Свадебные люди

Глава 1

Элисон Эспач

Свадебные люди

Роман

Всем незнакомцам, превращавшим унылую минуту в волшебство

Это было ужасно, кричал он, ужасно, ужасно!

И всё же солнце грело. И всё же со всем справлялись.

И всё же жизнь умела прибавлять день ко дню.

Вирджиния Вулф,«Миссис Дэллоуэй»

Вторник. Приём по случаю открытия

Отель выглядит именно так, как надеялась Фиби. Он стоит на краю обрыва, словно старый величавый пёс, терпеливо дожидающийся её приезда. Океана за ним не видно, но Фиби знает, что он там, — так же, как прежде, въезжая на дорожку к дому, чувствовала: муж у себя в кабинете, печатает рукопись.

Любовь была невидимым проводом, соединявшим их всегда.

Фиби выходит из такси. К ней приближается мужчина в бордовом — с таким серьёзным видом, что всё происходящее кажется частью давно отрепетированного действа. И Фиби убеждается: она всё делает правильно.

— Добрый вечер, — говорит мужчина. — Добро пожаловать в отель «Корнуолл». Позвольте ваш багаж?

— У меня нет багажа, — говорит Фиби.

Уезжая из Сент-Луиса, она чувствовала: важно оставить позади всё — мужа, дом, багаж. Пора жить дальше. Она это знала: именно к такому выводу все пришли в прошлом году, под конец заседания по делу об их разводе. Фиби ошеломила окончательность того разговора, то, как муж произнёс: «Ну ладно. Береги себя», — словно почтальон, желающий ей всего хорошего. После этого она только и могла, что лежать в постели, пить джин с тоником и слушать, как холодильник делает лёд. Да и идти особенно было некуда. Шёл самый разгар локдауна; она выходила из дома только за джином и туалетной бумагой, а занятия вела по видеосвязи, каждый день в одной и той же чёрной блузке, — а что ещё, собственно, полагалось носить? К концу локдауна она уже не помнила.

Но сейчас Фиби стоит перед ньюпортским отелем девятнадцатого века в изумрудном шёлковом платье — единственной вещи в шкафу, которую она, положа руку на сердце, всё ещё любит. Наверное, потому, что ни разу его не надевала. У них с мужем никогда не бывало повода нарядиться настолько. Они преподавали в университете. Были людьми неприхотливыми. Непринуждёнными. Им было так уютно у камина, с котиком на коленях. Они любили всё обычное: что подают на разлив, что показывают по телевизору, что найдётся в холодильнике, какая рубашка выглядит нормальнее, — разве не для этого нужна одежда? Чтобы доказывать, что ты нормальный? Что каждый день, несмотря ни на что, ты остаёшься человеком, способным надеть рубашку?

Но сегодня утром, ещё до самолёта, Фиби проснулась и поняла: нормальной она больше не будет. И всё же поджарила хлеб. Приняла душ. Высушила волосы. Собрала конспекты лекций ко второму учебному дню осеннего семестра. Открыла шкаф и посмотрела на всю одежду, которую когда-то покупала лишь потому, что именно в таком, как ей казалось, преподавательнице и следует ходить на работу. Ряды однотонных блузок — женские варианты мужниных рубашек. Она вытащила серую, приложила к себе перед зеркалом, но надеть так и не смогла. Не смогла заставить себя пойти на работу, стоять у принтера и удерживать на лице неизменное выражение интереса, пока коллега пространно рассуждает о неожиданно важной роли сыра в средневековом богословии.

Вместо этого она надела изумрудное платье. Золотистые туфли со своей свадьбы. Нить крупных жемчужин, которую в первую брачную ночь муж положил ей на глаза, словно повязку. Села в самолёт, выпила на удивление хороший джин с тоником; он так приятно и прохладно скользнул по горлу, что, выходя из самолёта, она почти не чувствовала натёртых ног.

— Прошу сюда, мэм, — говорит мужчина в бордовом.

Фиби даёт ему двадцать долларов. Кажется, его удивляют чаевые ни за что, но для Фиби это вовсе не «ни за что». Давно уже мужчина не вскакивал, едва увидев, как она выходит из машины. Годами муж не выходил из кабинета, чтобы встретить её по возвращении домой. Приятно, когда при виде тебя встают. Когда твой приезд — важное событие. Когда ты идёшь по старой кирпичной дорожке ко входу и слышишь стук собственных каблуков. Ей всегда хотелось издавать этот звук, входить в лекционную аудиторию величественно и с достоинством, но её университет был целиком сделан из ковролина.

Она поднимается по ступеням, проходит мимо больших чёрных фонарей и гранитных львов, охраняющих двери. Раздвигает портьеры и входит в вестибюль — и это тоже правильно. Словно шагнула назад во времени, в старый мир, который едва ли был лучше, зато уж точно был щедро задрапирован бархатом.

А потом видит очередь к стойке регистрации.

Такую длинную она ожидала увидеть в аэропорту, но никак не в викторианском особняке с видом на океан. И всё же очередь здесь: тянется через весь вестибюль и дальше, за старинную дубовую лестницу. Люди в ней тоже какие-то не те — в ветровках, джинсах, кроссовках. В нормальных рубашках, какие раньше носила Фиби. На фоне бархатных портьер и развешанных по стенам портретов бородатых мужчин в золочёных рамах они до смешного обыкновенны. Крепко стоящие на ногах современные люди, привязанные к земле своими чемоданами титановой прочности. Одни разговаривают по телефону. Другие что-то читают в телефоне, словно готовы простоять в этой очереди вечно; может, и готовы. Может, у них тоже больше нет семьи. Теперь Фиби легко поддаётся таким мыслям — верит, что все так же одиноки, как она.

Но они не одиноки. Стоят по двое, по трое; кто-то под руку, кто-то положил ладонь другому на спину. Они счастливы. Фиби это знает, потому что время от времени кто-нибудь объявляет, как он счастлив.

— Джим! — восклицает старик, по-медвежьи раскинув руки. