни, но не после смерти.

– А обо мне она с вами говорила?

– Колетт тревожило, как вы справляетесь после расставания с мужем.

Звонит его телефон. Он сразу отвечает, и я слышу, как собеседник Антуана интересуется белымиMehariс синим капотом.

– У меня есть две модели, – отвечает он. – Приходите в конце дня в лотерейный дом.

– Местные действительно так его называют?

– Уже пятьдесят лет…

– В нем долго никто не жил?

– Пока я его снова не купил.

– …

– В тот день, когда я попросил разрешения осмотреть тело Бланш, со мной был Жак Пьери. У нее случилась остановка сердца. Я понял, что пропустил болезнь и – мало того! – назначил препараты, ускорившие конец. Будь у нее родственники, они могли бы подать на меня жалобу. Я признался Колетт, но она не держала на меня зла.

– Вы поэтому ушли из профессии?

– В том числе. А еще по трусости, чтобы не просыпаться среди ночи с мыслью об ошибке в диагнозе. Теперь я занимаюсь делом, которое меня радует. Если ломается одна из моих машин, это не беда и не катастрофа… А вы чем заняты? Готовитесь снимать новый фильм?

Я не ждала такого вопроса.

– Нет. Я, как и вы, струсила и отступилась. К тому же потеряла главного исполнителя. Как и вы, «упустила» его сердце.

Он одаривает меня загадочной улыбкой.

– Еще кофе?

– Пожалуй, нет, спасибо. Странно, что вы ничего не сказали о… Вы единственный не упомянули…

Он не понимает, о чем я.

– …о физическом сходстве между Бланш и Колетт.

– Да, они были похожи, и в этом есть нечто анекдотичное.

– В какой-нибудь из ваших машин есть кассетник?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому что тетя записывала себя на магнитофон.

– И вы хотите послушать одну из кассет сейчас?

– Я кое о чем подумала…

– В моей машине есть кассетный магнитофон.

– В которой?

– В моей.

– Шутите?

– Очень редко. Я – сама грусть. Тоска смертная.

Я смеюсь.

– Вам весело? Я – старомодный господин. У меня нет ни одного CD, только винил. Но я сохранил все мои аудиокассеты. Барбара, Брель, Брассанс, Телефон, Милен Фармер, Мирей Матье, Ричард Клайдерман. Я всех их сберег.

Я снова смеюсь.

– Вы первый человек, которого я так веселю. Обычно меня находят мрачным типом.

– Которая тут ваша тачка?

– «Рено 5 Альпина Турбо».

– …

– Карбюратор в двойном корпусе, подвеска 1983, двухцилиндровые клапаны.

Он выходит, оставив меня в полном изумлении, и возвращается со снимком.

– Здесь я в животе у матери, можете оставить себе, у меня есть еще.

Его родители позируют перед лотерейным домом вместе с моим отцом (ему должно быть лет пятнадцать), Колетт, Блэзом и отцом Обри. Вокруг лежит снег, поэтому все в пальто и животик матери Антуана… неочевиден.

– Наши отцы рядом… Думаю, Жан тогда был здесь последний раз.

– Он выглядит печальным.

– Родители рассказывали, что он тогда учился в Лионе.

– Да, у Левитанов… Ему было нелегко.

– На вид он еще ребенок.

– По-моему, папа всегда так выглядел.

Я переворачиваю фотографию. На обороте написано: «Септамбры, друг, отец Обри и мы (я беременна Антуаном). Декабрь 1964-го».

– Я родился в следующем году.

– А я на семь лет позже вас.

– Родители продали дом в 1993-м, я выкупил его в 2007-м.

– Зачем?

– Вы суеверны?

– Вот уж нет, – отвечает он, хитро щурясь.

– Мне пора. Встречаюсь со следователем по делу.

– Увидимся на похоронах.

– Да. Когда?

– 15 ноября, если верить уведомлению, – отвечает он.

– Какой день недели будет через четыре дня?

– Суббота. По-моему, это самый веселый день недели.

– Думаете, одни дни веселее других?

– Зависит от того, с кем их проводишь.

– Тогда до субботы.

– До субботы.

11 ноября 2010

Я снова в «Монже». Должен зайти Поль, рассказать новости о Судковски. Где ты, старый душегуб? Где прячешься? Адель сейчас, скорее всего, у пациента. Что она делает? Успокаивает, утешает? Как она себя чувствовала, после того как все мне рассказала?

Я хожу по комнате, не могу писать, вернуться к сценарию об истории моей матери, открываю чемодан, беру не глядя кассету и вставляю в магнитофон. Я много дней не слышала голоса Колетт. Вообще-то все должны для кого-нибудь записываться, чтобы сохранить частицу вечности. Я перестала это делать. Папа и мама обессмертили себя музыкой. Откуда у этой семьи взялась мания тормозить время? Меня часто спрашивали, почему я не пошла по стопам родителей. Я всегда отвечала: «Чтобы не быть как они». Я росла с двумя взрослыми, жившими на чемоданах. Все школьные каникулы я проводила у Колетт. Мы почти никогда не оставались втроем. Отец вечно сидел за пианино, хрупкая мать была неразлучна со смычком и скрипкой. Красивые, но отсутствующие родители. Лет в десять я как-то раз спросила: «Зачем вы меня родили? Музыка для вас гораздо важнее…» Парализованные этим вопросом, они затравленно переглянулись, потом мама разрыдалась, обняла меня и раз сто попросила прощения. А папа добавил: «Каждый раз, садясь за инструмент, я играю для тебя. Ты живешь в моем сердце, и я люблю тебя. Гораздо сильнее, чем пианино». Они не послали меня учиться игре на фортепьяно или скрипке. Решили, что я – их продолжение – не буду заниматься музыкой. Исключено. Запрещено. У меня иное предназначение. Я брала уроки классического танца, училась рисовать. Сегодня это кажется мне полным безумием. Родители подарили мне кассетный магнитофон, а Колетт – чуть позже – камеру: я очень рано заявила, что однажды буду снимать репортажи по всему свету.

Папа не успел узнать, что я стану кинематографистом. Когда мама с Колетт посмотрели мою первую короткометражку «У рояля», они были потрясены. Колетт смеялась все время, пока шел фильм, как девочка, открывающая для себя вселенную Уолта Диснея. Мама шепнула мне на ухо: «Я тобой горжусь, ты бесконечно талантлива!» Она всегда произносила важные вещи шепотом. Кричала всего раз в жизни – когда умер папа.

КОЛЕТТ

Это случилось за два года до твоего рождения, Аньес. Случайная пуля. Она не страдала. Умерла мгновенно. Странно звучит, правда? Нет, нелепо. Так говорят, когда хотят утешить живых, внушить им, что страдания не существует. Что человек и охнуть не успел. Через год после смерти Мохтара ушла моя младшая сестра. Даниэль было двенадцать. Моя жизнь остановилась. Какая-то часть моей жизни. Мать впервые начала замечать меня, но не потому, что сожалела или устыдилась того, что не любила свою старшую дочь. Нет, она смотрела на меня как на воровку, на ту, что должна была умереть. Оказаться на месте другой – настоящей, обожаемой дочери. Боже, только не эту! Другую! Ты ошибся. Произошел несчастный случай.

Именно тогда маркиза ушла от мужа. От убийцы Даниэли. И, каким бы невероятным это ни показалось, мать осталась в услужении у маркиза, продолжила готовить ему еду, драить полы в доме человека, «случайно» лишившего жизни ребенка. Она все время повторяла: «Это несчастный случай. Ужасный несчастный случай. Бедняжка не виноват». Она называла его «бедняжкой», а я молчала, щипала себя за руку, чтобы не крикнуть: «Да этот бедняжка все время шлялся повсюду с ружьем!» И – самое ужасное! – не перестал охотиться, а мать чистила его сапоги, ощипывала и готовила дичь для хозяина и его друзей.

Даниэль похоронили в семейной могиле под плитой из черного мрамора с великолепным ангелочком, подарком семьи Сенешаль. Они же оплатили церемонию. Жан и Блэз держали меня за руки, пока отец Обри читал заупокойную молитву. Мать едва держалась на ногах и не переставала плакать. Пролила море слез. Я на нее не смотрела, но слышала рыдания. Сенешали поддерживали несчастную, чтобы она не рухнула на землю. Мир вывернулся наизнанку.

Гроб забросали землей, все закончилось, и маркиза сказала нам, что уедет. Покинет Гёньон и хочет подарить «Стейнвей» Жану. Требовалось найти для него место, и мадам де Сенешаль договорилась с директором завода и мэром, что пианино будет стоять в городском клубе, пока Жан не закончит учебу.

Я побывала на месте «несчастного случая». На «поляне Белоснежки». Так мы с Блэзом ее называли. Мы ходили туда, чтобы наблюдать за облаками, и иногда видели лань. На этой поляне лежала моя сраженная выстрелом сестра. В трехстах метрах от места, куда целился и где в конце концов убил оленя маркиз де Сенешаль. Со второго выстрела. Первая пуля задела ухо животного и продолжила полет, чтобы попасть в Даниэль. Маркиз с друзьями заметили отсутствие девочки только после охоты. Она отошла пописать, присела и… погибла. Отправилась на небеса, по утверждению отца Обри. Маленькое тело нашли ближе к семи вечера, одна из собак привела к ней. Маркиза сообщила о несчастье матери. Я всегда считала, что Жоржетта была влюблена в маркиза и это помогало ей держаться после потери дочери. Она жила рядом с ним, видела его каждый день, ощущала его присутствие в стенах дома, которым занималась. Где стала главной, особенно после ухода Эжени де Сенешаль. Жоржетта наверняка рассчитывала, что раскаивающийся маркиз станет еще любезнее, чувствовала себя хозяйкой – она, крестьянка, обреченная на союз с Робеном, человеком «низкого происхождения». Судьба прихотлива, и моя мать поднялась по социальной лестнице: Сенешаль нанял ей в помощь горничную.

Чтобы облегчить ее существование. Облегчить, став виновником горя?

Семья Септамбр всегда делилась на два клана: отец, мать и Даниэль с одной стороны, Жан и я – с другой. Вот почему мы никогда не будем лежать рядом на кладбище. Мне невыносима даже мысль о воссоединении с матерью – в любом месте. Мне очень жалко сестру. Я вела себя с ней как Жоржетта – со мной, была бесчувственной. И до сих пор не простила себя. Из-за этого я не хотела выходить замуж и заводить детей. Из-за своей

Как я сумела так сильно полюбить тебя и Ану? Жана и Ханну? Мохтара и Бланш? Блэза, Эме и Луи? И ничего не испытывать к сестре? Вот был бы ужас, если бы я родила и не сумела полюбить ребенка! Я не хотела захлебнуться печалью и увязнуть в несчастьях!

* * *

Однажды папа взял меня с собой на маленькое кладбище, где покоятся Даниэль, Робен и Жоржетта, и я не поняла, что ему понадобилось у могилы наших однофамильцев. Я помню черного ангела, о котором рассказывает на кассете Колетт. Меня тогда мало что интересовало, я бродила между захоронениями, поднимала опрокинутые цветочные горшки. Я все время дулась и закатывала глаза на любое слово папы или мамы. Когда мне было совсем немного лет, папа как-то сказал, что потерял младшую сестру, я спросила: «Где?» – и он объяснил, что «потерял» ее, потому что она умерла. Случилось это давно, и он плохо ее знал. «Но тебе было грустно?» – «Конечно, когда угасает маленькая девочка, это всегда печально».

Почему он так сказал? Почему употребил именно это слово? Семья Ханны тоже… угасла. Мама чудом спаслась, но, если мы решались заговорить о драме Рубенов, небо как будто темнело, становилось нечем дышать. Возможно, именно по этой причине мама всегда сторонилась повседневности?

Я несколько раз видела «мать» – мою бабушку по отцовской линии – в хосписе, где она жила. Я ненавидела это место, оно пугало меня. И воняло. Толстые ноги бабушки скрывались за эластичными бинтами, она никогда не улыбалась и на нас смотрела недобро. «Поцелуй бабушку», – каждый раз говорили родители, и я слушалась, но дыхание задерживала. А еще она была… колючей. Ее смерть я не помню. Как получилось, что у меня не сохранилось никаких воспоминаний? Я не забыла и никогда не забуду, как папа сказал мне, что Колетт в печали и лежит в больнице, потому что потеряла мать. Я не поехала в Гёньон на зимних каникулах. Меня послали в лагерь, где я ужасно мучилась. Там я поняла, что ненавижу спорт и мне хорошо в Гёньоне, где всегда делаешь что хочешь, а главное – там меня ждут Эрве, Адель и Льес. На Пасху мы с Колетт воссоединились. Я не задала ни одного вопроса о еепечали, только наблюдала исподтишка. Она все так же безвкусно одевалась, не похудела, не поправилась и не плакала. Она улыбалась мне и работала – как обычно. Я решила, что папа соврал.

В дверь стучит Поль. Вид у него расстроенный.

– Что-то случилось?

Он смотрит на меня как-то странно. Интересно, ему уже сообщили, что я в курсе насчет его ночи с Адель?

– Кое-что, Аньес.

Я не могу произнести вслух то, о чем думаю: «Все не в порядке с тех пор, как выяснилось, что Колетт не умерла в 2007-м».

– Судя по всему, в лаборатории допустили ошибку.

– В какой именно?

– В той, где изучали отпечатки, снятые со стационарного телефонного аппарата твоей тети…

– …

– Нашли твои, мадам Септамбр и Судковски.

– Ну и?

– Анализы нужно переделать.

– Зачем?

– Затем, что кто-то где-то напортачил…

15 ноября 2010

«Я никогда не звала тебя тата́. Это не приходило в голову ни тебе, ни мне. Я считаю, что на похоронах всегда нужно говорить о том, что составляло радость жизни усопшего. Ана, ты была одной из таких радостей Колетт. Твое рождение открывало для нее новый мир – вселенную света. Маленькая огромная жизнь оттеснила всех ушедших в мир иной и отирающихся поблизости призраков. Она смотрела на тебя с радостью, ты производила на нее грандиозное впечатление. Потом ты подросла и начала смешить Колетт. Звала ее Коко. Так говорил только Жан – когда был маленьким. Она делала тебе старомодные подарки, потому что хорошо разбиралась только в футболе. Ты получала фарфоровых кукол в кружевных платьицах, одежки, которые ты ни разу не надевала, духи и косметику с гёньонского рынка, которые тебе не подходили, собрание энциклопедий, в том числе о птицах Земли, занимавших уйму места и собиравших пыль: открывала ты их редко, но берегла, как сокровище. Тебе очень нравилось часами наблюдать за двоюродной бабушкой, когда она работала в своей сапожной мастерской. И – главное – я уверена, что за пианино ты села именно ради нее. Никогда не забуду, как она посмотрела, когда ты отняла у нее свою руку и села за “Стейнвей” в городском клубе, чтобы сыграть первые ноты “Токкаты”. Тебе было пять с половиной лет. Ты играла не для нас, а для Колетт. “Послушай, Коко!” Как же радовалась Колетт, поняв, что ты одарена талантом. Да, Ана, ты была одной из главных радостей, звездочкой моей тети.

Теперь я хочу поговорить о ней. Только о ней. Я никогда ничего не понимала в футболе, для моей тети в этой игре не было тайн. Она говорила: “Сейчас везде и всюду видят футбольных суперзвезд. Для меня никаких суперзвезд не существует. Это всего лишь превосходные степени. За всю историю футбола наберется едва ли с десяток суперигроков. Те, о ком говорят по телевизору, большую часть времени играли в одной и той же команде. Неизвестно, сделали бы они такую же карьеру, если бы переезжали. Добились бы таких же высоких результатов? Не уверена. Многие блистали в одном клубе и потерялись в другом. Я могу привести тебе кучу примеров”. Так говорила Колетт, но я, к несчастью, никогда не выказывала достаточной заинтересованности. Просто выслушивала ее кухонные монологи.

Один-единственный раз спросила, и это прозвучало пренебрежительно: “Что тебе так уж сильно нравится в футболе?” Она ответила: “Повсюду в мире любой мальчишка может играть в футбол, народный вид спорта. И мне это очень нравится, Аньес!”

Сегодня 15 сентября 2010 года, и, согласно последней воле Колетт, урна с ее прахом будет захоронена рядом с моими родителями, Ханной и Жаном.

А сейчас мы послушаем запись концерта № 1 ми бемоль мажор для фортепьяно Ференца Листа в исполнении Жана Септамбра в сопровождении Парижского филармонического оркестра. Это была одна из любимых записей Колетт. Я попрошу болельщиков Гёньона и всех нас вместе с ними поаплодировать тем голам, которые “Кузнецы” забили и еще забьют. Они заставляли душу Колетт трепетать от счастья».

Я сую листок с текстом речи в сумку.

– Вот что я прочту. Буду импровизировать, обязательно запнусь. Текст, он как подпорка. Обычно я терпеть не могу тех, кто на людях мусолит в

– …

– К тому же будет Пьер.

– …

– Думаю, без вас я бы не пошла.

– …

– Так и будете молчать?

– Вы бы пошли – ради дочери. И ради Колетт.

– Это правда, но Луи прекрасно справится вместо меня.

– А вот и нет! Луи – не вы.

– Вы были женаты?

– Нет, но моему сыну двадцать лет.

– Я не заметила в доме фотографий.

– Они в моей комнате. Не хочу выставлять улыбку сына напоказ в гостиной. Тем более что большинство посетителей приходят купить или продать машину.

Антуан прихорошился к похоронам. Он выглядит элегантным и строгим. Даже ногти привел в порядок. И каким-то волшебным образом причесал волосы. Мне в голову приходит строка из песни Далиды:

«Я пригладила волосы… Подвела черным глаза… А он рассмеялся». А я вот не стала красить ресницы – буду плакать, и тушь потечет. Потому что мне хочется умереть. Потому что я в 78 километрах от Лиона, только что мимо мелькнул указатель «Лион, 80», его «Рено 5 Альпина Турбо» мчится со скоростью 150 км/час, а в математике я полный ноль, до кладбища осталось примерно 78 километров. Я думаю о всякой ерунде, чтобы не зациклиться на Пьере, который там будет. Урна с прахом Колетт стоит на правом заднем сиденье: Антуан несколько раз обернул ее ремнем безопасности и надежно закрепил, чтобы уберечь от падения. «Рено альпина» на сегодня превратился в катафалк.

Я сама попросила Антуана Эте отвезти «нас». Льес приехал на вокзал сегодня рано утром из Флюме, от Лины. Адель, Эрве, Натали и остальные – те, кого я не знаю, – приедут на автобусе. Поля взял на борт Луи. Он поставил охрану на лионском и гёньонском кладбищах – на случай, если появится Судковски. Я остановила выбор на Антуане Эте, потому что не может быть фамилии прекраснее. Незнакомый мне человек, живущий в лотерейном доме. Прекрасно иметь дело с людьми, которые нас не знают, а мы не успели ни разочаровать, ни напоить, ни предать их, и они катят вперед на дурацкой тачке, думают о чем-то своем. А кстати, о чем он думает? Сейчас узнаю.

– Когда вы в последний раз видели бывшего мужа?

– В 2007-м, в Лос-Анджелесе.

Музыка играла главную роль в моей жизни и помогла с выбором предназначения. Я долго была дочерью музыкантов. Мой любимый фильм – «Амадей» Милоша Формана. Мне было двенадцать, когда он вышел в прокат. Мы с тетей посмотрели его в гёньонском «Дантоне». Это было наше единственное совместное посещение кинотеатра. Поразительно, что единственная картина, на которую мы пошли вдвоем, стала моей самой любимой. Ни одна другая с тех пор не свергла ее с пьедестала. Я считаю «Амадея» абсолютным шедевром. Любовью моей жизни.

Я помню тетю в «Дантоне» в то воскресенье, во второй половине дня. Обычно она покидала центр города только ради трибун стадиона. Я тогда с ума сходила по «Буму», и фильм Формана сочла «неплохим», мне понравились исполнители. Колетт вышла из зала выжатой, как лимон, отсутствующей: кино перевернуло ей душу. Она прошептала: «Ужасная судьба – умереть молодым и упокоиться в общей могиле…» Следующей ночью «Амадей» проник в мою душу, мозг и кровь, я прокрутила его в голове, «промотала» на потолке комнаты. Моцарт, его смех, его дерзость, его боль, его гений, его «Реквием», свет, костюмы, сцена, безумие, священник, исповедующий Сальери, но бессильный что-либо изменить. И музыка.

ЭТА музыка. И один непрерывный кадр финала в лечебнице… Я вернулась в «Дантон» на следующий день с Льесом, Адель и Эрве, чтобы еще раз посмотреть «Амадея». Эрве заснул. У Льеса был «майклджексоновский» период, и он сказал, что «киношка» вогнала его в хандру. А вот Адель, кажется, понравилось. Я сидела не двигаясь, как приклеенная к креслу, и частица меня навсегда осталась в «Дантоне». Не скажу точно, сколько раз я смотрела шедевр Формана, но диалоги и все планы знала наизусть. И вот уже двадцать шесть лет снова и снова открываю их для себя с тем же ликованием и возбуждением, они воздействуют на меня все так же сильно. Пьер за два месяца до ухода подарил мне полную версию, и я узнала, что Милош Форман выбросил при монтаже прямо перед выходом фильма на экран. Я получила лучший в жизни урок киномастерства.

«Всегда одна и та же песня» – название моей последней полнометражной картины. Последней из снятых знаменитой несчастной режиссершей, обманутой мужем-артистом. Жалкое клише. Предугадываемое. Последний фильм. Конец любовной истории. А между тем это мой самый выстраданный фильм. Тот, о котором со мной чаще всего заговаривают. Возможно, потому, что он последний. «Он обеспечил нам самое большое число просмотров, Аньес!» – повторяют мои любимые продюсеры и друзья, Самюэль и Виктор. Зрителей было так много именно потому, что это история любви. Публика и в кино, и в театре, и в литературе, и в музеях жаждет историй любви. Я написала сценарий в 2005-м, фильм сняла в 2006-м, на экраны он вышел в сентябре. Только эта картина была целиком снята на студии в Штатах. Действие происходит в Нью-Йорке с 1966 по 2006 год. Конечно, написала я эту историю для Пьера, создала образ великолепного франко-американского героя, чья жизнь переворачивается всякий раз, когда он слышит песню. Я нашла маленького мальчика и подростка на роли Пьера в детстве и юности, ему сшили особый костюм по мерке, загримировали – старым «дедовским» способом и компьютерно, чтобы омолодить с момента двадцатилетия героя.

Закари было семь лет, когда он впервые услышал песню по радио. В 1966 году мать слушает на кухне передачу, пока ее сын в соседней комнате празднует с друзьями свой день рождения. В тот же вечер она исчезает. Но пальто, сумочка, личные вещи остаются в прихожей. Она исчезла? Сбежала? Ее похитили? Никто ничего не знает. Женщину повсюду ищут, но она испарилась.

В двенадцать лет Закари снова слышит песню в кафе, но не обращает на это внимания. Он видит только Мишель. Она на пять лет старше, но это любовь с первого взгляда, яркая, как вспышка. Он снова встретит ее только восемь лет спустя, когда услышит музыкальный отрывок в третий раз, на вечеринке. Слова и мелодия не оставят его равнодушным, песня свяжется с воспоминанием и предчувствием. В тот же миг он узнает Мишель, одетую как Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани». На вопрос Закари: «Почему на вас

– Вы так сильно его любите?

– Вовсе нет. Зато люблю провоцировать людей на сожаления.

Я и теперь не понимаю, как мне удалось убедить Дженнифер Кулидж сыграть взрослую Мишель. Именно таких вот встреч «третьего типа» мне сегодня и не хватает. До такой степени, что они мне снятся по ночам. Я мечтаю увидеть, как актриса превращает каждый жест и каждое слово в шедевр. Без выкрутасов.

Закари стареет. Они с Мишель расстаются и снова обретают друг друга, когда он слышит песню. Последний раз – в день своей свадьбы. Мишель среди гостей, она грустно ему улыбается, рядом с ней муж. А в последний раз это случается в кино. Он стремительно покидает зал и в полной растерянности оказывается один на бульваре. Какая-то женщина толкает его, проходя мимо, извиняется, он не отвечает. Она похожа на его мать, исчезнувшую сорок лет назад. Сон или реальность? Песня называется «Все хорошо, мама»[54]. Колдовские чары. Как будто небо, жизнь или неизвестная сила обращается к нему, только к нему. Кто бы ее ни исполнял – автор Артур Крудап[55], Элвис Пресли, «Битлз», Род Стюарт, Джонни Холлидей, Пол Маккартни, Тайлер Хилтон[56] или никому не известная певица.

Все в порядке, мама, все в порядке.

Все в порядке, мама, что бы ты ни сделала.

А потом она приехала на съемку. Ассистент режиссера предупредила, что Одри Тюдор уже тут. В гримерке пахло жасмином. Она улыбнулась и была прелестна. В ней всегда было – и остается – нечто от Одри Хепберн в ее роскошной версии. Впрочем, другой у великой актрисы не было. Одри Тюдор готовилась к роли. Много работала и была во всеоружии.

Мы вместе подобрали для нее костюм. Узкое черное прямое платье. Дешевое на вид. Она играла певичку из бара, перебивающуюся с хлеба на воду и зарабатывающую на жизнь изо дня в день. Я дала ей записи разных версий песни – Элвиса, Артура Крудапа и Рода Стюарта, которые считаю гениальными, – и сказала: «Сделайте микс, но выберите ту, что понравится больше всего».

Она поднялась на сцену и запела. Голос у нее оказался чарующий, низкий, почти джазовый, мгновенно и легко взлетающий к самым высоким нотам. В ней чувствовался животный магнетизм, и я подумала, что сцена выйдет великолепная. Мы снимали с двух камер. Закари сорок пять лет – примерно как Пьеру, значит, грим не требуется. Он в этом возрасте был неотразим. Герой должен войти в клуб в подпитии, заказать бармену выпивку и не обращать внимания на певичку, пока она не запоет «Все хорошо, мама».

Крупный план Закари. Услышав первые ноты, он поворачивается к молодой женщине – изумленный, разгневанный, подходит ближе. «Кто попросил вас спеть это? Мы знакомы? Это ловушка?» На заднем плане по-прежнему звучит мелодия. Певица напугана. Закари стыдно, он просит прощения и уходит. Снято.

Перед обедом мы сделали перерыв. Я осталась одна, лежала на сцене клуба и думала, как буду снимать поцелуй Закари с певицей. Я не заметила, вернулись ли Пьер и Одри вместе, а позже спрашивала себя, о чем они могли говорить за едой, хоть и были не одни, а с остальными членами группы.

На следующий день Закари возвращается в клуб – свежевыбритый, с букетом. Когда она сходит со сцены, он преподносит ей розы и просит прощения. Она узнает его, благодарит, но явно опасается.

– Так было всегда… Стоит услышать эту песню, и моя жизнь… Поэтому я отреагировал, как… придурок… – объясняет он.

Она смотрит на него. Спрашивает:

–That’s All Right?

– Да, – по-детски доверчиво признается он.

– Спасибо за цветы.

Она исчезает за кулисами с розами в руках, возвращается и поет «Все хорошо» под изумленным взглядом Закари. В конце он аплодирует. Она стоит перед микрофоном, не двигаясь, он идет к ней, продолжая аплодировать. Он обнимает и целует ее. Настоящим киношным поцелуем. И покидает клуб. В фильме он больше ее не увидит. В жизни все иначе.

15 ноября 2010

– Мне ужасно понравился ваш последний фильм, – говорит Антуан Эте, глядя на дорогу.

Мы стоим под туннелем Фурвьер, в десяти километрах от кладбища Гийотьер. Заблокированы в пробке. Урна под ремнем безопасности ведет себя как послушный ребенок.

– А мне не слишком.

– Почему?

– После съемок я потеряла почву под ногами и мужа. А потом переехала. И до сих пор сгораю со стыда.

– …

– Дочери было ужасно больно видеть меня в таком… жалком состоянии…

– Так о чем же вы сожалеете?

– Что чувствовала себя несчастной.

– Но вашей вины в этом нет. Человек не решает, быть ему счастливым или несчастным.

– Не согласна. Почему я вцепилась в Пьера? В надежду на Пьера. Ана – трепетная девочка, ей было слишком больно. Каждый раз, возвращаясь домой на выходные, она понимала, что, открывая дверь, я жажду увидеть на пороге не ее. Что я жду мужа… Она чувствовала себя… лишенкой. Я упивалась своим горем. Повела себя как последняя трусиха. Могла бы продолжить снимать, но боялась сесть в галошу, хотя ни один мой фильм не провалился. У любого режиссера случаются неудачи, бывают менее удачные картины, которые публика принимает прохладнее. Это часть биографии, но я предпочла спрятаться за любовной тоской, вместо того чтобы встретиться лицом к лицу с… продолжением жизни.

– Люди часто многое сваливают на любовные неудачи.

– У вас хорошие отношения с матерью вашего сына?

– Вообще-то да. Мы увидимся после похорон. Мой мальчик живет с ней в Лионе. А вы сразу уедете в Париж?

– Да, с Аной и Корнелией.

– Корнелией?

– Она заботится обо мне.

– Так у вас есть нянька?

Я наконец-то улыбаюсь.

– Можно сказать и так…

– Вам известны случаи опоздания на похороны? Да еще Колетт с нами.

Я вынимаю из плеера кассетуColdplayи вставляю ту, что лежала у меня в кармане. Антуан никак это не комментирует.

Шум дождя, бьющего по стеклу витрины сапожной мастерской. Колетт записала гром и потоп летнего дня. Мы с Антуаном молча, с почти религиозным благоговением, слушаем грозу, потом вступает голос Колетт.

КОЛЕТТ

Когда мы приехали на «Стад де Франс», был такой ливень, что мой билет промок и оказался нечитаемым. Помогла одна болельщица. Бернадет. Очень милая женщина… Мы часто путешествовали вместе – футбол позволил нам увидеть жизнь

Продолжение тебе известно, Аньес. Ты все видела по телевизору. Не могу описать словами страх, радость и чувство единения с игроками, каждому из которых тренер точно определил его место на площадке. Мяч дважды влетал в ворота. Нам требовалось время на осознание, но судья дал финальный свисток, и мы вошли в Историю и навсегда остались клубом второго дивизиона, который выиграл чемпионат 2000 года. В детстве я слышала упоминание о 2000-м и воображала летающие тарелки, двери, которые сами открываются и закрываются, море огней, невероятные вещи в небе и у каждого из нас на столе, но уж точно не победу в чемпионате над ПСЖ на «Стад де Франс»!

Она смеется. Антуан ужасно взволнован ее голосом. Кажется, что она рядом, спряталась в урне, как в волшебной лампе.

КОЛЕТТ

Мы очень нескоро покинули стадион. Даже я пела, как будто напилась вина! Я, твоя тетя, орала песни ультрас!

Она тихонько напевает:

Если остался один,

Но вера еще жива —

Пой за цвета свои,

Гордись ими всегда!

Эй, Гёньон, давай, вперед,

Если горд за клуб родной —

Спой, гёньонец, спой со мной!

Ла-ла-ла!

Она снова смеется – сдержанно, на выдохе. Очень трогательно.

КОЛЕТТ

А потом я увидела ее. Она ждала меня у ворот стадиона. Отыскала среди тысяч зрителей. Как это случилось? Кто помог? Бог? Инстинкт выживания? Случай? Я никогда не верила в случайность, но она была тут. Увидела телепередачу, в которой за неделю до матча вратарь ПСЖ заявил, что его команда раздавит Гёньон. Гёньон. Ее как будто ударили кулаком в живот. Диктор назвал дату и место проведения игры, и она подумала, что если я жива, обязательно буду на стадионе. Ей не пришло в голову, что было бы проще сесть в поезд и приехать в Гёньон, чтобы спрятаться у меня. Или позвонить – фамилия есть в справочнике. Она услышала слово «Гёньон» и сочла это знаком. Ответом. Жизнь разлучила нас на годы, и вот теперь она стояла в толпе, одетая в красное пальто, с собачкой и целлофановым пакетом в руке, а шедшие мимо люди толкали ее и даже не извинялись. Я сразу ее узнала, но была в странном состоянии, словно пьяная, и решила, что это наваждение. Я очень давно не видела Бланш. Девочке, моей детской подружке, стукнуло пятьдесят четыре года. Когда мы встречались последний раз, ей как раз исполнилось двадцать шесть. Но это была Бланш, и она ждала меня. Я знаю, нас с ней часто путали, но я видела Бланш, а не свое отражение.

Пауза.

КОЛЕТТ

Я не слишком люблю обниматься. Совсем не люблю. Не мой стиль. Но в тот вечер крепко прижала ее к себе. Бланш была такая же тоненькая, как я. Статуэточка. Дрожа всем телом, она сказала:

– Я должна была увидеться с тобой, прежде чем исчезнуть навсегда.

– Они встречались в двадцать шесть лет.

– Мы приехали, Аньес.

Я поднимаю глаза и вижу ограду кладбища.

31 октября 2010

Его любовница не страдала. Даже ойкнуть не успела. Он нанес ей смертельный удар по затылку, съев жаркое. Никогда не любил крови и дождался, когда она уберет кухню и помоет посуду. Безупречно чистое помещение никогда не вызывает подозрений. И люминол не помогает. Хватило одного удара бейсбольной битой, которую Матильда в юности привезла из Америки. Она тогда влюбилась в Тима Хэтеуэя, и он подписал эту биту черным фломастером. Вспоминая своего янки, женщина всегда немножко плакала, но биту «сослала» в подвал – на полку рядом с банками варенья.

Он не без труда дотащил тяжелое тело до морозилки от Дарти, очень удобной, с откидной крышкой. Матильда отлично устроилась на коробках эскимо и лотках замороженных продуктов. Бланш близко, до нее рукой подать! Он вернется в Валанс через два дня и очистит дом прежде, чем кто-нибудь заметит исчезновение Матильды.

Очень удобно, что у нее не осталось детей. Замужем она была один раз, развелась давно. В Гёньон он приехал в конце дня, на улице давно стемнело. Оставив машину у ворот кладбища, он перепрыгнул через ограду – тело бывшего циркового силача сохранило гибкость благодаря ежедневным занятиям гимнастикой. Он несколько часов бродил по аллеям, пока батарейки фонарика не начали садиться, и уже было решил вернуться на следующий день, когда увидел могилу Колетт Септамбр. И почти сразу все понял. В могиле наверняка лежит Бланш. Журналистка, написавшая статью, не соврала. Все лезвия вытатуированных на теле ножей вонзились в его плоть, и ему пришлось сесть на землю.

Она мертва. Иначе кто бы поставил на могильную плиту пару ботинок в качестве символа вместо таблички? Ботинки его дочери. Она носила их, когда исчезла. А может, это обманка? Ловушка? Нет, исключено.

Завтра он вернется и достанет тело, чтобы прикоснуться последний раз. Даже мертвую, уже разложившуюся, он должен прикончить собственноручно. Он дал клятву, когда она сдала его легавым. Он сел в «твинго», купил на Церковной площади пиццу, съел ее в машине рядом со старым складом и задремал, совершенно опустошенный. Она мертва.

Следующим утром он купил на строительном рынке полиспаст[57], немножко еды и вернулся на кладбище. Он понимал, что не сможет начать при свете дня, но хотел еще раз увидеть ботинки. И тут его надежды рухнули: вокруг было полно народу. Треклятый День всех святых! У ограды стояли на посту два жандарма. Видел его кто-нибудь накануне или нет? Ответа на этот вопрос он не знал, предпочел побыстрее убраться и снова остановился на Церковной площади. Это же надо, чтобы так не повезло! Ему захотелось кого-нибудь избить, чтобы выпустить пар. Старость ничуть не смягчила его бешеный норов.

Из церкви после мессы выходили прихожане, он смотрел на них и не видел, решая, что сделать, и тут она появилась в нескольких метрах от него – вошла вместе с кем-то в бар. Его взгляд был прикован только к ней. К женщине в черном пальто с небрежно убранными волосами. Ее лицо, ее взгляд. Она махнула рукой, как будто отгоняла то ли пылинку, то ли какую-то мысль.

Неизвестное ощущение. В душу

Он ждал, вцепившись в руль, сидел и ждал, когда женщина снова появится, а когда она вышла из бистро, испытал те же чувства. Его кожа словно бы плавилась, как воск от огня. Она села в старую машину, сосредоточенная, погруженная в свои мысли.

Он минут пять ехал следом, сохраняя дистанцию, потом она остановилась на улице, застроенной частными домами, вошла, а через полчаса вышла с дорожной сумкой на плече. Какой-то тип подгреб к ней, и она вернулась внутрь, чтобы тут же появиться на тротуаре со старым чемоданом.

Он решил дождаться ночи. Сидел и размышлял, как другие читают, смотрят телевизор, гуляют, слушают музыку, если выдается свободное время. Кто эта женщина? Как ее имя? Он понял, почему она так на него действует, но не знал, как может чувствовать «подобное». Судковски не носит панциря, он сам и есть панцирь, но ему захотелось плакать, когда ее машина скрылась в конце улицы. Немыслимо! Особенно для такого, как он. Скоро он получит ответ.

К восьми вечера улицы опустели. Почти все ставни закрылись. Он проник в сад. Бросил несколько камешков в окна, проверяя, есть ли кто внутри. Женщина не заперла входную дверь, так что ломиться силой не пришлось. Он вошел, светя фонариком, заглянул во все комнаты. Почты на имя хозяев не обнаружил, понюхал одежду в гардеробе. Все вещи, кроме черно-зеленого пальто, были стариковскими. Его изумил вид надувного матраса на полу, прикрытого простынями. Рядом валялись брюки, пуловер и сценарий Аньес Септамбр «Ханна Рубен» с пометками. Она зачеркнула фамилию «Дюген». Почему? Аньес Дюген.

В статье Натали Гранжан упоминалась эта женщина, племянница Колетт Септамбр. Дочь пианиста, снимающая кино. Это она.

По-видимому, он находился в доме Колетт Септамбр. Кусочки мозаики постепенно складывались в общую картину. Теперь понятно, откуда здесь подшивкиFrance Footballи все эти тетради с газетными вырезками. Он снова обошел комнаты, тщательно все обыскал, но не нашел ни малейшего следа Бланш. В последний момент заметил коробку с фотографиями. Женщина-киношница – в разном возрасте.

Он ни разу в жизни не был в кино. Не сидел в зале перед большим экраном, наблюдая придуманную жизнь героев. Кино всегда было главным конкурентом цирка. Кинотеатры становились все грандиознее, а цирки усыхали, шапито нищали и исчезали. Дошло до того, что в цирках не стало животных – под тем предлогом, что они там несчастны. Хрень! Животные от века служили людям и должны продолжать это делать!

Зачем она поселилась в доме тетки? Что она знает о Бланш? Почему не заперла дверь? Кто-то должен прийти? Он встал коленями на матрас, понюхал наволочку, и ощущение вернулось и было еще резче и сильнее. Знакомый аромат, запах забытого воспоминания. Как это возможно? Чувства сгорели в пламени в его четыре года.

Он долго оставался в доме, рассматривал фотографии, шарил по ящикам, в шкафу, листал собрания вырезок, вытряхнул и изучил помойку, где нашел только пустую бутылку из-под виски. Есть ли в жизни Аньес мужчина? Он должен снова ее увидеть. Услышать голос. Интернет он оставит на потом. Если она снимала фильмы, там найдутся ее изображения. Перед уходом он позвонил с городского телефона на свой мобильный, чтобы записался номер, потом повязал на шею шарф Аньес. Впервые в жизни совершил странный поступок, который сразу выбил его из колеи. Не смог расстаться с фотографиями и унес коробку с собой.

Судковски сразу покинул город и направился в Валанс, решив, что вернется через несколько дней, чтобы выкопать Бланш и попытаться понять, кто такая Аньес Дюген и откуда она взялась. Но сначала вычистит дом, прежде чем тело Матильды обнаружат в морозилке.

15 ноября 2010

Антуан Эте паркуется чуть в стороне от кладбищенской ограды. Я вытаскиваю кассету из плеера и опускаю ее в карман. Все кончено. Через час Колетт присоединится к моим родителям, и жизнь пойдет своим чередом. Сейчас у меня есть урна с прахом, а очень скоро останутся одни воспоминания да голос. Она умрет навсегда.

Я вижу его сразу, едва подняв глаза. Узнаю издалека, со спины. Я так много его снимала, наблюдала, пожирала взглядом, любила. Почему он оказался здесь раньше меня? Кому звонит, отойдя в сторонку? Корнелия и Ана стоят перед бистро «Прохожие», держась за руки. Целую в щеку Антуана и кидаюсь к ним, чтобы обнять дочь.

– Я никогда не забуду того, что вы сделали для меня! И «Рено 5 Альпину» буду помнить.

Он надушил воротник рубашки.

– А еще не забудьте, что в багажнике лежат ваши вещи, – коротко отвечает он.

Сумку с одеждой и чемодан кассет я заберу с собой в Париж. Руки дрожат так сильно, что я никак не могу отстегнуть ремень безопасности, которым обмотана урна. Антуан отстраняет меня, шепчет на ухо:

– Все будет хорошо, вы – королева, об этом тоже не забывайте.

Мне тысячу лет никто не говорил слов утешения.

Любезный мужчина в темном костюме представляется похоронным агентом и забирает у меня урну, напомнив, что мы говорили по телефону. Он – распорядитель церемонии. Все дальнейшие события я наблюдаю, находясь рядом… с собой. Ана – загорелая и улыбающаяся – прижимает меня к груди, и я вдыхаю аромат ее шеи, чтобы набраться сил.

– Кто этот тип, мама?

– Какой тип?

– Хозяин странной тачки. Вы приехали вместе. Сразу видно, вам обоим это в кайф!

– Просто гёньонский знакомый, хозяин лотерейного дома, я потом тебе расскажу.

– Я знаю этот дом, мама, благодаря ему удалось оплатить учебу дедушки, но какое отношение он имеет

Она смотрит на меня с хитрой улыбкой сообщницы. Корнелия держится как обычно, обнимает меня, спрашивает, повысив голос:

– Ты кого-то встретила?

– Отстаньте, он мой знакомый и…

К нам, сунув руки в карманы темно-синего пальто, идет Пьер. В тот день, когда будущий муж поджидал меня у лионского Дома прессы, он тоже был в темно-синем. Поинтересовался моим возрастом. Пьер загорел дочерна, сильнее Аны. Он целует меня в лоб. Не так ли Иуда поцеловал Иисуса, выдав его римлянам? Я вижу морщину между бровями – раньше ее не было. Он поменял одеколон. А раньше брызгалсяEau d’Hadrien, я обожала этот запах. Сама ему дарила. Взгляд Пьера просвечивает меня насквозь. Я все еще люблю его. И ненавижу за то, что не могу забыть. Если сейчас, перед этим кладбищем, он спросит: «Сбежим?» – я не задумываясь последую за ним.

Я не успеваю сорваться (слава богу!) – появляются мои друзья: Льес, Адель, Эрве, Натали, доктор Пьер, Луи и Поль. Последний настороже, очевидно, он повсюду расставил своих людей. Антуан присоединяется к этой группке моей личной охраны. К кладбищу подъезжают три мини-автобуса из Гёньона, они привезли болельщиков, игроков, членов клуба и даже бывших клиентов Колетт – некоторых я узнаю. Люди разных поколений явились сказать последнее «прости» моей тете. Среди них я вижу смертельно бледного Эме Шовеля. Тайный возлюбленный Колетт обнимает меня. «Она подготовила нас к своей смерти, но день все равно ужасно печальный».

Интересно, кто из присутствующих сегодня был на первых похоронах? Все идут в бар выпить кофе, здороваются, знакомятся, обнимаются. Колетт бы понравилась атмосфера, она напоминает предматчевое волнение, когда люди обсуждают таблицу мест в чемпионате в прекрасные времена, когда команда играла в первом дивизионе и «наша Колетт» точно предсказывала число забитых голов. Где она прятала свой хрустальный шар? Так я узнаю, что тетя много раз выигрывала в спортлото, а деньги отдавала гёньонскому дому престарелых.

К могиле моих родителей по аллее направляются не меньше сотни человек, ведомые похоронным агентом с урной в руках. Перед памятником стоят усилитель и микрофон. Футбольный клуб Гёньона заказал черно-белый футбольный мяч из мрамора, Луи – табличку с надписью «Моей подруге». Заказчиков еще двух табличек я не знаю, но догадываюсь, что белое сердце от Эме. На нашей написано «Тете и двоюродной бабушке. Ты навеки в наших сердцах». Я крепче сжимаю ладонь Аны. Будет непросто произнести речь, которую я сочинила. Не будь рядом Пьера, я все чувствовала бы иначе. До чего же жестоко одиночество, когда, как поет Вероника Сансон, можно «всю ночь проспать на его плече».

Распорядитель церемонии берет слово:

– Мы собрались сегодня на прощание с Колетт Септамбр-Байрам. Она упокоится рядом с братом Жаном Септамбром и невесткой Ханой Рубен. Ее племянница и внучатая племянница произнесут несколько слов в знак любви и памяти. В качестве музыкального сопровождения они выбрали концерт Ференца Листа для рояля в исполнении несравненного Жана Септамбра.

Я не знала, что Ана будет говорить. Она отпускает мою руку и идет к микрофону. Я чувствую Пьера у себя за спиной, Луи стоит справа, рядом с ним Корнелия, она зорко следит за происходящим. Моя дочь в джинсах, черных кроссовках и белом пальто. Зеленоглазая девочка ошеломительно красива и ошарашивающе похожа на моего отца. Ее хрустальный голосок дрожит от волнения, и толпа смолкает:

– Дорогая моя Коко, я обожала приходить к тебе в мастерскую! Это было как в волшебной детской сказке. Я воображала, что твои ключи открывают секретные сундуки. Помню, как ты говорила, глядя на стоящую на полке обувь: «Представляешь, сколько шагов тут хранится?» Ты давала мне баночки обувного крема, как краски, я окунала в них пальцы и рисовала в альбомах радуги. Иногда ты брала меня на футбол, но я смотрела не на футболистов, а на тебя. Игра отражалась в твоих глазах, и это было в сто раз интереснее, чем пялиться на поле. Ты была красивой и застенчивой. Я любила тебя. Благодаря тебе я играю на пианино: ты ставила пластинки с записями дедушки, и мы слушали их вместе. Я не так часто тебя видела, не слишком близко знала, но это и не обязательно, чтобы понять, что кого-то любишь и он для тебя важен. Важно его присутствие, а не число встреч. Когда мы с родителями приезжали, ты появлялась мгновенно, как фея, и мы были вместе. Спасибо, моя Коко.

Ана возвращается ко мне, я беру ее за руку и чувствую, что она дрожит. Распорядитель делает мне приглашающий знак. Ноги делаются ватными, но я приказываю себе успокоиться. Раз моя дочь смогла, значит, и я сумею. Пусть и только ради них – Аны и Колетт.

– Я никогда не звала тебя тетечкой, это нам обеим не приходило в голову. Кажется, так начинается речь, которую я для тебя написала. Она у меня в сумке. Но к ней я вернусь потом. Сегодня важнее всего наше с тобой прощание и пришедшие к тебе друзья. Мы проделали вместе большой путь, Колетт, и я хочу тебя поблагодарить. Твоя вторая смерть вернула меня к жизни – однажды я все тебе объясню. Расскажу, когда мы снова встретимся. Каждый раз, вспоминая отца, я вижу тебя, сидящую рядом с ним, и его пианино, хрупкую фигурку в пальто не по размеру и с маленькой сумочкой на коленях. Ты слушала папину игру с религиозным благоговением. Тень отца – это ты, Колетт. Но ты не была всего лишь тенью. Ты была ты.

БЛАНШ

В три года я уже умела удерживать равновесие на мяче и могла прокатиться на нем через арену. Я делала рискованные прыжки, сальто вперед, сальто назад, жонглировала… По проволоке я научилась ходить в пять лет и обожала ремесло акробатки. Я тренировалась всю жизнь, как будто меня ждала работа в другом цирке. В следующей жизни я хочу выступать с труппойCirque du Soleil. Это моя мечта. Любовь к чтению пришла позже. Я смирилась с положением затворницы, потому что читала, а иначе просто умерла бы. В нашей стране во всех городах есть муниципальные библиотеки. И даже в деревнях. Национальное достояние. Когда ты впервые показала мне гёньонскую, Колетт, я долго не могла прийти в себя от изумления. Библиотека – в замке!

Пауза.

БЛАНШ

В 60-х Судоро начал нервничать все сильнее. Он боялся. За показ «монстров» полагалась тюрьма, и наш цирк был заведомо обречен на

Пауза.

БЛАНШ

Мы навсегда расстались на тротуаре. Мне было двадцать четыре года, и передо мной в этот момент стояла моя единственная настоящая семья, которую я любила. Низенький человечек и плачущий гигант с Ноэ на руках. Все невероятно нежные и чувствительные. Они пообещали давать о себе знать, но разве можно написать тому, у кого нет адреса?

Мы с Судоро поселились в Лионе. Сначала в одной квартире, потом в другой, в третьей, в четвертой. Так поступают беглецы, и мы вели себя соответственно, но в конце концов заняли квартиру в центре города из двух смежных комнат: Судоро хотел слышать, как я вхожу и выхожу.

Он нашел мне работу в «Кабаре птиц» во 2-м округе. Хозяева, Ариэль и Сэм, были его давними знакомцами. Я всегда была близка с Ариэль, а Сэма побаивалась. Родитель специально отдал меня под их надзор, чтобы они все ему докладывали. Кабаре предлагало посетителям «ужины с представлением». Я встречала гостей, продавала сигареты, помогала накрывать столы. Акробатика осталась в прошлом, но я надевала на работу платья с блестками, которые мне ужасно нравились. Труппа была молодая, прошедшая цирковую школу, я же фактически пришла с улицы, но не переставала тренироваться, чтобы не утратить ловкость, гибкость и силу. Мне было важно заботиться об этом принадлежавшем только мне пространстве внутренней свободы. Я привязалась к артистам, но не полюбила их, как Наталью, Фабрицио и Нестора.

Попробую в нескольких словах сформулировать, какими были тридцать лет моей жизни. Сделать это совсем нетрудно, если каждый день похож на следующий. Судоро перебивался всякой случайной работой, и мы существовали как супружеская чета, только что не спали в одной постели. Я ни разу не заикнулась о расставании – у меня не было права покинуть его. Негласный запрет. Я была его собственностью. Завести роман? Выйти замуж? Думать не моги! Он забирал у меня всю зарплату, мы вместе ходили по магазинам, на рынок, к доктору: он ждал у кассы или в приемном покое и всегда расплачивался наличными. В нашем доме не было ни чековой книжки, ни кредитных карт. Я не могла остаться одна или выстроить только мое, личное, пространство. Он ни разу не прикоснулся ко мне, не ударил, но я знала: если уйду, он найдет меня и убьет. Случалось, он встречал меня после работы – неожиданно, без предупреждения. Чтобы продемонстрировать всю полноту власти надо мной.

В 1980-м он согласился купить мне телевизор, но следил, какие программы я смотрю, чтобы никакая ненужная мысль не затесалась мне в голову. Какая именно? Он, должно быть, полагал, что я ничего не знаю о любви. Жалкий псих. Он никогда не говорил «люблю тебя», не обнимал, не целовал. Я тоже. На свете полно людей, которые даже не разговаривают друг с другом.

У меня были друзья, случайные любовники – в этом смысле кабаре предоставляло широкие возможности, но я никогда не просыпалась утром в объятиях незнакомца. Я старалась выглядеть девушкой, которая «не привязывается», хотя на самом деле была узницей. Занималась любовью наспех, между концом работы и временем, когда должна была возвратиться домой. Соблюдала точный хронометраж. Влюбилась я один раз. Но навсегда. Любовь, конечно же, была невозможна. А как же иначе, если живешь с дамокловым мечом над головой!

Пауза.

БЛАНШ

Судоро был манипулятором. На двадцатилетие он сделал мне подарок, о котором я давно мечтала: купил собаку. Веру. Маленькую метиску спаниеля и таксы. В тот день он уверился, что я не попытаюсь сбежать. Он оставался с собачкой, когда я работала, но перед уходом я ее выгуливала, а когда возвращалась, Вера встречала меня у двери. Мы шли на прогулку, а потом вместе засыпали.

Каждый месяц, с 19-го по 23-е, Судоро отсутствовал, причем исчезал вместе с Верой. Я кричала, плакала, умоляла, но он ни разу мне ее не оставил. Когда они возвращались, моя девочка выглядела нормально – ее не били, досыта кормили. Я всегда спрашивала себя, где он ее держит, куда уезжает, но ни разу не нашла в карманах билета на поезд или автобусного талона. Он не оставлял следов. Так продолжалось три года, а потом прекратилось – без всяких объяснений.

Я жила пленницей тридцать лет. Решетки моей тюрьмы были установлены при рождении. Благодаря дочери Судоро имел регулярный доход и бесплатную прислугу. Мне приходила в голову мысль об убийстве. Часто. Столкнуть его с лестницы. Отравить. Задушить. Но я так и не посмела. Слишком боялась карательных мер в случае неуспеха. Да и вообще, во мне нет ничего от убийцы.

Мы не разговаривали. Я старела. Он тоже. Я продолжала работать в «Кабаре птиц», со временем стала отвечать за бронирование и кассу. Каким бы невероятным тебе это ни показалось, Колетт, я клянусь твоим здоровьем, что не взяла себе ни одного чужого сантима, меня никто не уличил в нечистоплотности.

Сэм отдавал мою зарплату Судоро из рук в руки, думая, что все переводится на мой счет в России, родной стране отца. Если Ариэль задавала вопросы, я играла положенную роль. Оставалась сообщницей моего тюремщика.

Как только Вера умерла у меня на руках от старости, Судковски сразу вернулся с новым питомцем, щенком джек-рассел-терьера. У этого человека было звериное чутье, он почувствовал, что вот-вот меня потеряет. Я совсем обезумела от горя и хотела все прекратить. Бросить работу. Свести счеты с жизнью: Вера была незаменима! Но потом Ланселот – так я назвала своего питомца – покорил меня преданным взглядом и щенячьей энергией. Он стал единственным рыцарем, спасшим мне жизнь, в которой, кроме собак, у меня была только твоя дружба, Колетт.

15 ноября 2010

Корнелия сделала это нарочно. Я уверена. Она умна, поэтому ошибки быть не может. Мне хочется убить ее, но сил не осталось, и я подожду. Пока. Она заказала четыре билета вTGV. Я сижу напротив Аны, Пьер – напротив Корнелии. Как она посмела? Пьер с нами. Мы едем в Париж, время – 17:30, Колетт упокоилась рядом с моими родителями. Я затолкала чемодан

Я пытаюсь сосредоточиться, не отвлекаться, чтобы отвечать на вопросы дочери, и борюсь с желанием незаметно повернуть голову и взглянуть на Пьера. Он так и не снял пальто. Как будто собрался уезжать и готов вот-вот сняться с места. Одна из пассажирок просит у него автограф. Он любезно улыбается, благодарит за комплимент («Я обожаю все ваши роли, особенно в “Банкете выпускников” и “Окне”…») и говорит, что все сложилось как нельзя удачнее: «Режиссер тоже здесь…» Я улавливаю в голосе Пьера нотку раздражения, он вдруг начинает звучать неестественно любезно. Наверное, его слишком часто «возвращают» ко мне. Пассажирка мило улыбается. «Браво, мадам Дюген, обожаю ваши фильмы! Собираетесь снимать следующий фильм вместе с мужем?» Она явно не читает ни желтую прессу, ни глянцевые журналы. Я краснею, бормочу невнятно: «Я заканчиваю сценарий…» Ана решительно вмешивается: «Мои родители разошлись. Но мама все-таки собирается снимать новую картину». Мы с Пьером глупо улыбаемся женщине, не найдя, что добавить. Она удаляется с добычей в виде двух автографов, и Пьер поворачивается ко мне.

– Ты в подготовительном периоде?

Я вру нагло и отвечаю не моргнув:

– Заканчиваю «Ханну Рубен».

Он заинтригован.

– Хочешь снять картину об истории своей матери?

– Да.

– Это гениально, мама! Я получу маленькую роль? – вмешивается Ана.

– Если захочешь, дорогая, я напишу что-нибудь специально для тебя.

– Можно я буду пианисткой?

– Хорошая идея.

– Твоя речь в честь Колетт была великолепна! – Пьер берет ее за руку.

Он хочет поменять тему? Ана выглядит счастливой. Она думает, я вернулась на стезю созидания. Смотрю на нее, и фраза вылетает сама собой, прикусить язык не удается, хотя лучше было бы сказать это наедине. Увы, мы не всегда справляемся с эмоциями.

– Прости, родная.

Ана хмурит брови. Обожаю, когда она так делает и становится похожа на моего отца.

– Я прошу прощения за боль, которую тебе причинила.

– О чем ты, мама?!

– Я впустила в душу тоску, и ты страдала из-за меня. Это не повторится. Наша жизнь изменится.

– Мне она нравится, мама. Не хочу ничего менять… И вообще, у каждого есть право на страдание. Ты в последние годы напоминала какой-то… рыхлый лукум. А теперь у тебя появился мужчина и ты готовишься к съемкам.

Хорошо, что я сижу. Чувствую стыд и растерянность. Пьер смотрит с усмешкой:

– Ты кого-то встретила? Я рад.

Тон доброго старого ментора, раздающего очки, вызывает у меня дикое раздражение. А он не успокаивается:

– Он актер? Я его знаю?

Я отвечаю, рассмеявшись ему в лицо:

– Ну уж нет! Актерами я сыта по горло. Мой друг – врач.

Еще одна ложь. Я чувствую, что Корнелия смотрит на Ану, а дочка смотрит на Корнелию. Обе довольны. Улыбаются друг другу. Предательницы. Если бы они знали…

Пьер не отстает:

– Чем конкретно он занимается?

–Meharis.

Ну и рожа у него! Если бы я не возвращалась с похорон, это был бы один из лучших моментов моей жизни. Пьер по-настоящему озадачен. Чем именно? Тем, что я готовлюсь снимать без него? Или тем, что его место занял новый мужчина? То место, которое он оставил пустым и холодным. Делает вид, что читаетLe Parisien, купленный в киоске на вокзале, открыв политический разворот. Он терпеть не может политику. «Новое правительство Николя Саркози, предложенное Франсуа Фийоном». Заголовок отражается на очках Пьера. Затемненных – чтобы реже узнавали. Свинья! Да-да, я называю свиньей Пьера Дюгена, короля моего сердца. Мою жизнь. Мою любовь. Того, с кем готова была сбежать еще несколько минут назад, если бы он предложил. Неужели жизнь сводится к такой малости? Все, кроме детей, – потенциальные «свиньи»…

Со временем,

Со временем все утекает[58].

Он сейчас, скорее всего, думает, что мой будущий фильм без него провалится. Что я обязана успехом ему. Именно так, и не иначе. Я ликовала, когда узнала количество просмотров его последней картины. Полный провал! К тому же с участием той, другой. Не стоит врать себе. В любом деле никто не желает добра другому, когда распадается союз. А все пожелания успеха – полное дерьмо, как говорит Ана.

– Мам, а ты помнишь первую встречу с Колетт? – спрашивает дочь.

Пьер по-прежнему делает вид, что читает. Корнелия дремлет. А я думаю, что сказать.

– Я помню запахи кожи и ваксы. Помню, как Колетт идет ко мне по улице Жан-Жореса в Гёньоне. Я рада снова ее видеть. Родители наверняка рядом, но я совершенно этого не помню. А Колетт взялась словно бы из ниоткуда, и я совсем еще маленькая, ужасно радуюсь встрече.

– Ты прослушала кассеты?

– Не все.

– Можно мне присоединиться?

– Да. Там Бланш, паузы, звуки дождя, пение птиц. Колетт все записывала.

– Из этого тоже вышел бы феерический фильм!

– Ну и выраженьице…

– Посмотрим вечером «Гарри Поттера», мам?

– Если захочешь.

– Ты не очень устала?

– Нет. Наоборот. Здорово будет отвлечься.

– В «Студии 28» объявили предпремьеру. А потом поедим вVilla des Abbesses?

– Договорились.

– Пойдешь с нами, Корнелия?

– У меня вечер занят.

– Свидание?

– Ана, – одергиваю я дочь, – это не твое дело.

– Мое! Дела Корнелии – мои дела. Пойдешь с нами, пап?

Кажется, моя дочка чокнулась.

– Куда?

Пьер, демонстративно шурша, складывает газету.

– На последнего «Гарри Поттера». Одри нет в Париже. Зачем тебе сидеть дома в одиночестве? Ты ведь не против, мама?

Пьер смотрит на меня. Ждет согласия? Бог его знает, чего он ждет…

– Хорошая мысль.

Мне хочется умереть! Дочь и Корнелия составили заговор – не понимаю зачем. Я сейчас в порядке, хоть и не решила, что делать со сценарием. Потратить на работу месяцы труда? Я никогда не планировала экранизировать историю матери и ее встречи с моим отцом. Сейчас я просто классифицирую воспоминания. Я всегда снимала настроенческие картины, вдохновляясь жизненными наблюдениями, разными событиями и свидетельствами людей, но никогда не писала о своей семье.

Пьер намерен отправиться в буфет и спрашивает, кто что хочет. Что пьют, возвращаясь с похорон? Наговорив кучу лжи? В поезде, где бывший едет, сидя напротив бывшей? И есть риск провести вместе вечер?

– Бурбон безо льда, пожалуйста.

– Трехсотлетней выдержки? – невозмутимо

– Было бы отлично, спасибо.

Мы хохочем. Как раньше, когда все время смеялись, потому что находились на одной волне. Но это былодо того.

– Воды будет достаточно, спасибо.

– О’кей.

Ана хочет пойти с отцом. Корнелия тоже. Я остаюсь одна. Смотрю им вслед. Как раньше, в Лос-Анджелесе, когда они втроем совершали обход магазинов, чтобы не мешать мне писать.

Ана будет разочарована, узнав, что я соврала про сценарий, но дочке придется смириться: ее мамочка в миллионе световых лет до нового сражения. Тем не менее я не могу удержаться и начинаю думать, кто мог бы сыграть маму. Она была такая красивая и хрупкая… За взглядом зеленых глаз таились суровая несгибаемость и чувство юмора. Не помню, кто сказал: «Не трясите меня. Я переполнена слезами». Моя мать была начинена убийственными шутками, несмотря на всю свою женственность и изящество. У нее были изумительно красивые руки, светлая кожа, маленький прямой носик. Тонкие губы. Мне всегда казалось, что я, благодаря росту, пухлым губам и вечным кедам (мама ходила только на каблуках) была раза в полтора больше размером. А еще мама не нуждалась в тактильном контакте. Была нежной и мягкой, но не ласковой. До папиной смерти она целовала меня как подругу, потом стала гораздо… родственнее. Я касаюсь тех, кого люблю, как будто мои руки испытывают неискоренимую тягу к физическому контакту. Думаю, я всегда доставала Ану поцелуями и даже теперь не могу находиться рядом, не лаская ее. Дочь похожа на меня, я передала ей свое болезненное пристрастие. Внезапно я вспоминаю, как спросила однажды: «Почему у папы всегда такой грустный вид?» Мама огорошила меня ответом: «Это не грусть, а меланхолия. Когда-нибудь Колетт все тебе расскажет. Не знаю, когда и как, но обязательно расскажет».

Возвращаются Ана, Пьер и Корнелия, они смеются, руки заняты бутылками, банками и пакетами чипсов. Ну и что мне теперь делать?

Ханна Рубен

(Продолжение)

1942

Сцена 3а

Немцы ушли. Элеонора Гравуэн бесшумно поднимается на верхний этаж, толкает приоткрытую дверь квартиры. Нужно торопиться. Ее может увидеть кто-то из соседей. Квартира Рубенов разграблена. Элеонора, сдерживая слезы, собирает семейные фотографии, портреты в рамах – некоторые сломаны, и поспешно возвращается к себе.

1942

Сцена 4а

Консьержка дома мадам Готье провожает новых жильцов в квартиру Рубенов. Семья Гравуэн настороже, они укачивают девочку, передают ее с рук на руки, чтобы никто не услышал. Отец – Бенжамен, бабушка и Элеонора укачивают малышку, мурлычут песенки.

Сцена 4б

Элеонора сталкивается на лестнице с новыми обитателями дома и застенчиво здоровается.

Сцена 4в

Элеонора заходит в свою квартиру. Бабушка играет с Ханной, расставив на полу деревянные кубики.

Элеонора: Я только что встретила на лестнице Тенардье.

Бабушка: На тот свет они с собой ничего не утащат.

Элеонора(взглядом указав на Ханну): Мама, где ее родители?

Бабушка(на выдохе): В аду.

Элеонора: Говорят, эти работают в лагерях.

Бабушшка: Жестоких людей часто сравнивают со зверями. Говорят: «Они ведут себя по-зверски…» Никогда ни одно животное не станет творить ужасы, на которые способны некоторые люди.

В этот момент рушится дом из кубиков.

Элеонора и бабушка не хотят, чтобы Ханна испугалась, они восклицают «Бум-бабадум!», и девочка весело смеется.

Июль 1943

Погода стоит прекрасная, и Гравуэны открыли окна, чтобы впустить солнце. Ханне почти год, она начала ходить, даже пытается бегать по квартире и смеется. Элеонора мягко просит ее не шуметь.

Бенжамен: Мне надоело то и дело говорить ребенку: «Тише, детка, тише!» – и играть в прятки. Мы идем в парк!

Элеонора умоляет мужа не делать этого, она до смерти напугана. Бабушка плачет и причитает: «Иезус Мария, они его арестуют! А ее заберут!» Отец успокаивает женщин: «Не заберут, у меня с собой ее новые документы. Кто посмеет арестовать ребенка и ее отца-врача, католика, каждый день спасающего жизни в больнице Гранж-Бланш?»

Элеонора: Я иду с тобой.

Они выходят втроем – Бенжамен несет малышку на руках. Проходя мимо каморки консьержки, он окликает женщину.

Бенжамен: Добрый день, мадам Готье, познакомьтесь с дочкой моего брата. Ее мама болеет и не может сейчас о ней заботиться.

Элеонора: Ее зовут Марта. Марта Гравуэн. Улыбнись мадам Готье, Марта.

Консьержка Готье: Мне казалось, что я слышу от вас детские голоса…

Она раскладывает почту по ящикам и не проявляет к ним особого интереса.

Консьержка Готье: Надеюсь, ее мать скоро поправится.

Отец: Мы тоже, спасибо. Всего наилучшего!

Консьержка Готье: До свидания, доктор.

Они выходят на улицу, с трудом скрывая облегчение.

Бенжамен: Ну вот, дорогая, это Лион. Сама увидишь, какой у нас красивый город, а еще тут течет Рона, и в ней можно купаться. Мы долго были свободной зоной, но теперь все кончено. У нас война. Вокруг полно плохих дяденек, которые не похожи на злодеев. И плохих тетенек, не похожих на злюк. Но есть и храбрецы, они сопротивляются. Войны заканчиваются сами собой. Выдыхаются. Подождем, а пока будем осмотрительны. Притворимся рассудительными.

Малышка улыбается. Она не поняла ни слова, но ей очень нравится окружающий мир, которого она была лишена фактически с рождения.

Сцена 5а

8 декабря 1943 – День праздника света в Лионе.

Несмотря на войну и экономический спад, лионцы выставили на подоконники свечи в честь Пресвятой Девы Марии. На маленькой площади Элеонора Гравуэн играет для прохожих на скрипке в сопровождении аккордеона. Они исполняют сонату Моцарта № 303 для рояля и скрипки. Среди слушателей – Бенжамен с Ханной на руках и бабушка. Сотня неизвестных людей, в том числе несколько немцев в форме, слушает Элеонору, и все, включая малышку Ханну, совершенно потрясены музыкой.

Сцена 6

Весна 1945

Ханна, ей скоро исполнится три года, одна дома. Она заходит в комнату, где Элеонора обычно играет на скрипке, достает инструмент из футляра, кладет себе на колени и пытается смычком извлечь звуки.

Сцена 7

Лето 1945

Элеонора и Бенжамен каждый день ходят в Красный Крест в надежде узнать новости о семье Рубен. Читают списки, просматривают фотографии выживших и уходят ни с чем. Живы ли двое старших детей? Может, их усыновили?

Сцена 7а

Улица Экстерьер, Лион

Чета Гравуэн идет по улице.

Элеонора(Бенжамену): Я еще никогда не чувствовала себя такой несчастной. Если они погибли, Ханна больше никогда не увидит родителей, брата

Бенжамен: Мы всегда это знали.

Элеонора: Между «знать» и «пережить» – целая жизнь.

1946

Ханне четыре года, она начинает брать уроки игры на скрипке у преподавателя. В том же году Гравуэны восстанавливают права на реквизированную квартиру Рубенов, чтобы она принадлежала Ханне.

Ремарка: Ханна не вернется туда, став совершеннолетней, она продаст квартиру.

1947

Рафаэль, Аньес, Саша и Мириам Рубены официально объявлены усопшими. Бенжамен и Элеонора Гравуэн подают документы на удочерение Ханны, но она всегда будет носить фамилию Рубен.

Сцена 8

1952

Квартира Гравуэнов.

Десятилетняя Ханна смотрит на фотографии родителей, брата и сестры. Те самые, которые Элеонора забрала из разграбленной квартиры Рубенов.

Памятка для реквизиторов: использовать фотографии реальных людей.

16 ноября 2010

Я сохранила эти снимки. Ана захотела повесить их в своей комнате, в доме на улице Аббатисс. На одной из фотографий – Рафаэль и Аньес в день свадьбы, на другой – Саша с маленькой сестрой Мириам на руках, на третьей – дети восьми и четырех лет. Последняя запечатлела грудную Ханну, спящую на руках у матери. Несколько месяцев спустя их депортировали.

Я не знаю, почему и как Аньес почувствовала, что нужно доверить малышку соседям, с которыми была дружна. Почему не всех детей? Почему они не попытались бежать все вместе? Она думала, что не сможет позаботиться о малышке в так называемых «рабочих» лагерях? Судьбу старших детей видела иначе?

Я разглядываю фотографии предков, ищу сходство. Они – наши призраки. Мученики. Часть коллективной памяти. Ана зовет их «наши ангелы-хранители». Фамилии и имена погибших выгравированы на стене Мемориала катастрофы в Париже. Их везли в эшелоне № 42, отправившемся из Дранси в ноябре 1942 года, в 8:55. По прибытии в Освенцим, 8 ноября, 145 мужчин были отобраны для каторжных работ, им накололи номера от 74 021 до 74 165. 82 женщины получили номера с 23 963 по 24 044.

Из 1000 депортированных 217 были детьми. 639 сразу отправили в газовые камеры. Ни Аньес, ни Рафаэль номеров не получили, они были среди 639 евреев, отравленных газом, как и двое их детей. Мне кажется, Аньес умерла вместе с сыном и дочерью, надеюсь и молюсь, чтобы это было так и маленький Саша в последние минуты жизни был не с отцом среди мужчин, а с любимой мамочкой. Не понимаю, откуда взялось это желание. Из этого эшелона выжили четверо. Только мужчины.

Я не помню этих фотографий в лионской квартире, но, увидев их, сразу поняла, кто эти люди. Мама повесила их в своей комнате только после папиной смерти. Почему? Он не хотел их видеть? Вряд ли, его всегда волновала только музыка. Получается, это мама не желала выставлять их на всеобщее обозрение? Прятала от отца? От нас? Когда я спросила, почему меня назвали Аньес, она ответила, что это имя ее матери, погибшей во время войны. И больше ничего не объяснила. Много позже она заговорила со мной о Катастрофе. Мы изучали эту тему в коллеже. Когда преподаватель истории спросил, у кого есть родственники, депортированные или выжившие в лагерях, я не подняла руку, «спрятав» бабушку с дедушкой и их детей за завесой молчания. После уроков я вернулась домой и почувствовала дикий стыд. Мне показалось, что моя трусость снова их убила. Я и сегодня стыжусь, что не подняла руку.

Дочь начала читать мой сценарий и говорит, что они будут жить вечно, если я сниму кино. Я ответила, что сценарий тоже никуда не денется, даже если фильм сделает кто-то другой. Я сочиню роман, если захочу во всех подробностях описать их жизнь и смерть.

В мире живых все пространство занимала Колетт. По маминой линии мои дядя и тетя были депортированы и убиты. По отцовской – младшая сестра Даниэль умерла в детстве. Колетт получила звание «единственной тети», сама того не желая. Я думаю о ней – той, что упокоилась на лионском кладбище.

От Поля после похорон не было новостей, так что я ничего не знаю о Судковски.

Приходит сообщение от Антуана Эте: «Нормально добрались?»

Ответ: «Да, спасибо».

Звонок от Льеса:

– Ну все, мы выбрали дату свадьбы. В следующем июне. Натали будет моим свидетелем, Лина хочет просить тебя…

– Мы едва знакомы, у нее наверняка есть лучшая подруга, или крестная, или кто-нибудь еще.

– Она сказала: «Аньес принесет нам счастье!»

– Брось, Льес, я не амулет.

– Еще какой! Так ты согласна?

– Ладно.

Ана завтра возвращается в школу, сейчас она пошла повидаться с подружкой. Вчера вечером на предпремьере «Гарри Поттера» в «Студии 28» был аншлаг. Потом мы пошли ужинать вVilla des Abbesses, а Пьер смылся под каким-то благовидным предлогом. Путешествия с нами из Лиона в Париж ему точно хватит на ближайшие десять лет. Мы снова увидимся, когда Ане исполнится тридцать и она выйдет замуж за принца, надеюсь, не слишком прекрасного! Просто за принца.

2 ноября 2010

Судковски приехал в Валанс около часа ночи. Заправился недалеко от Макона, чтобы снять семьсот евро с банковской карты Матильды (он знал пин-код): требовались наличные, чтобы не отследили полицейские. Он взял ровно эту сумму, чтобы не превысить суточную норму, иначе банкомат зажевал бы карту. В следующий понедельник можно будет забрать еще столько же, а карту уничтожить. Каждый месяц Судковски получал на карту Соша ветеранскую пенсию и как истинный параноик сразу снимал почти все деньги. Оставлял сто евро, чтобы ежемесячно оплачивать счета за электричество. Все остальное он носил при себе.

У дома Матильды никого не было, значит, об исчезновении еще не заявили. Он не закрыл ставни, чтобы не насторожить соседей, оставил включенным габаритные огни и припарковал «твинго» на обычном месте.

Судковски вернулся, чтобы освободить свое жилье. Виктор Соша в очередной раз переедет на новое место. Вещей у него было немного – одежда, обувь, ящик с инструментами, гантели и кое-какие документы. Все газеты он выбросил и через час сложил остальное в гараже, потом протер жавелевой водой обе комнаты, от пола до потолка. Квартира теперь напоминала выставочный образец на ярмарке жилищного строительства.

Он пешком добрался до парковки у вокзала и обошел ее, присматриваясь к машинам. Новые модели труднее взломать и завести. Гребаный прогресс! Он заметил «хонду» с незапертой правой задней дверью. Модель 1993 года. Такую и ребенок заведет без ключа зажигания. Зря

Лучше бы убил. Из-за нее он сел в тюрьму и потерял след Бланш.

Судковски вернулся к себе, загрузил вещи в багажник и загнал машину в гараж. Нужно уехать до восхода солнца.

Около пяти утра он проник к Матильде, чтобы очистить память компьютера. Никто не должен добраться до него, он исчез с экранов радаров после «марсельского» дела, никто не связал его и Виктора Соша.

Сев за компьютер, Судковски не удержался, напечатал «Аньес Дюген», и на экране появилось ее улыбающее лицо. Аньес – с двадцати лет до сегодняшнего дня. На улице, на съемочных площадках, с актерами, о которых он никогда не слышал. На красных ковровых дорожках в длинных черных платьях. И рядом всегда один и тот же мужик. Да, это она.

Его снова охватил странный жар и непонятное ощущение блаженства. Он был темным, необразованным человеком. Играл на скачках, перебивался случайной работой, тренировался, чтобы не утратить гибкость, подторговывал чем придется, сидел в тюрьме. Компьютером пользовался только для поиска. Он ничему не учился, а теперь чувствовал странную гордость, узнав, что Аньес снимает кино. Значит, у нее есть вкус к представлениям. Кинорежиссеры и цирковые дрессировщики заняты одним и тем же – соблазняют публику. Она с камерой, он с хлыстом, лишая животных еды, чтобы они подчинялись его воле. Они были… артистами.

Он запомнил год ее рождения, 1972-й, и то, что она дочь пианиста Жана Септамбра и скрипачки Ханны Рубен, сценаристка и кинорежиссер, уже пятнадцать лет получающая призы по всему миру. У нее есть дочь Ана, появившаяся на свет в 1995 году в Париже. Ее мужем был Пьер Дюген, они развелись в 2008-м. С тех пор она живет в Париже. С 2006-го кино не снимает. На этом все. Как будто умерла. Судковски запомнил названия всех фильмов, но ни одного не видел. Ему на глаза попался снимок бывшего мужа с какой-то Одри Тюдор, но его интересовала только Аньес.

Он кликнул на видео, чтобы услышать ее голос. Запись была сделана в 1995-м, на фестивале в Каннах, где она представляла «Окно». Была с пузом, очень красивая, загорелая, в красном платье с круглым декольте. На тротуаре перед конторой парижского тотализатора она выглядела старше. Судковски не слышал ни одного слова интервью, он смотрел на губы, улыбку, нос, манеру задумчиво поднимать глаза, руки без лака на ногтях и без колец. Его потрясла эта женщина. Призрак вернулся, чтобы преследовать его.

6:30. Он в спешке протер клавиатуру, покинул дом Матильды и бросил дубликат ключей в мусорный контейнер. Сел в «хонду», соединил провода зажигания и поехал в Лион, где снял номер в отельчике рядом со стоянкой Селестен. Он проведет здесь несколько ночей. Нужно подумать. Понять. Аньес родилась в 1972-м. Они с Бланш жили вместе в Лионе. В этом он уверен. Цирк был продан в 1970-м. Тогда и случился «ухаб» на дороге его жизни, и она разделилась на «до» и «после».

Из номера он позвонил на городской телефон в Гёньоне, где жила Аньес. Трубку долго не брали. Потом ответили. Он сразу нажал на рычаг. И тут же перезвонил. Помолчал, слушая голос.

– Мари? Это вы?

Мари. Мари. Мари. Мари. Мари. Мари. Мари. Она сказала: «Мари…» Аньес была на связи с Мари Роман. Что-то начинало проясняться. Судковски пока не знал что, но, когда она произнесла имя, он понял, что держит в руке детонатор, и прошептал «да».

– Номер вам дала Элоиза?

Он снова прервал связь. Кто такая Элоиза? Он перезвонил. Она ответила. Он громко задышал в трубку, чтобы она продолжала говорить, думая, что кто-то пытается к ней прорваться. Хитрость сработала.

– Алло? Мари? Простите, Амели? Это вы?

Он проделал этот фокус три раза подряд, но Аньес больше ничего не произнесла. Он осторожно положил телефон на кровать, как будто боялся расплескать голос Аньес. Пристроил его к коробке с фотографиями. Осталось собрать пазл: Мари, Амели. Она сменила личность. Адвокат его предупредил. Она назвалась Амели. Первый пункт. Жалко, что не узнал новое имя. Второй пункт: в этой истории участвует Элоиза. Вероятно, та женщина, которая за ней ухаживает. Он «усадил» Мари в инвалидное кресло, так что сейчас она наверняка в доме престарелых. Много лет. В этом у него нет сомнений. Она жила в Аннеси и вряд ли уехала далеко. Эта неряха никогда не могла разорвать связь с родными местами. Он выбил из нее информацию. Узнал название города. Салланш. Эта гадина, ее сестра, жила во Флюме. Ему нужен список всех специализированных медицинских учреждений Савойи и Верхней Савойи, чтобы отыскать Элоизу среди персонала. Имя достаточно редкое. Он обзвонит все, одно за другим. Нужно придумать идеальную фразу, чтобы не вызывать подозрений: «Добрый день, Национальная полиция Аннеси, звоню по поручению Аньес Дюген, хотел бы поговорить с Элоизой».

Если переспросят «С кем?» – повесить трубку.

А если «По чьему поручению?» – назвать фамилию инспектора полиции при исполнении.

Услышав в ответ «По какому делу?» – ответить: «Касательно бывшего заключенного, совершившего акт насилия в отношении одной из ваших постоялиц, Мари Роман. Она называет себя Амели. Мадам Дюген сообщила, что Элоиза заботится о ней в вашем учреждении, но она забыла фамилию». Больше ничего добавлять не следует. Аньес была известной личностью. Если бы она навещала кого-то, это наверняка стало бы известно.

В багажнике «хонды» лежал список домов престарелых с номерами телефонов. Он прозвонил все. Ничего не добился, но повторит попытку. И в конце концов найдет. Он знал, что не ошибся, когда отправился в Гёньон, прочитав статью Натали Гранжан. Он выйдет на след, и тот приведет его очень далеко. Инстинкт не обманет и на этот раз.

БЛАНШ

Судоро никогда не говорил ни о своей, ни о моей матери. И он, и я потеряли в раннем детстве главного человека в жизни любого ребенка, от которого зависит его дальнейшая судьба. Запах моей матери был запахом Натальи. Я считала ее красивой, несмотря на плоское и словно бы вдавленное лицо с длинной бородой. Она часто брилась, чтобы щетина росла густой и жесткой. Наталья ухаживала за ней, как садовник за садом. Знала, что иначе Судоро ее отвергнет. От Натальи пахло весной, сиренью. Аромат этих цветов и сегодня напоминает

Время шло. Мы часто обсуждали 2000 год, а потом наступило 31 декабря 1999-го. Я проснулась утром, Ланселот сопел у меня под боком, и я спросила себя: «Век кончается, каким будет следующий? Сколько нам так еще жить?»

Долгая пауза. Я слышу, что кто-то что-то говорит Бланш, но слов не разбираю. Рядом с ней наверняка Колетт.

Я работала в «Кабаре птиц» уже тридцать лет, но не получала зарплаты и не имела номера социального страхования. Официально меня просто не существовало. Я жила под опекой, как ребенок, а ведь в 1999-м мне было уже пятьдесят три года! Пятьдесят три! Все говорили: «Ты выглядишь очень молодо, как девушка!» Да. Старая девушка. Судоро срочно уехал 30 декабря и вернулся в ночи. Ланселота на этот раз он с собой не взял. Я поняла: он что-то узнал. Но что? О делишках, которые обделывал этот человек, мне ничего не было известно.

Я приготовила завтрак и пошла гулять с собакой, а вернувшись, столкнулась с Судоро нос к носу, но не придала значения царапине на его лице. Я прибралась и… наткнулась на них. В стиральной машине лежали испачканные кровью брюки и свитер Судоро. Я подумала: «Кого он убил?» – да, вот так просто, – и достала свитер, чтобы постирать вручную. Внезапно меня осенило. Я убрала одежку в целлофановый пакет, потом запустила машину, чтобы постирать белье. Конец истории.

Наступил вечер Рождества. Все столики в кабаре были заняты. Мы предлагали публике исключительное меню, представление со штатными артистами и выступления акробатов на проволоке. На моей памяти это было третье поколение артистов, и я радовалась молодым лицам. Я обожала свою работу, она мне подходила. Атмосфера кабаре всегда разгоняла мрак моей жизни. Мне нравилось по вечерам находиться среди людей.

В ту ночь я заработала 1500 франков чаевых и спрятала деньги в мешочке с кормом Ланселота. На следующий день я встала поздно. Судоро дома не оказалось. Я включила телевизор и попала на выпуск новостей региона Рона-Альпы. Это был праздничный репортаж с фейерверками и целующимися на улицах прохожими. Несколько дней назад ураган повалил гектары леса во Франции. Картины радости и печали сменяли друг друга, но пресловутый глюк 2000 года умер в зародыше. В конце дня прозвучала «эта» информация. «Женщина найдена в своем доме в тяжелейшем состоянии после нападения злоумышленника. Ее избили и нанесли несколько ударов ножом. Прогноз врачей неутешителен. Она жила во Флюме и много лет скрывалась от мужа, но он нашел ее недалеко от Аннеси и попытался убить. Его разыскивают».

«Жизненный прогноз неблагоприятен». Три слова звучали у меня в голове, как навязчивый мотив, мозг зацепился за слово «Флюме». В этой деревне родилась моя мать.

Это не могло быть совпадением. Нет, не могло, потому что я всегда знала: Судковски готов убивать бросающих его женщин. У меня было доказательство – свитер, промокший от крови моей матери. Я знала, что ее зовут Мари Роман. Меня пробрала дрожь. Мама жива! Она спаслась. А теперь он ее добил.

В последовавшие за страшным известием недели я звонила из кабаре в больницы Аннеси и в конце концов выяснила, в какой из них лежит в коме пациентка Мари Роман. Я назвалась: «Бланш Судковски, дочь Мари Роман». До сих пор помню изумление медсестры: «Не знала, что у нее есть дочь…» Мне, само собой, не пришло в голову ответить: «А я – что у меня есть мать…» Я не ошиблась, кровь была мамина. Значит, и моя.

Прошло четыре месяца. Мари перевели в другое место по соображениям безопасности. Мне следовало обратиться в полицию – расследование велось, и я хотела знать, где находится мама. Я едва не спросила у Судоро: «Как умерла моя мать?» – но он был слишком хитер и наверняка понял бы, что я что-то знаю.

За эти четыре месяца мои привычки не изменились, хотя я твердо знала, что сбегу. Каждое утро смотрела, как он пьет кофе, и мысленно твердила: «Этот человек – убийца!» А потом, 7 апреля, в выпуске Национальных новостей услышала от Бенуа Дюкена, что «плетью обуха не перешибешь», «против лома нет приема», и узнала о встрече провинциальной футбольной команды с самой великой из всех французских.

Гёньон против ПСЖ на «Стад де Франс». Гёньон! Это был знак судьбы. Небеса протягивали мне руку. Колетт Септамбр. Матч состоится 22 апреля. У меня есть две недели на подготовку побега. Я ничего не стала готовить. 22 апреля сунула в мусорный пакет платье, брюки, свитер в ржавых пятнах крови, чаевые и старое удостоверение личности. Надела пальто и пошла выгуливать Ланселота, оставив беспорядок в своей комнате. Судоро изучал на кухнеParis – Turfи не насторожился. Я не сказала ни слова. Знала, что больше его не увижу. Во всяком случае, надеялась на это, потому что, убегая,

Я знала наизусть маршрут RER до Крейа и в 21:00 оказалась перед воротами стадиона. Игра уже началась. Я ждала, стоя под дождем с собакой на руках. Какой-то мужчина спросил: «Вам помочь, мадам?» – «Я кое-кого жду…» Помню, как покупала хот-дог Ланселоту и крики болельщиков. Я не видела, что происходит на поле, но все слышала. Люди приветствовали игроков, а я ждала Колетт. «Стад де Франс» огромен, выходов множество, но я доверилась судьбе. На этот раз она будет добра ко мне, не зря же любимая команда Колетт вышла в финал. Я часто сожалела о своем выборе, потому что превратила тебя в сообщницу, моя Колетт, навязала тебе ужас, из которого состояла моя жизнь. Я заразила тебя худшей из болезней – жить и знать, что твоей жизни угрожает Судковски.

Мы с Аной выслушали рассказ Бланш в один присест, как пьют водку. Кажется, мы даже дыхание ни разу не перевели. Конец записи. Пауза. Я смотрю на часы – 23:00!

– Ты знаешь, что они сделали потом, мама? – спрашивает Ана, совершенно потрясенная услышанным.

Я должна заполнить пробелы. Ответить на ее вопросы.

– Думаю, Колетт исчезла на несколько дней, а потом снова появилась в мастерской. Но мне неизвестно, куда они отправились после того незабываемого матча.

Мы разогрели лазанью и съели ее, не перекладывая на тарелки, чтобы поскорее вернуться к магнитофону и кассетам. Ана выбирает новую из десяти оставшихся. Вернувшись в Париж, мы стали наклеивать на каждую листочек, помечая, кто и о чем говорит. Имена, фамилии, годы. Любопытству Аны нет предела, ее страстная натура жаждет узнать и попытаться понять о Колетт и Бланш все, что только возможно. Впереди у нас суббота с воскресеньем, как раз успеем закончить. Голос Колетт позволяет нам соединить фрагменты ее жизни и жизней других людей. В том числе наших.

Апрель 2000

Встретившись с Бланш на «Стад де Франс», Колетт сразу подумала об отце Обри, орга́не, на котором в детстве играл Жан, лотерейном доме, Эме, Боге и синих башмаках, благодаря которым подруга сумела до нее добраться. Они шли, плечо к плечу, а собачка бежала между ними. Дождь кончился. Два тонких силуэта плыли мимо фонарей. Они выбрали маленький отель в Сен-Дени, но сначала зашли в бакалею купить еды и шампанского. Когда продавец попросил уточнить какое, они не знали, что ответить. В последний раз Колетт покупала «шипучку» на восемнадцатилетие Эме, поэтому выбрала Бланш.

Перед тем как чокнуться пластиковыми стаканчиками, Бланш обмакнула кончик пальца в шампанское и помазала за ухом Колетт. «На удачу, – пояснила она. – Клиенты часто так делают в кабаре». Они отпраздновали победу футбольной команды Гёньона и успешное бегство Бланш, потом уложили Ланселота на кровать между собой, и Бланш все рассказала моей тете. Даже об окровавленном свитере в мусорном пакете. Колетт слушала, затаив дыхание, смотрела в потолок и почесывала густую шерсть песика.

– А ты что делала все это время? – спросила Бланш. – Мы не виделись двадцать восемь лет, но я думала о тебе днем и ночью.

Колетт сделала глубокий вдох и начала рассказывать.

– Мать умерла за пять лет до Жана. Я могла бы описать тебе массу событий и людей, заставлявших меня горевать и радоваться, но смерть этой женщины свела меня с ума. Я заходила к ней в полдень, прежде чем открыть мастерскую. Приносила фрукты, чистое белье, газеты. Она смотрела на меня – молча, а в глазах плескалась ненависть – и мысленно кляла за то, что я не умерла вместо ее любимой Даниэли. С годами ее ненависть только усиливалась. Когда маркиз слетел с катушек, она навещала его в роскошном хосписе, кормила, ругалась с сестрами, если те опаздывали с лекарствами. Это длилось несколько лет. Они жили как супруги, спящие в разных спальнях. Когда Сенешаля не стало, она замкнулась в безмолвном гневе на меня и весь мир. Я предлагала найти ей маленькую квартиру. «Чтобы ты явилась и отравила меня?» – такими были ее последние слова! Два месяца спустя она выбросилась с шестого этажа. Этот прыжок добил меня. Я не могла встать и все время плакала, в голову лезли ужасные мысли. Мне хотелось со всем этим покончить. Луи и мой брат не знали, как поступить. Доктор определил меня в психушку. Правда-правда. Мне делали уколы и всякие процедуры. Мастерская не работала… Когда умирают родители – добрые или злые, нежные или жестокие, – это причиняет ужасную боль. Со мной не случалось ничего страшнее смерти матери. Сводя счеты с жизнью, она пыталась добить меня, нанести, так сказать, «удар милосердия», словно поклялась, что я ее не переживу! Мать всю жизнь терпеть меня не могла и заразила чувством вины, когда убили Даниэль. Убил не кто-нибудь, а человек, которого она почитала, которому служила до самого конца, как рабыня. Ее дитя лишил жизни он, а расплачивалась за эту несправедливость я… Но однажды солнце снова осветило мой мозг. Я начала есть – с удовольствием, слушала музыку Жана, ходила на футбол.

Бланш взяла Колетт за руку, и они уснули в одной кровати. Бланш снился Судоро, он повсюду искал ее, как безумный. В воскресенье утром их разбудил Ланселот. Они вывели его на прогулку, потом позавтракали в кафе. «Что подать госпожам фотокопиям?» – спросил официант. Они не поняли, что он пошутил насчет их сходства. Бланш вздрагивала при малейшем звуке, ей было трудно дышать.

Назавтра они уехали поездом в Лион. Колетт никогда не спускалась в метро, не то что Бланш. Они напоминали сестер, разлученных сразу после рождения. Одна выглядела сметливой и шустрой, другая – боязливой. Добравшись

Бланш назвалась и сообщила о нападении, заявила, что располагает доказательствами. С ней общался инспектор Перре, вполне любезный человек. Бланш отдала ему пакет со свитером и сказала, что кровь на нем наверняка принадлежит Мари Роман, ее матери, на которую 30 декабря 1999 года напал в Аннеси Левгени Судковски, проживавший в Лионе 3, на авеню Маршала Саксонского, 54, на пятом этаже, дверь слева. На вопрос полицейского: «Где я смогу вас найти?» – она ответила, что свяжется с ним сама. «Я вам позвоню. С сегодняшнего дня меня не существует. Этот человек – мой родитель и будет повсюду меня искать, чтобы… наказать».

– Мы можем защитить вас, мадам.

– От него меня никто не защитит.

– Вы должны доверять полиции.

– Я никому не доверяю. Только Колетт.

– Кто такая Колетт?

– Моя единственная подруга.

Бланш попросила инспектора проводить ее в медицинское учреждение, где тайно содержалась ее мать. Она хотела увидеть ее один раз перед тем, как уехать.

– Мне скоро исполнится пятьдесят четыре года, а я ее совсем не помню. Левгени Судковски всегда утверждал, что она умерла. Нас разлучили, когда мне было два года.

Инспектор пообещал все разузнать и назначил встречу в комиссариате на девять часов следующего утра.

Бланш вернулась к Колетт. Они съели по сэндвичу, сидя у воды.

– Ты умеешь плавать?

– Да, Блэз меня научил.

– Тот парень из старшего класса, который всегда защищал тебя в школе!

Они переночевали в маленьком гостевом доме на окраине города. Утром позавтракали – Колетт впервые попробовала савойское фондю[59]. Долго гуляли и через два дня фантастического покоя и счастья решили, что больше не расстанутся. Люди часто говорят о том, кого любят: «С ним я бы поехал в отпуск…» Невозможно объяснить, почему люди сближаются. За два дня в Аннеси Колетт решила, что продаст сапожную мастерскую и надолго «отправится в отпуск» с Бланш.

9 ноября 2010

Она знает, что он здесь, что он нашел ее. Она чувствует его присутствие, чувствует, что он приближается, поднимается по ступеням, крадется к ней, как зверь, учуявший запах добычи, по следу которой долго бежал и наконец загнал. Она знает, что он в конце концов толкнет дверь и войдет, но впервые его не боится. Когда он окажется в комнате, она будет далеко. Там, где он больше не сможет ее мучить. Ни в этой жизни, ни в следующих. Мари Роман засыпает с фотографией дочери в руках. Мари хочется, чтобы вернулась Аньес. Она бы ей рассказала, что долго жила на складе книжного магазина, а в 1990-м уехала из Салланша в Таллуар и поселилась в небольшом доме. В нескольких километрах от озера Аннеси. Сестра нашла ей квартиру – сняла на имя Жанны Монс. Мари был шестьдесят один год, и она ни на мгновение не ослабляла бдительности. Девять лет она держала свой ужас на расстоянии и всегда думала о дочери. Живет ли она во Франции? Есть у нее дети? Любящий муж? Сестра попросила приятеля-жандарма поискать Бланш, но тот не преуспел: след потерялся после продажи цирка в 1970-м. Ее как будто не существовало. На ее имя не выдавалось свидетельство о смерти, ей не присваивали номер социального страхования, она не имела почтового адреса, ни на кого не работала. Мари категорически запретила подавать дочь в розыск: если она сумела вырваться из когтей чудовища, это может подвергнуть ее жизнь опасности.

Девять лет почти нормального существования. Так в изгнании иногда наступает передышка от боли, причиненной ужасом. Она выходила только за покупками и всегда вместе с Жанной. Иногда они купались в озере, и эти дни для Мари были лучшими в жизни. А 3 октября 1999 года она, сама того не ведая, пересеклась на тротуаре с Виктором Соша. Они встречались не раз – сорок лет назад. Но как бы она узнала этого человечка с некрасивым лицом? Его внимание привлекла ее манера держаться. Нечто-неизвестно-что, показавшееся знакомым. Возможно, посадка головы. Он терпеть не мог стариков и боялся старости. А эта женщина притянула взгляд. Неграмотный Виктор Соша был потрясающим физиономистом, природа наделила его чутьем на детали и звериным умением ориентироваться в пространстве. Она постарела, но не изменилась. Та же походка, тот же силуэт, то же лицо.

В другой жизни он бы душу продал за нее, но красавица была женщиной психопата, а потому неприкасаемой. Соша не знал человека более жестокого, чем Судковски. Этот зверь ничего не боялся. А потом исчезла его жена. Ходили слухи, что циркач убил Мари, но потом выяснилось, что он сам много лет разыскивает ее. Желание найти женщину превратилось в манию, он сулил огромные вознаграждения за любую информацию.

Ее звали Мари, Соша в этом не сомневался. Как Пречистую Деву, которой каждый вечер молилась в Варшаве его мать. И он крикнул – не раздумывая, воззвал, – но не к ней, а в пространство: «Мари!»

Она обернулась. И быстро пошла прочь. Соша преследовал ее на расстоянии и мысленно занес в память адрес: белый пятиэтажный дом, примыкающий к булочной с желтым фасадом. Рядом, в сквере, росла десятиметровая приморская сосна.

Он не колебался. Знал, что, предупредив Судковски, подписывает женщине смертный приговор, но жалости не испытывал. Ни капли. Когда-то давно она смотрела сквозь него, а теперь он держит в руках ее судьбу.

Имелась одна досадная помеха: Соша не должен был оказаться в Таллуаре. Накануне один тип из Юрматта[60] предложил ему пятьсот штук за легкую работенку: «Отличный товар. 800 километров туда-обратно. Поедем через Бале[61]. Мой напарник приболел. Сядешь за руль».

После Эльзаса Соша понадобились недели, чтобы добраться до Судковски: у того не было телефона. В конце декабря один тип из Броне передал информацию лично Судковски. «Тебя ищет Виктор Соша, и это срочно». Тот позвонил и отправился проверить информацию. В 15:00 он был у ее дома. Ему не понадобилось ни карабкаться в ночи по балконам, ни взламывать дверь. Он позвонил, и Мари открыла, он успел вставить ногу в щель, а она, бледная как смерть, не смогла позвать на помощь. Полчаса спустя, покидая квартиру, он был уверен, что убил ее.

После первого удара ножом

Прощай, Левгени, ты всегда хотел моей смерти, потому что я никогда тебя не любила…

Перед смертью Мари вспоминала голос дочери, который слышала, когда была в коме: «Это я, Бланш. Я заявила на него в полицию. Я знаю, это сделал он. За меня не волнуйся, у меня есть подруга. Я буду жить у нее. Мы спасены, мама». Она сказала «мама». Мари помнит и другой голос – женщины, пришедшей с Бланш.

Я знала, у моей дочери есть защитник, но не предполагала кто.

Мари Роман умерла, когда Судковски толкнул дверь ее комнаты во «Всех солнцах». Четыре утра. Она недвижима. В руках – удостоверение личности дочери. Он не забирает документ. Зачем таскать с собой вещественное доказательство?

«Теперь осталось одно-единственное дело… – подумал он. – Вдохнуть запах кожи Аньес и умереть».

КОЛЕТТ

Блэз исчез между 1965-м и 1969-м. Он сбежал из Лиона, никого не предупредив. Потом прислал открытку, пожелав мне счастливого Нового года, а через неделю испарился. Я читала и перечитывала открытку, искала в словах, накорябанных шариковой ручкой, знак или указание: «Дорогая моя Колетт, пусть следующий год принесет тебе много радостей и счастий». Да, именно так – во множественном числе. И все.

7 января директор интерната позвонил матери Блэза и сообщил, что ее сына нет в учебном заведении. Он исчез, опустошив все шкафы в своей комнате, и ничего не сказал другим пансионерам. Я до сих пор не понимаю, в каких отношениях состояла и состою с Господом, но пошла в церковь, поставила свечи и попросила: «Пусть с моим другом не случится ничего плохого!» Когда я посещаю храм, разговариваю с ангелом, стоящим в глубине, слева. Они с Блэзом похожи. Я молю его о помощи для друга.

Я останавливаю запись. Ана вздрагивает – она не ожидала, что я так резко прерву рассказ ее двоюродной бабушки.

– Я видела эту скульптуру. Ангел с лицом юного мальчика, словно бы вышедший из-под резца Микеланджело… Ты когда-нибудь видела фотографию Блэза?

– По-моему, нет, – отвечает она, хмуря брови.

Я иду за снимком, который отдал мне Антуан Эте – на нем запечатлены Блэз, мой отец и родители Антуана перед лотерейным домом, – и показываю Ане:

– Вот он.

– Ух ты, какой классный! Ты его знала?

– Нет, но мне известно, что Колетт навестила Блэза в день его смерти. Но все хранилось в строгом секрете. Когда Колетт звонила Эжени де Сенешаль, она всегда шептала в трубку. В комнате, на ночном столике, стояла его фотография.

– Я помню, помню! В детстве я как-то спросила: «Это твой муж?» Она ответила, что никогда не была замужем. Я, конечно же, задала следующий вопрос: «Почему?» Колетт сказала нечто странное, мол «чтобы любить, не обязательно выходить замуж…»

– С ума сойти, сколько у нее было тайн!

– А мне нравится. Мало кто перед смертью оставляет наследникам кассеты и секреты. Да, Коко не была похожа на других.

– Ты права. Продолжим?

Ана кивает, делает глоток холодного чая через соломинку. Я нажимаю на кнопку воспроизведения.

КОЛЕТТ

Утром 6 мая 1969 года он ждал меня перед мастерской. Блэз не захотел войти, хотя Мохтар настойчиво его зазывал. Мой друг повторял: «Буду здесь, хочу насладиться солнцем!» Он был в зеленой рубашке и костюме в мелкую клеточку «пье-де-пуль», сидел на одной из больших каменных чаш, подняв лицо к небу, с закрытыми глазами. Я его не сразу узнала. Блэз «повзрослел». Мы теперь жили в разных мирах, о чем явно свидетельствовали перемены во внешности. Он встал, улыбнулся и протянул мне книгу:

– Это первый тираж. Она для тебя, моя Колетт.

Моя Колетт… Я оставалась первым, важным, настоящим другом. На обложке было написано: «Вечность», роман, Блэз де Сенешаль.

– Ты ее написал? – задала я идиотский вопрос, хотя все детство предсказывала, что он станет автором десятков книг.

– Да.

Он ответил вот так просто, как будто мы виделись накануне. Выглядел усталым. Постаревшим. Сломленным. А ведь ему было двадцать три года! Осознав наконец, что это и правда Блэз со своим первым романом в руке, я обняла его и поняла, что пахнет от него иначе – чердаком, воском, деревом и пылью. Он протянул мне конверт:

– Прочтешь, когда я уйду.

Мохтар предложил мне свободный день, чтобы мы пообщались, никуда не торопясь, но Блэз сказал, что это ни к чему, потому что он сейчас же отправится назад. Друг детства приехал, чтобы подарить мне книгу, но его ждали в Париже. Он поцеловал меня в губы, пожал руку Мохтару и через мгновение был уже на углу улицы. Я выкрикнула его имя, и он вернулся.

– Ты вот так уедешь? Оставишь меня совсем одну?

Я даже на матчах не кричала громче. Он печально улыбнулся, еще раз меня поцеловал и шепнул:

– Блэз умер.

Я онемела от потрясения и вдруг обессилела.

– Возьми выходной, дочка, – очень грустно повторил Мохтар, который никогда не грустил.

Как же мне его не хватает!

– Иди наверх, ко мне, и прочти все это… – Мохтар кивнул на конверт и книгу. Я колебалась – он был уже болен и ослаб, – но подчинилась повелительному взгляду моего учителя.

Мы с Аной слышим, что Колетт достает из конверта письмо и разворачивает его.

КОЛЕТТ

«1 мая 1969 года

Моя дорогая Колетт! Милая мама!

Я ужасно скучаю по вам обеим и прошу у вас прощения. В Лионе я встретил одного человека. Он управляет джазовым клубом в Париже. И я не колеблясь последовал за ним, когда он позвал меня с собой. Я подумал, что судьба дает мне уникальный шанс… и ошибся. Как же я ошибся! Шанс – ни от кого не зависеть… Я поселился у него, стал пианистом в его клубе и очень быстро разочаровался, но мне было стыдно, ведь я сбежал, как вор, бросил вас. Я был слишком молод и не сразу сумел вырваться из его когтей. К счастью, одна из музыкантш взяла меня под крылышко, приютила, и я начал писать “Вечность”. Эту историю я вынашивал с того дня, как ты положила мне на руки ягненка, моя Колетт. Я работал над книгой три года. Это история любви, вдохновленная тобой и моими чувствами к тебе. Нет ничего

В этом романе я вообразил нашу жизнь, год за годом, какой она была бы, если бы я мог заниматься с тобой любовью, жениться на тебе, просыпаться и засыпать вместе с тобой, если бы мы могли завести детей, жить и стареть вместе. Я придумывал нашу повседневность: где бы мы жили, в каком городе, на какой улице, в каком доме. Нафантазировал цвет штор, лица детей, их имена, их школу, крестных, их вкусы. Я мечтал о наших ужинах, праздниках на Рождество и Новый год, об отпуске вместе с Жаном и – главное – о том, как друзья детства перепридумывают любовь, день за днем, десятилетиями. Работа над романом позволила мне прочувствовать то, что я не мог пережить.

Закончив, я послал рукопись десяти издателям. Откликнулся один. Мое желание осуществилось. Я посвятил роман вам обеим, Колетт и маме, потому что вы спасли мое детство. И я этого никогда не забуду. Знайте – вы в моем сердце, и я вас люблю.

Преданный вам,

Блэз».

КОЛЕТТ

Я так и не открыла «Вечность», Аньес… Прочла на первой странице посвящение «Колетт С. и моей матери» – и закрыла книгу. Позволила Эме кое-что мне пересказать. Хотела знать, сохранил ли он мое имя, оказалось – нет, героиню зовут Тэсс, как в романе Томаса Гарди. Эме хотел читать мне вслух отрывки, но я запретила… Это уподобилось бы для меня операции на открытом сердце без наркоза. Мы с Блэзом увиделись через год, когда его отец, которого я так боялась, убил мою младшую сестру, Даниэль. На кладбище Блэз и Жан держали меня за руки. После смерти Мохтара Блэз только позвонил и написал, но, когда погибла сестра, он приехал. Ночевал у меня – наотрез отказался от визита в поместье, на «место преступления». Он больше ни разу там не появился. Это была последняя ночь, которую мы провели вместе. Блэз спал на кушетке, я – в своей комнате. Я видела его, когда Жан получил свой первый приз в консерватории. А много лет спустя… Блэз наполнял пространство моего детства, совсем как ты, Аньес, раскрашивала альбомчики, когда была маленькая. Помнишь? Я покупала их в табачной лавке. Силуэты на страницах ты разрисовывала фломастерами. Блэз сделал то же самое – подарил мне разные цвета. Он навсегда останется мальчиком, который в «день пустого чемодана» сунул мне в карман деньги, а мать смотрела своей старшей дочери в спину, когда она уходила «в ученичество» к Мохтару.

Блэз остался в Париже. В начале 70-х на гонорар за роман он вместе с каким-то сомнительным типом открыл ночной клуб на улице Компань-Премьер, быстро превратившийся в модное заведение, которое посещали артисты, певцы, телевизионщики и где продавали и покупали всякие запрещенные вещества… Меня просветили Жан и Луи.

Однажды я посоветовала Блэзу не бросать писательство, и он ответил:

– Зачем, Колетт? Даже ты не прочла мою книгу.

– Прочла. Она очень хороша.

Он назвал меня врушкой и был прав, а потом повесил трубку. Я его разочаровала. Оказалась не на высоте нашей дружбы. Ничего не сделала, чтобы помочь ему. Я долго считала, что он обязательно протянул бы мне руку помощи.

Колетт молчит несколько минут. Мы с Аной молча смотрим друг на друга.

В 1973-м Жан повез меня в Париж на встречу с Блэзом. Он исхудал, как смерть. Мы пообедали втроем в квартале, где находился его клуб. Блэз нервничал, от него пахло спиртным. Притворялся, что слушает, делал вид, что отвечает. И то и другое отдавало фальшью. Радость встречи, слова, которые он произносил. Как будто отвечал урок. В тот день я поняла, что какая-то часть Блэза давно мертва. Осталась одна печаль. Выживший, но насквозь пропитанный печалью, он ответил вопросом на вопрос, когда я спросила: «Ты кого-нибудь встретил?» – «А ты, Колетт?» Ответа я не дождалась.

19 ноября 2010

Я впервые вхожу в этот дом. Обычно высаживаю дочь и уезжаю. Код 1925В. Я знаю, что он живет на последнем этаже. Они живут. Что вид из квартиры открывается несравненный. Мне рассказала Ана. Вхожу в лифт. Сердце колотится, это нормально. Не знаю, дома ли Пьер, но мне точно известно, что той, другой, нет, она снимается в Испании. Я не позвонила, чтобы предупредить о визите. На площадке девятого этажа две двери. На левой их имена. Ана, Одри, Пьер. Прочти я эти три слова месяц назад, упала бы замертво. Спасибо, Колетт.

Я звоню. Слышу шаги. Он открывает. Бросает незаметный взгляд мне за спину. Понимает, что я одна. Он в джинсах и черном свитере.

– Входи.

Вид красного пальто и цветастого шарфа на вешалке едва меня не останавливает. Какого дьявола меня принесло сюда, что я делаю среди их мебели, безделушек, фотографий, духов, ламп и люстр?

– Может, спустимся в кафе?

– Уверена?

– Да.

– Ладно.

Он берет пальто, и вот мы уже входим в лифт.

– Все в порядке? – спрашивает он.

– Да, конечно. Мы с Аной дослушали кассеты Колетт… Закончили вчера вечером.

– И как впечатление?

– Целая жизнь.

Другого ответа у меня нет. Жизнь. Как название романа Ги де Мопассана.

Мы молчим до самого кафе. Давно никуда не ходили вместе. В зале выбираем уголок без посетителей. Я заказываю двойной эспрессо, он – слабый кофе. Пьер смотрит на меня, ждет, что я начну.

– Я хотела спросить… О чем вы говорили с Колетт, когда перезванивались?

– Она – в основном о тебе. Расспрашивала меня. Хотела знать, как у тебя дела, чем ты занимаешься. Интересовалась твоими планами, спрашивала, улыбаешься ты или нет, хорошо ли выглядишь. Она допрашивала меня, как полицейский следователь.

– Серьезно?

– Более чем.

– Но я звонила ей каждую неделю… Она с таким же успехом могла задать вопросы мне.

– Колетт считала, что ты ее обманываешь из «гуманистических» побуждений.

– Да она всю жизнь скрывала от нас немыслимые вещи, как сотрудники больницы, прикрывающиеся милосердием, которого в них нет ни на грош! Колетт даже умерла, оставшись живой.

Пьер берет паузу. Подбирает слова.

– Я думаю, она что-то о тебе знала и боялась, что ты тоже узнаешь.

– Не сочиняй, Пьер!

– Больше я ничего не знаю, клянусь.

– Здоровьем Аны?

Он вздыхает.

– Здоровьем Аны.

Мы умолкаем. Он гладит столешницу подушечками пальцев и вдруг спрашивает, в порядке ли я.

– В полном.

– У меня

– Следующая неделя твоя, а я вернусь в Гёньон.

– Соскучилась по дружку?

Я краснею, как коллежанка.

– Хочу купить там дом.

– Зачем?

В его вопросе звучит агрессивная нотка. Мол, ты с ума сошла, мать?!

– Буду жить там часть года.

– Да зачем?!

– А почему нет?

– Значит, у вас с ним серьезно.

Знал бы он, как мне одиноко!Если бы ты только знал…Я возвращаюсь к интересующей меня теме, ради которой приехала в Сен-Поль:

– С чего ты взял, что Колетт не хотела, чтобы я что-то о себе узнала?

– Интуиция. Она все время спрашивала о тебе. Чем занята Аньес? Куда пошла Аньес? С кем разговаривает Аньес? Мне кажется, она не любила, когда ты была далеко. Говорила, что наши разговоры ее успокаивают… Ты ведь знаешь, как я любил Колетт.

– Конечно.

– Теперь мне кажется, она за тебя боялась. Особенно после смерти твоей мамы. Все началось после похорон Ханны.

– Что именно началось?

– Раньше я время от времени звонил ей сам, а после ухода Ханны она каждую неделю справлялась о тебе.

– Но почему ты мне ничего не говорил?

– Она попросила. Не хотела тебя тревожить.

– Согласись, это странно: мы разговаривали каждый вторник.

Пьер достает из кармана электронную сигарету, и глаза у меня делаются квадратные. Он затягивается и продолжает:

– Как-то раз она задала мне странный вопрос. Спросила, охраняется ли наша вилла… Я подумал – ой-ей, это уже паранойя.

– Пьер, ты знал, что она не умерла в 2007-м?

– Конечно, нет!

Он выглядит искренним. Я молчу. Мне нечего сказать. Пытаюсь вспомнить наши с Колетт разговоры времен Лос-Анджелеса.

– Хочешь выпить? – спрашивает Пьер.

– Закажи бутылку «Виттеля».

Он подзывает официанта по имени, поднимает руку, здоровается с двумя незнакомыми мне людьми, они ему улыбаются. Он здоровается с незнакомцами, такова плата за известность. Он очень хорош! Я что, обречена до конца дней любоваться бывшим мужем?

– На что ты смотришь? – спрашивает он.

– На тебя. Я смотрю на тебя. Ана на нас не похожа. А на моего отца – да.

Он улыбается.

– Она говорила тебе, что хочет учиться в консерватории, как он?

– А как же! Я пока не оглохла, несмотря на возраст. Она часами сидит за инструментом, как папа.

– Давай сменим тему. Как поживает сценарий об истории твоей матери?

– Работа близится к концу.

Пьер не скрывает любопытства. Ведет себя как раньше, когда мы были вместе и он ждал рассказа о следующем фильме, в котором будет играть главную роль.

– Ты описываешь всю жизнь Ханны?

– До встречи с моим отцом. Она – самое безумное событие в отношениях моих родителей.

– Кто будет играть меня?

Я опускаю глаза.

– Никто.

– …

– Я не буду снимать это кино, Пьер. Ни это, ни какое-то другое. Я ухожу из профессии.

– …

– Я допишу сценарий и сделаю из него роман. Только так я могу сейчас самовыразиться. Буду учиться писать, как училась стоять за камерой. Закончив историю, как путешествие, я превращу каждую сцену в главу, сохранив ситуации и диалоги.

– Станешь романисткой?

– Попробую.

– У тебя получится.

– Надеюсь.

– Конечно.

– …

– Из-за меня?

– Что именно?

– Бросаешь съемки.

– Из-за жизни. И прошедшего времени. Хочу путешествовать, работать в разных местах и описывать их. У меня куча идей.

Он растерян. Вот-вот заплачет. Странно. Пьер умеет сдерживать эмоции – в жизни, не перед камерой, когда играет другого человека и другую судьбу.

– Я должен тебе кое-что сообщить, – едва слышно произносит он.

– …

– Пообещай ничего не говорить Ане. Я хочу… сам…

– Обещаю.

Я вцепляюсь в банкетку и жду сенсационной новости.

– Я снова стану отцом. Одри беременна.

ХАННА РУБЕН

(Продолжение)

1970

Ханне двадцать восемь лет. Ей звонит Жан. Ему двадцать.

– Вы – Ханна Рубен?

– Да.

– Добрый день, меня зовут Жан Септамбр.

Она знает, кто такой Жан. Все музыканты знают, что Жан Септамбр – сверходаренный пианист, первым окончивший Лионскую национальную консерваторию в 1968 году.

– Зачем вы звоните? – спрашивает она, надеясь, что Жан тоже о ней слышал и что речь пойдет о дуэте для скрипки и фортепьяно.

– Я хотел бы встретиться. Мне нужно передать вам кое-что очень важное. По телефону я не могу об этом говорить.

– Где вы живете?

Он отвечает смущенным смешком.

– У Элии и Давида Левитанов… Они мои преподаватели. Не могу с ними расстаться.

– То есть вы в Лионе.

– Да… Когда не играю. Я пианист.

– Знаю. Будете в Лионе в субботу или воскресенье?

– В понедельник.

– А я уеду.

– Жаль.

– С понедельника у меня концерты в Париже. И запись Брандербургских концертов Баха в студии Даву. Всю следующую неделю.

– Вы музыкант?

Она ужасно задета. Жан не знает, кто она! Стоит ли отвечать?

– Скрипачка… – роняет она обиженным тоном.

– Замечательно.

Ответ изумляет ее.

– Предлагаю встретиться в Париже, – продолжает он. – Буду ждать у выхода со студии Даву во вторник вечером, если будете свободны.

– Отлично. Договорились.

Они заканчивают разговор, не уточнив время. Она не спрашивает, почему эта встреча так важна.

В следующий вторник, в семь вечера, он ждет ее у студии. Ждет уже три часа, сидя на скамейке, промерзнув до костей. Неподвижный, как статуя, белый как снег. Она его узнает, он не представляет, как выглядит девушка. Она подходит к нему.

– Я – Ханна Рубен.

Он не ждал, что она окажется такой красавицей. Она исключительно хороша. Да, именно так – исключительно. Голубая лента в волосах напоминает о весне, хотя на улице зима. В правой руке она держит футляр со скрипкой. Девушка смотрит без улыбки. Жан встает – он очень высокий – и замирает, молча глядя на нее.

– Идемте, – говорит она, – холодно. На углу есть кафе… Нет, не годится, я проголодалась. Пригласите меня на ужин?

– Да.

Он кивает и добавляет:

– Буду рад. Простите, я не привык… Без пианино забываю о хороших манерах. Я уже год ищу вас. Вы не представляете, как отчаянно я вас искал, Ханна Рубен.

Зал ресторана на улице Огюст-Шапюи постепенно заполняется посетителями. Они пришли рано, и их обслуживают первыми. «Сегодня вечером – солянка и хоть залейся рислинга», – объявляет хозяин.

Ханна ест быстро, даже жадно. Жан спрашивает себя, как может такая миниатюрная женщина быть такой… прожорливой. Как будто голодала несколько дней.

– Извините, – наконец говорит она. – Когда я играю, ем

Ханна показывает ему два браслета, которые носит на запястье.ХаннаиМарта.

– Я отдавала их увеличить.

Она рассказывает, как второе имя спасло ей жизнь во время войны. Говорит, что тоже училась в консерватории в Лионе и получила вторую премию. Но это было давно, ведь она старше. Ей жаль, что они встретились только сейчас, потому что через месяц у нее свадьба. Назначила, хоть и колебалась, потому что все еще носит траур по приемным родителям, это были замечательные люди.

– Мой отец Бенжамен Гравуэн, врач в больнице Гранж-Бланш, и моя мать Элеонора Гравуэн… Великая скрипачка.

Жан кивает: «Конечно…» Он слышал записи.

В приступе лихорадочной откровенности Ханна объясняет Жану, что она «дважды сирота», что биологические родители погибли в концлагере, а приемные – в авиакатастрофе.

– Вы наверняка слышали… «Каравелла Беарн» № 244 F-BOHB… Рейс «Эр Франс» 1611 Аяччо – Ницца – Лазурный Берег, 11 сентября 1968 года. 11 сентября, – повторяет она. – А ведь в тот день была прекрасная погода. Они возвращались из отпуска. Решили провести ночь в Старой Ницце. Через полчаса после взлета пилот объявил, что на борту начался пожар и экипаж будет срочно сажать самолет… Тем злосчастным рейсом летели девяносто пять человек. Час спустя на поверхности воды были найдены обломки самолета. Позже эксперты пришли к выводу, что пожар начался из-за неисправности водонагревателя в туалете или брошенного в унитаз непогашенного окурка… Почему таким хорошим людям, как мои родители, выпала эта жестокая судьба? Знаете, Жан, я поклялась, что ноги моей больше не будет ни в церкви, ни в синагоге. Никогда. Конечно, есть шанс, что несчастье приношу я. Моих родителей убили дважды. В Освенциме и в небе. Через десять дней после катастрофы, 21 сентября, один журналист написал, что самолет могла сбить ракета, выпущенная на учебных стрельбах. Несчастный случай…

Ханна умолкает. Добавляет в капусту горчицы. Потрясенный Жан не способен вымолвить ни слова. Их окружает гул голосов посетителей. «Как мне теперь рассказать ей то, что собирался?» – думает он. Было бы рядом пианино, он сыграл бы ей свои чувства. Она музыкант и поняла бы его лучше, чем кто бы то ни было другой. Жан не может сказать, что все началось год назад. Он должен был играть в Гёньоне концерт в благодарность всем горожанам, участвовавшим в достопамятной лотерее.

В начале дня они с Колетт пришли в клуб. Встреча со «Стейнвеем» сильно его взволновала. Настройщика из Отена ждали к трем часам. Колетт устроилась в уголочке, Жан сел за инструмент и спросил: «Что тебе сыграть?» Она ответила: «Любую сонату Шопена, на твой вкус». Он сыграл «Лунный свет». Она пришла в восторг. Он вспомнил слова, которые часто повторял ему Давид Левитан: «Научись быть музыкантом в полной мере, никогда не начинай исполнять чтобы то ни было, если не стал одним целым с пианино». Внезапно одна из клавиш запала, но он доиграл. Пианино ненавидят путешествия. Они возносят нас к совершенству, но терпеть не могут переезды и скачки температуры. «Пианино – домоседы», – твердил Давид Левитан. «Стейнвею» не понравилось, когда его из поместья перевезли в клуб. Жан открыл крышку, обнажив струны, и заметил под «фа» клочок бумаги, прежде ни разу не дававший о себе знать. Жан не сразу сумел разобрать буквы, написанные черными чернилами. Сначала он решил, что это Блэз пошалил детстве, потом подумал о записке, оставленной настройщиком, но потом вспомнил, что пианино попало в поместье во время оккупации: его привезли для какого-то высокого чина в 1942 году, а при отступлении бросили. Эжени де Сенешаль всегда говорила, что ничего не знает о происхождении инструмента.

Он показал находку Колетт. Они вернулись в сапожную мастерскую. Колетт зажгла лампу, склонилась над текстом и долго его изучала, одновременно пытаясь крупно воспроизвести в блокноте каждый знак.

Жан узнал родной язык Элии и Давида Левитанов. Она читала только книги на иврите – с конца и справа налево, он – на французском и английском. Кто это написал? Бывшие владельцы инструмента? Рабочие фабрики?

– Где делают такие прекрасные пианино? – спросила Колетт.

– В Гамбурге. Все европейские инструменты сделаны в Гамбурге.

Вечером Жан дал двухчасовой концерт. Он выбрал несколько пьес Бетховена, Шопена и Моцарта и, играя, забыл, что оставил находку в бумажнике, лежащем в кармане пальто, сданного в гардероб, а вспомнил о ней, только сидя за столом в доме Левитанов. «Смотрите, что я нашел под одной из клавиш “Стейнвея” моего детства…» Старый профессор взял бумажку, Элия принесла лупу и перевела вслух на французский:

«1942. Мы отправляемся в неизвестном направлении. Если вы читаете эту записку, значит, я не вернулся…»

Она помолчала несколько секунд и продолжила:

«Это пианино принадлежит детям Аньес и Рафаэля Рубен».

Наступила долгая пауза. Одна из тех, которые так хорошо знал и научился ценить Жан. Он в конце концов обжился в молчании Левитанов. В том, как сдержанно они выражают чувства, как молчаливо любят. Он научился понимать их взгляды, наполненные глубоким смыслом. Но в этот вечер тишина давила сильнее обычного.

Текст писал Рафаэль – это стало известно намного позже. Но как найти его и Аньес? Как «добраться» до давно ушедших?

Пианино могло происходить из Франции или любой другой соседней страны. Левитаны обратились к Эжени де Сенешаль, чтобы она помогла найти след Рубенов. Сделать это оказалось непросто: в одной только Франции их оказалось немало. Кто по национальности были нужные им Рубены? Если французы, то в каком городе они жили? Их депортировали? Если да, то где арестовали (в 1942-м по стране прошла волна арестов)? Как звали детей, о которых говорится в записке? Сколько их было? Остался ли в живых кто-нибудь из членов семьи? Если да, где сейчас этот человек?

Проверяя списки Красного Креста, Эжени обнаружила много сотен Рубенов, живших во Франции в 40-х годах и рассеявшихся по всей Европе. Год поисков, год ложных следов, сомнений, изучение сведений о семьях, понесших ужасные потери. Номера, лица на снимках. «Поезда смерти», набитые людьми по пути в концлагеря и возвращающиеся

Мадам де Сенешаль позвонила Колетт и попросила найти серийный номер инструмента. Где-нибудь внутри. Под резонансной доской или на рамке. Час спустя перезвонила запыхавшаяся Колетт и сообщила: 289019! Вот так Эжени в конце концов и узнала, что «Стейнвей» был куплен в магазине на набережной Ромена Роллана, в 5-м округе Лиона, в 1937 году, некой Жерменой Рув. Адрес был зафиксирован в реестре поставок. Два года спустя госпожа Рув перепродала инструмент какой-то семье из Лиона. Ни фамилии, ни адреса она не знала, но была уверена, что покупатели жили в Лионе и были евреями.

– Почему вы так решили, мадам? – спросила Эжени.

– Из-за акцента и типажа, – ответила Жермена.

– Типажа?

– Очень… еврейского, если вы понимаете, о чем я.

Эжени не понимала, но была так рада, что пианино осталось в Лионе, что заключила женщину в объятия.

Получалось, что посмотреть инструмент приходил Рафаэль Рубен. Он объяснил, что это подарок на день рождения жены. Перевозку он организовал сам. Жермена Рув вспомнила, как он сказал, что живет буквально в двух шагах от нее. Информация позволила маркизе сразу найти их в списках депортированных, предоставленных ей Красным Крестом. Аньес, Рафаэль, Саша и Мириам Рубен были арестованы гестапо 16 октября 1942 года – за 4 месяца до тотальной облавы на улице Сент-Катрин, которой командовал Клаус Барбье. Никто из членов семьи Рубен не вернулся. И только младшую двухмесячную дочь спасли праведники Мира Бенжамен и Элеонора Гравуэн. Соседи и друзья, которым Аньес доверила грудную дочку. На то, чтобы найти Ханну Рубен, родившуюся 15 августа 1942 года, ушел год.

Эжени преуспела. Сама того не зная, она десятки лет жила рядом с пианино, украденным у невинных. Тот же самый инструмент проявил талант другого невинного – Жана.Спасибо, Рафаэль, спасибо, что сунули записку под клавишу.

Эжени подошла к Жану после одного из концертов и отдала ему блокнот, где сделала запись: «Ханна Рубен, родилась 15 августа 1942-го, в 1947-м ее удочерили Гравуэны». Ниже стояли адрес и номер телефона.

Жан только через несколько недель решился позвонить Ханне. И вот она сидит перед ним в зале, пропахшем едой и вином, и смотрит ему в глаза, дожидаясь, когда он решится заговорить.

Жан, никогда в жизни не пивший спиртного, налил себе полный бокал рислинга, чтобы набраться мужества. И произнес одну-единственную фразу:

– Пианино, которое спасло мне жизнь, – ваше.

20 ноября 2010

– В день похорон Мари Роман эксгумируют ее дочь… Я все правильно поняла, Поль?

– В пятницу, в девять утра.

– А похороны Мари состоятся в пятницу, в 15:00.

– Хочешь присутствовать при эксгумации Бланш Судковски?

– А я имею право?

– Вообще-то нет. Но ты… задействована: вы с Аной – единственные родственники твоей тети. Так что в данном случае можно отступить от правил.

– Но… я уйду, когда будут открывать гроб. Договорились?

– Это никогда не делают на кладбище, если только не переносят старые останки в оссуарий. Тело отправится прямиком в Дижон на опознание. У нас есть ДНК ее тети Жанны, Мари Роман и Судковски, ее родителей.

Поль собирается что-то добавить, но в последний момент передумывает.

– Все в порядке, Поль?

Он отвечает грустной улыбкой. Мой друг выглядит усталым с тех пор, как ночует в Гёньоне, и видок у него какой-то… неухоженный, как у человека, «раздружившегося» с бритвой. А может, все дело в Адели? Мы сидим в ресторане в «Монже». Я только что приехала в Гёньон. Сейчас 11:00, я плакала всю ночь, а утром села в поезд, спрашивая себя, как Ана отреагирует на новость Пьера о ребенке.

– Не будет в порядке, пока не арестую Судковски. После Солланша он отключил телефон. Потом мы засекли его в Париже.

– В Париже?

Он кивает.

– Где?

– Пока точно неизвестно.

– Я могу сегодня вечером вернуться в дом на улице Фреден?

– Лучше заночуй в «Монже». Останешься надолго?

– На неделю. В воскресенье утром забираю Ану от отца… В пятницу утром буду на кладбище.

– Не свалишься от усталости?

– Попытаюсь.

– Выглядишь ты не лучшим образом, Аньес.

– Ревела всю ночь. Полегчало.

– …

– Новая молодая жена Пьера Дюгена беременна.

– …

– Не делай такое лицо, Поль. Я уже прощалась с Пьером… Так говорят о человеке, чьего возвращения в свою жизнь уже не ждешь, а снится он не каждую ночь, а через одну. Вот только не знаю, как отреагирует Ана.

– Ты поэтому лила слезы?

– Да. Я плакала, потому что мне никогда не нравилось быть единственным ребенком в семье. Я всегда хотела брата или сестру. Умоляла родителей, но они не слышали меня – слишком страстно любили музыку и путешествия. К тому же Колетт пришлось бы на каникулах отвечать за двух ребятишек вместо меня одной… А у моей бедной тети не было для них места…

Я опрокидываю чашку – кофе разливается по столу, – вскакиваю и бегу за стойку, чтобы взять губку. Зал опустел, и я веду себя как дома.

– Прости Поль, – говорю я, убирая следы бедствия. – Я не хотела, чтобы Ана повторила мою судьбу, и собиралась родить второго ребенка от Пьера, но он всегда возражал. Аэтапоставила его перед фактом… В нашей паре нехороша была сама пара.

Появляется Льес. Судя по его виду, он только что с работы и совсем не спал, но прочитал мое сообщение и примчался.

– Я с ночной… Слава богу мы дожили до уик-энда. Вечером приедет Лина.

Он здоровается с Полем, целует меня.

– Хорошо пахнешь, подруга. Кажется, ромашкой… Ты плакала?

– Пионовым шампунем… Итак, господин будущий муж, что там с твоей свадьбой?

– Все прекрасно, но мне ужасно страшно. Я счастлив и боюсь.

– И по-прежнему влюблен?

– Я буду вечно любить Лину!

– Где поселитесь?

– Думаю, Лина переедет сюда… Она так говорит и уже послала резюме в мэрию.

– Покинет свои прекрасные горы?

– Да она их ненавидит – совсем как ты… Ты правда покупаешь дом на Фреден?

– Если Ана согласится. Тогда я тоже тут обоснуюсь. Буду жить в Гёньоне две недели в месяц для начала, а там будет видно.

– Спасибо, что согласилась быть свидетельницей Лины. Я опупел, когда увидел, что ты родилась в Гёньоне! Считал, что ты из Лиона.

– Моя мать родила у Колетт прямо над сапожной мастерской. Между первыми схватками и моим появлением на свет прошло

– Забавно, моя младшая сестра тоже родилась дома – мама не успела доехать до больницы…

– Все дело в том, что мы с Зеей жаждали тебя увидеть.

Льес смеется.

– Из-за чего ты расстроилась? – спрашивает он.

– Пьер Дюген снова станет папой.

– Счастье привалило! Ты наконец-то сможешь двигаться дальше.

Я задета до глубины души, совсем как мама, когда папа впервые позвонил ей, не зная, что она музыкантша.

– Я уже двигаюсь, Льес.

– Недостаточно энергично. Ладно, друзья, я пошел спать, чтобы быть в форме к вечеру. Ты надолго приехала, Аньес?

– На неделю.

– Сходим куда-нибудь поесть с ребятами?

– Да. Я буду в «Монже». Поль не хочет, чтобы я возвращалась на улицу Фреден, пока не арестуют Судковски.

– Ну и ну! С твоего появления в Гёньоне наша жизнь напоминает боевик!

– Кого из нас ты обвиняешь?

– Обоих!

* * *

Я устраиваюсь в номере с единицей на двери. Погода стоит холодная и сухая, мне такая всегда нравилась. Я попросила портье сделать мне сэндвич и отправилась гулять на несколько часов, взяв с собой кассету Колетт и плеер Эрве. Выбрала не абы какую, а ту, на которую Ана приклеила голубой листочек с надписью «Эме и Бланш».

Хочу послушать ее еще раз. Окунуться в тетин голос. Думаю, она моя самая любимая из всех, как бывает любимый фильм, книга, музыка. Дойду до замка Сенешалей в компании Колетт. Природа вокруг великолепна даже в разгар зимы.

Перехожу на другой берег реки по мостику моего детства, иду вдоль ограды стадиона и приюта. Может, на обратном пути зайду выбрать собаку. Усыновление – это проект. Усыновление – это обязательство. Давно пора выяснить, способна ли я на такое.

КОЛЕТТ

Сегодня 19 октября 2010 года. Это моя последняя кассета. Больше не будет.

Пауза.

КОЛЕТТ

Мне слегка надоело оставаться мертвой «не по правде». Я бы, пожалуй, хотела вернуться к моим призракам. Заняться Даниэль. Научить ее читать и любить деревья. Думаешь, мы компенсируем потерянное время, умирая по-настоящему? Думаешь, там, куда попадают мертвые, есть деревья и птицы?

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Аньес, тебе будет тридцать восемь лет, это так мало! Всего на восемь лет больше, чем было мне, когда я встретила Эме. Не хочется, чтобы ты поступила как я и прошла мимо чего-то или кого-то. Думаю, тебе сейчас плохо, и хотела бы ошибаться. Луи сказал, что ты живешь в Париже. Что вернулась во Францию с Аной в год моей смерти. Прости меня. Я не могу тебе позвонить. Я боюсь его. Боюсь, что он причинит тебе вред. Надеюсь, выслушав меня, выслушав Бланш… ты поймешь, что я должна была защищать ее до самой могилы. Защищать ее гроб. С того дня как Бланш похоронили вместо меня, я живу в незнакомом тебе доме.

Пауза.

КОЛЕТТ

Как я живу? Гуляю в саду, смотрю телевизор, слушаю радио. Приходит Луи, приносит мою швейную работу, книги из библиотеки, газеты. Но больше всего мне не хватает разговоров с тобой и Аной – когда я «была жива», мы перезванивались каждый вторник. Я открывала глаза и говорила себе: «Сегодня вторник, днем я услышу Аньес». Из-за разницы во времени у тебя было утро, у меня – конец дня. Ты завтракала с Пьером и Аной, а я зимой разогревала себе суп. Мне никогда не нравилось, что ты настолько далеко, что у нас даже время разнится.

Пауза.

КОЛЕТТ

В одном журнале я увидела фотографию Пьера с девушкой, актрисой. Я узнала ее, она снялась в твоем последнем фильме. Сначала я пришла в отчаяние – из-за вас с Аной. А потом подумала: предательство есть предательство. Оно есть в каждом из нас. Пьер нанес тебе удар, связавшись с этой девчонкой. Я предала Эме. Не знаю, встретитесь вы или нет до того, как ты начнешь слушать эту кассету.

Звонит ее телефон. Она отвечает, не выключив запись: «Здравствуй, Антуан. Все в порядке, я записываю кассету для Аньес. Да. Последнюю. Больше не будет. Ладно. Это очень мило с твоей стороны. До скорого».

Я слышу, что она возвращается к магнитофону, как будто решила выпить со мной чаю.

КОЛЕТТ

Ты уже прослушала мой рассказ о дне рождения Эме? Восемнадцать лет,ABBA, шампанское и равиоли. К полуночи жара спала, и окна широко открыты. Я в футболке – совсем другой человек. Правильно говорят: «Внешность обманчива…» Меня всегда раздражало выражение насчет «сапожника без сапог»: если не считать детских лет, я никогда не носила плохую обувь. В тот вечер я быстро избавилась от старого выходного платья, подаренного Блэзом, сняла небрежно выглаженные одежки на два размера больше нужного и танцевала босиком, распустив волосы, с закрытыми глазами, в длинной мужской футболке – и выглядела грандиозно! Мы молча протанцевали всю ночь. Эме менял пластинки на проигрывателе – у него было полно винила, – и мы тихонько раскачивались, не обращая внимания, быстрая мелодия звучит или медленная. Одна рука Эме лежала у меня на спине, в другой он держал мою ладошку. Я вернулась домой на рассвете. В ветвях каштанов вокруг школы Пастера пели-заливались птицы. На следующий день, в воскресенье, в десять утра, позвонил Эме. «Колетт, я сейчас за вами заеду…» Через десять минут к мастерской подъехал «ситроен» бизнес-класса, предоставленный Эме клубом. Мы катались больше часа, хотя у него в тот момент даже не было прав, ели жареную картошку в кафешке у воды, пили лимонад. В тридцать лет я впервые танцевала с парнем всю ночь напролет и обедала с ним «без свидетелей». Я говорила себе, что мне теперь до конца жизни хватит счастливых воспоминаний, а что будет дальше, не имеет значения. Как же я ошибалась, Аньес! Мне всегда было легко молчать с Эме. Я не боялась, что не найду, о чем поговорить. Нам всегда было что рассказать друг другу, но не пугала и тишина. Между нами все было очевидно – всем, кроме меня. Я вела себя как идиотка и трусиха. Взгляды окружающих заставляли краснеть от стыда. Из-за моего возраста. Казалось бы, какое нам дело до того, что думают другие? Да никакого! Мне помешала мысль о том, что рядом находится молодой талантливый красавец. Со мной – сапожницей, старой девой тридцати лет – общается звезда. Я напоминала себе земляного червяка, влюбившегося в звезду. Я убеждала себя, что

У нее срывается голос. Она долго молчит, и я ничего не слышу. Даже дыхания.

КОЛЕТТ

Ответ на мои мольбы появился во вторник, ближе к вечеру, в образе прелестной семнадцатилетней девушки с волосами цвета спелой пшеницы. Родители Изабель были давними клиентами. Третье поколение со времен Мохтара. Все члены семьи носили шикарную обувь. Ее отец был инженером, мать занимала высокое положение в Маконе, кажется, в судебном ведомстве. Я обожала чинить обувь и сумки этого семейства. Изабель была и остается дивной красавицей – милой, нежной, чувствительной. Матери почти никогда не бывало дома, и мне казалось, что девушка не слишком хорошо ладит с родителями. Она хотела сбежать, и это был не каприз: она чего-то очень боялась. Поставив на прилавок пару лодочек, она едва не плача спросила, не сдает ли кто из моих знакомых студию или хотя бы комнату в квартире. Я сразу подумала о жилье Мохтара в глубине двора: если мы вместе с Луи сделаем там косметический ремонт, получится то, что надо… Я ничего не сказала Изабель – что-то меня остановило. Возможно, воспоминание о матери, никогда не смотревшей на меня с любовью. Трудно не думать, что ты хуже всех, если тебя отвергает собственная мать! В голову пришла поистине дьявольская идея, разбившая мне сердце. Я позвонила Тийе – Изабель выглядела так жалко, и мне пришлось щипать себя за руку, чтобы не разрыдаться. Ну так вот: я подумала о студии напротив квартиры Эме. Он рассказывал о молодом игроке, для которого она предназначалась. Я объяснила месье Тийе ситуацию, сказала, что дело срочное, и он ответил: «Конечно, Колетт, раз вы ее рекомендуете». Я повесила трубку и улыбнулась, хотя душа корчилась от боли, и сообщила Изабель, что у нее будет квартирка с мебелью за более чем умеренную плату, что все устроилось и она может вселяться прямо сегодня, во вторник. Она кинулась мне на шею и пролепетала, что никогда-никогда-никогда не забудет того, что я для нее сделала. Я тоже никогда не забуду. Я подтолкнула будущую жену Эме ему навстречу, поставила, как подарок, к двери. Ты тоже выбрала эту актрису для Пьера, сама того не зная, поднесла ему ее на блюдечке. Но я, Колетт Септамбр, знала и поступила с Изабель как с бутылкой, которую бросают в море с запиской внутри. Совершила несусветную глупость. Зачем было так поступать, ведь я любила Эме?

Час спустя Изабель вернулась в мастерскую с дорожной сумкой на плече и сказала: «Простите, мадам Септамбр, я не знаю адреса…» Я ответила: «Площадь Форж, 3, рядом с кафе… – протянула ей ключ и добавила: – Красная дверь, на первом этаже. Второго там нет…» Она удивилась, посмотрела на оранжевую штамповочную машину и улыбнулась. Наверное, решила, что у меня есть дубликаты ключей от любого жилья в городе, развеселилась и исчезла за порогом, оставив за спиной аромат духов «Анаис Анаис». Я прекрасно его помню, ты тоже их любила, Аньес. Как-то раз вечером ты собиралась вTacot’s, Льес ждал у входа, ты размалевалась и надушилась. Я узнала запах и перенеслась на годы назад. Никогда не забываю запахи и музыку. Жизнь это не облегчает. После ухода Изабель Эморин у меня отказали ноги. Пришлось долго сидеть, пока не отпустило.

Эме много недель не разговаривал со мной, не смотрел в мою сторону, встречая после матча.

Пауза.

КОЛЕТТ

Я знала, что в тот вечер у него нет тренировки. Что он останется дома. Изабель не сумела открыть дверь, потому что я нарочно дала ей ключ от квартиры Эме. Они столкнулись нос к носу, она извинилась, пробормотала, что, наверное, ошиблась, что ищет свою новую квартиру. Эме ответил: «Это, должно быть, напротив…» Они решили, что одним ключом можно открыть обе двери, поняли, что не выйдет, спустились в кафе попросить помощи владельцев, потом вернулись. Тоже вместе. Эме смотрел, как Изабель входит в квартиру, и она, прежде чем закрыть дверь, спросила: «Мне вернуть ключи мадам Септамбр?» Тут он все понял и вечером сунул записку под коврик у моей двери. «Хотите избавиться от меня, сделайте это по-человечески». Он долго говорил мне «вы». Перешел на «ты» много позже.

Живя на одной лестничной площадке, они подружились. «Одолжишь кусочек масла?»; «У меня кончился кофе». «Извини, у тебя тоже отключили электричество?» – «Да. Входи, сейчас достану свечи. Не стой в темноте. Как там твой футбол? Забиваешь голы?» – «Приходи на игру – увидишь». «Так у тебя экзамены? Буду слушать музыку тише. Преподаватель французского? Класс!» – «У тебя есть подружка?» – «Это… сложновато». – «Да, почему? Она замужем?» – «Нет, но все все равно сложно. А у тебя есть парень?» – «Да». – «Еще бы, у такой красотки». – «Возвращаю комплимент: сколько тебе лет?» – «Мы ровесники. Я выгляжу старше тебя». – «Пока, еще увидимся. Ко мне в субботу придут подружки, но мы постараемся не шуметь». – «Не волнуйся, я буду на выезде, мы играем в Монако…»

Эме уехал в 1978-м. Его купил клуб, где он чувствовал себя до ужаса несчастным. Все время сидел на скамье запасных. Не влился в коллектив. Скучал по Гёньону. Скучал по всему на свете. По своей команде, своей жизни, по мне. Он сам признался. Попросил выйти за него замуж. Я не отказала – поступила хуже: сделала вид, что не услышала, и сменила тему. Считала себя мимолетным увлечением, женщиной, за которую цепляются, потому что она не дается в руки. Я держала его на расстоянии, чтобы он влюбился в другую и завел с ней детей. Он вернулся в футбольный клуб Гёньона в 1980-м и больше его не покидал. Изабель рассталась со своим приятелем, потому что ждала Эме, понимаешь, Аньес? Всю неделю училась в Дижоне, но на уик-энд железно возвращалась в квартиру над кафе Тийе. Они заходили друг к другу в гости, угощались вином, пили кофе… Как тебе хорошо известно, я живу

Два года мы с Эме виделись только на стадионе, и он вежливо здоровался. Они поселились в Ла Пепиньер, квартале в пяти минутах ходьбы от моего дома, в красивом белом четырехэтажном доме, стоявшем рядом с другими такими же домами. Первого ребенка назвали Надеж. Вторую маленькую девочку – Эдвиж. Две прелестные крошки, темноволосые, как отец, светлокожие и голубоглазые, как мать. Изабель привела их в мастерскую познакомиться со мной. Она всегда вела себя исключительно сердечно.

Запись выключена.

КОЛЕТТ

Надеж и Эдвиж подросли и начали сами приносить в мастерскую родительскую обувь. Разница в возрасте между ними была чуть больше года, и они напоминали близняшек. «Здравствуйте, мадам Септамбр, у нас папины ботинки!» Я брала в руки ботинок Эме и как будто обнимала его. Так было во время танца в ночь его восемнадцатилетия. Потом приходила Изабель, расплачивалась и забирала то, что я привела в надлежащий вид, сделав туфли, мокасины, ботинки или сапоги еще красивее, чем в день покупки. Со временем они стали поступать как все: покупали по паре на сезон в обувном отделе одного из крупных торговых центров. Башмаки, которые носят, а потом выбрасывают и выбирают другие. На весну, лето, осень и зиму.

Через два года после их свадьбы умерла мать, едва не утащив меня следом за собой. Эме узнал от Луи, что меня заперли в психушке, и добился свидания – у него в клинике был знакомый врач. Ему дали десять минут. Я открыла глаза и решила, что у меня галлюцинация. Он тут, рядом. Загрустил, увидев, что меня привязали, и расстегнул ремни. Это сделали, потому что я хотела последовать примеру матери и была опасна для себя самой. Сначала он поцеловал мои запястья. Я молчала, потому что забыла все слова. Смотрела на все из-под потолка комнаты, мой разум воспарил, как воздушный шар, и я увидела нас – его, очень молодого, себя, совсем старую, очень старую старушку. Я слышала, как мать шипит мне в ухо: «Влюбилась в мальчишку, решила совсем меня опозорить».

Он положил голову мне на грудь, туда, где сердце, и сказал:

– Я слышу, как оно бьется, я люблю тебя, я буду любить тебя всегда.

Меня захлестнули эмоции, я была как парализованная. А он добавил, что я «запала ему в душу» с первой встречи, с первого взгляда. Спросил у других игроков: «Кто она?» – и услышал в ответ: «Ты не знаешь?! Колетт Септамбр, братишка!»

– Я тебя увидел и замер. Стоял и смотрел. Дурак, что не признался раньше. Я специально попадался на твоем пути, а ты думала только о футболе и была ужасно сдержанная. И очень красивая. Однажды я сказал массажисту: «До чего она хороша, эта Колетт Септамбр». Он сначала удивился, а когда понял, что я серьезно, засмеялся, как будто услышал хорошую шутку. Меня ты никогда не смешила, Колетт.

С того дня Эме перешел со мной на «ты». Он заявил:

– Больше ничто и никто не помешает мне видеться с тобой, даже ты сама, поэтому давай, выбирайся отсюда.

Десять минут прошли. Он встал, поцеловал меня в губы, и к горлу подступила тошнота, захотелось кричать, сорвать с себя кожу, вырвать глаза, так сильно я себя ненавидела. Казалась себе отвратительной. Понадобилось несколько дней, чтобы слова Эме заблокировали процесс тотального разрушения, запущенный матерью после смерти Даниэль. Я услышала его любовное признание. Слова проникли под кожу и очистили кровь. Как запах его ветиверового одеколона, которым пропиталась моя больничная рубаха. Я не расставалась с ней до самой выписки.

Я снова открыла мастерскую, доделала брошенную работу, встретилась с постоянными клиентами. Два месяца я видела Эме только на поле, но однажды вечером он постучал в мою дверь и вошел, словно поступал так всегда. Мы выпили чаю, поговорили обо всем и ни о чем. Он был в джинсах, я – в плиссированной черной юбке. Которую он с меня снял, потому что, как и ты, терпеть не мог мою манеру одеваться. Улыбнулся и шепнул, что так гораздо лучше. Эме возвращался снова и снова. Я его не ждала. Мы не назначали встреч. Никогда не собирались жить вместе. Эме любил Изабель и дочек, а я – одиночество. Если одиночество – твой лучший друг, оно не бывает ни грустным, ни труднопереносимым и становится жизненным выбором. Я говорила Эме: «Я – твоя побочная любовь». Он отвечал: «Нет, ты – еще одна моя любовь, моя другая любовь». Никто не знал и не узнал. Готова дать на отсечение руку сапожницы и ногу футболиста Эме. Возможно, догадывался Луи. Но я не уверена. Никто никогда даже в страшном сне не мог бы вообразить, что Колетт Септамбр и Эме Шовель – любовники. Никому бы в голову не пришло, что я вообще могу быть чьей-то любовницей. Даже самое разнузданное воображение имеет пределы. Думаю, я так нелепо одевалась, чтобы никто не увидел во мне никого, кроме Колетт Септамбр, старой девы, футбольной болельщицы, которая чинит обувь и ремни. Продает кремы, шнурки и делает дубликаты ключей.

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Когда в 2000-м я вернулась с Бланш, прошло восемнадцать лет с тех пор, как Эме впервые снял с меня черную плиссированную юбку. Восемнадцать лет тайной связи. Он был женат на Изабель, я – обвенчана с независимостью. Мы были свободны друг от друга. Он никогда не приходил без звонка. Я побаивалась, что он влюбится в Бланш. Две первые недели после возвращения из Аннеси я не отвечала на телефонные звонки, и Эме в конце концов явился в мастерскую с парой мокасин (даже не своего размера!), которые неизвестно где откопал. Больше такого не случалось.

– Почему ты исчезла после матча? Мы тебя повсюду искали!

Я закрыла мастерскую и позвала его за собой, махнув рукой. Тоже впервые за все время наших отношений: Эме никогда не входил в мой дом при свете дня. Кстати, это не повторилось.

– Я познакомлю тебя кое с кем очень важным для меня. Об этом никому нельзя рассказывать. Луи в курсе, так что только вы двое будете знать, что я теперь живу не одна.

Эме изменился в лице,

– Кажется, я не смогу, – и сел на ступеньку.

– Ее зовут Бланш.

Он вскочил и последовал за мной. Повернулся к свету – я точно помню, потому что подумала: «Он все так же хорош, время не властно над моим возлюбленным, я очень везучая женщина…» Мне захотелось обнять его, прижать к себе сильно-сильно, но я этого, конечно же, не сделала, потому что всегда боялась касаться других людей. Всех, кроме Жана в детстве, его я ласкала. Бланш была на кухне. Готовила обед и напевала. Она подняла голову и посмотрела на нас. Эме спросил, даже не поздоровавшись:

– У тебя есть сестра, Колетт?

– Нет. Мы просто немножко похожи. Я часто рассказывала тебе о Бланш…

– Так это вы!

Эме знал, кто такая Бланш.

Она подошла, обняла его и сказала:

– Очень рада познакомиться. Надеюсь, вы хорошо поживаете? – после чего вернулась к яблочному пирогу, а я отправилась назад в мастерскую. Один из моих любимых клиентов месье Берри ждал перед дверью.

– Удрали от нас, мадам Септамбр?

Эме стоял у меня за спиной, и я ответила, что мы праздновали победу Гёньона. Он улыбнулся – город все еще не пришел в себя после победы в национальном чемпионате.

– Сейчас дам вам квитанцию на мокасины, сможете забрать на той неделе, – сказала я, обращаясь к Эме.

Начались семь лет нашей совместной с Бланш жизни. Семь лет могут показаться долгим сроком. Мы семь раз праздновали Новый год, семь раз встречали весну. Мне часто казалось, что я попала в сказку и прячу принцессу от чудовища. Я любила одиночество, как мало кто на свете, но присутствие рядом Бланш никогда меня не раздражало. Она была независимой, легкой и не претендовала на мое ежечасное внимание. Мы с ней обитали на шестидесяти двух квадратных метрах, но Бланш никогда не шумела – во всех смыслах слова. Ее все радовало.

Любой человек, скорее всего, подумает, что в Гёньоне нет ничего интересного. Спросит себя: «Да что там делать-то?» Промышленный город, никакого шарма. Любой, но не Бланш. В первый же день она вышла на мой маленький задний двор и восхитилась, увидев единственное росшее там дерево. Старую липу, которая даже цвести давно перестала. Когда Бланш оказалась в моем доме со своим Ланселотом, увидела приготовленную для нее комнату – твою, Аньес, ту, что в конце коридора, ты там давно не жила, – где никто не будет надзирать за ней по ночам, она пришла в восторг: «Целая комната для меня одной!» Как малышка, узнавшая, что ей больше не придется делить комнату с братьями и сестрами.

В любую погоду Бланш устраивалась в глубине садика, любовалась небом и чувствовала себя счастливой.

Попроси ты меня сформулировать, чем стали этим семь лет, я бы сказала: Бланш научила меня созерцать красоту ветки мимозы в узкой голубой вазе. Танцевать подDon’t stopМайкла Джексона. Восхищаться изяществом цветка на ободке фарфоровой тарелки из моего буфета. Идти навстречу солнцу по берегу Арру, следовать за тенями рыбаков, в последнее время чаще всего тайских женщин. Они застенчиво махали нам, не зная, кто такая Бланш, гладили Ланселота. Нам было спокойно рядом с ними. Они, как и Бланш, явились издалека. Когда я жила одна, мне было все равно, что есть. С Бланш у нас появились любимые блюда, потому что наши вкусы сходились. Эме общался с нами, как с сестрами, живущими под одной крышей. Бланш выходила раз в день. Утром. Гуляла по дороге на Дигуэн, чтобы ощутить свободное пространство. Это ее выражение – «свободное пространство». Там никто никого не замечает, не то что в бакалее, где ей стали бы задавать вопросы. Все остальное время она пряталась. Не бывала даже в мастерской. Мы узнали, что ее отца арестовали – после того как мы покинули Аннеси, что его судили и дали пять лет тюрьмы. Пять лет покоя для нее. Что-то высвободилось в Бланш, и она начала бывать в саду по утрам. В самом начале она захотела научиться сапожному делу, чтобы чем-то заниматься, и я рассказала ей о Мохтаре, а она мне – о «Кабаре птиц», артистах и своих любовниках. Вечерами мы много разговаривали, обсуждали прочитанное. Городская библиотека была единственным местом, где она выдавала себя за меня – брала книги на мой абонемент.

В 2004-м наша повседневная жизнь резко изменилась. Мы узнали, что монстр вышел на свободу в 2002-м. Напал на женщину в Марселе в 2003-м. Одна моя подруга наткнулась на статью в журнале. Она понятия не имела, что Бланш живет в моем доме, хотя знала, кто она такая, вспомнила, что в детстве у меня была подружка-циркачка, сопоставила с рассказом о зловещем Судковски и все поняла. С того момента Бланш начала угасать. От страха! Он уже два года свободен как ветер! Два года! Бланш стало нечем дышать, она боялась все время, очень долго. Искалеченное тело и лицо Мари Роман, которую она увидела в больнице, стояли перед глазами. Украденная у нее в детстве мать лежала в коме и, если выживет, останется парализованной. Это доказывало, на что способен страшный человек Судковски. Бланш возмущалась тем, как легко отделывались за свои преступления палачи женщин. Она закричала, когда Бертрана Канта, убийцу Мари Трентиньян, выпустили из тюрьмы через три года. Повторяла: «Три года! Три года заключения между осуждением и условным освобождением! Ни одна жертва не имеет права на подобное освобождение из гроба!»

В 2004-м мне пришлось вызвать Луи, чтобы он помог мне доставить Бланш в больницу. Я боялась, что она умрет у меня на руках на заднем сиденье машины, а повезла ее в Шалон, потому что там в отделении «скорой помощи» работал Антуан Эте, хозяин лотерейного дома. Я умолила его выдать Бланш за меня, чтобы не навести отца на след. Мы должны были думать обо всем. Все время. О засовах на дверях. О том, что необходимо гасить свет, о шторах, которые нужно задергивать на ночь. Антуан был моей последней надеждой, и он согласился. Этот дом приносил нам только счастье, Аньес. Его обитатели тоже. Антуан продолжил вести Бланш как пациентку, сам приходил к нам. Он знает, что я «умерла» 11 августа 2007 года, но часто звонит и навещает меня. Повидайся с ним до

Она выключает запись.

КОЛЕТТ

Однажды вечером, после ужина, Бланш заснула навсегда. Она очень устала. Тремя днями раньше пропали улыбка и свет, словно она их где-то забыла. Ей захотелось прилечь. В 22:00 я зашла ее проверить. Все было кончено. Я погладила ее по лицу и сказала: «Не волнуйся, никто тебя не потревожит!» Бланш часто говорила, как боится, что Судковски «достанет» ее даже в могиле, и потому не хочет пережить меня. Вот я и решила умереть в тот же день. Исчезнув, я теряла тебя и Ану, зато Бланш обретала наконец покой. Вы обе были далеко, жили сами по себе, в другом часовом поясе. Я позвонила доброму доктору Пьери, и он согласился подписать свидетельство о смерти. Я была рядом, когда Луи звонил тебе. Он сказал, что все сам организует и ты можешь не прилетать. Вообще-то мой старый друг только повторил заготовленные мной фразы. Я обула Бланш в розовые пуанты, чтобы она могла танцевать там, куда отправлялась.

Она продолжала разминаться до самого конца. Приходя из магазина, перед тем как встать к плите, она отодвигала кухонный стол к стене и делала растяжки. Я часто бросала заниматься обувью, чтобы немножко полюбоваться Бланш. Как же она была прекрасна, моя названая сестра!

Голос Колетт снова срывается, и она выключает запись. Ох уж эта Колетт, ни за что не позволит мне услышать ее печаль.

КОЛЕТТ

Для ее последнего путешествия я выбрала красное платье, вплела в волосы ленты, как она делала, танцуя на проволоке. Сотрудники похоронного бюро положили ее в гроб в присутствии Луи. Он плакал горючими слезами, словно это и правда была я. Он был влюблен в Бланш и не мог скрыть своего чувства. Смотрел на нее и краснел, как школьник. Бланш притягивала мужчин. В ней был… (она ищет слово) магнетизм, она соблазняла, не соблазняя, просто потому, что двигалась, дышала, существовала.

Через два дня после похорон я пошла на кладбище, чтобы оставить на могиле пару синих башмаков. Время было обеденное, самое безлюдное. До чего же странно читать на плите свои имя и фамилию! Стоял август, люди были в отпусках, а мертвые, как известно, не болтливы. Я часто возвращалась забрать вымпелы и адресованные мне записочки, все они хранятся в шкафу вместе с моей футбольной коллекцией. Думаю, ты их уже нашла. Я начищала синие башмаки и отправлялась домой, никого никогда не встречая, как будто территория пустела в четверть первого ради моего спокойствия. В час дня меня там уже не было. Три года я выходила на улицы – конечно, не в центре, а в нижнем квартале, на Амстердамской, Пражской, Мадридской, Лиссабонской, Варшавской, Римской, Парижской улицах. Как будто совершала кругосветное путешествие. Иногда я добиралась до того места у реки, где мы купались с Блэзом. Никто ни разу не обратил на меня внимания. Для конспирации я брала с собой хозяйственную сумку, чтобы не походить на фланирующую дамочку. Я знаю, что на моей могиле ты спросила у Луи, кому принадлежали синие башмаки. Они были на Бланш в тот вечер, когда она появилась на «Стад де Франс». Моя подруга обожала их, говорила, они символизируют ее побег к свободе. Семь лет я покупала одежду для Бланш по каталогам. У нас были прямо противоположные предпочтения. Она любила яркие платья и шарфики. Я сохранила ее черно-зеленое пальто не ради маскировки – кто узнает мертвую? Хотя сама знаешь, как одежда меняет человека. Ланселот умер у меня на руках в 2002 году. Благодаря Бланш я познала радость обладания собакой, но из-за нее пережила то, чего всегда боялась, ужас потери… Ланселота похоронили в одеялке, под липой, которая никогда не цвела. Иногда Бланш ходила пообщаться с ним. Она говорила со звездами, птицами, пчелами, небом. Бланш беседовала со Вселенной. Мне так ее не хватает! Семь лет рядом с ней пролетели как сон, как мечта, они напоминали кометы и гроздья созвездий. Ей угрожала реальная опасность, кошмары и приступы паники случались всякий раз, когда ей казалось, что она заметила Судковски на улице, посмотрев в окно, но мы все равно смеялись. Развлекались, как две маленькие девочки, у которых не было ни матери, ни детства. В начале 2000-х вы несколько лет подряд приезжали ко мне праздновать Новый год. Ты, Пьер и Ана. Бланш ждала в доме, пока мы ужинали у Везана… Да, именно «у Везана», хотя Жоржа давно не было в живых. Бланш скрывалась в твоей комнате, куда ты давно не заходила, а если бы случайно открыла дверь, удивилась бы: Бланш оклеила стены обоями в цветочек, покрасила дверь, оконную раму и плинтусы в розовый цвет. Она слушала ваши голоса, а потом смотрела в окно, как мы идем по улице. Я знала, что это делает ее счастливой.

На этот раз я сама останавливаю запись. Я слушала эту кассету несколько раз и все время представляла, как Бланш за нами наблюдает. Немыслимо – она находилась совсем рядом, пряталась за дверью. Я снимаю наушники, сажусь на большой валун. Бледное зимнее солнце освещает фасад старинного поместья Сенешалей, выкупленного «частными лицами» после смерти маркиза. Он все так же прекрасен. Бывшая ферма бабушки и дедушки заброшена. Домик Жоржетты, примыкающий к поместью, превратили в кокетливый особнячок. Все камни вычистили и бережно отреставрировали, вставили новые окна с красными ставнями. Представляю, как Колетт и Блэз идут через двор, чтобы послушать папину игру на пианино.

Эжени де Сенешаль похоронила сына на Пер-Лашез. Она живет в доме по соседству с кладбищем и каждую неделю приносит цветы на могилу. Мы с ней разговариваем по телефону раз в год, 31 декабря, поздравляем друг друга с наступающим. Из чего состоит ее жизнь? Она волонтер в работе группы «Гардероб», собирающей для мигрантов одежду, обувь, спальные мешки, предметы личной гигиены, тетради и… человеческое тепло.

КОЛЕТТ

Мы возвращались к 23:00, поднимались на кухню и открывали подарки, которые я прятала перед уходом в ресторан. Мы обнимались, выпивали по бокалу легкого сладкого шампанского, и вы отправлялись ночевать в отель. Появлялась Бланш, и мы праздновали вдвоем. Есть я не хотела, и Бланш, просила: «Ну расскажи, как все прошло, только подробно!» Она закрывала глаза, как только я начинала описывать наши разговоры, ваши планы, закуски, горячее, вино и

Долгая пауза.

КОЛЕТТ

Иногда Бланш играла в «когда он умрет». Когда он умрет, мы поедем на море. Когда он умрет, полетим в Италию. Когда он умрет, вернемся на озеро в Аннеси, пойдем на футбол на «Стад де Франс», на концерт артистов «Кабаре птиц». Я буду выходить из дома когда захочу и кричать: «Меня зовут Бланш Роман, и я свободна-а-а!» Когда он умрет, я возьму мамину фамилию и заберу ее жить к себе. Когда он умрет, я станцую на тротуарах. Я найду работу. Я буду часами любоваться витринами, сидеть на террасах кафе, загорать и читать газету. Я пойду волонтеркой в приют, чтобы выгуливать собак и гладить кошек. Попрошусь на телевидение, чтобы поучаствовать в каких-нибудь дурацких играх. Когда он умрет, я получу номер соцстрахования и почтовый ящик на синие ворота, а за ними будет стоять мой розовый дом. Когда он умрет, я посажу в саду гортензии и деревья. Когда он умрет, ты станешь моей соседкой и мы каждый день будем завтракать, обедать и ужинать вместе. Я буду звонить и приглашать тебя на чай в пять вечера, как в Англии. И, главное, Колетт, когда он умрет, мы поедем смотреть на дельфинов.

Конец последней кассеты.

25 ноября 2010

Девять часов. Гёньонское кладбище. Присутствуют только Поль, Сирил Рампен, два могильщика, мраморщик, два агента похоронного бюро, судебный медик, четыре жандарма и я. Кладбище закрыто. Думаю, мы с Бланш – единственные присутствующие тут женщины. «Эксгумацию проводят до открытия, иначе поступают только зимой – из-за недостаточной освещенности», – объясняет Поль и добавляет, что судебный медик присутствует не всегда, но это – серьезный случай, поэтому доктор с нами. С помощью могильщиков агенты снимают мраморную плиту, открывают могилу и сбрасывают веревки, чтобы поднять гроб. Я стискиваю кулаки в карманах, когда он появляется в поле моего зрения, не в силах справиться с эмоциями. Мысленно представляю себе Бланш – маленькую девочку в светлом костюме, идущую по проволоке и канату. У меня нет ни одной ее фотографии, и в голову приходит мысль отправиться в «Кабаре птиц» и поискать там.

Маленький дубовый гроб ставят на замерзшую землю. Я выбрала его «заочно» из Америки, потому что почти все «Стейнвеи» делают именно из дуба, и сообщила Луи, что Колетт будет веселее лежать в «музыкальном» деревянном ящике. Я спрашиваю у Поля, куда дели пару синих башмаков, и он отвечает, что они присоединятся к другим вещественным доказательствам. Он проверяет печати на гробе, и агенты несут его в фургон похоронной службы. Вся процедура заняла меньше получаса. У меня тяжело на сердце от мысли, что последний приют Бланш потревожат. Снова. Никуда не денешься, даже Колетт это знала. Она одного не могла вообразить: несмотря на игру в «когда он умрет», Судковски жив и здоров.

Я смотрю вслед черному фургону, машинам Поля, жандармов и капитана Рампена, исчезающим в конце аллеи.

Я застываю на краю пустой могилы. Не могу шевельнуться. Мраморщик забирает стелу, на которой золотыми буквами написано «Колетт Септамбр». С сегодняшнего дня место свободно. Бланш никогда сюда не вернется. Ее тетя Жанна решит, где она упокоится. Наверняка рядом с Мари, во Флюме. Интересно, что бы она сама выбрала? Лежать рядом с матерью или с Колетт? Иду к выходу и по пути кланяюсь отцу Обри, лежащему под плитой с ракушками. Спускаюсь с холма, вижу Антуана Эте за рулем «рено» и понимаю, что очень рада встрече.

– Вот, приехал за вами.

– Какой вы милый…

– Перестаньте… Я пересекся с фургоном похоронщиков и кавалькадой ковбоев.

– Они повезли тело в Дижон.

– Знаю, в Институт судебной медицины. Вы в порядке?

– Да. Что сделают с Бланш?

– Я не патологоанатом, но процедура мне знакома. Вы правда хотите знать?

– Да. Мне кажется, от меня что-то скрывают с самого начала этой истории. Все. Даже Поль, похоже, врет.

– Поль – это ваш комиссар?

– Да. Поль Серран. Мы познакомились перед съемками «Молчания Бога». Я бы никогда не поверила, что мы начнем общаться в реальной жизни… Теперь он, похоже, придерживает информацию… Пытается меня защитить. Да, я хочу знать.

– Ладно. Что вы запланировали на сегодня?

– Ничего.

– Ну и отлично.

Антуан едет по направлению к лотерейному дому, но не останавливается и покидает Гёньон. Включает обогрев, прежде чем заговорить, словно боится, что слова, которые он вот-вот произнесет, заморозят мне кровь.

– В Институте судебной медицины врач откроет гроб в присутствии Поля Серрана, Сирила Рампена и сотрудника службы криминалистического учета. Полицейский, которому поручено дело, составит протокол для следователя. Сначала они сфотографируют гроб, перепроверят печати. Потом откроют крышку, уберут покрывало. В тот единственный раз, когда я был на этом мрачном «представлении», эксперт снял еще и тело. При возможности его сканируют и составляют радиологическое описание… Все зависит от экипированности судебно-медицинской службы, дижонцы работают в Центральной больнице… Останки обследуют сегодня поздно вечером или завтра рано утром, чтобы убедиться в отсутствии переломов и других травм. В любом случае до или после появления пациентов. Длительность процедуры зависит от состояния тела. Через три года ткани находятся в измененном – более или менее – состоянии, все зависит от способа бальзамирования и условий погребения. Так, что дальше… Дальше врач сделает классическое вскрытие, дабы убедиться, что Бланш умерла естественной смертью, возьмет образцы жидкостей и тканей, их отправят в лабораторию, где составят генетический профиль Бланш. Его сравнят с профилями ближайших родственников Бланш. Найдут – или нет – родственные связи. А главное, подтвердят, что это действительно она.

– Сравнивать будут с Жанной, сестрой Мари Роман, и матерью Бланш. Ее как раз сейчас хоронят.

– Что-о-о? Кого сейчас хоронят?

– Мари Роман, мать Бланш… Сегодня, во Флюме.

Антуан онемел от изумления.

– А еще ДНК Бланш сравнят с ДНК ее отца, Судковски.

– Психа?

– Да.

– А кстати, где он?

– Понятия не имею. Его ищут. Он совершил два убийства. В 1999-м пытался прикончить Мари Роман, «усадил» ее в инвалидное кресло, всю жизнь терроризировал Бланш. Есть опасение, что он может осквернить могилу.

Мне в голову приходит мысль, и я набираю номер Поля. Он отвечает сразу.

– Это Аньес. Бланш одета в красное платье и розовые пуанты. Перезвонишь, чтобы подтвердить?

Он коротко отвечает: «Да…» – и заканчивает разговор, рядом явно кто-то есть.

Мимо мелькает указатель на деревню Тулон-сюр-Арру.

– Куда вы меня везете, Антуан?

– Хочу показать дом.

– Стали риелтором?

– Пока нет. Вознамерился купить его, но хочу услышать

– Надумали избавиться от лотерейного дома?

– Нет.

– Станете богатым землевладельцем?

– Да. Один – на лето, другой – для жизни.

– А лето что, не жизнь?

– Вообще-то нет.

– Мне осточертели кладбища, прощания, забеременевшие старые девы… Едем смотреть ваш дом!

– А потом – в «Меридьен».

– Куда-куда?

– Это один гениальный ресторан в Тулоне.

– Хорошая идея… Антуан?

– Да?

– Чтобы раз и навсегда покончить со смертью… когда они все сделают… что будет с Бланш?

– Тело положат в новый гроб, и близким придется ждать распоряжения судьи, который даст – или не даст – разрешение на захоронение в зависимости от результатов расследования. Судья свяжется с ними, чтобы выяснить предпочтения касательно места последнего приюта.

– Не знаю, была ли моя тетя верующей и, если да, к какой конфессии относилась. На кассетах она об этом не говорит ни слова.

Миновав деревеньку и красивый мост, мы едем вдоль реки, потом выруливаем на сельскую дорогу. Слева ее окаймляет дубовая роща, справа – холмистые луга. Не самое удачное сочетание. Я щиплю себя за руку, чтобы не расхохотаться. Антуан выглядит таким уверенным в себе, что я исподтишка наблюдаю за ним.

– У вас есть ключи?

– Да, передал один друг.

– К вопросу о ключах… Вы знали, что у Колетт и Эме Шовеля был роман?

– Нет. Но это хорошая новость.

– Почему?

– Всегда хорошо, когда люди любят друг друга.

– Никому не говорите.

– Ладно.

Он подъезжает к дому и открывает стеклянную дверь. Мы входим, и у меня дух захватывает от красоты каменных стен, деревянных панелей, лестничных пролетов. Все просто великолепно и залито светом. Отдельная лестница ведет на кухню и верхние этажи. Этот дом – шкатулка с секретом, и я сразу в него влюбляюсь. Идем по комнатам, как молодожены, знакомящиеся со своим будущим жилищем. Из всех окон открывается фантастический вид на окрестности. Не стану даже пытаться вообразить здешнюю весну. Впрочем, моря тут все-таки нет. Антуан произносит единственную фразу:

– В двухстах метрах протекает река, летом в ней можно купаться.

На обратном пути к машине он спрашивает на выдохе:

– Ну что, я его покупаю?

– Да!

* * *

– Романистка?

– Возможно. Я попытаюсь.

– Красивая идея.

Мы сидим в «Меридьен» и пьем третью по счету чашку кофе. Остальные клиенты уже ушли, только двое у стойки никак не допьют. Мы тоже не торопимся. Хозяйка, обслужив нас, сказала: «Не беспокойтесь, мы не закрываемся на перерыв».

– Вы уже начали?

– Написала сценарий об истории моих родителей и сейчас транспонирую его в роман. Как будто перевожу текст с иностранного языка, ведь сценарий и литературный текст разительно друг от друга отличаются. А вы когда-нибудь вернетесь в больницу, Антуан?

– Когда заболею. И все равно буду тянуть до последнего. Или если придется навещать друга.

– Я имела в виду вашу профессию. Не соскучились без пациентов?

– Конечно, соскучился, но страх пропустить болезнь сильнее.

– То есть вы трусоваты.

– Да. В этом мы похожи. Вы тоже не снимаете, оправдываясь тем, что главный актер вашей жизни ушел к другой.

– Туше́. Да здравствуют тру́сы!

Он поднимает чашку.

– Виват!

25 ноября 2010

Я в «Монже», Ана спит рядом. Они с Корнелией сделали мне сюрприз. Сели в поезд, не предупредив. Корнелия спит наверху. Я вдыхаю запах кожи дочери, у нее теплый затылок, слушаю сонное дыхание. Легонько целую в волосы, чтобы не разбудить.

В детстве я любила болеть, потому что мама спала со мной, а когда температура спадала, возвращалась к отцу. Поэтому я уверяла, что мне плохо – болит тут, нет, здесь, – лишь бы она осталась рядом. Я часто спала вместе с Аной, задолго до того, как мы с ее отцом расстались. Наверное, это неправильно, но мне кажется, было бы ошибкой не воспользоваться ее присутствием. Ана, мое единственное дитя. Через год она пойдет в лицей и будет часто ночевать у подружек, а не у меня.

Ана поссорилась с отцом, когда он объявил ей о беременности Одри. Крикнула: «Не думала, что ты можешь быть таким дураком! Я не собираюсь расти рядом с этим ребенком, мне впору быть его матерью, а не сестрой, а тебе – не отцом, а дедом». Пьер ужасно разозлился. Ана ушла, хлопнув дверью. Думаю, он мысленно проклинал меня, говорил: «Вся в мамашу!» Конечно, матери всегда виноваты…

Ана кинулась ко мне за утешением. Я была одна в номере, когда раздался стук в дверь. «Наверное, Адель пришла поведать о своих ночах с Полем или о набеге в Канны», – подумала я, но увидела на пороге дочь и вскрикнула от радости. Какой чудесный сюрприз!

Все в конце концов будет хорошо. Она увидит крошечную сестричку или брата и безумно влюбится. Таков естественный ход вещей.

Ана спросила, почему я живу в отеле, а не в том знаменитом доме, который хочу купить и который «умираю как хочу увидеть, ну пожалуйста, мамуля!». Я сказала – из-за отца Бланш, не вдаваясь в детали, чтобы не напугать девочку. Вот только попытка скрыть подробности от подростка, задающего тридцать шесть вопросов в минуту и ничего не упускающего, если собеседник не магистр словесной игры, заведомо обречена на провал. Я сдалась и рассказала о преступлениях Судковски. «Призналась» вместо него.

Ана открыла окно, облокотилась на подоконник, обвела взглядом пустынную улицу Жан-Жореса и сказала:

– Раз так, он может сейчас наблюдать за нами.

Я постаралась ее успокоить.

– Нет, его мобильный засекли в Париже.

– В Аббесс?! – воскликнула она.

– Нет, конечно, – мгновенно соврала я. – В дальнем предместье. Кроме того, я никак не связана с Бланш. Мне кажется, Поль преувеличивает опасность.

Проверяю телефон: сообщения от Антуана нет. Последнее пришло два часа назад: «Прекрасный получился день, спасибо, что развеяли последние сомнения насчет дома, спокойной ночи». Ну вот, дожили – я как влюбленная дура жду весточки от мужчины!

Слышу звук приближающихся шагов. Мой номер – последний в конце коридора. Человек остановился. Я угадываю тень под дверью – совсем как в фильме ужасов. В голову сразу приходят «Дьяволицы» Жоржа Клузо, вот только я не в фильме, а в Гёньоне, сижу взаперти по соображениям безопасности. Человек за дверью неподвижен. Сейчас час или два ночи. Я думаю о Корнелии, спящей наверху, и не могу вымолвить ни слова. Конечно, мог вернуться Поль, или пришел Антуан, считающий, что я одна. А вдруг призрак? Чей? Бланш? Сердце колотится. Я точно заперла дверь? Вспоминаю, что девушка с ресепшен около девяти вечера принесла Ане горячий бутерброд. Постучала, вошла, мы перемолвились парой фраз,

На щеку падает капля. Еще одна. Как будто надо мной пошел дождь. По улице проезжает машина – водитель слушает рэп до невозможности громко. До меня только сейчас доходит, что вторгшийся в номер человек плачет. Он так и не распрямился, запах мокрой земли стал сильнее. Мои слезы ужаса смешиваются с его слезами. Я умру – из-за его печали. Почему? Зачем мне умирать из-за чужой печали? Звонок телефона вырывает меня из прострации, и я наконец-то выкрикиваю:

– Зачем мне умирать из-за его печали?

Перепуганная Ана зажигает весь свет разом. В комнате, кроме нас, никого, но мне чудится чужое присутствие. Я не замечаю вмиг осунувшегося лица дочери, не сводящей с меня глаз, не слышу, как она говорит: «Мама, тебе приснился кошмар!» – не могу ответить: «Нет, он в номере. Прячется под кроватью…» Я кричу:

– Беги, Ана! Быстрее! Спасайся! Спасайся!

Она не двигается с места. Я кидаюсь к запертой двери, распахиваю ее, возвращаюсь, хватаю Ану за руку и тащу в номер Поля, отчаянно вопя:

– Помогите!

Поль возникает на пороге прежде, чем я успеваю постучать, он говорит по телефону.

– Аньес, я только что набрал твой номер и…

В коридор выходят ошарашенные постояльцы, кто-то в бешенстве, другие напуганы, одна пара решает, что начался пожар, все смотрят на меня как на помешанную.

– Поль, почему я умру из-за печали Судковски?

– …

– Он в моем номере, Поль! Под кроватью! Иди посмотри! Он плачет! Он все время плачет!

Поль подчиняется, чтобы успокоить меня. Возвращается и сообщает:

– Там никого нет, Аньес.

– В шкафах смотрел?

– Там тоже никого. Тебе приснился плохой сон.

Мы втроем заходим в мой номер, я приношу извинения всем постояльцам в пижамах, ночных рубашках или длинных футболках, босым и в теплых тапочках:

– Уж извините, кошмар приснился, сами понимаете…

Поль проверяет окна в ванной и в комнате – все закрыты. Шкафы пустые.

– Под кроватью – пусто.

Ана бледна, я ее до смерти напугала.

– Прости, крошка! Извините, что разбудила вас обоих. Мне ужасно жаль! – говорю я Ане и Полю.

– Я не спал, – отвечает мой друг, – звонил тебе.

– Ну да, конечно… Что ты хотел сказать?

– В руках у Бланш была кассета.

Левгени Судковски родился в 1928 году. Его родители, уроженцы России, покинули родину за два года до появления на свет сына и обосновались во Франции. В 1927 году мать, ученица известных рижских акробатов, начала работать в цирке Эллиота. Гвоздем представления был финальный номер на трапеции, в котором она исполняла опасный двойной кульбит, а партнер ловил ее.

Отец Левгени работал грузчиком. В городах, где выступал цирк, он расклеивал огромные, два на три метра, афиши, на которых красовалось лицо жены. Постепенно в его душе возникла и расцвела пышным цветом ревность. Как это так – он все время вкалывает один, а она наслаждается аплодисментами публики в объятиях другого мужчины? Чем же она занимается, когда муж отсутствует?

За месяц до родов она все еще выступала, затянув тело в жесткий корсет, а через две недели после рождения сына вернулась на трапецию. Ребенок жил на руках у матери или спал в коляске рядом с ареной.

Едва открыв глаза, младенец видит за окном то и дело меняющийся пейзаж или мать, летающую в воздухе в сверкающем костюме. Мать кормила его грудью, обцеловывала, укачивала, напевая колыбельную. Он плачет, только когда у отца случается очередной приступ ярости, во время которого он избивает жену. Левгени делает первые шаги по опилкам, глядя на мать, совершающую трюки под куполом шапито, и тянет к ней ручки, чтобы она спустилась и забрала его. Мать кажется ему птицей над страховочной сеткой. В три года он называет ее «мамой-невестой», потому что она носит одежду только из белого шелкового муслина. Каждый раз, оказавшись на руках у матери, Левгени хватается за ее грудь и сосет молоко, причмокивая от наслаждения. Он растет в чувственной атмосфере матери, витающей в воздухе, пахнущей цветочной туалетной водой, которой каждый день протирает все тело. В три года Левгени уже умеет жонглировать и держать равновесие на натянутой проволоке. Через полгода мать начала учить его вольтижировке, перелету с одной трапеции на другую, которую специально для этого спустили до метровой высоты. Не жизнь – мечта для любого ребенка! Если не считать жестокого отца, даже не глядевшего в его сторону. Левгени и его мать жили одной, общей жизнью. Дышали в такт друг другу. В четыре года мальчик впервые сделал сальто вперед над сеткой и увидел в глазах матери восхищение. Он мечтал об одном – выступать вместе с ней.

Все сломалось вдруг. Отец так сильно избил мать, что она даже встать не могла. Левгени лежал рядом, не отлучаясь ни на минуту. Отец напрочь разругался с владельцами цирка и заставил жену уйти от них. Они поселились в жалкой двушке в Калюир-э-Кюир. Прощайте, пейзажи и кормежка слонов, прощайте, музыка, клоуны, запах соломы и навоза.

Отец работает на заводе только в ночную смену, матери запрещено выходить из дома. Он повсюду с ней – даже за покупками они ходят вместе, оставляя Левгени одного в квартире, и он до самого их прихода стоит под дверью, почти не дыша.

Мать, пытаясь разрядить атмосферу, придумывает цирковые истории об акробатах, воздушных гимнастах и фокусниках и никогда не показывает сыну, как ей тяжело. «Однажды, – обещает она, – мы устроим потрясающее представление». «Но это значит, что мы снова будем расставаться. Она вернется к другим людям, ее руки, гибкость, красота и мягкий теплый живот придется с кем-то делить!» По вечерам Левгени прислоняется к матери, кутается в ее тепло и аромат. Среди ночи она относит его в кроватку, и место рядом с ней занимает муж. Мальчику нельзя входить в родительскую комнату, если там «шумят».

Однажды утром – отец еще спит рядом с матерью – малыш обходит кровать, чтобы залезть под одеяло. Мать не шевелится. Он берет ее за руку и заходится беззвучным плачем. Он вспоминает, как накануне она отказалась сварить ему вторую порцию шоколада и он впал в безумную ярость и стал бить ее кулаками по ногам, ягодицам, бедрам. Она смотрела на него в полном изумлении, а потом закричала по-русски, хотя всегда говорила с сыном только по-французски. Левгени не понял ни слова, но смысл был ясен: насилие – худшее, что человек может сделать в жизни. Он лепетал: «Прости, мама, прости, мама…» – а она рыдала. Впервые в жизни он довел мать до слез. «Прости, мама…»

Этим утром тело матери совсем холодное. Он слышит дыхание отца, тот спокойно спит, а душа матери отлетела. Под закрытыми глазами черные круги, лицо бледное до синевы, но не небесной. Эта синева ужасает. Такого цвета бывает лед. Кожа замерзшего человека. Она ушла совсем одна. Его не было рядом. А все потому, что он был гадким мальчишкой. На шее у матери какие-то темные следы, которых никто, кроме него, не заметит. Проснувшийся отец не удивлен, он выглядит раздраженным: что теперь с ней делать?

Левгени вспоминает слова матери: «Знаешь, родной, твой отец был другим, когда мы встретились…» Почему человек становится «таким»? «Он тогда был забавным, милым, все время что-то напевал. Мы сбежали, потому что родители не хотели, чтобы мы были вместе, считали его слишком незрелым».

Отец надевает на покойницу брюки и водолазку и сразу вызывает врача, чтобы тот выдал заключение о смерти от лекарственных препаратов. Странгуляционная полоса в свидетельстве упомянута не будет. Жизнь Левгени останавливается в четыре с половиной года, и он уверен, что мать умерла по его вине. Душа застывает навек от холода, подобного яду кураре.

У них было одно сердце на двоих. Она забрала его с собой. Он слышит незнакомое слово, смысл которого не понимает: «самоубийство». Одна из соседок шепчет: «Могла бы все-таки подумать о малыше».

Соседи скидываются, чтобы устроить достойные проводы «красивой даме с шестого этажа, которую мы так редко видели». Когда крышка соснового гроба закрывает лицо матери, мальчик начинает корчиться от боли, как будто на него пролился кислотный дождь. Он близок к обмороку. Кажется, что его искромсали ножом, отсекли половину единого целого. Он приходит в себя от боли – отец хлещет его по щекам под изумленным взглядом похоронщика.

На могиле не будет ни мраморной плиты, ни стелы. Мать Левгени зароют в землю в одном из углов кладбища Калюира. Вдалеке от других могил, других семей, чьи фотографии сверкают на солнце. К деревянному кресту прислонен венок из белых искусственных роз, на кресте надпись: «Люба Розов, в замужестве Судковски». Крест отбрасывает тень на свежевыкопанную землю. Ребенок, не умеющий читать, присутствует на похоронах, и никто не держит его за руку. В конце проповеди, из которой он не понял ни одного проклятого слова, какая-то женщина ласково касается его плеча, и он резко отбрасывает ее руку. «Ничего, милый, ты справишься с горем». Отец хлюпает носом, но не плачет.Бедняга.

Вернувшись домой, он избивает сына. Вместо матери. Левгени чувствует почти облегчение от уготованной ему участи. Теперь маме не будет больно, а он перетерпит все муки.Прости, мама.

Очень скоро отец продает талантливого сына хозяину цирка «Алькараз и братья» – Левгени становится одним из самых юных канатоходцев Франции. Он без устали с утра до вечера тренируется на параллельных брусьях. С 1934-го по 1938-й люди приезжают издалека полюбоваться выступлениями мальчика, жонглирующего, стоя на шаре, проволоке, спине лошади. Он никогда не улыбается. И оборачивается, только если его окликают «Судоро!». Левгени Судковски, ребенка Любы Розов, больше нет. Начинается война. Цирк «Алькараз» перебирается ближе к Альбервилю, на земли цыган. У них есть несколько участков и чудесный птичий двор. Они спекулируют на черном рынке и больше не дают представлений. На этой ферме Левгени научится читать и писать благодаря «старейшине». Так тут называют бывшую учительницу, когда-то сбежавшую с ярмарочным артистом. Она каждое утро в течение семи лет дает ему уроки французского языка: чтение, грамматика, спряжение. Никакой истории, никакой математики. В годы войны Левгени учится метать ножи. Сначала в цель – с метра, двух, трех. Его рука становится твердой и верной. После многих лет практики он решил, что пора начать тренироваться на живой мишени. Эта роль достается Лейле, внучке «старейшины», которая полностью ему доверяет. Влюбляется в него. Левгени кидает ножи, один за другим. Они вместе готовят номер, привязывают Лейлу к колесу, раскручивают его, и Левгени с поразительной точностью всаживает ножи в деревянный обод. Лейла на три года старше и ничего не боится. После ножа она решает преподать ему уроки любви. Он соглашается, но выдвигает условие: не прикасаться к нему. Он связывает ей руки за спиной, она не целует и не ласкает его. Сначала ее это забавляет. Ей нравится загадочный дикарь. Но через несколько месяцев она позволяет себе поцелуй в волосы –

В конце войны отец сообщает, что купил цирк «Алькараз», и показывает соответствующие документы.

Как ему удалось? Это Левгени неизвестно. В восемнадцать лет он встречает Мари Роман. 20 января 1946 года умирает его отец – в этот день генерал де Голль уходит с поста. Отец разбивается насмерть, упав с одного из выступов шапито. Левгени хоронит его не в Калюире, а в общей могиле на альбервильском кладбище.До встречи в аду, старый убийца…

В 1950-м он заказывает памятник из белого мрамора на могилу матери. Белого, как ее цирковые костюмы. Платит наличными. Целое состояние. Золотыми буквами выгравированы имя и фамилия:Люба Розов. Он не знает, что ответить на вопрос об эпитафии. Все, что предлагают сотрудники похоронной службы, кажется ему нелепым. В конце концов он сам сочиняет фразу по-русски, чтобы никто не мог понять. «Моей матери, воздушной гимнастке, пусть заберет меня к себе».

26 ноября 2010

Ана знакомится с домом на улице Фреден. Мы пришли пешком из «Монжа». Она не решается признаться, что дом кажется ей убогим, но я догадываюсь по выражению лица. Кухонные шкафчики моя девочка называет «симпотными», а считает уродливыми. Останавливается перед закрытой дверью спальни и выносит вердикт:

– Я – против. Коко умерла здесь, в этой комнате, куда ты отказываешься заходить, мама… Я не хочу, чтобы ты покупала этот дом. Найди другой. Да, ты прожила здесь две или три безумные недели, слушала кассеты, воссоединилась с верными дружками и даже с сыном семейства Эте, а теперь пора вернуть эту халупу Луи… Это не дом, а какая-то богадельня. У меня, между прочим, скоро появится брат или сестра, и я хочу, приезжая сюда, получать удовольствие… Реши ты выкупить сапожную мастерскую, я бы поняла, она принадлежала Колетт, можно было бы превратить ее во что-нибудь… забавное. Но этот дом – нет, нет и нет! – Она бросает на меня умоляющий взгляд и добавляет: – Знаешь что, давай найдем в интернете агентство недвижимости, пусть нам что-нибудь подберут!

– Ладно, – отвечаю я. Ана бросает на меня недоверчивый взгляд.

– И ты не разочарована?

– Нет, потому что ты права. Нужно чаще прислушиваться к своим детям.

– К своему ребенку.

Я улыбаюсь и направляюсь к шкафу с футбольной коллекцией Колетт, которую собираюсь забрать в Париж и внимательно изучить от и до. Пока я ее только перелистывала, задерживаясь на фотографиях Эме Шовеля.

– Когда мы получим кассету из гроба Бланш? – интересуется Ана.

– Понятия не имею. Поль сказал, ее передадут следователю, так что скоро не получится…

– Он думает, звук считывается?

– Да. Перед тем как вложить кассету в руку Бланш, ее упаковали в несколько целлофановых пакетов и обмотали пленкой. Она и через сто лет будет пригодна к прослушиванию.

– Фантастика…

– Самой не верится.

– Что за кошмар тебе приснился прошлой ночью, мама? Я никогда тебя такой не видела… Даже когда папа ушел.

Я вынимаю затычку и топчу матрас, выдавливая воздух – он издает долгую заунывную жалобу. Не хочет, чтобы я съезжала?

– Левгени Судковски был рядом с кроватью, в нашем номере. Он дышал. То есть нюхал мою кожу. Я чувствовала ветерок на коже. От него пахло мокрой землей. Сначала меня парализовало от ужаса. Я думала, он убьет меня, как свою любовницу и Виктора Соша… Но нет, он кого-то… искал через меня. Им владела бездонная печаль, перетекавшая от него ко мне и обратно… Его слезы падали на мое лицо, как капли дождя. Я чувствовала его отчаяние, но не убийственное безумие. Меня разбудил звонок Поля, я с трудом вынырнула из пучины отчаяния и до сих пор с трудом верю, что его не было рядом.

– Мам, его нашли. Прошлой ночью он был далеко.

– Знаю, но… я правда ощущала его присутствие.

* * *

Мы стоим перед витриной жилищного агентства на улице Жан-Жореса, читаем объявления, рассматриваем фотографии участков с садами. Ана настаивает на трех комнатах как минимум. Одна – для нее, другая – для Корнелии, третья – для меня. Я вспоминаю дом, который мы смотрели вместе с Антуаном, и уже готова объявить, что нашла идеальное пристанище, но тут в кармане подает признаки жизни телефон.

– Он в коме, – не здороваясь сообщает Поль.

Сегодня утром он ушел очень рано, сообщив, что местонахождение Судковски определили и его телефон уже много часов пеленгуется в одном и том же месте. Конец рассказа. Я хватаю Ану за руку и произношу на одном дыхании:

– Судковски в коме.

Ана резко оборачивается, глаза у нее размером с блюдца. Перезванивает Поль.

– Ты уверен, что это он? Этот тип мог засунуть телефон и документы в карман какого-нибудь бедолаги.

– Это он, Аньес. Судковски нашли на могиле матери.

– Его матери?

– Да.

– Где?

– На кладбище в Калюире.

– Почему он в коме?

– Принял кило опиоидов.

– Покончил с собой?

– Наверняка. Никаких следов борьбы не обнаружено.

– Мог он быть в Гёньоне прошлой ночью?

– Телефон определился в Калюире в три часа утра.

* * *

Его бессознательное плавает в океане неопределенного. Небо. Над шапито? Он пролетает над деревней – на центральной площади впритык стоят вагончики. Сегодня вечером отец уехал расклеивать афиши. Он на руках у матери, она спокойна, расслаблена. Он спит и слышит, как бьется ее сердце.

До него доносятся голоса и шум машин. Ему не холодно, но и не жарко. Он в оцепенении, и это ощущение кажется приятным. У него ничего не болит. Он чувствует, дышит, слышит, но выпал из мира. Он впервые останавливается. Забывает об осторожности. Зависит от милости окружающих. Между жизнью и смертью. Пахнет землей. Перегноем, гумусом, которые уже семьдесят восемь лет покрывают гроб его матери. Он не думал, что так точно помнит худший день своей жизни. Готовится увидеть обветшалую заброшенную могилу в углу кладбища. Стертую от времени фамилию, от которой остались лишь буквы «Л» и «А» от имени Люба. Начало и конец. Он забыл, что заказал роскошное надгробие. Как он мог забыть?

Он не различает день и ночь. Теперь он не убийца и не апаш. Просто ребенок, который мог стать похожим на мать, но усвоил отцовский нрав.

* * *

– Мама, сегодня суббота, 26 ноября, 10 утра, заняться все

– Ладно. Согласна.

Мы вошли в агентство и записались на три просмотра. Выходя из каждого дома, я думаю только о том, который накануне видела вместе с Антуаном, и наконец заговариваю о нем с молодой агентшей.

– Да, конечно, я его знаю. Таких отреставрированных строений в нашем районе немного. Несколько лет назад я занималась его продажей. Не знала, что он снова на рынке… Не сочтите за нескромность, но… кто сделал предложение?

– Антуан Эте.

Молодая женщина весело смеется.

– Тут какое-то недоразумение. Антуан Эте – владелец, он может быть продавцом, но никак не покупателем… И я, кстати, не знала, что он решил расстаться с домом.

Я сразу звоню Антуану.

Он отвечает, что очень рад меня слышать.

– Мы с Аной сейчас присматриваем дом – тот, что на улице Фреден, мал для нас. И… Ладно, не буду ходить вокруг да около. Тот, который вы показали мне вчера, ваш?

Я раздражена и говорю излишне громко. Зачем он подал дело так, что дом продается?

– Да.

– Вы его продаете?

– Да.

– Но я думала, что…

Он не дает мне договорить.

– Я приеду в «Монж» в час дня и отвезу туда вас обеих.

* * *

Теперь вокруг черным-черно. Как в той клетушке в Калюире, где он прятался, когда отец возвращался вусмерть пьяным. Там он чувствовал себя в безопасности. Различает звуки, голоса. Мужские. Они говорят о ДНК. О том, что некто «уходит все дальше». Он слышит и тут же забывает. Иногда ему приподнимают веко, и свет слепит его. Внутри этого искусственного солнца он замечает силуэт матери, летящей к трапеции, опускающей руки, делающей кувырок и цепляющейся за крепкие мужские руки: его руки. «Я поймал тебя, мама». Он помнит несколько последних дней. До этого все в тумане. Ощущения, впечатления. Ясно он различает только Аньес, незнакомку, которая связывает его с детской любовью.

В Париже он ходил за ней много дней. В последний она зашла в какое-то здание и вышла оттуда с мужчиной. Актером из своих фильмов. Он посмотрел все, но ни один его не впечатлил, ведь она там не играла. Он предпочитает ее интервью. Они зашли в кафе, чтобы поговорить, он пристроился в углу, откуда мог незаметно за ними наблюдать. Потом Аньес ушла. Спустилась в метро. Он вошел следом за ней в поезд. Она стояла в переполненном вагоне, прислонившись лбом к стенке, вцепившись в поручень, и вдруг расплакалась. Он был так близко, что мог бы до нее дотронуться. Ему хотелось отвернуть воротник ее пальто, вдохнуть запах кожи, вернуть «тот аромат». Происходит маленькое чудо: на станции «Мадлен» вагон дернулся и его притиснуло к ней. Он уткнулся носом в волосы, сколотые в небрежный пучок. Прошелестел: «Извини…» Но Аньес не услышала. Не удивилась, что кто-то обратился к ней на «ты». Другие пассажиры занервничали, стали возмущаться: «Перестаньте толкаться!» Ему хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Заколка расстегнулась, скользнула вниз по воротнику, и он успел поймать ее в ладонь и зажать в кулаке. Он осторожно, одним глазом, огляделся: никто не обратил на него внимания. Все тяжело дышали, были подавлены, но покорно молчали. Аньес закрыла глаза: прислонилась лбом к стеклу и словно бы задремала. О чем она думала? Почему выглядела такой печальной? Она сейчас была похожа на его мать, когда та жила затворницей в их квартире в Калюире.

Он осознал, что никогда больше не подберется к ней так близко, и до Сен-Лазара не открывал глаз и не шевелился. Все это не случайность, и лучшее тому доказательство – запах свежесорванной вербены. Так пахло только от его матери. Кожа Аньес испускала тот же аромат. Четыре минуты он был погружен в воспоминания рядом с женщиной, о которой старался не думать, чтобы не разорвалось сердце, потом она обернулась, извиняясь, пошла сквозь толпу к двери и вышла на следующей остановке. Он остался стоять, сжимая в кулаке заколку.

Позже, вернувшись на улицу Аббесс, он заметил свет в ее квартире. Было холодно, на улице он заночевать не мог и пробрался на задний двор ресторанчика напротив дома Аньес. Кухонный вентилятор много часов нагнетал горячий воздух, не давая ему замерзнуть. Холод разбудил его в пять утра, и он укрылся в бистро на улице Лепик, успел выпить кофе, вернулся к дому и увидел, как она садится в такси. Одна. Этим утром он потерял ее навсегда.

* * *

Антуан ждет нас на тротуаре. Когда мы появляемся у «Монжа», он встречает нас широченной улыбкой.

– Почему вы сказали, что ваш дом продается?

– Потому что он правда продается. Но только вам с Аной.

Мы изумленно переглядываемся и начинаем хохотать.

* * *

20:30. Мы сидим в зале ресторана большой шумной компанией. Льес, Лина, Эрве и его шестнадцатилетний сын, Натали со своей половинкой, Адель и две ее дочери, Антуан, Ана и я. Сегодня вечером кормят паэльей и наливают розовое вино. Всем, кроме детей, они инстинктивно сгруппировались в торце стола, о чем-то шепчутся и прихлебывают чай со льдом из стаканчиков. Мы перескакиваем с одной темы на другую, но слова «Судковски, Колетт, Бланш, свадьба, звуковая аппаратура, диджей, миндальные конфеты для новобрачных, ничего религиозного, ты выбрала платье, публикация объявления, результат матча…» то и дело повторяются. Появляется усталый Поль.

– Судковски в реанимации. Ночь он не переживет.

Мысленно возвращаюсь к «присутствию» в номере. Вспоминаю его слезы. Судковски был там. «Он не переживет эту ночь». Как же долго Бланш ждала этих слов! Хочу переспросить у Поля, мог ли монстр быть прошлой ночью в Гёньоне, но он берет стул и садится рядом с Аделью, поцеловав ее в макушку. Этот глубоко интимный жест на виду у всех пробирает меня до дрожи и не дает рта раскрыть. Натали, не такая трепетная, как я, достает свой блокнот Коломбо.

– Не волнуйся, я ничего не опубликую, пока не дашь отмашку… Но все-таки… Могу упомянуть, что в гробу Бланш лежала кассета? Ты ее прослушал? Чей там голос?

Антуан не сводит с меня глаз, я все время смотрю на Антуана. Я куплю его дом.

Ближе к вечеру я пошла к Луи Бертеолю. Ана принимала ванну и слушала Леди Гагу. Луи я впервые призналась, что чувствую. Сказала:

– Кажется, я – средоточие всей этой истории, но не осталось никого, кто мог бы ответить на мои вопросы. Ни родителей, ни Колетт, ни Бланш.

– На улице Фреден, – говорит он, – напротив Колетт живет одна дама. Перейди на другую сторону и постучи

– Та, что приносит мне супы?

– Вполне вероятно, что она и супчики варит.

– Как ее зовут?

– Мадам Обер.

– Я встречалась с одним Обером, который помнит Судковски и его дочь. Он работал в мэрии, и его вызвали, когда из зверинца сбежало какое-то животное.

– Эта соседка – дочь месье Обера.

– Ты знал, что у Бланш в руке была кассета?

– Накануне похорон Колетт отдала мне голубой пластиковый пакет, обмотанный пленкой. Я решил, что это приемничек, чтобы слушать музыку, но спросить не решился. Она попросила положить его в гроб. Колетт ведь была далеко не проста и имела массу секретов. Даже от меня.

Выйдя от Луи, я отправилась прямиком к соседке, толкнула калитку, постучала, позвала, но никто не откликнулся. Было очень поздно и холодно. Я решила повторить попытку утром, прежде чем уеду в Париж.

19 января 1972

Сегодня вечером в «Кабаре птиц» празднуют день рождения одного гостя. Приглашенных на закрытое мероприятие человек сто. Бланш и еще двум хостессам пришлось прийти на работу раньше обычного, чтобы помочь подготовить зал, украсить его и все организовать: очередность выступления артистов, торт, сюрпризы. Судковски довел ее до дверей – хотел убедиться, что она его не обманывает. «16:00, это рано».

Внутри кто-то сел за старое пианино, специально поставленное в центре сцены. Музыкант играл «Вариации Гольдберга»[63] Баха. Бланш незнакома эта музыка, она не знает пианиста, но никогда не слышала ничего подобного и не может шелохнуться. «Бог в каждом пальце», – шепчет она коллеге, но та не понимает, о чем это.

Когда музыкант встает, Бланш поражается его молодости. Разве не нужно быть стариком, чтобытакиграть? Пианист видит женщину, застывшую у бара, и направляется к ней, потом вдруг останавливается и смотрит так пристально, что у нее возникает иллюзия тактильного контакта. Он высоченный и светлоглазый.

– Вы кое-кого напоминаете, – шепчет он, – хоть и не похожи на нее. Как вас зовут?

– Бланш.

– Красивое имя. Белая нота состоит из двух тактов. Не знаете, где бы я мог получить стакан воды?

Выпив все до капли, он возвращается к инструменту, она – к своей работе. В 18:30 команда собирается вместе, чтобы наскоро перекусить до прихода гостей. Пианист остается с группой и сидит рядом с Бланш, как будто они знакомы, но не говорит ни слова. Постепенно ей становится известно, что его зовут Жан и он дает концерты по всему миру. «Тогда что он делает в этом кабаре?»

Именинник Ален Терзиефф – директор лионской консерватории, где учился пианист. Жан готовит ему сюрприз.

Сюрприз он делает мне.Эта фраза навязчиво звучит в голове.

Когда Ален Терзиефф входит в зал, все его друзья уже тут, и праздник начинается. Жан играет на пианино польский вальс в качестве приветствия, потом радостно обнимает виновника торжества. Бланш удивляет такое проявление чувств. «Все эти люди красивы, – думает она. – Они из другого мира. Они свободны – идут куда хотят, занимаются музыкой, пишут стихи. Мне никто никогда не сделает такого подарка. У меня нет друзей. Мои дни рождения – будние дни. Раньше, пока Наталья была с нами, она приходила утром с красивым тортиком со свечами, и каждый раз Судоро говорил: “Берегись, толстуха, не то спалишь бородку”. Он ревновал, потому что я любила Наталью».

Выступают акробат, маг, под потолок взлетают воздушные шары, выносят баварский десерт[64]. Бланш собирает погашенные свечки. Она с детства подворовывает всякие мелочи, так поступают все бедняки.

Терзиеффу преподносят подарки: тур по морскому побережью, золотое «вечное» перо, книги, шарф, бутылки вина, старинную гравюру. Бланш следит за «подношением даров» с наслаждением и завистью и спрашивает себя, что хотела бы получить – кроме свободы.

Любовника, красивого, как этот пианист.

При обычных обстоятельствах Жан должен был бы уйти вместе со всеми после вечеринки. При обычных обстоятельствах Бланш должна была бы вернуться домой, не задерживаясь ни на минуту, чтобыон, встав, не заметил ее отсутствия в смежной комнате. Ноегоне было в городе. Бланш и Жаном руководило дружное спонтанное желание ослушаться жизни. Она ждала его. Он знал, что она будет ждать. Она взяла его за руку и сказала, что у нее очень мало времени. Он не понял, подумал, что она умирает. Они вошли в какой-то клуб, и, когда музыканты разошлись, сели за пианино, она положила пальцы поверх его пальцев и повторяла движения. Он сыграла адажио, и его пульс участился до 76 ударов в минуту. Увидев его за инструментом, Бланш сразу поняла, что эта ночь станет самой важной в жизни. Интуиция ее не обманула. Эта ночь не будет похожа ни на одну другую.

Они расстались в семь утра. Бланш вернулась домой. В квартире было тихо.Онуехал накануне, взяв с собой Веру. «Деньги на еду» лежали на кухонном столе. Было 20 января.

Родитель вернулся через два дня и ничего не заподозрил. Ни того, что она полюбила, ни того, что провела ночь с мужчиной и никогда его не забудет.

Так я себе это представляю. Так я сняла бы их встречу, если бы не ушла из кино. Я не знаю, как все произошло на самом деле. Как они встретились. Но они встретились и зачали меня. Я – дочь Жана Септамбра и Бланш Судковски. Ханна Рубен не носила меня в своем чреве. Поль сообщил мне все это вчера, после пьяной вечеринки с паэльей. В два часа ночи. Все ушли спать. Мы с ним остались вдвоем на втором этаже в «Монже», и я воспользовалась нашим уединением, чтобы сказать:

– Ты какой-то не такой… Не смотришь в глаза, и это ужасно. Я чувствую себя провинившейся. Я тебя обидела?

Поль, обрадовавшись возможности облегчить душу, выложил все:

– В доме на улице Фреден, на телефоне, нашли отпечатки пальцев. Твои, твоей тети и Судковски. Ваши с Колетт ДНК родственны, что неудивительно. Дяди и тети имеют 25 % общих генов с племянниками и племянницами. Но…

– Но?

– У Судковски те же генетические маркеры, что у тебя.

* * *

Меня зовут Аньес, как бабушку. Ханна Рубен – моя мать. Она спала рядом со мной, когда я болела и у меня поднималась температура. Я держала ее за руку, когда она умирала. Она сжимала мою ладонь на похоронах папы. Мне она доверила свою скрипку. Она пришла на нашу свадьбу, надев красивое платье. Она была неловкой, не знала, что

Ей первой я показывала свои фильмы. Ей звонила по вечерам рассказать, что делала накануне, два дня назад, в тот же день… По документам я – Аньес Септамбр, дочь Жана Септамбра и Ханны Рубен. Возможно, в моих генах течет не ее кровь, но ее мир это и мой мир. Всю жизнь, крича от испуга «мама», я взывала именно к Ханне. Ее мне не хватало, когда Пьер меня бросил. Она была рядом, когда родилась Ана, и растрогалась до слез, узнав, что я назвала дочь ее именем.

«Все, что ты делаешь, Аньес, всегда исполнено прелести», – так она мне однажды сказала.

ХАННА РУБЕН

(продолжение)

1970

Они были из числа не вернувшихся. Призраки, о которых почти не говорили. Те, чьи останки нельзя вернуть на родину. Будут возведены монументы, на которых выбьют их имена, о них снимут документальные фильмы, их будут поминать и упоминать, организуют визиты в ад – «чтобы помнить», но никогда больше не прикоснутся даже кончиками пальцев. «Где твои родители?» – «Умерли на войне». На войне, которая не вернула своих исчезнувших. Война без могил. Умерли на войне. Почти формальность. И давайте перейдем к другим темам. Ханна никогда не вдавалась в детали, хотя у нее было полно вопросов. Мириам, Саша, Рафаэль и Аньес навсегда останутся призраками Гитлера среди миллионов других призраков.

Ханна была там, у пианино. Жан и Колетт стояли рядом. Жан совсем близко, Колетт – чуть сзади, в дверном проеме, оставив их почти наедине, бок о бок друг с другом.

Пианино. Материальный след их пребывания на этой земле. Более весомый, чем несколько фотографий, спасенныхin extremisпосле того, как немцы разграбили квартиру. Ханна не могла сдвинуться с места, не решалась дотронуться до черного дерева.

Жан Септамбр назначил ей свидание на вокзале через неделю после их первой встречи. Они ехали и молчали. Ханна не знала, что думать о воскресшем пианино, зато точно знала, что думает о пианисте.

– Прошу вас, Жан… можете сыграть? – попросила она, оказавшись перед инструментом.

Жан кивнул и спросил, что она хочет послушать. Она покачала головой – решите сами.

Они втроем находились в клубе, где главенствовал «Стейнвей». Неуместная красота в обветшалом здании. Колетт все так же стояла сзади, Ханна тоже держала дистанцию, а Жан…

Жан выбрал сонату Шопена.

Ханна мысленно представляла себе Рафаэля и Аньес. Мать – за пианино, отца – у нее за спиной, он положил руки ей на плечи, поцеловал в затылок. Брат и сестра трогают и гладят клавиши, как красивые игрушки. Им не терпится подрасти и начать учиться музыке.

Аньес, скорее всего, играла на пианино, когда носила ее. Ханне кажется, что, находясь внутри, она слышала звуки музыки. Что осталось от тех мгновений? Она выбрала скрипку, как ее приемная мать. Унаследовала иной способ выражения чувств.

Что ей делать с этим пианино? «Стейнвей» – ее наследие, но разве он не принадлежит еще и Жану и Колетт Септамбр? Этому городу, его жителям, позволившим ребенку-вундеркинду учиться музыке? Живым? Чего хотели бы родители, вернись они домой? Порадовались бы, что их пианино изменило судьбу ребенка, который стал взрослым, и Ханна влюбилась в него с первого взгляда за тарелкой солянки и бокалом рислинга? Да уж, жизнь – та еще насмешница.

В тот день Жан и Колетт потрясли Ханну сильнее незнакомого пианино, оно тоже было одним из призраков. Ханна поразилась целомудренной любви между братом и сестрой, тем, как Колетт восхищалась игрой Жана. Она безусловно обожествляла его.

Они пообедали втроем в ресторане до отъезда Ханны с Жаном. Сидели за круглым столом и не знали, о чем говорить. Брат и сестра были молчаливы и застенчивы. Каждый пребывал в своем мире, где балом правила тишина. Скупость на слова. Но в этой атмосфере не было ничего давящего, напротив, она напоминала отдых на берегу озера. Ханна потерялась. Она не знала, что делать с пианино, но хотела, чтобы их с Жаном и Колетт судьбы переплелись воедино. В поезде, на обратном пути, она произнесла единственную фразу: «Я отменю свадьбу». Жан ни о чем не спросил, только посмотрел на нее большими светлыми глазами и улыбнулся, как ребенок, радующийся жизни и своей неизменной удаче.

Февральским вечером 1971 года, после концерта, Ханна сделала первый шаг. Случай свел их в Праге. Они встретились под астрономическими часами. Под календарем с Луной и Солнцем. «Прага – идеальное место, чтобы поцеловать любимого человека…» – подумала Ханна. Она дождалась, когда часы показали 23:00, и они так увлеклись поцелуем, что в 23:01 не увидели ни выхода апостолов, ни смерть, идущую за ними по пятам. После страстного поцелуя она предложила выпить на посошок. Жан безропотно согласился.

В декабре 1971-го Жан съехал от Левитанов, и они с Ханной поселились в доме напротив, на четвертом этаже. Из своей новой кухни он мог видеть, как Элия Левитан вытирает пыль в гостиной. Переселение состоялось мгновенно, как и переход из детства во взрослую жизнь: потребовалось лишь перейти на другую сторону улицы. С этого времени чемоданы Жана и Ханны всегда были собраны на случай срочного отъезда.

В январе 1972-го Ханна не смогла присутствовать на «сюрпризном» дне рождения у Алена Терзиеффа. Ей оказали честь, пригласив третьей скрипкой в Большой Венский оркестр, и она освободилась только через шесть месяцев утомительных гастролей.

В тот год они встречались урывками, при любой возможности. После вечеринки, где Жан должен был играть для друга, он признался Ханне, что провел ночь с другой женщиной. Врать он не умел, о чем его жена очень сожалела. Увы, переделывать наших любимых мы не умеем. Или они ненастоящие любимые. Жан никогда больше не виделся с незнакомкой. Она, как в сказке о Золушке, исчезла, не назвав ни своей фамилии, ни адреса. Он мог попытаться навести справки в кабаре, но не стал. Ради Ханны, из страха, по робости характера. Ханна простила Жана, и они никогда больше об этом не говорили, но иногда, если молчание мужа затягивалось, она спрашивала себя, уж не задумался ли он о девушке из кабаре.

«Стейнвей» остался в городском клубе. На латунной табличке при входе в зал написали: «На этом пианино учился играть Жан Септамбр (1950–1987). Дар

28 ноября 2010

Я обнаруживаю сообщение Поля на голосовой почте, выходя из кинотеатра. Стараюсь при любой возможности смотреть и пересматривать фильмы на большом экране. Всегда любила это делать и предпочитала первый сеанс – без соседей, хрустящих попкорном и шуршащих конфетными обертками, без тусклого света мобильных телефонов в каждом ряду. Мало кто ходит в кино по утрам, а я люблю большой экран, анонсы и рекламу. Когда вижу маленького шахтера, бросающего кирку в центр мишени[65], у меня учащается сердцебиение.

Я жить не могу без новостей о работе кинематографистов всего мира любого возраста и происхождения. Я хочу понимать, почему они потратили годы на разработку и написание сценария, зачем объясняют свой замысел и снимают историю. Большим артистом или актрисой не управляют, их «дозируют». Я всегда обожала эту работу. Пьер – один из Страдивари нашей профессии. Моей матери всегда нравилось, что я сравниваю мужа с ее любимым инструментом.

Сегодня утром на «Студии 28» отмечали семнадцать лет со дня выхода на экран «Урока игры на пианино». Не десять и не двадцать. Я спросила у директора: «Почему семнадцать?» – «Потому что это счастливое число». Разве счастье могло бы устоять перед Джейн Кэмпион? Я думаю о ней, спускаясь по улице Толозе с телефоном в руке, и оттягиваю момент, когда придется прослушать сообщение друга-сыщика. Я думаю о папе – ему бы очень понравился этот фильм. Джейн и Жан встречаются у меня в голове, на улице холодно, но солнце освещает квартал.

«У вас новое сообщение. Сегодня, в 11:10:Привет, Аньес, это Поль. Перезвони, пожалуйста. Обнимаю… Кстати, я вернулся в Париж».

Из последних новостей: Судковски, который не должен был пережить ночь, пережил уже две. Не хочу перезванивать Полю. Побуду еще несколько минут с Харви Кейтелем и Холли Хантер на пляже в Новой Зеландии[66].

Кино, оно для того и существует.

Захожу вla Villa des Abbessesвыпить кофе. Набираю номер. Сердце сжимается. Кажется, с меня довольно новостей. Смерть Колетт столкнула меня в бездонную пропасть. Я поговорила с Аной. Когда она проснулась вчера утром, я не раздвинула шторы и зашептала в полумраке:

– Радость моя, Бланш – совершенно точно моя биологическая мать.

Пропасть и вправду бездонная…

Ана не была готова к этой катаклизмической новости. Она судорожно стиснула меня в объятиях. Я продолжила, не дожидаясь вопросов:

– Мой отец и Бланш были знакомы. Я этого не знала.

Мы купили круассаны на улице Свободы и заглянули в «Жад», бистро напротив гёньонской мэрии. Я представила себе, как отец вошел в это здание тридцать восемь лет назад, чтобы заявить о моем рождении. Ана заказала шоколад.

– Этот дом слишком хорош для Антуана. Он действительно твой, мама.

Она на мгновение задумывается и спрашивает:

– Ты бы мне сказала, если бы не была моей мамой?

– Дорогая, я тебя зачала, выносила, любила. Без посредников.

– Знаю. Я никогда не сомневалась.

– Я инстинктивно чувствую, что Бланш доверила меня Ханне, чтобы спасти. Освободить. Подарить жизнь, не похожую на ту, которая выпала ей… Ханна навсегда останется моей матерью и твоей бабушкой.

Я взяла ее руки в свои, красивые руки пианистки, и мы провели без слов несколько долгих минут.

Рядом кружили наши призраки.

– Думаешь, Коко знала?

– Колетт хранила тайну брата. Потому что боялась Судковски… Снова он… Всегда он…

– Гнилой гад Судковски.

Смешно…

– Да он же твой дед, мам!

Мы переглянулись, выпучив глаза, и расхохотались. А как еще мы могли отреагировать?

– Психопат… Вот только этого мне и не хватало, – фыркаю я.

– Жуть!

– Колетт семь лет оберегала Бланш. Такая преданность бесценна.

– А ты сама что чувствуешь, узнав такую… бомбическую новость? – спрашивает Ана.

– Мама очень много рассказывала мне о приемных родителях, Бенжамене и Элеоноре. Она их обожала. Часто повторяла, что кровные узы – не главное, не из них вырастает настоящая близость. Говоря о них, она наверняка имела в виду нас.

– Между прочим, родная мать Коко была чудовищем, – замечает Ана.

– О да! Тетя из-за этого чуть не умерла… Бедная моя Колетт… Благодарение Богу, что Мохтар любил ее как отец. Знаешь, дорогая, рождение человека – чудо. У тебя скоро появится брат или сестра, и это замечательная новость. Поверь мне. Я мечтала не быть единственным ребенком в семье.

Ана поджимает губы, но все-таки кивает.

Мы выходим из «Жада», и Ана берет меня под руку. Она тысячу лет так не делала! У нас три часа до поезда, и дочь изъявляет желание отправиться на улицу Фреден и встретиться с «соседкой из дома напротив, которая варит супы и много чего знает». Что именно она знает? Разве мне мало? Я вдруг понимаю, что больше не хочу собирать пазл, лучше засуну его в шкаф. Я не хочу, зато хотят другие.

* * *

Мадам Обер была в саду, насыпала корм в маленькую птичью клетку, висящую на дереве. Я впервые вижу ее вблизи, а не в окне. Короткой стрижкой и милой улыбкой она напоминает мне Жозиан Баласко[67]. Тот же лукавый взгляд, и держится она просто. Я вдруг понимаю, что мне знакомо ее лицо: она была клиенткой Колетт.

– Здравствуйте, Аньес. Луи предупредил, что вы зайдете. Это ваша дочь?

– Да. Я – Ана.

– Добро пожаловать, Ана. Ты как две капли воды похожа на деда. Тоже играешь на пианино?

– Да. Готовлюсь поступать в консерваторию.

– Это чудесно, милая. Я могу говорить при девочке, Аньес?

– Да.

– Идемте внутрь, нечего мерзнуть.

Ее жилище похоже на дом Луи и снаружи, и внутри, как многие другие дома в районе. Хозяева никогда их не покидали, они строились в одни и те же годы, между 1950-м и 1975-м. Одинаковые окна, крыши, наружная штукатурка, подвалы, мебель, встроенная техника, занавески, обои.

Мадам Обер сварила мне кофе в кофеварке с фильтром – такой же, как у Луи, Ана пила апельсиновый сок из бутылки. Сесиль выдвинула два стула, поставила на клеенку коробку бретонского песочного печенья. Клише: клеенка, жестянка с печеньем, на стене – ходики из 60-х, фотографии в рамках: улыбающиеся дети на берегу моря, сегодня наверняка уже взрослые, мазагран[68], сахар в банке меньшего размера.

Мадам Обер не ждет моих вопросов, и мы с Аной не перебивая слушаем ее длинный монолог. Когда она умолкает, чтобы перевести дыхание, в кухне становится так тихо, что было бы слышно, как жужжит муха – если

– Я родилась в Гёньоне во время войны, в 1940-м. Была на шесть лет старше Колетт. Мы познакомились, когда она стала ученицей Мохтара. Мои родители были ее клиентами. Я очень любила Колетт. Она была такая милая… Я всегда знала, что она дружит с маленькой циркачкой. Они были очень похожи. Когда девочки встретились в школе в 1953-м, я уже училась в коллеже. А когда Бланш вернулась в 1956-м, я работала там классной надзирательницей[69]. Помню, как они перекусывали, сидя на скамейке перед зданием. Почти близняшки.

Однажды моего отца вызвали на происшествие, когда из цирка сбежало животное. Какого страха я тогда натерпелась! Я встречалась с циркачом, и мы были в его вагончике, когда отец появился перед шапито. Я решила, он ищет меня, чтобы пинками погнать домой.

Моего возлюбленного звали Нестор. Он был великан, красивый, как бог. Мы не делали ничего плохого, он всегда вел себя со мной очень почтительно. Нестор был на пятнадцать лет старше, но я безумно его любила. Иногда мне жаль, что я вела себя благоразумно… В то утро мы прощались – я все помню, словно это было вчера. Нестор покидал Гёньон, и я плакала в его объятиях. Мы слышали ссору между отцом Бланш и моим. Я дрожала от страха. Отец задал бы мне трепку, если бы увидел нас. Рост Нестора – 2,10 метра – не напугал бы его. Мой бедный папа рехнулся бы, узнай он, что младшая дочь крутит роман с ярмарочным циркачом. Вечером он рассказал нам с мамой, что пережил утром. Сбежавшее животное, вопли мадам Фернандез, в доме которой спряталась несчастная тварь, гадкий тип, управляющий цирком, и его маленькая дочка, которую отцу стало жалко. Он несколько раз повторил: «Клянусь вам, взгляд этой девочки был совсем недетский, ведь ее мама умерла». Нестор сказал, что эту самую мать звали Мари Роман и она была родом из Флюме. «Я считаю, она скрывается, – добавил он. – Доказательств смерти нет ни одного. Она наверняка сбежала. Я знал ее, когда родилась Бланш. Она путешествовала с нами два года и была очень несчастна с мужем. Никогда не видел, чтобы человек проявлял такую жестокость к женщине».

Отец винил себя за то, что ничего не сделал для бедного ребенка. А я не могла признаться в том, что знала, поэтому купила открытку в табачной лавке – выбрала фотографию гёньонской церкви, подумав, что Господь поможет малютке, – написала большими буквами левой рукой: «Мать малышки жива. Она родилась во Флюме, ее зовут Мари Роман» – и отправила открытку отцу, бросив ее в почтовый ящик мэрии. Я сделала это, чтобы он попытался отыскать Мари Роман, но ничего не произошло. Ни Нестор, ни цирк так никогда и не вернулись.

Годы спустя я рассказала обо всем Колетт. Историю моей любви к Нестору, которого она хорошо помнила. Бланш сказала, что ее мать умерла. Наверное, отец нарочно обманул девочку. Колетт ничего не знала о школьной подруге, но не забывала ее. Очень долго мне была неизвестна фамилия Судковски. Нестор называл его Судоро. Признаюсь – я долго ждала моего циркача. Мечтала, что он приедет и женится на мне. А потом смирилась. Площадь де Голля оставалась пустой, как и мое бедное сердце. В конце концов я вышла замуж за другого, у нас родились двое прекрасных детей. Я поступила на работу в мэрию Гёньона, трудилась в разных службах. Теперь я на пенсии, но волонтерю – преподаю французский. Мне это нравится, и я буду продолжать, насколько хватит сил. Мой отец жив, а муж скончался.

Сесиль встает, выходит в соседнюю комнату, возвращается с бутылкой портвейна и двумя хрустальными бокалами, наливает себе и мне, хотя на часах одиннадцать утра и пить мне совсем не хочется. Она говорит, глядя мне в глаза:

– Теперь я перейду к самому трудному. К тому, что касается вас, Аньес. Глоток вина нам не помешает.

Она выпила залпом, и я почувствовала, что Ана с трудом удерживается от смеха, хоть и жаждет услышать продолжение.

– Начну с того, как 23 октября 1972 года Жан пришел в мэрию заявить о вашем рождении. Я ничего не забыла. Было утро понедельника, около десяти утра. Погода стояла прекрасная, как весной, и я открыла в кабинете окно. Жан протянул мне документы вашей мамы вместе со своими и сказал: «Я – отец маленькой девочки». Помолчал и добавил: «Ханна не успела доехать до больницы, крошка появилась на свет молниеносно. На три недели раньше срока». Я ужасно удивилась и спросила, кто принял ребенка. Он ответил сквозь слезы: «Моя сестра».

Колетт? Женщины не так уж редко рожают дома, но с 60-х это прекратилось. В 1972-м в Гёньоне было всего два случая, один – ваш. Другие дети появились на свет в отделении больницы Паре-ле-Моньяль.

«Мы приехали на два дня в гости к Колетт, и дочка не стала дольше ждать». Я не знала, что жена Жана беременна. С Колетт мы виделись регулярно, но она и словом об этом не обмолвилась. Она была неболтлива – это еще мягко сказано, – но, когда речь шла о брате или футболе, становилась разговорчивей.

Я спросила, осмотрел ли Ханну врач. Он ответил, что приходил доктор Лабори, что мать и младенец чувствуют себя хорошо, но в суматохе забыли выписать справку. Колетт занесет документ на неделе. Жан выглядел потрясенным, но я, само собой, приняла его состояние за волнение человека, впервые ставшего отцом, заполнила свидетельство о рождении, закрыв глаза на недостающий документ. Сами увидите, на нем моя подпись.

Потом я спросила – по привычке, – какой вес и рост у ребенка, и поняла, что Жан не знает. Он сказал: «Она совсем маленькая… Но сосет хорошо». Я поздравила его, обняла – и он разрыдался. Мы были одни, и я подумала: «Все-таки у артистов очень чувствительные души!» – сделала ему кофе, он выпил, глядя в пространство, и ушел.

У меня из головы не шли его слова, и я засомневалась. Вы родились в ночь на 20 октября.

В ночь на пятницу или субботу. И Жан ждал до утра понедельника, чтобы заявить о вашем рождении. Я позвонила доктору Лабори – для очистки совести. Он очень сблизился с Колетт, когда лечил Мохтара Байрама, в самом конце бывал в доме каждый день. Секретарша ответила, что Лабори нет уже неделю. Почему Жан обманул меня? Что скрывается за рождением ребенка, из-за которого Жан Септамбр плакал у

Неделю спустя Колетт принесла мне справку, подписанную Лабори. Получалось, что он сам принимал роды у Ханны. Когда я между прочим заметила: «Вы могли бы работать акушеркой!» – она стала умолять ничего никому не говорить.

Скажу вам честно, Аньес, сначала я подумала, что ваша мать – Колетт, но по какой-то загадочной причине она поручила вас заботам брата и невестки. И я задала вопрос. Колетт хорошо меня знала и понимала, что я не отпущу ее без ответа, но тайну сохраню. Мне известно все обо всех в этом городе, и я ни разу не выдала ни одного секрета. Колетт выглядела ужасно, я очень ей сочувствовала, и она рассказала, что 20 октября Жан появился у нее с двумя женщинами – своей женой и Бланш Судковски. Она сначала обрадовалась неожиданной встрече с подругой детства, но сразу поняла по их мрачным лицам, что сюрприз будет неприятный. Бланш сняла эластичный пояс, и ее живот объяснил все без слов. Жан сказал, что он – будущий отец, в подробности не вдавался. Он уже был с Ханной, и Колетт подумала, что Бланш – суррогатная мать. Жан стал умолять сестру помочь Бланш, она отказалась, и тогда он напомнил, как она сотни раз принимала ягнят, пообещал немедленно вызвать врача, если возникнут осложнения. На моей памяти не было случая, чтобы Колетт хоть раз в чем-то отказала брату. Для Бланш она была единственной подругой, ангелом-хранителем. У бедняжки почти не оставалось времени в запасе: не позже чем через три дня она должна была вернуться в Лион, иначе Левгени Судковски убил бы ее. Всего три дня на то, чтобы отвести от ребенка зловещую участь. Бланш сумела скрыть, что ждет ребенка, помогли бандаж и просторные платья. Колетт все поняла, разобралась в ситуации. Ханна не просто не злилась – когда все началось, она держала Бланш за руку, успокаивала ее, говорила ласковые слова.

За последним ужином Бланш рассказала, что фактически была затворницей, хоть и работала. На маленькой кухне Колетт было принято судьбоносное решение: чтобы ребенку жилось спокойно, никто не должен знать тайну его рождения. Колетт и Бланш спали в одной постели, но я не знаю, что она рассказала подруге о своих отношениях с Жаном. Я ни разу не осмелилась спросить об этом. Если тебе доверили секрет, умей хранить молчание.

Бланш была на сносях, литрами пила отвар из цветков малины – ей кто-то сказал, что это ускорит процесс и начнутся роды. К часу ночи – то ли благодаря народному средству, то ли потому, что рядом была верная подруга, – воды отошли, и Колетт Септамбр помогла вам появиться на свет… Ханна перерезала пуповину. Они втроем объявили, что родилась девочка. Бланш дала вам грудь и кормила два следующих дня. Обе ваши матери нянчились с вами рука об руку. Вы спали между ними в одной постели. Вы – дитя любви, Аньес. Не сомневайтесь.

Я допила портвейн. Ана плакала, прижавшись ко мне. Ну почему, почему я должна была узнать об обстоятельствах моего рождения в доме незнакомой женщины и в присутствии дочери? Наверное, на то была причина. Колетт привела меня в наш мир…

Тетя не оставила ни одного слова о «событии» на записанных для меня кассетах. Почему? Боялась, что кто-нибудь чужой найдет их и прослушает? Что они нашептывали мне в течение тех двух дней? Пели по очереди колыбельные? Укачивали? Я закрыла глаза. Поставила кулаки на клеенку и мысленно представила себе моих матерей. Они склонились надо мной. Мой отец и его сестра входят и выходят из комнаты, чтобы дать им побыть наедине с новорожденной. Которая из двух выбрала имя? Как моя драгоценная Колетт, не знавшая материнства, пережила потрясение? Я даже думать не решаюсь о расставании. Бланш обернулась, уходя? Она справлялась обо мне? У моих родителей или Колетт? У матери или отца? Что она чувствовала, когда мы приезжали в Гёньон к тете и она слышала голоса – мой и своей внучки? Что она подумала, увидев меня по телевизору, посмотрев мои фильмы? Она позвонила Колетт или Ханне, прочитав о смерти моего отца в газете? Чем больше получаешь ответов, тем больше новых вопросов задаешь себе.

Сесиль Обер продолжает рассказ, прервав мои размышления:

– В 2004-м сижу я как-то раз в приемной, листаю старый журнал и натыкаюсь на фамилию Судковски. Его разыскивает марсельская полиция! Бегу предупредить Колетт. У нее кровь от лица отлила. Она думала, он в тюрьме, сразу закрыла мастерскую и вернулась домой. Так я поняла, что она не теряет связи с подругой детства и боится за вас. Я не знала, что они живут вместе, сообразила только три года спустя. Можете представить, как я горевала, узнав о смерти Колетт, и как изумилась, увидев, что Луи Бертеоль каждый день приходит в дом напротив моего. Я не пошла к Колетт, чтобы задать ей вопрос. Видела, как она выходит на улицу, узнала ее, но ни разу не окликнула. Позволила спокойно «прожить» свою смерть. Я понимала, что ситуация создалась особенная, и ни за что не заговорила бы с вами, если бы старый мерзавец не впал в кому… Узнай отец Бланш о вашем существовании, поступил бы как с другими. Мог похитить или убить. Вы стали свободной женщиной, потому что ваш отец, Колетт, Ханна и Бланш хранили молчание. И до вашей дочери он не сумел бы добраться.

– Колетт рассказала, как прошло наше с Бланш расставание?

Только этот вопрос я и задала.

– Колетт при этом не присутствовала. Они уехали втроем, уложив вас в переносную колыбель. Она говорила, что за сорок восемь часов лишилась всего. Осталась в пустоте. Ваша тетя сидела напротив меня, маленькая и жалкая, и заканчивала свое горестное повествование. Я так ее жалела, что с того дня стала часто заходить. Просто так, проведать. Я наблюдала, как вы растете, как проводите время с друзьями. В том числе с моим любимчиком Льесом.

Я поднимаюсь на ватных ногах. Сесиль Обер крепко нас обнимает. Я спрашиваю, нет ли у нее фотографии Бланш, хотя бы детской, раз она общалась с Нестором. Увы… Интересуюсь, почему она переходила через улицу, только чтобы поставить кастрюлю с супом на коврик, но и не подумала заговорить. Сесиль отвечает, что я должна была первой задать вопросы.

Ана снова берет меня под руку, и мы возвращаемся в гостиницу собирать вещи. Время от времени обмениваемся парой фраз (в голову приходит строчка из песни Алена Сушона

28 ноября 2010

Я не стала звонить Полю – предпочла отправиться на набережную Орфевр, 36. Каждый раз, входя в это здание, я думаю о Луи Жуве[70], который… никогда здесь не был. Меня попросили дождаться возвращения Поля в его кабинете. На всех стенах развешаны зеленые листочки с номерами телефонов. Семейное насилие, разные зависимости, сексуальные преступления. Волшебные номера, которые нужно набрать, чтобы решить неразрешимое. Я думаю о Льесе и других жертвах Шарпея. Сколько их было? Если бы он тогда имел возможность набрать волшебный номер телефона, изменился бы ход событий? Шарпей попал бы под суд? Если да, на сколько лет сел бы? К несчастью, в семь лет ребенок не звонит по спасительному номеру.

В семь лет кажется, что трубка весит тонны. В семь лет никто не признается, что один важный господин делает нам больно, нам стыдно, мы чувствуем себя грязными, потому что ничего не сделали, чтобы ему помешать. В семь лет ребенок не рыдает на материнской груди, он молчит. Нам известны все жертвы и все хищники. Им пожимают руки, обмениваются новостями. Молчание, окружающее палачей и их добычу, ошеломляет своей непробиваемостью.

Я вздрагиваю от звонка телефона на письменном столе Поля. Черт, как же хочется снять трубку! Может, звонят из Калюира? Из больницы? Один из палачей этого мира сдох? Или это судья, занимающийся делом об идентификации останков Бланш?

– Ты как здесь? – удивленно спрашивает Поль у меня за спиной.

Сегодня я пришла к нему не за профессиональной консультацией. Хочу поговорить о моей собственной истории. Спрашиваю о Судковски. Негодяй жив? А он не может симулировать? Не сбежит?

– У него третья стадия. Глубокая кома.

Рассказываю крупноблочно все, что узнала о моем рождении от бывшей муниципальной служащей Сесиль Обер.

– Это объясняет историю с твоей ДНК.

– Да, объясняет… Ты прослушал кассету из гроба?

– Конечно.

Он достает из ящика копию.

Я смотрю на него, онемев от изумления.

– Кассет было две, – говорит Поль. – Первая датирована 1985 годом – тебе тогда подарили магнитофон. Вторая более поздняя. Я пронумеровал их как 1 и 2.

– Ты имеешь право их отдать?

– Это копии. И – нет, права я не имею, но нарушаю закон, поскольку это касается тебя. Не впервые, Аньес.

Я не решаюсь взять кассеты.

– Они твои.

* * *

ЖАН

Раз, два, три. Кажется, все в порядке. Да, звук хороший. Ханна попросила вставить батарейки и проверить магнитофон, прежде чем заворачивать подарок. Я спрятался в комнате сестры. Слышу, как Ханна, Аньес и Колетт разговаривают на кухне. Сегодня вечером мы будем праздновать тринадцатый Новый год нашей дочери. Сегодня вечером мы с Ханной подарим ей магнитофон. Она о нем мечтала. Я один. Сижу на кровати. Там, где ты родила нашу Аньес. Я живу без тебя с той ночи. Я – одинокий мужчина, «испытывающий» игрушку нашей дочери. Я не сотру эту запись. Но и слушать снова не буду. Все работает, красная лампочка подтверждает, что мой голос записался на пленку. Я доверю кассету Колетт, чтобы она хранила ее до того дня, когда найдет тебя. Если найдет. Я всегда думал, что ты вернешься. К Колетт, ко мне, к Аньес. Ханна сказала, что посылала тебе фотографии Аньес в Лион «до востребования». Я часто спрашивал себя, как ты забираешь эти конверты без удостоверения личности, которого у тебя нет. Ты не существуешь – из-за него, но ты есть для тех, кто тебя любит. Я искал способ освободить тебя, даже думал заплатить кому-нибудь много денег за его ликвидацию, ведь сам я трус и не убийца. Мне не хватило храбрости из-за Аньес, Ханны и Колетт. Заказчика всегда рано или поздно вычисляют и сажают, а я своей жизни без них не мыслю. Я прекрасно понимаю, как это звучит, но уж такой я болван. Теперь ты это поймешь. Не знаю, что я для тебя значу, кто я за пределами нашей единственной ночи, от которой, правда, остался след в вечности – Аньес. Я и правда болван, раз не сумел тебя защитить, но с момента появления на свет нашей дочери играю для нее. Я играю для вас – для тебя, для Ханны и Колетт. Особенно Баха. Он всегда соединяет нас. Я навечно включил сестру в нашу историю. Что бы с нами случилось без нее? Забавно – увидев тебя впервые, я подумал: «Это Колетт…» – но очень быстро все изменилось, как по волшебству, и ты перестала быть ею. Оболочка – ничто, главное – движение. В точности как в симфонии. Я один, без тебя, в комнате Колетт, и спрашиваю себя, что сказал бы, окажись ты рядом. «Спасибо. Мне тебя не хватало. Мне будет тебя не хватать. Мое сердце разбито». Оказывается, можно одинаково сильно любить двух женщин. Можно, поверь мне. Я мог бы сказать себе, что не знаю тебя, что мы были знакомы всего несколько часов. Но весь мир способен вместиться в один час. Мы сошлись, чтобы сотворить Аньес. Наше прошлое, наше настоящее, наше будущее принадлежат ей.

Когда я пришел к Левитанам с нашей десятидневной дочерью на руках, случилось чудо. Помню, что во время той нашей ночи я рассказывал тебе о Давиде и Элии Левитан, их депортации, о нем и его пианино, о ней и ее голосе, угасшем после возвращения. Никто больше не слышал, как поет Элия. Соловей Освенцима умер.

Она не задала ни одного вопроса, хотя знала, что Ханна никогда не была беременна. Пододвинула к себе стул и села, держа Аньес на руках. Дома были только мы трое, Давид отсутствовал. Аньес спала, сжав кулачки, завернутая в белое шерстяное покрывало, как в день крещения. Я дал им время познакомиться и сел за пианино. Сыграл первые ноты концерта № 23 Моцарта.

Через несколько минут я услышал голос, не понял, от соседей или с улицы, потом сообразил – из кухни.

Элия, немая, как тот фаршированный карп, которого она подавала на стол каждую субботу, пела моей дочери. Я спрятался за дверью и наблюдал, как Аньес, широко открыв глазки, внимает незнакомке, которая укачивала ее и была на «ты» с ангелами. «Баркаролла», «Сказки Гофмана», Оффенбах. Меня потряс голос Элии. В ее горле восторженно щебетали птички, а выглядела она как старый адмирал, готовый навсегда сойти на берег. Фантастическая двойственность!

Утром 1 ноября 1972 года, в День мертвых[71], я стал свидетелем воскрешения Элии Левитан, погибшей в Польше.

Я не выдал своего присутствия. Не хотел прерывать их общения. Прятался, в точности как сейчас в комнате Колетт. Я думал о тебе чуть напряженнее, чем обычно. Не знаю, сколько мне отпущено лет и увидимся ли мы когда-нибудь снова. Я ни разу не был рядом с «Кабаре птиц». Даже квартал обхожу стороной. Странно мечтать о нем и бояться встречи с тобой. Что будет, если по несчастью или счастью мы столкнемся на улице? От нашей ночи останется твоя симфония для вечности. Когда я рассказал тебе о моем детстве и ты поняла, что я – брат Колетт, маленькой школьницы, с которой вы были похожи как сестры, которая делилась с тобой едой, ты взяла мое лицо в ладони и шепнула: «Младший брат, которого она так любила…» Твои руки были нежны, как первые лучи весеннего солнца. Я помню, что закрыл глаза, а ты не убирала рук. И тогда я тебя поцеловал. Я никогда никого не целовал первым. Ты стала моим первым шагом. Я поднял веки и увидел твои бездонные глаза. Ты что-то держала в себе, где-то очень глубоко. Я инстинктивно понимал, что наше общение будет мимолетным. Что ты не останешься. Что я потерял тебя прежде, чем встретил.

Кто-то стучится и входит. Я узнаю голос Ханны.

– Ты идешь, Жан?

– Да, сейчас.

– Все работает?

– Да, не беспокойся.

– Что делаешь?

– Ничего. Сейчас иду.

Конец записи.

29 ноября 2010

Все мы переживаем примерно одно и то же. Да, случается непредвиденное, бывают разные повороты судьбы, удача и неудача, достаток и бедность, конфликты, разные религии, но, в общем и целом, мы обречены переживать одно и то же. Поддерживать отношения с родителями, братьями, сестрами, друзьями и соседями. В детстве мы читаем книги, рассматриваем иллюстрации, учим стихи, занимаемся историей с географией, зубрим таблицы умножения, спряжение глаголов «иметь» и «быть». Мы учимся плавать, ездить на велосипеде, общаться с людьми, делать выбор, работать, путешествовать, пытаемся выстраивать совместную жизнь с другим человеком, заводить детей, заботиться о стариках, если они однажды начинают в этом нуждаться. Каждый пытается искать равновесие, не расти жадиной, делиться и слушать, помогать, получать удовольствие, иногда признавать себя болваном, часто – наивным, не только смеяться над собой, но и подбадривать, когда нужно. Очень важно уметь танцевать. Я обожаю песню Алена Сушона «Сентиментальная толпа». Забавно, что он сейчас то и дело приходит мне на ум. Стал, можно сказать, моим ориентиром.

Короче говоря, все мы обречены переживать примерно одно и то же – это и делает нас людьми. У всех нас примерно одинаковые планы и мечты. И все-таки есть одна фраза, которую я не предполагала услышать на своем веку: «Аньес, ты единственная живая родственница Судковски, и медперсонал в Калюире хочет получить твое согласие на отключение».

Я ответила: «При двух условиях: мне дадут на него посмотреть и Поль будет меня сопровождать». Туда и обратно в один день. Здорово путешествовать с легавым, особенно в пробках: он пристраивает на крышу мигалку, и все пусть неохотно, но расступаются, а парковаться можно где захочешь.

Я смотрю на мертвого старика, чья грудная клетка все еще вздымается. Мозговая активность отсутствует сорок восемь часов. Я бы не узнала его по фотографии, которую показал мне Луи. Матильда Пенсон сняла на улице прохожего с тележкой. Обвожу взглядом профиль, форму закрытых глаз – никакого сходства с членами моей семьи.

– Вы уверены, что это он?

Врач и медсестра смотрят на меня с подозрением. Я не прикоснулась к пациенту. Отказалась сесть рядом. Этот человек – зловещий чужак, терроризировавший жену и дочь. Он жестоко убил Матильду Пенсон и Виктора Соша.

Тело под простыней подсоединено к немыслимо сложной аппаратуре. Мне ужасно не по себе от вида его кожи восковой желтизны, на которой иглы капельниц оставили синие отметины.

– Печень не справилась с ударной дозой препаратов. Организм отравлен. Началась полиорганная недостаточность.

А внутренние органы женщин, которых он преследовал и мучил, превратились в фарш.

Я переживаю один из худших моментов жизни, он напомнил мне казнь Чаушеску. Второго мертвеца, которого я видела по телевизору. Наказание, из которого не последовало ни радости, ни славы, разве что облегчение, утоленная месть восставшего народа. А что теперь, здесь? Мари и Бланш лежат в земле.Этасмерть опоздала.

От меня ждут согласия, чтобы придать ей официальный статус. Я для него – ничто, он был никем для меня. Я не слушаю врача, который держится со мной так, как будто я хорошо знала лежащего на кровати призрака. Слышу только утверждение о смерти мозга. О том, что это конец. Он больше не слышит, не чувствует, не дышит самостоятельно. Меня спрашивают:

– У вас есть вопросы?

Нет. Ни одного. Разве что: «Он ли это на самом деле?» Поль отвечает вместо меня:

– Мадам Септамбр еще несколько дней назад не знала, что этот

Не знаю почему, но мне кажется, что врач нам не верит. Мы выходим из палаты, меня просят подписать документ. Смерть останется нашей единственной связью: на бумаге две фамилии будут стоять рядом. Сразу за дверями отделения мне отдают пакет с личными вещами пациента. Я словно бы играю роль узурпаторши в очень плохом фильме. Мы садимся в машину.

– Ты как? – спрашивает Поль.

– Нормально. Считаешь, его уже… отключили?

– Да.

– …

– Я хотел тебе сказать… Люба Розов, мать Левгени Судковски… была акробаткой. Умерла, когда сыну исполнилось четыре с половиной года.

– …

– Его вырастил очень жестокий отец.

– …

– Нашли Судковски на могиле матери.

– Нужно похоронить его рядом с ней. Я возьму расходы на себя. Подумаешь, еще одни похороны… Я заработала столько денег, снимая кино, что теперь оплачиваю похороны… Мне нужно было не картины делать, а открывать похоронную контору.

– …

– Поможешь мне, Поль?

– Конечно, шеф. Но есть еще кое-что.

– Неужели? Всегда есть что-то еще…

– Судковски много чего узнал о тебе за последние недели. Он систематически удалял историю поиска, но наши хакеры распотрошили его компьютер.

– …

– Посмотри в пакете.

Поль кивает на заднее сиденье. Мы все еще на больничной стоянке.

– Думаешь, он хотел меня убить?

– Нет, тут другое.

Больше он ничего не добавляет. Я надеваю перчатки и берусь за пакет. Не хочу прикасаться к тому, что этот человек трогал голыми руками. Внутри лежат серые брюки и черный свитер. От вещей пахнет дымом. В отдельном пакете – мой красный шарф. Я теряю дар речи, осознав, что он стащил его в тот день, когда проник в дом Колетт. Я повсюду его искала, думала, что где-то забыла. Поль тихим голосом сообщает, что шарф был на Судковски, когда его нашли на кладбище. Зачем он надел чужую вещь? Что знал обо мне? Вычислил, что Бланш была беременна? На меня снова накатывает нездоровый жар. Тот, от которого я теряю сознание. Задыхаюсь.

Наконец я беру старый, как мир, бумажник с растрепанными швами. Попади он в руки Колетт, она бы точно обрадовалась и сразу взялась бы за работу. Она обожала приводить в порядок кожгалантерею. Говорила: «Чувствую себя ювелиром, когда работаю с сафьяном…»

Жар усиливается. Мне становится хуже.

– Я попросил их выбросить ботинки и пальто… – голос Поля звучит как сквозь вату, – уж больно грязны были.

Список а-ля Превер: брюки, свитер, краденый шарф, бумажник.

Я отвечаю, растягивая слова:

– И это все его барахло?

– Он угнал машину на вокзале в Валансе, ее нашли поблизости отсюда. Внутри лежали шмотки, шкатулка с банкнотами, газеты, гантели, разные грошовые мелочи, а в багажнике – компьютер. Все отдали экспертам.

– А мою розовую коробку нашли?

– Нет.

– А фотографии?

– Ничего. Ни коробки, ни снимков.

Я открываю бумажник, стараясь держать себя в руках. Внутри лежит черно-белая фотография женщины. К карточке явно бережно относились. Сделали ее между 1920-м и 1930-м. Брюнетка улыбается в объектив. Мозг обрабатывает информацию, анализирует, осознает, переваривает, я задыхаюсь, рассматриваю прическу, глаза, нос, скулы, рот, улыбку, вечернее платье, тело, бедра, ноги в колготках с блестками… Я чувствую, что уплываю, но отказываюсь терять сознание, запрещаю себе. Закрываю глаза и упираюсь затылком в подголовник. Хочу попросить: «Поль, скажи мне, что я брежу!» – но не могу вымолвить ни слова. В ушах отдается собственное дыхание. Издалека доносится пожарная сирена. Я слышу голос.

– Дыши.

Я дышу. Открываю глаза. Снова смотрю на снимок. Поворачиваюсь к Полю, бросаю:

– Бред какой-то.

Он отвечает:

– Полный бред.

* * *

20:00. Я одна в квартире. Поль привез меня в конце дня. Корнелия оставила суп в холодильнике. Ана ужинает с отцом, чтобы уладить разногласия. Я провожу «раскопки» насчет Любы Розов. Час ушел на то, чтобы найти две жалкие строчки на сайте о циркачах прошлых лет: «Акробатка. Родилась в России. В 1927 году начала работать в цирке Эллиота (Франция). Первая женщина, сделавшая опасный прыжок с двойным переворотом». Меня потрясают эти скупые сведения. Она реальна. Она существовала. Делала опасные двойные кульбиты. В интернете нет ни одной фотографии. Я уже несколько часов смотрю на карточку, которую сохранил Судковски, и не могу прийти в себя из-за нашего сходства. Как будто вижу себя в прошлой жизни. Или меня загримировали, как для киносъемки исторического фильма. Не терпится показать фото Ане. Странное это чувство – открыть для себя лицо предка. Это напоминает истории о реинкарнации, которые мы с Льесом, Адель и Эрве рассказывали друг другу, чтобы нагнать страху.

У меня лицо русской женщины, а я этого не знала. Я уже слышала – от кого не помню, – что у меня славянский тип, и всегда отвечала, что мои бабушка и дедушка по материнской линии были евреями откуда-то из Восточной Европы. Была Люба иудейкой или православной? Слезы Судковски были реальны или они мне приснились? Он действительно проник в мой номер в «Монже»? Этого я никогда не узнаю. Даже если Полю доложат, что этой ночью телефон старика засекли в Гёньоне, мне нет до этого дела. Я его предупредила. Я больше ничего не хочу знать. Я продолжу искать информацию о происхождении Любы. Может, обнаружатся еще фотографии. Но я больше ничего не хочу знать о ее сыне. Я слишком сильно боюсь его. Я никогда не чувствовала такой близости с Бланш, как в ужасе перед ним. Почему так? Наверное, все дело в том, что в моих жилах течет его кровь. Что во мне есть частица его зла. Зла и боли?

Мне осталось прослушать последнюю кассету, хранившуюся в гробу Бланш. Кто там говорит? Бланш? Колетт? Мама? Все трое? Я держу кассету в руке. Прослушаю – и отправлю к остальным. Сделаю все, чтобы сберечь их на очень-очень долго. В них наша память, наша история.

Услышав голос папы, обращающегося к Бланш, я сказала себе: «Потрясающе, что можно сохранять голоса. Это круче, чем изображение. Изображение навязывается. Голос становится вечным и переизобретает лицо. Кажется, голос человека не меняется на протяжении жизни. Может, Колетт решила продолжить, прослушав первую кассету? Почти наверняка. Представляю, как в 2000-м она отдает ее Бланш: “Это от Жана. Он оставил ее для тебя”».

– Я – дитя многих историй. Очень сильных историй. И я обязана продолжить. Я должна рассказывать дальше.

Бросаю взгляд на разложенную на столе почту и обращаю внимание на посылку с написанным от руки адресом. Ее отправили в 18-м округе Парижа.

Почерк мне неизвестен. Открываю и обнаруживаю внутри розовую коробку с моими фотографиями.

* *

БЛАНШ

Моя дорогая Аньес! Я не хотела! Потому что думаю, что не существую. Не должна существовать. Что от этого одно беспокойство. Сегодня 30 марта 2007 года, Колетт рядом. Она всегда была рядом. Она, к счастью, существует. Мы только что слушали «Вариации Гольдберга» в исполнении вашего отца. У меня закружилась голова от их красоты. Колетт просит, чтобы я поговорила с вами, потому что…

Пауза.

БЛАНШ

…я все время говорю с ней о вас, но ни разу не поговорила с вами.

Пауза.

БЛАНШ

«Поговори с ней о себе», – повторяет она. «Скажи ей», – твердит она. Без нее я бы никогда не осмелилась. Вы – знаменитость. Я чувствую себя мышью, которая родила гору.

Я провела с вашим отцом одну ночь.

Я думала, что ничего не скажу. Буду молча сидеть рядом с магнитофоном, чтобы вы услышали мое молчание, поняли, как пуста была моя жизнь без вас. Без нас. Пустоту, поселившуюся в душе в тот день, когда я отдала вас Ханне на заднем сиденье машины.

Пауза.

БЛАНШ

Шум мотора. Жан поцеловал меня, и они уехали.

Пауза.

БЛАНШ

Если бы мне однажды пришлось поговорить с вами, я бы предпочла сделать это по-настоящему. Но он все еще жив. И прячется. Он ищет меня. А если найдет, боюсь, и до вас доберется.

Пауза.

БЛАНШ

Молчание никогда не бывает спасительным. Оно может даже убить. Так-то вот. Прошло много времени, прежде чем я поняла, что ношу вас. В пять месяцев я почувствовала у себя в животе… пузырики. Ваши первые движения. Ваше присутствие. Я не набрала ни грамма веса, у меня прекратились месячные… но так часто случалось… и я не поняла. Потом, осознав наконец, что беременна, я почувствовала огромное счастье, безграничную радость, но и кошмарный страх. Я никогда не собиралась оставлять вас у себя, Аньес. Я сразу поняла, что нам придется расстаться. Что нужно вырвать вас из адского хоровода. Что если он узнает, то убьет меня и вы будете в опасности. Он мог запереть вас, превратить в вещь, как меня, украсть душу, растоптать ее. На свете живут люди, наводящие на других ужас. Их больше, чем можно предположить. Существуют семьи-жертвы, страдающие под пятой тирана. Таких тоже очень много.

Я пошла не к Жану, а к Ханне, вашей маме. Это дело должны были решить женщины. Я ждала ее у служебного выхода после концерта в Табль-Клодьен, в Лионе. Нашла буклет с фотографиями и запомнила ее лицо. Жан в наш единственный вечер рассказывал о ней. Я задала много вопросов. Он описал их встречу. Упомянул записку в пианино. Я узнала, что Ханна – скрипачка, что во время войны семью Рубенов депортировали, а ее спасли и удочерили друзья матери, соседи по дому. Я подумала: «Родителями моего ребенка станут пианист и скрипачка, а не кто-то вроде меня». Я не могла допустить, чтобы он узнал о вас. Если бы Ханна отказалась, я родила бы анонимно и сразу покончила бы с собой. Я осталась жива, потому что однажды вечером встретилась с Ханной Рубен. Я привлекла ее внимание из-за внешнего сходства. Она подошла и спросила: «Вы же?.. У Колетт есть сестра? У Жана есть еще одна сестра?» Я опустила глаза. Я не знала, рассказал ли ей Жан обо мне. О нашей ночи. Мне никогда еще не было так стыдно. Не помню точно, что говорила, но выложила все на улице – на тротуаре. Времени у меня было мало, меня ждали в кабаре. Я попросила отпустить меня ненадолго, сказала, что причина особенная. Все подумали – «у нее любовное свидание». Это было так и не так. Ханна стояла, прижимая к себе скрипку, и даже не пыталась скрыть изумления. Как же хороша она была… По глазам я поняла, что Жан все ей рассказал.

Я общалась с вашей мамой 21 июня 1972 года, летним днем. В этот же день, пятнадцать лет спустя, умер Жан. Она могла бы попросить меня немедленно убраться, не поверить моим словам. Но Ханна выслушала. Она не судила, потому что была очень сильной и благородной женщиной. Она поняла, какой ужас живет в моей душе, значит, мою жизнь нужно спасать, и безотлагательно. Она взяла меня за руку – да, именно так! – и поклялась помочь. Я почувствовала себя жалкой, ничтожной и унизительно грязной. Но не одинокой. Ханна так любила вашего отца, что принимала все с ним связанное, даже ребенка, которого он сделал другой женщине.

Ночь на 19 января я провела с Жаном Септамбром. Достаточно было прибавить девять месяцев, чтобы получить приблизительную дату вашего появления на свет. Ваша мать написала на бумажке номер телефона, и я пообещала звонить после 19 октября, никак иначе она со мной связаться не могла. «А если ребенок поторопится?» – спросила она. Я покачала головой, уверенная, что малыш останется со мной до положенного срока.

Друзей в кабаре я предупредила: «Меня не будет четыре дня, но, если вы проговоритесь, я могу и не вернуться». Я рисковала. Мой патрон Сэм все докладывал Судковски, но его жена Ариэль прикрыла меня. Я рисковала, потому что другого выхода не было. Сегодня я осознаю, что ваш тайный приход в наш мир сродни чуду.

У меня было четыре месяца, чтобы подготовить вас к разлуке со мной, не говоря об этом вслух. Я сказала себе: «Четыре месяца мы проживем вместе…» Днем я прятала вас под бандажом, а ночью ласкала. Читала стихи, пела песни – очень тихо, чтобы за стенкой не услышали.

В четверг 19 октября 1972 года он сказал, что уезжает на четыре дня, как обычно, побросал вещи в сумку, взял Веру. Сначала я очень боялась, что это спектакль, что кто-то из коллег выдал меня, и сутки не трогалась с места. Не спала. Он не вернулся. 20 октября я позвонила Ханне. Мы встретились на улице Табль-Клодьен, как в первый раз. Я тысячу раз обернулась на пути от дома – проверяла, не идет ли он следом. Жан и Ханна ждали меня в машине. Я думала, они отвезут меня к врачу в Лионе, но мы выехали из города. Жан сказал: «Поедем к моей сестре, она придумает, что делать». Его сестра… Та, что подкармливала меня в школе, уверяя, что ей одной все

Я заснула на заднем сиденье. Разбудил меня голос Колетт. Она не ждала нас. Увидела меня. Узнала. «Это ты, Бланш?» Она совсем не изменилась. Я, впрочем, тоже. У нее в доме пахло воском.

Я сняла утягивающий пояс. Выпустила тебя на волю. Мы поужинали вчетвером. В молчании. Колетт была не из тех, кто задает вопросы. Я за весь вечер так и не осмелилась взглянуть на Жана. Мне было стыдно, я чувствовала себя ужасно виноватой перед Ханной. Я была влюблена в него… Как бы поточнее выразиться? Без памяти, страстно.

Сегодня мне шестьдесят один год, я не видела Жана с октября 1972 года, разве что по телевизору, но все еще люблю его. Как Колетт любит Эме, а Эме – Колетт. Такое сразу видно, потому что это редкость. Семь лет назад, когда я снова нашла Колетт и поселилась в вашей комнате, Аньес, она дала мне кассету, записанную Жаном в 1985-м, в Новый год… Пленка стерлась, так часто я ее слушала. Не знаю, успеете ли вы ее прослушать, прежде чем услышите меня, но мне кажется, что он через тридцать пять лет после нашей встречи заштопал кусочек моего сердца.

Вечером 20 октября мы рано пошли спать. Колетт спросила, можно ли ей потрогать мой живот.

– Я стану теткой.

– Ребенок будет звать тебя тетей.

– Пусть лучше зовет по имени. Колетт.

Засыпая, мы держались за руки. Я была страшно усталая, но, прежде чем закрыть глаза, в нескольких словах описала ночь, проведенную с ее братом. Пианино, встреча, покоренная, любовь. Говорят, дьявол прячется в деталях. Могу признаться, что в единственную ночь, когда я была с вашим отцом, Бог не скрывал от нас лица.

У меня отошли воды, когда я лежала с закрытыми глазами и представляла, что за руку меня держит Жан. Как и ваш отец, я хотела, чтобы ребенка приняла Колетт. Я знала: она сумеет. Можете не верить, но я не чувствовала боли – слишком торопилась выпустить вас в жизнь, которую мне не суждено было узнать. Я уничтожала проклятие, висевшее над моей семьей.

Родитель никогда не рассказывал мне о своей матери. Он всегда держал при себе ее фотографию. Никто не имел права заглядывать в его бумажник. Никто и не пытался. Кроме меня. Я до сих пор ясно помню лицо бабушки. Это похоже на болезнь: я закрываю глаза и вижу ее так же ясно, как мир вокруг.

Вы родились чуть меньше чем за три часа. Вдалеке от жестокости, окруженная любовью. Колетт справилась. Ханна все время была с нами. Я смотрела на Колетт, когда раздался ваш первый крик. Жан близко не подходил, а увидев вас, сам стал похож на ребенка. И поцеловал он, конечно же, Ханну. Не меня.

Пауза.

БЛАНШ

23 октября Жан вернулся к Колетт с вашим свидетельством о рождении. Аньес Септамбр, дочь Жана и Ханны. Вы были спасены. Мы могли бы оставаться вместе дни напролет. Но я должна была вернуться домой до вечера.

Пауза.

БЛАНШ

Жан и Ханна отвезли меня в Лион. Я попросила высадить меня подальше от квартиры – на случай, если он уже приехал. Мы обнялись. Ханна так плакала, что намочила мне все лицо. Жан был молчалив и растерян. Я в последний раз поцеловала вас в щечку. Вы спали, и это было к лучшему. Вы не видели, как я удалялась. Я шагала, и в голове у меня не было ни одной мысли. Поднялась по лестнице, ни о чем не думая. Открыла дверь. Он не вернулся. Я переоделась. Если мои расчеты верны, он приедет вечером. По понедельникам кабаре закрыто. Я почистила картошку. Около семи по лестнице зацокали коготки Веры. Он открыл дверь, не поздоровался. Собака радостно напрыгивала на меня, ласкалась, повизгивала. Мы поужинали в полной тишине. Я убрала со стола, помыла посуду и вывела Веру погулять на пятнадцать минут. На улице неожиданно похолодало. У меня болело все тело, голова гудела, как пустой барабан, я присела на скамейку. Вера положила мордочку мне на ногу, ее взгляд был полон неизбывной печали, словно она спрашивала: «Что с тобой?» Я не знала, что отвечать.

Нужно было вести себя естественно, как будто ничего не случилось. Если он узнает о ребенке, начнет вас преследовать. Как мою мать.

Жизнь шла своим чередом. Почти жизнь. Недожизнь. Жизнь под надзором. С просветами во время работы в кабаре. Только Колетт, Жан, Ханна и я знали, что вы родились в ночь не на 22-е, а на 21-е октября. Сначала я звонила Ханне, но это было слишком мучительно для нас обеих. Я самоустранилась, но перед этим дала ей адрес до востребования. Она присылала мне фотографии, пока вам не исполнилось двадцать. Последний раз мы разговаривали в 1987-м, после смерти Жана: мне обязательно нужно было сказать, что я не переставая думаю о вас обеих.

Пауза.

БЛАНШ

23 декабря 1981 года я видела вас на улице Шартре! Я была с ним. Мы только что вышли из магазина. Он одевал меня как ребенка, а мне было тридцать пять лет. На противоположном тротуаре стояла Ханна, держа за руку красивую маленькую девочку. На вас было красное пальтишко, в волосах – цветные заколки. Вы подпрыгивали. Я мысленно поцеловала вас. Ханна меня не заметила, а я проследила за вами взглядом. Он спросил: «Ну, чего застыла?» – и я ответила, что «просто смотрю вон на ту малышку». Он что-то буркнул, но я не сдвинулась с места, пока вы не исчезли. Потом я видела вас по телевизору. Какая же вы были умница и красавица! Артистка. Ваши фильмы просто замечательные. Я смотрела их и говорила себе, что они сняты для меня.

Пауза.

БЛАНШ

Колетт показывала мне фотографии вашей дочери Аны, она похожа на Жана. Она пианистка… Вы добились успеха в жизни, Аньес, и замечательно организовали жизнь дочери. Спасибо вам за это. Мне не хочется прерываться, хотя я не хотела начинать. Но вы никогда во мне не нуждались. Ваши родители – настоящие родители. А я всего лишь ветер.

Конец записи.

ХАННА РУБЕН

23 декабря 2004

Она заваривает жасминовый чай для Аньес. Она купила монбланы[72]. Пьер, Ана и Аньес вернулись из Лос-Анджелеса. Завтра

Сначала у Ханны возникали проблемы с проявлением нежности. Каждая ласка заставляла думать, что она крадет любовь дочери у другой женщины. Ханна почти боялась Аньес. С годами сердечная привязанность победила страх, особенно после того, как она стала бабушкой. После рождения Аны стена рухнула, и она почувствовала, что роль родительницы теперь ее по закону.

Аньес выглядит усталой. Она осунулась. «Не обращай внимания, это все разница во времени, будь она неладна!» Ханне кажется, что дочери не слишком хорошо живется в Штатах. Ана бросается в объятия бабушки. «Бабуля!» – «Сокровище мое!» – так Ханна зовет внучку, взгляд у нее в точности как у Жана. Ане девять лет. Столько же было Аньес в 1981-м, когда Ханна заметила Бланш, стоявшую на противоположной стороне улицы Шартре. Она никогда больше туда не возвращалась. С Бланш был сумасшедший на вид мужчина. Низенький, сухощавый, угрюмый, с резкими чертами лица, как у людей, работающих на открытом воздухе. Полная противоположность Бланш, которая всегда была настоящей красавицей. Как, живя в аду, она сумела сберечь солнечность души? Ханна не знала разгадки. В тот день она подумала, что для нее этот мерзкий тип был почти благословением. Без него Жан и Бланш наверняка жили бы вместе до конца дней. Он помешал им встретиться по-настоящему. Ханна устыдилась этой мысли, и липкий страх долго жил в ее душе.

Осознав, что незнакомец – не кто иной как отец Бланш и им нужно немедленно уйти, не глядя в ту сторону, она сжала пальчики Аньес крепче обычного и прибавила шагу. В душе поднималась паника, казалось, Бланш вот-вот крикнет: «Верните мою дочь!» Страх на тысячную долю секунды едва не лишил ее самообладания, но она справилась и не повернула головы, хотя чувствовала спиной их взгляды. Ханна знала, что однажды эта встреча произойдет, но понятия не имела, где и когда. Все решит случай. Они живут в одном городе. С полумиллионным населением, но в одном.

Годами Ханна боялась, что Бланш вернется и предъявит свои права на Аньес. Ей даже кошмары снились об этом. Во сне она входила в комнату дочери и видела, что девочки нет. Мать похитила ее. Настоящая мать. Годы спустя, когда беременная Аньес приехала к Ханне, чтобы сделать ей сюрприз, та, глядя на гордо выставленный вперед круглый животик, едва не призналась. Она готова была сказать: «В альбомах и картонной коробке, которая лежит в гостиной, нет ни одной моей “беременной” фотографии, потому что я тебя не вынашивала…» – но вспомнила наказ Бланш: «Никогда ничего не говорите, Ханна. Еслиродительузнает про Аньес,онможет натворить дел.Онведь сумасшедший».

Ханна никогда не забудет страх и тревожное ожидание, жившее в ее душе с первой встречи с Бланш до телефонного звонка 20 октября. Она станет матерью ребенка незнакомой женщины. Это вернуло ее в прошлое, к собственной истории и Гравуэнам, которые удочерили ее и любили как родную дочь. Они не только спасли жизнь чужой девочке, но и сделали все, чтобы у нее было счастливое и безопасное детство. Любимая бабушка все время напевала ей разные песенки и повторяла: «Ничего не бойся, поступай по своему разумению». В ночь рождения Аньес она сняла браслеты с двумя именами. Став матерью, начала писать новую историю жизни.

Тем вечером 21 июня она вернулась в квартиру, где они с Жаном жили уже несколько месяцев. Он приехал днем, из Рима, где играл в Гранд Аудиториум, был усталым, но выглядел счастливым. За ужином, между грушей и сыром, Ханна сказала ему: «Молодая женщина, с которой ты провел ночь после кабаре, беременна. Она на пятом месяце, ребенка оставить себе не может, потому что живет под надзором очень опасного человека, так что ребенка будем воспитывать мы. Я беременна от тебя, хоть и не ношу младенца. Его выносит другая».

Она произнесла все это на одном дыхании, как заученный наизусть монолог в бульварном театре. Жан спросил умирающим голосом: «Бланш?» Он помнил имя, значит, это не было приключением на один вечер. Имен «приключений» мы не помним.

На следующий день он спросил: «Где вы встретились? Что конкретно она сказала? Где будет рожать? С ней все хорошо?»

Хорошо? Конечно, нет, ведь ей предстоит рожать тайно и сразу расстаться с ребенком. Тем, которого он сделал, не подумав, как ее защитить. Ханна прикидывала, где найти врача или акушерку, которая согласится на немыслимое предложение. Как попросить даже самых близких людей помочь женщине дать жизнь ребенку на дому? Жан предложил единственное возможное решение: Колетт. Как в детстве. В конце концов, его сестра заботилась о ягнятах, и если овца не могла разродиться, отец говорил: «Ничего, у нас есть мала́я, она справится…» «Но женщина не животное, бедный мой дурачок!» – воскликнула Ханна. Она впервые повысила голос, поддавшись глухой ярости. «Бедный мой дурачок…» Она впервые усомнилась в любви к нему. Оскорбилась из-за его предательства. Ее закружил гастрольный вихрь, а он утешался в объятиях другой женщины. Сколько еще раз он обманет? Как ее красавец-муж мог оказаться таким незрелым человеком? Как додумался до бредовой идеи попросить сестру-сапожницу переквалифицироваться в акушерку? Он что, совсем лунатик? Витает в облаках, живет на другой планете? А когда занимался любовью с незнакомкой, лунатизмом явно не страдал!

И тогда Жан рассказал. Бланш – не незнакомка. Она была близка с Колетт. Они потеряли друг друга из виду после пятого класса школы. Колетт точно сумеет помочь, а если что-то пойдет не так, вызовет своего друга, доктора Лабори.

Начиная с 1 октября Ханна отменила все гастрольные выступления, сославшись на усталость. Позже она скажет, что сделала перерыв, чтобы поберечься на последних месяцах беременности. По сравнению с ожидавшим их испытанием ложь была наименьшим злом. Жан был в разъездах, давал концерты, Ханна дежурила у телефона. Что, если Бланш не позвонит? Вдруг у нее случился выкидыш? Может, она нашла другой выход? Передумала? Или – хуже того – во всем призналась отцу? Или он догадался и убил ее? Или она встретила кого-то еще? Или сбежала? Или, или, или… Ханна чувствовала себя брошенной. Ужасно

Аромат чая заполняет гостиную. После смерти Жана Ханна не стала переезжать, сохранила квартиру с фотографиями на стенах, комнату Аньес, пианино. Она бы ни за что не рассталась с инструментом Жана. Малышка Ана часто показывает бабуле, каких успехов добилась. Аньес устанавливает сиденье на нужную высоту и садится рядом с матерью, чтобы насладиться десертом и послушать симфонию № 21 Моцарта.

Ханна отмечает, насколько лучше внучка стала играть с весны, она любуется маленькими пальчиками и сноровкой, с которой девочка управляется с клавиатурой – совсем как дед! – и не сомневается, что Ана станет настоящей пианисткой, если будет очень много работать. Она уже сейчас достигла уровня будущей концертирующей музыкантши. Ханна с самого детства хорошо знает эту среду благодаря своей приемной матери Элеонор.

Как же она любила ездить с Жаном по миру, играть вместе с ним любимые произведения! Она наслаждалась пыльным запахом залов, чувством единения на сцене, ночевками в отелях, самолетами, поездами. Как волновалась ее душа, приветствуя дирижеров, радуясь встрече с ними, как с Богом или удачей. Некоторые, правда, были слишком раздражительны и нетерпимы. Единение в музыке. Огромная радость от выученной наизусть партитуры, которую каждый раз открываешь заново. Внутренний резонанс, заставляющий трепетать тело. Обладать музыкальным даром значит быть вместилищем частицы Всевышнего. Жан вмещал в себя небо.

Утром он упражняется на пианино, она – на скрипке, в соседней комнате. Иногда она перестает играть, чтобы послушать.

Аньес никогда не хотела заниматься музыкой и однажды объяснила это коротко и ясно: «Вас никогда не было, поэтому музыка для меня – это отсутствие…» Ханна ужасно огорчилась, ей показалось, что она нарушила данное Бланш обещание позаботиться о ее ребенке, но, если честно, всегда предпочитала Жана остальному миру. Когда его не стало в тридцать семь лет – никто не должен умирать в тридцать семь! – она думала, что не переживет, и так и не пришла в себя. Стала в сорок пять вдовой, отчаявшейся женщиной. Она приняла это как наказание свыше за то, что любила мужа в ущерб окружающим. В том числе единственной дочери.

Аньес предпочитала вырезать картинки и наклеивать их в альбомы, сочинять истории, записывать на магнитофон, а позже – снимать на камеру. Возможно, она такая несравненная рассказчица именно в силу секрета, о котором не знает, хоть он и заключен в ее происхождении? Что, если ее сценарии – поиск ответа, которого ей подсознательно не хватает?

Завтра их последний сочельник. Ханна ничего не скажет Аньес до ее отъезда. Не хочет портить праздник и радость от встречи. Потом. Позже. Дочь вернется из Соединенных Штатов по просьбе Ханны, когда она почувствует, что конец близок. Смерть ее не пугает. Она снова встретится с Жаном. И станет защищать Ану и всех своих любимых. Ханна считает умерших ангелами-хранителями. Рак распространился по всему организму, лечиться поздно. Друг-онколог поможет ей уйти достойно, он ей твердо пообещал. Пока что хватает сильных болеутоляющих. Ханна каждый день упражняется на скрипке, творить музыку – удовольствие. Ей осталось жить от шести до девяти месяцев, точнее врачи сказать не готовы. Она надеется дождаться весны.

Ханна берет скрипку и аккомпанирует Ане. Симфония № 21 – одна из ее любимых. Аньес улыбается. Фотографирует их на телефон. Теперь снимки делают с помощью телефона, как ни смешно это звучит.

На следующий день они приезжают на вокзал Лион-Пар-Дье. Пьер поедет позже, у него встреча с французским агентом, тот хочет познакомить его с каким-то известным режиссером. Ханна так и не составила для себя определенного мнения о Пьере. Он забавный, обаятельный, но достаточно ли этого, чтобы сделать Аньес счастливой? С годами дочь кажется Ханне все более напряженной. Пытается бить рекорды, но не ради себя – ради мужа. В поезде Ана сидит рядом с Ханной, Аньес – через три ряда, пишет следующий сценарий.

Луи встречает их на вокзале в Крезо. Аньес, Пьер и Ана заночуют в отеле в центре, Ханна – у Колетт. Она специально предупредила ее по телефону: «В этом году я хотела бы спать у тебя». Колетт Ханна расскажет все. Она знает, что может ей доверять. Колетт не болтлива, она слушает и не судит.

Обед проходит весело. Колетт счастлива и закрывает мастерскую на весь день 24 декабря. «Ботинки и ключи подождут».

Потом Аньес и Ана ложатся отдохнуть в ожидании Пьера. Ханна и Колетт возвращаются домой и пьют чай на тесной кухне. Колетт извиняется – «чай не слишком хороший». Ханна разглядывает снимки футболистов и тренеров, развешанные на стенах, вздрагивает, услышав шаги. Решает, что перед ней призрак, что он чудится ей под действием лекарств. В дверях стоит Бланш в лилово-красном платье. Вылитая Колетт, отличаются только волосы.

– Я живу здесь уже четыре года. Сбежала, когда узнала, чтоондо смерти избил мою мать. Я на него донесла. Думала,онв тюрьме, а его выпустили, ионнаверняка повсюду меня ищет.

– Это вы, Бланш… Как же я рада вас видеть! Вы очень храбрая женщина…

Бланш и Ханна обнимаются. Колетт молча смотрит на них.

Ханна Рубен умерла 13 июня 2005 года в больнице Помпиду, в присутствии Аньес и Колетт. Ану накануне пустили проститься. Бланш поставит на ее могиле табличку: «Покойся с миром, Ханна, мы будем скучать по твоему доброму сердцу». На похоронах прозвучит фантазия для скрипки и фортепьяно Франца Шуберта. Отрывок, который Ханна и Жан очень любили играть дуэтом. Он вошел в альбом, записанный в 1982 году для «Дойче граммофон». На конверте они горделиво позируют в студии, она – со скрипкой у лица, он – за пианино.

Однажды Аньес разглядывала эту виниловую пластинку в магазине мадам Беден и сказала: «Надо же, до чего я не похожа на родителей…» – «Я, слава богу, тоже!» – пошутила в ответ Колетт.

* * *

Бланш присоединится к Жану, Ханне и Колетт на кладбище Гийотьер в Лионе 3 февраля 2011 года под фамилией Роман. Ее синие башмаки поставят на стелу.

21 июня 2011

– Лина, любимая моя! В этот святой день я делаю тебе два сомнительных подарка. Во-первых, мою фамилию. Прежде чем поставить подпись, ты должна узнать, что с сегодняшнего дня многие нахмурятся, услышав твою новую фамилию, если к ней не будет прилагаться фотография. Во-вторых, имей

Не уверен, что ты сорвала солидный куш, встретив меня. Тебе придется смириться с тем, что я не люблю всяческие религии, но могу уверовать в то, чего хочешь ты, особенно в тебя. Тебе известно, что в семь лет я подумал, будто Бог меня покинул, но в прошлом году он исправил свою ошибку. А вот Пречистая Дева всегда оставалась со мной. Ее имя – не Мириам, не Мария, а Натали. Она все время держала меня за руку. Верила в меня. Я всем в первую очередь обязан ей. Тебе – во вторую. Натали символизирует возрождение. Нат, все, что происходит сегодня, твоя заслуга.

Я хочу отдать должное моим родителям. Представляю, как мама говорит отцу там, наверху: «Какая же красавица жена нашего сына!» – и пропускает мимо ушей все сказанное мной выше, но не потому, что не хочет. Просто не может.

Я благодарен моим дорогим сестрам Зейе и Фатихе, гордости нашей северо-африканской семейки. Две умные головы компенсируют мою дурацкую башку. Им достался брат небольшого ума!

Спасибо всем, кто пришел, и тем, кого нет.

Хочу успокоить родителей Лины: не судите по внешности, я сделаю все, что в моей власти, чтобы Лина была счастлива. Если человек влюблен, как я, у него появляются суперсилы.

Лина, любимая, надеюсь, у нас родится малыш и он будет похож на тебя как две капли воды. Спасибо, что доверяешь мне, я не думал, что кто-нибудь вернет мне крылья, и, кстати, не знал, что они все еще у меня есть.

– Льес, любимый, я принимаю оба твоих подарка. И беру тебя – всего, целиком. И горжусь, что буду носить твою фамилию и смогу повсюду ею расписываться. Напишу ее на всех стенах всех домов Гёньона. А добрые люди будут говорить: «Снова эти арабы».

Надеюсь, мы заведем как минимум трех детей, и не имеет значения, на кого они будут похожи, лишь бы походили на нашу счастливую встречу и были светозарными, как ты, когда веришь в себя. И я не стану закладывать за воротник стаканчик виски, потому что хочу наслаждаться тобой на трезвую голову. Ты слишком хорош, чтобы искать чего-то в саду искусственных удовольствий. Я намерена наслаждаться тобой до конца дней и ночей и буду делать это с открытыми глазами. Я хочу тебя, как в тот понедельник, когда вы с Аньес вошли в мэрию Флюме, потому что понедельник теперь – мой любимый день. Спасибо Аньес за то, что согласилась быть моей свидетельницей. Я этого хотела, потому что сначала приняла тебя за жену Льеса, а ты – хвала Небесам! – ею не оказалась, а потом еще и упала в обморок в моем кабинете. Кое-кто спрашивал: «Лина, почему вы торопитесь пожениться?» Да потому, что Льес – моя очевидность. Так зачем терять время? Знайте: мы с Льесом превратимся в двух скрюченных старичков и не расстанемся до конца дней. У нас большие планы: вести простую жизнь здесь, в Бургундии. Я заметила, что некоторые местные уроженцы выговаривают «р» очень раскатисто, и обещаю научиться произносить его так же! Спасибо, что вы все рядом. Спасибо Зейе и Фатихе за радушный прием и доброжелательность. Я – единственный ребенок в семье и счастлива получить сразу двух сестер в дополнение к мужу. Спасибо тебе, Льес, любовь моя, за твою веру в меня: я не думала, что девчачьи крылышки можно починить.

– Именем закона объявляю месье Льеса Отмана Мансура и мадемуазель Лину Катрин Озьер соединенными узами брака. Можете поцеловать новобрачную.

Мы с Натали встаем, чтобы расписаться в книге актов гражданского состояния. Ноги подгибаются, тушь потекла. Проходя мимо счастливой пары, целуем обоих. Оба жутко красивые.

Ана садится к пианино и исполняет «Уходящего» Рашида Таха[73] вместе с двумя ударными и двумя струнными. Голос у певца почти такой же красивый, как у самого Рашида. Смешение гармоний отражает существо пары: Ана, по просьбе Лины, много дней тайно, вместе с друзьями, репетировала этот номер.

Гости поднимаются с мест, целуют и обнимают новобрачных. Фатиха, Зейя, Натали и родители Лины танцуют, образовав круг; Адель, ее дочери, Поль, Эрве, его сын, мы с Антуаном танцуем и хлопаем в ладоши. Льес и Лина присоединяются к нам. Мэрию мы покидаем не сразу. Лично мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно.

Погода сегодня прекрасная. Жизнь уподобилась веселому хороводу, почти романтической комедии. Новобрачная одета в белое и элегантностью соперничает с солнцем. Ее муж выглядит слегка ошеломленным, но улыбается людям и миру своей чудесной улыбкой.

Никогда не забуду слов, которые Льес сказал мне, вернувшись из Флюме, когда между ним и Линой еще ничего не было: «Когда кого-нибудь встречаешь, труднее всего рассказать ему о своем прошлом. Это обязательно, но никому не нравится. Потому-то у меня никогда ни с кем не было долгого романа – я не хотел исповедоваться. Но… кажется, с Линой я не расстанусь вовек».

Сесиль Обер, соседка с улицы Фреден, в числе приглашенных, она разговаривает с Аной. Моя дочь великолепна в изящном черном платье, большие светлые глаза накрашены. Свадьба празднуется в муниципальном клубе – Лина с Льесом сняли его для сотни своих гостей. По дороге туда Антуан касается моей руки, интересуется, «хорошо ли себя чувствуют мадам свидетельница».

Я спрашиваю Луи:

– Замечтался?

– Радуюсь за Льеса.

Сапожная мастерская на улице Пастера открыта. Луи не обязательно проходить мимо, чтобы подумать о Колетт, но я знаю, что у него всякий раз сжимается сердце.

– Колетт бы тоже порадовалась. Она очень любила Льеса.

– Точно.

Папин «Стейнвей» по-прежнему красуется на сцене, а вот табличка у входа, заказанная моей матерью, потускнела.

Мы мирно празднуем до вечера. Гости беседуют, знакомятся, едят стоя, двери распахнуты, курильщики ходят туда-сюда. Те, кто не курит, впрочем, тоже.

Я стою чуть в сторонке, вслушиваюсь в гул голосов и смех. Площадь де Голля напротив клуба погружена в темноту. Дважды там стоял шатер цирка Судковски. Воображаю, как две девочки, Бланш и Колетт, идут в школу по улице Сен-Пьер.

Мое уединение нарушает Фатиха. Я никогда не общалась с сестрами Льеса: старшая была слишком взрослой, чтобы снисходить до нас, младшей не интересовались мы.

– Льес открылся тебе насчет Шарпея?

Сказать, что я удивлена, значит, ничего не сказать. Раз Фатихе известно

– Да, когда я вернулась, чтобы вести дела тети. В юности я ни о чем понятия не имела.

Она задумывается, молчит несколько секунд.

– Когда родился мой сын Сохан, брат ликовал. Он был супердядюшкой. Заботился о мальчике, играл с ним, задаривал игрушками. Мы живем в Фонтенбло, виделись три-четыре раза в год, и это всегда становилось праздником. Но чем старше становился Сохан, тем страннее вел себя Льес. Звонил по несколько раз в день, спрашивал, как племянник, чем он занят, не уединяется ли слишком часто. Мне все это казалось бессмыслицей, я отвечала: «Господи, да зачем ему уединяться?» – «Ладно, но он не плачет, когда его ведут к няне? Что он делает, когда ты его забираешь?» Кончилось тем, что я перестала подходить к телефону. Как-то раз вечером мы ужинали с друзьями и разговор зашел о семье. Я пошутила на тему странного поведения младшего брата, проявляющего излишнее, даже навязчивое желание защитить моего сына, заявила, что считаю некоторые его вопросы чудными. Одна женщина, психотерапевт, слушала очень внимательно, перед уходом отозвала меня в сторонку и сказала, понизив голос, что мой брат, весьма вероятно, стал в детстве жертвой сексуальной агрессии, а его нынешнее поведение – перенос своего тогдашнего ужаса на страх за племянника. Отсюда и навязчивое поведение. Я не захотела поверить. «Это» не могло произойти с такой семьей, как наша. Я тогда и правда так думала. И никогда не заговаривала об этом с Льесом. Из стыда или боязни смутить его.

Фатиха достает из кармана пачку сигарет. Протягивает мне. Я вдруг понимаю, что это наш первый разговор. В юности мы пересекались, здоровались, но связующим звеном всегда был Льес. «Привет, как жизнь?» – «Хорошо, а у тебя все путем?»

– В прошлом году я случайно услышала разговор Натали и Льеса. Приехала в гости к родителям с Соханом. Было жарко, все окна стояли распахнутыми. Нат с братом вернулись из Ниццы после отпуска и зачем-то заскочили домой. Перед уходом Натали села в саду приласкать соседского кота, который все время «гостил» у нас. Я ясно слышала голоса. Натали сказала: «Помнишь собачку Шарпея?» Еще были слова «молодые, робкие, только мальчишки, ты…» Горячая речь Натали, адресованная моему младшему брату, подействовала на меня, как пулеметная очередь. Я прекрасно знала, о ком она говорит, проходила практику в информационном отделе завода. Руководил им он. Шарпей. Первой мыслью было: а подлец знал, что я старшая сестра мальчика, на которого он в том же году фактически напал как насильник? Ответ взорвал мозг, как разрывная пуля: конечно, знал… В Гёньоне не тридцать шесть Мансуров, а мы похожи. Я сообразила, что Нат с Льесом встретили мерзавца в Каннах. Я переполнилась ненавистью, как сказали бы мои кузены. Беспримесной, слепой, звериной ненавистью. Я утратила способность рассуждать здраво. Шарпей был клиентом моей авиакомпании, адрес и номер телефона я нашла за четверть секунды. Кстати, он никогда не прятался. Не пытался исчезнуть, несмотря на то что сотворил. Его фамилия даже была в телефонном справочнике. Просто свалил по-быстрому из Гёньона после события, о котором я толком ничего не знаю. Этого человека ни в чем не обвинили, его покой не потревожили… Но он не должен мирно умереть в собственной постели. Я – вегетарианка, ненавижу вид крови, голосовала за отмену смертной казни и левых. Всегда, кроме 2002 года, когда пришлось выбирать между Шираком и Ле Пеном. И все-таки я поклялась, что убью эту конченую мразь. Вот так мы и отказываемся от своих убеждений. Я вспоминала, как он стоял рядом, склонялся надо мной, указывая, какие цифры нужно ввести в компьютер, и как наяву почувствовала запах его одеколона, увидела манжету рубашки, рот, нос, общественное положение этой нераскаянной сволочи. В том самом году он изнасиловал моего семилетнего брата, которого я не сумела защитить. На следующей неделе я заказала билет до Ниццы, вознамерившись позвонить в дверь и проникнуть в квартиру. Убить и замаскировать убийство под самоубийство. Чем воспользоваться? Огнестрельным оружием? Лекарственным препаратом? Выбросить падаль из окна? Я не полетела и знаю одно: через несколько дней тело нашли у побережья Канн. И прикончила Шарпея не стажерка 1979 года. Я ужасно разозлилась, прочитав в газете статью о кончине негодяя. На фотографии он улыбался. Сняли, должно быть, на стадионе, вечером после матча, когда выиграла его любимая команда. Я часами изучала карту Канн и акватории и пришла к однозначному выводу: Шарпей не мог покончить с собой, оступиться там негде, лекарств никаких он не принимал, с утеса или моста не прыгал за неимением таковых. Разве что прилив унес его в открытое море, для июля это совершенно фантастическое предположение. Мне стало стыдно, Аньес! Стыдно за то, что я не взяла на себя грязную работу. Он в последний раз «сделал» всех нас, умерев без суда и следствия.

Она затаптывает каблуком окурок и поднимает его, чтобы не засорять пространство.

– Ну что, пойдем танцевать?

– А пойдем!

* * *

Зейя на три года моложе Льеса. Ему первому она улыбнулась после рождения. Нежный брат говорил ей: «Подожди, сейчас помогу тебе построить замок. Замерзла, моя птичка? Будут доставать в школе, скажешь мне, договорились?» Он всегда защищал ее от старшей сестры Фатихи – та вечно пыталась командовать.

Олицетворенное правосудие, Зейя стала адвокатом по уголовным делам и бралась за дела, которые общественное мнение считало заведомо проигрышными. Именно такие сильнее всего возбуждали ее азарт. Эта дочь эмигрантов как львица сражалась за лучшие оценки в школе и никогда не верила в фатум. В начале 2000-х она стала единственной женщиной в Маконе, выбравшей не гражданское, а уголовное право. Обвиняемые не доверяли женщинам-адвокатам, считая, что мужчины защитят их интересы лучше.

Она долго представляла интересы мелких мошенников и воришек как государственный адвокат, пока к ней не попало дело об обвинении в убийстве полицейского. Подсудимого оправдали за недостаточностью улик – Зейя выиграла благодаря блестяще разработанному плану и сумела посеять обоснованное сомнение в умах присяжных, которые предпочли не посылать потенциального невиновного за решетку. Три месяца спустя арестовали настоящего убийцу. С тех пор все хотели, чтобы их интересы представляла мэтр Мансур.

Зейя всегда стремилась защищать тех, кто не мог или не умел объясниться самостоятельно. Она не поняла, почему ее брат вдруг перестал

В 2009-м она находилась в бывшей комнате Льеса и услышала, как он обсуждал с Натали неприятную встречу в Каннах. Зейя работала над документами, светя себе фонариком, чтобы не налетели комары. Она сразу поняла природу причиненного зла и решила, что он отдалился от родных, чтобы свободно предаваться предосудительным увлечениям.

Льес прошел по краю пропасти – не попал в полицию, он не хотел, чтобы его задержали с порошком, ведь алкоголь был легальным лекарством, за бутылку в тюрьму не сажают. Одно плохо – любое спиртное подпитывает печаль.

С годами Зейя смирилась с тем, что иногда по вечерам и в каждый уик-энд Льес являл собой жалкое зрелище, а по воскресеньям, обедая у родителей, выглядел просто ужасно.

Июльской ночью 2009 года Зейя сразу поняла, что речь идет о бывшем шефе сестры в заводской информационной службе. Она помнила этого человека, слышала мутные истории о его «привычках». У нее кровь в жилах застыла. Она не спала всю ночь. Представляла случившееся с братом. Невыносимое горе. Наутро, в воскресенье, она набрала 12, и в справочной службе ей дали адрес и телефон подонка в Каннах.

Она размышляла целый день. Пошла к брату. Он удивился, увидев ее на лестничной клетке.

– Привет, мэтр.

– Что делаешь?

– Еду купаться в Монсо к друзьям Нат, хочешь с нами?

– Нет, меня не будет несколько дней, пришла проститься.

– Куда собралась?

– Пока не знаю. Может, к морю… Хорошо было в Ницце?

– Суперски.

– Вот и решение.

Она обняла его чуть сильнее обычного и ушла, чувствуя спиной его взгляд. Теперь он держится, совсем не пьет, выглядит уверенным в себе и счастливым. Она долго думала, что у Натали и Льеса роман, потом надеялась, что он кого-нибудь встретит.

В понедельник вечером, в Каннах, когда бывший шеф информационной службы вышел из дома, Зейя сидела за рулем своей машины. «Что я тут делаю? Собираюсь поступить как мои подзащитные? Все, кого осуждает общество, да и я сама?» Она уже несколько часов подкарауливала Шарпея и, когда он появился, сразу узнала по манере держаться. Ее внезапно затошнило, пришлось приоткрыть дверцу, чтобы не заблевать салон, а когда она подняла голову, он был уже далеко. Проклятье! Зейя тронула машину с места и поехала следом, держась на расстоянии. Он дошел до мыса Круазетт и сел на террасе кафе.

Она знала это место, была здесь с подружкой три или четыре года назад. Может, больше, а может, меньше, с датами она не дружила.

Он кого-то ждал. Часто смотрел на часы. Ее машина была припаркована на противоположной стороне. Она разглядывала зевак, мужиков в шортах, девиц в коротких платьях. Машина муниципальной полиции остановилась рядом, и ее попросили уехать. Она очень хотела ответить: «Чем меня доставать, поговорите вон с тем типом, его никто ни разу не побеспокоил, он всегда переходит только на зеленый», – но сдержалась и подчинилась – ее не должны запомнить.

Она вышла из машины. Он все еще сидел за столом, что-то пил мелкими глотками из стакана. Ушел через час или два. Зейя потеряла представление о времени. Она пошла за ним. На уровне парковки, когда он вступил в зону тени, чтобы спуститься к морю, неизвестно откуда материализовалась машина и рванула прямо на него. Она успела спрятаться за фургон, но атакующая тачка остановилась в сантиметре от цели. Зейя сразу подумала о брате. Возможно, он вернулся за рулем «ситроена». 71 – Сона-и-Луара, это не совпадение. Лица водителя Зейя не разглядела. С чего бы Льесу останавливаться в последний момент, оставив перепуганного хищника одного? Сердце Зейи бухало в груди, сбиваясь с ритма. «Ситроен» исчез в ночи. Сестра жертвы и насильник были одни.

Она подошла решительным шагом. Мужчина еще не оправился от пережитого испуга. «Это ничто по сравнению с тем, что ты заставил пережить других. Для тебя они посторонние, для всех нас – братья!» Зейя вытащила из пляжной сумки утюг. Утюг своей матери. Она взяла его из дома, собираясь в Канны. Преступный умысел.

У него сделалось странное выражение лица, он сощурился, не понимая, откуда взялась незнакомка и что за предмет она держит. Удивление исказило черты лица. Как будто их нарисовал неумелый подражатель Пикассо.

– В семь лет мой брат обжег себя утюгом. Нас он убеждал, что это вышло случайно, но я знала правду.

Зейя ударила Шарпея в лицо. С невероятной силой. Раздался жуткий треск сломавшихся костей. Она никогда никого не била так внезапно и жестоко. Он упал на землю. В нескольких метрах от них что-то шептало море. Средиземное. Ее Средиземное море. Она дотащила тело до воды. Плюх!Забери его. Унеси его.Черная вода поглотила и тело, и орудие преступления. Мать Зейи будет повсюду искать свой утюг, удивляясь, куда он мог деться, кому понадобился. Через несколько часов начнется шторм, и море станет ее сообщником. Тело найдут далеко от берега.

Зейя видела, как брат нанес себе увечье. Ему было семь лет, ей – четыре. Она видела, как он приложил утюг к тощему бедру. В тот день на нем были синие футбольные трусы. Обезумевшие от боли черные глаза смотрели, как горячая железяка бесшумно вплавляется в плоть. Он не закричал – вопль издала она. Родители повезли сына в больницу, и по дороге Льес потерял сознание на заднем сиденье машины. Фатиха осталась с Зейей, которая не выдала секрет брата. Это не был несчастный случай. Самокалечение трудно понять, если тебе четыре года. Она приняла это за опасную, запрещенную игру. За глупость, которую совершил мальчишка.

Услышав разговор Нат и Льеса в саду, Зейя сразу вспомнила тот случай.

Льес поговорил с сестрами после встречи с Линой. Описал все муки, через которые он прошел, рассказал, как несколько раз лечился в Гарше, как спасся благодаря Натали и собственной внутренней силе, о которой не подозревал, и говорил так, словно Фатиха и Зейя были чужими и ничего о нем не знали. Он не мог позволить, чтобы подонок продолжил развращать детей. Он собирался жить дальше. Наконец-то.

Зейя ничего не рассказала о том, что произошло в Каннах. И не расскажет. Никогда. Никому. Но положит все силы на защиту невинных.

Когда свалюсь с ног

Любовь на автомате

Жизнь ничего не стоит

Баллада о Джиме

Сесть на землю

Сентиментальная толпа

Алло, мама, мне больно

Мне десять лет

Песня курятника

Врун

Всегда недоволен

Бретонский оркестр Ланн-Биуэ[74]

Я слишком много выпила и не уверена, что песни мы слушали именно в таком порядке. За исключением последней. Бретонский оркестр Ланн-Биуэ. Бессмысленное название, которое никто не запоминает. Вспоминая эту песню Алена Сушона, люди говорят: «Ты видел свою жизнь не такой…» После свадебного пира мы отправились в лотерейный дом. Было четыре утра.

Антуан сказал, что хочет подключить звуковую колонку к телефону, чтобы послушать музыку, и пошел за проводком, а я посмотрела названия песен, которые ползли по экрану, как сорта конфет на сайте кондитерского магазина. Я выбрала только песни Алена Сушона, хотела обязательно начать с «Когда свалюсь с ног» и «Любовь на автомате». Остальные подтянулись сами собой, в нужном порядке. Я все песни знаю наизусть, и Антуан это заметил: «Хотел бы я, чтобы ты и меня выучила». Я повторяла некоторые слова, объясняя Антуану, что Ален Сушон – величайший гений столетия, хотя Жак Брель рехнулся бы, услышь он такое. Потом мы сыграли в игру «Найди самородок внутри каждой песни», и вот что вышло:

Когда останусь в тишине и буду петь лишь самому себе,

Чтобы вернуть первозданную любовь твоей побледневшей щеки,

Он сыграл «Запретные игры» для уснувших друзей.

Ностальгия,

С ней он и правда хотел ребенка.

Кружится голова на наших

Длинных нескладных ногах.

А завтра это коснется и наших детей… Самое лучшее… мечта… лошадь…

Я хотел покидать порт под парусом и плыть ночью под звездами.

Я живу в сферах, где взрослым нечего делать.

Ах, джеллаба – не то, что нужно в нашем климате.

Она думала, что я певец, инкогнито, турне, записи, девушки в слезах, восторг.

Строил синие картонные башни, чтобы мальчики складывали в них свои игрушки.

Я тоже мечтал о волынках. Теперь всему конец, так что тебя забавляет?

Мы с Антуаном пришли к согласию по всем позициям.

Бретонский оркестр Ланн-Биуэ.

Ты ведь не о таком мечтал?

Суп из тапиоки и кореньев,

Живем одинаково, так себе, средненько,

А где же приключения, как у Тинтина…

Мы поцеловались.

И это было хорошо.

Они пили из одного стакана,

Не сводя глаз друг с друга.

И молились об одном и том же,

Быть всегда, всегда счастливыми.

Они улыбались среди обломков

В том маленьком танцзале, имя которому,

Имя которому,

Имя которому[75]…

От Сушона до Бурвиля,

И это было хорошо.

21 октября 2010

В вечер смерти Бланш, до прихода доктора Пьери, Колетт сняла все фотографии Аньес, которые она когда-то прикнопила к стенам в своей комнате, и убрала их в обувную коробку, которую Бланш обклеила розовой бумагой, положила рядом со своей коллекцией и закрыла дверцу стенного шкафа.

Колетт складывает кассеты и магнитофон в большой чемодан. Их с Бланш голоса отправятся в путешествие по лучшему из назначений – к Аньес и Ане.

Она звонит Луи: «Зайди завтра утром, заберешь мой чемодан для Аньес. Сохранишь и передашь ей после моей смерти». – «Ну ты же не завтра умрешь!» – негодует он. «Завтра», – спокойно отвечает она.

Сегодня ночью исполнится тридцать восемь лет с того дня, как она приняла роды у Бланш и привела в этот мир Аньес. Стала тетей. Посмотрела на девочку, запеленала ее и отдала Бланш и Ханне, хотя предпочла бы оставить себе. Она никогда никому в этом не признавалась. Тридцать восемь лет назад ее брат Жан склонился над дочерью, как над святым даром, чтобы поцеловать ее.

Она берет словарь, лежащий под телевизионной тумбой рядом с бутылкой виски доктора Пьери. Впервые открывает его на слове «тетя». Обычно она пользуется словарем, когда разгадывает кроссворд. «Тетя: имя существительное женского рода, сестра одного из родителей; жена дяди; ломбард: я заложил часы в ломбарде[76]. Тата́ – тетя на детском разговорном». Улыбается и закрывает книгу.

Она проверяет замки на чемодане, машинальным жестом стирает пыль и ставит на кухонный стол. С ним пятьдесят лет назад она ушла из родительского дома к Мохтару. Этот чемодан связан с памятью о Блэзе, который тайком сунул ей в карман деньги, когда она очень нуждалась в помощи.

17 сентября 1986 года Блэз находится в крыле парижской больницы, где лежат умирающие. Он изолирован от других, как убийца. Заплатив деньги и дав расписку, Эжени де Сенешаль забирает сына домой, чтобы он скончался в собственной постели, как достойный гражданин. Во Франции спид называют розовой чумой. Колетт регулярно общается с Эжени и, узнав обо всем, понимает: нужно немедленно увидеться с другом. Они не встречались с 1973 года. Жан заглядывает к Блэзу, когда дает концерт в Париже. Иногда они звонят Колетт. «Даю трубку Блэзу», – говорит ее брат. «У тебя все хорошо, Колетт?» – «Нормально, а ты как?» – «В Гёньоне тепло?» – «Терпимо». – «Как дела у команды?» – «Держится». – «Я был на концерте Жана, это было потрясающе. Обнимаю тебя». – «Взаимно».

Нить порвалась, потому что Колетт так и не прочла «Вечность». Первый роман Блэза. В воскресенье 18 сентября Эме – он отказался отпустить Колетт одну – заехал за ней в семь утра. Она села в машину у сапожной мастерской. Во Франции постепенно возникает понимание, что болезнь Блэза передается только через кровь или половым путем, но многие люди отказываются даже подходить к больным.

Увидев смертельно исхудавшего друга детства, чья кожа покрыта коричневыми и синюшными пятнами, Колетт цепляется за него, как будто хочет удержать на этом свете или уйти с ним. Блэз – олицетворенное страдание. В вену на руке воткнута игла, присоединенная к морфиновой помпе, которая регулярно сдувается и надувается. В палате невыносимо пахнет разложением. Эме кладет руку на плечо Колетт, надеясь хоть чуть-чуть подбодрить ее.

Блэз открывает глаза, узнает Колетт, и на его губах возникает тень улыбки. Он смотрит на Эме, она представляет их друг другу. Блэз произносит на выдохе:

– У тебя красивый муж.

Эме

– Хочешь, почитаю? – с улыбкой спрашивает она.

– Давай… – шепчет Блэз.

Она садится, Эме устраивается на стуле рядом с ними.

Колетт читает вслух роман. Блэз задремывает, но часто открывает глаза, просит Колетт взять его за руку. На последних главах появляется Эжени, обходит кровать, берет сына за другую руку.

Последние слова романа – «Существо, которое обожают».

Колетт заканчивает чтение. Блэз ушел. Они выходят на улицу, обессиленные и растерянные. Эме говорит Колетт:

– Я везу тебя к морю.

В дороге они молчат. На землю опускается ночь. Они проводят ночь в Трувиле, в отеле «Флобер», и наутро просыпаются на побережье, под синим умывшимся небом. На море отлив. Оно возвращается около часа дня, и Колетт купается в нижнем белье. Плавать ее научил Блэз. Она качается на волнах и шепчет: «Существо, которое обожают, существо, которое обожают, существо, которое обожают…» Слезы мешаются с соленой водой.

Всю вторую половину дня Эме и Колетт лежат рядом на песке, накрывшись одеялами, купленными в «Монопри» на набережной Фернан-Муро.

Она их сохранила, положила на свою кровать. Колетт ложится, натягивает одеяла на себя. В комнате прохладно, нужно сказать Луи, чтобы проверил батарею.

Колетт закрывает глаза. Вспоминает день 19 июля 1976 года. Она всегда его вспоминает. Вот она выходит из ванной, смочив затылок и лицо водой. Эме ждет в гостиной. Она в его футболке, с распущенными волосами, он собирается опустить иглу на пластинку, замирает и говорит: «Какая вы красивая, Колетт».

31 октября 2011

Я сижу на залитой солнцем террасе, смотрю на окружающую меня природу, отмеченную первыми красками осени, и в который уже раз поражаюсь ирреальной красоте этого места. Моей удаче. Моему дому в Бургундии. Прошлым летом я купила его у Антуана. Было 22 июля, и дождь лил как из ведра.

Он повез Ану на вокзал. Завтра мы с дочерью увидимся в Париже. У меня здесь остались дела. Встреча. Уик-энд я провела с дочерью. Я нашла у Эммауса пианино 1889 года и полностью его отреставрировала. Ана, как мой отец, репетировала. Шопен, Моцарт, Лист и Бах поселились в доме на несколько часов. На ум внезапно приходит фраза Паскаля Амуаэля, концертирующего музыканта и потрясающего педагога Аны: «Я играю его тридцать пять лет, и он по-прежнему тайна для меня. Бах – бесконечность на кончиках пальцев».

Жизнь, впрочем, тоже. Мы делаем жизнь по своему вкусу, не думая, что такой она останется на веки вечные. До самой смерти. Переживают свою физическую сущность композиторы, художники, скульпторы, кинематографисты, писатели, золотоискатели. Чарли Чаплин вечен.

Дом стоит так обособленно, что я вижу и слышу редкие автомобили, забирающиеся к нам, туда, где четыре семьи, включая мою, делят между собой тысячи гектаров пастбищ, лесов, дорог и реки.

Вверх по дороге едетMehariЛьеса. Он вовремя. Год назад мы назначили встречу в «Маленьком баре». Но это было до появления у меня дома. Льес предпочел, чтобы «обмен» состоялся здесь.

Я положила роман в конверт. Издателю экземпляр пока не отослала. Жду Льеса. Хочу знать, как дела у него. Хочу, чтобы мы «запустились» одновременно. Как в детстве, когда все стартовали от меловой черты на асфальте. Он всегда побеждал. Вторым становился Эрве, третьей – Адель, а последней – я. Льес выходит из машины с пустыми руками, и я маскирую разочарование улыбкой.

Он поднимается по ступенькам, обнимает меня и… задирает свитер: рукопись засунута за ремень и прижата к футболке.

– Видела бы ты свое лицо! – ухмыляется он.

Я издаю радостный вопль, беру скрепленные страницы, прижимаю к себе, как младенчика.

– Закончил?

– Вроде да.

– Мне не терпится прочесть! Как назвал?

– «День начинается»… Как песня уGrand Corps Malade[77].

– Обожаю ее. У Марселя Карне, кстати, есть фильм с таким названием.

Льес улыбается.

– С Жаном Габеном.

– Да… И Арлетти.

– Дела в порядке?

– Все хорошо.

– А как Лина?

– Она потрясающая… Я думал, таких людей на свете не бывает.

– Кофе хочешь?

– Да. А ты закончила?

– Вроде да…

Я протягиваю ему конверт.

– Как договаривались.

– Он по-прежнему называется «Ханна Рубен»?

– Нет. Передумала по дороге.

– Изменила название?

– Да.

– На какое?

– «Тата́».

Благодарности

Спасибо моим читательницам и читателям, вы придаете мне творческих сил.

Спасибо Мохтару, сапожнику с улицы Аббатисс, за его доброту.

Спасибо Бернадет Дегранж за футбол и детство.

Спасибо моей любимой скрипачке и подруге Анн Гравуэн за тонкие советы и идею «записки под клавишей».

Спасибо Паскалю Амуаэлю, гениальному пианисту с огромным сердцем – за все, что ты мне дал.

Спасибо Надие Фарес и Америке.

Спасибо Натали В., Даниэлю Ф., Кристофу Д., Тьерри Д., Сильви Б., Элиане Б. – за то, что поделились памятью о нем.

Спасибо мэтру Дени Файолю.

Спасибо Стефану Бодену; команде отдела записи актов гражданского состояния мэрии Гёньона; Йохану Мартину за архивы и бесценную помощь.

Спасибо, папа. Спасибо Мишелю Шоссену и Кристофу Тривино за то, что просветили меня насчет истории футбола и матчей. Спасибо заводу, который уже три века заставляет биться сердце города металлургов.

Коллекция Колетт существует, но собрал ее господин Жорж Пишар.

Спасибо всем тем, кто высоко нес знамя Футбольного Клуба Гёньона.

Спасибо кроткой Мадлен, бродившей по улицам и бормотавшей себе под нос стихи.

Спасибо семьям Бертеоль, Мишель, Суссан, Шоссен, Беден, Лярош, Бресиани, Куро, Везан, Юмбер, Карна, Жан, Берри, Ларан, Дантас, Птижан, Карре, Бонду, Шарль, Дегранж, Бернар, Лопес Де Лима, Долле, де Шаржер, Дюкло.

Спасибо Мари из «Любовного яблока», Натали и Эрику из «Монжа». Я вас «прикарманила».

Спасибо моим дорогим родителям, Франсине и Ивану Перрен, у которых был магазинShoppingна улице Жан-Жореса (в числе других).

Спасибо бывшим сапожникам с улицы Пастера, чьи имена мне неизвестны.

Спасибо Жозефу Фасоли за пиццу с Церковной площади и Венсану Сюрасу за кофе в «Маленьком баре».

Спасибо Элоизе Кардин.

Спасибо Фредерике Фавр и Марку Бонтену за документы об отце Пьере Обри, которого я так любила.

Спасибо докторам Изабель Сек, Жаку Пьери, Фредерику Сальдманну, Тома Баттини.

Спасибо всем моим соседям и друзьям из Армеси.

Спасибо Алену Сушону. Вы околдовали меня, когда я писала этот роман, и чаруете в жизни. Благодарю и Венсана Делерма. Традиция обязывает.

Спасибо Гленну Гульду, Франц Галль, АBBА, Эльзе Лунгини, Кларе Лучани, Дамьену Саезу, Алену Башунгу, Большому Больному Телу, Лео Ферре, Этьену Дао, Рашиду Таха, Веронике Сансон, Мари Лафоре, Бурвилю, Даниэлю Отойю, Питеру Фальку, Матильде Сенье, Дженнифер Кулидж, Патрику Деваэру, Гийому Шиффману, Жан-Жаку Семпе,

Спасибо команде Виллы Аббатис и Назира.

Спасибо Самуэлю и Виктору Хадида.

Спасибо Аньес Жауи, которую я как-то раз в воскресенье встретила в деревне. И все вдруг изменилось.

Спасибо Марселю Карне, Клоду Соте, Франсуа Озону, Милошу Форману, Кшиштофу Кислевски, Анри-Жоржу Клузо, Жан-Жаку Анно, Жерару Кравчику, Джейн Кэмпион и многим другим.

Спасибо Катрин, Кароль и Мике, которым я звоню (почти) каждый день, чтобы о чем-нибудь спросить.

Спасибо Лу Лардо и Натали Маршандо.

Спасибо моим фрейлинам. Спасибо Амели за обед.

Спасибо моим детям, приемным детям, внукам, моим тетушкам и дядюшкам.

Спасибо моей племяннице Эмме, которая зовет меня «тата́».

Спасибо моей команде из «Альбен Мишель». Ваша вера в меня всегда была нерушима. Маель, люблю твой «взрыдывающий» голос.

Спасибо команде «Ливр де Пош», ваше присутствие рядом чертовски важно для меня.

Спасибо Народной помощи, французскому Красному Кресту, Католической помощи, Армии спасения, упомянутым в романе.

Прошу прощения у жертв, мы никогда не сделаем достаточно для вашей защиты.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Примечания

16 октября 2020 года учитель французской средней школы Самюэль Пати был убит чеченцем Абдуллахом Анзоровым, проживавшим в стране с 2008 года. Одна из учениц заявила, что на уроке свободы слова он якобы показывал ученикам карикатуру на пророка Мохаммеда из «Шарли Эбдо». Позже девочка, чеченка по национальности, призналась, что соврала. Ее в тот день на занятиях не было. (Здесь и далее прим. переводчика.)

Симона Вейль (1927–2017) – французский и европейский юрист, политик, писательница. Министр здравоохранения в 1974–1979 и 1993–1995 годах.

Адель (наст. имя Адель Лори Блу Эдкинс, род. 1988, Тоттенем) – британская певица, автор-исполнитель, поэтесса.

Клара Лучани (род. 1992) – французская певица, автор песен и музыкант.

Дамьен Саез (род. 1977) – французский народный рок-исполнитель и шансонье.

Город в департаменте Сона-и-Луара, регион Бургундия.

Во Франции пожарных вызывают как неотложку для оказания первой помощи.

Кюрден – коммуна в департаменте Сона-и-Луара, регион Бургундия-Франш-Конте на востоке Франции.

Французская международная гуманитарная организация, основанная в 1980 году.

Facebook – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Мотет на текст 50-го псалма Давида.

Самый странный «ситроен» в истории, практичный внедорожник, выпущен в 1968 году. Имеет легкий пластиковый кузов и мягкий верх.

Драма 1984 года с Луи Дюкре, Мишелем Омоном, Сабин Азема в главных ролях.

Элизабет Джейн Кэмпион – новозеландский кинорежиссер, сценаристка и писательница. Наибольшую известность ей принес фильм «Пианино» (1993): «Золотая пальмовая ветвь» в Каннах и «Оскар» за лучший сценарий.

Городская коммуна в округе Понтуаз департамента Валь-д'Уаз.

Популярный французский ресторан брассери.

Игра слов. Ana – Nana, и одновременно ласковое обращение к малышке (фр.).

Город в центральной части Франции в департаменте Сона-и-Луара региона Бургундия.

Facebook – продукт компании Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Фрагмент песниSi, maman, si(1977) французской певицы Франс Галль.

Имеется в виду 20-й президент Франции Валери Жискар д'Эстен (1974 —1981).

Джон Колтрейн (1926–1967) – американский джазовый саксофонист и композитор. Элла Фицджеральд (1917–1996) – одна из величайших вокалисток в истории мирового джаза.

Профессиональный футбольный клуб. Основан в 1919 году. Был чемпионом страны 10 раз.

Французский футбольный клуб из коммуны Монбельяр. Создан в 1928 году.

Лоран Фабиус – французский политик, министр иностранных дел, член Соцпартии. Премьер-министр в 1984–1986 годах Джорджина Дюфуа – министр социальных дел и национальный солидарности в правительстве Л. Фабиуса. Эдмон Эрве – министр здравоохранения. В 1984–1985 годах во Франции сотни пациентов, в основном гемофиликов, были заражены ВИЧ-инфицированной кровью, используемой для переливаний.

Французская актриса театра и кино (1921–2010).

Известный также как «лионский мясник» или «палач Лиона» – немецкий военный преступник, осужденный в 1947 и 1987 годах.

Салланш – коммуна в Верхней Савойе, регион Овернь-Рона-Альпы. Шамбери – главный город французского департамента Савойя в южных Альпах, в 9 километрах от озера Бурже.

Сюзанн Флон (1918 —2005) – французская актриса. Сначала работала переводчиком с английского в универмаге «Прентан», была личным секретарем Эдит Пиаф.

Вручается при бракосочетании, в нее записываются изменения в составе семьи.

Été – лето (фр.).

Трагикомедия Жерара Кравчика 1987 года.

Этьен Дао (род. 1956) – французский певец и автор песен. Крис Айзек (род. 1956) – американский певец, гитарист, актер.

ПесняIl a neigé sur Yesterdayфранцузской певицы Мари Лафоре с альбомаMoi je voyage(1979).

Бертран Тавернье (1941— 2021) – французский кинорежиссер и сценарист, лауреат премий «Серебряный медведь», «Сезар», «Золотой медведь» и BAFTA.

Этот холодный коктейль был изобретен во Франции и назван в честь города в Алжире.

Жан-Жак Семпе (1932–2022) – французский художник-карикатурист, автор более 30 коллекций рисунков.

Наука о зависимостях.

Аvenir– будущее (фр.).

Monamielarose– песня французской певицы и актрисы Франсуазы Арди (1944–2024).

Воздух (атмосфера) струны.

День Иоанна Крестителя, отмечается 24 июня.

Цитата из песниVertige de l’amourфранцузского певца, композитора и актера Алена Башунга (1947–2009).

Военная фантазия. (фр.).

Ночью я лгу. (фр.).

Сеть из 1800 магазинов во Франции.

Аналог парацетамола 1000 мг.

Строки из французской песниInsensiblement, написанной в 1940-е годы композитором Полем Мисраки (музыка) на стихи Жана Рафаэля.

Помогает при воспалении мышц, обезболивает и предохраняет от инфекции.

Facebook – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

Традиционный праздник, который ежегодно проводится в конце февраля или начале марта.

Расположен на севере Лиона. Один из крупнейших в Европе, на 105 гектарах находятся озеро, зоопарк, ботанический сад.

Препараты, устраняющие состояние тревожности.

That's All Right Mama– песня Элвиса Пресли 1970 года.

Американский блюзовый певец, гитарист, автор песен (1905 —1974).

Американский автор песен, певец, актер (1983).

Грузоподъемный механизм в виде нескольких подвижных и неподвижных блоков, огибаемых канатом для подъема грузов.

Строка из песниAvec le tempsЛео Ферре. Стала одной из самых исполняемых французских песен в мире.

Классический рецепт савойского фондю – это расплавленный сыр, в который макают кусочки хлеба или овощей.

Коммуна на северо-востоке Франции, в регионе Гранд-Эст.

Община и населенный пункт в Хорватии.

Гамма-гидроксибутилат, метаболит естественного происхождения. Использовался в основном спортсменами. Запрещен в 1990 году.

Музыкальное произведение для клавира. Состоит из темы, названной арией, и 30 вариаций на нее. Их называют музыкальным снотворным.

Кремовое желе.

Появился в 1951 году и стал логотипом телерекламы на фоне завлекательной мелодии.

Актеры, исполняющие главные роли в фильме «Пианино» Джейн Кэмпион.

Французская актриса театра и кино, кинорежиссер и сценарист, член театральной труппы «Ле Сплендид». Стала популярна благодаря комедийным ролям.

Прохладительно-тонизирующий напиток, популярный в Европе в XIX веке. Готовится из подслащенного кофе, на 3/4 разбавленного кипяченой холодной водой со льдом.

Учитель, который следит за порядком в школе.

Луи Жуве (1887–1951) – французский актер, режиссер и театральный педагог. Приверженец системы Станиславского. В 1947 году снялся в фильме А.-Ж. Клузо «Набережная Орфевр».

Праздник, посвященный памяти умерших. По поверью, в эти дни души людей посещают родной дом.

Десерт, состоящий из безе, взбитых сливок и каштановой пасты.

Рашид Таха (1958 —2018) – алжирский композитор и исполнитель, создатель рок-группыCarte de Sejour.

Песни Алена Сушона разных лет.

ПесняLebalperdu (C’étaitbien)в исполнении Бурвиля.

Фраза «j’ai laissé ma montre chez ma tante» («я оставил свои часы у тети») – старая французская шутливая идиома, означающая «заложить часы в ломбарде».

Grand Corps Malade, GCM, настоящее имя Фабьен Марсо (р. 1977) – французский слэм-поэт и автор-исполнитель.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге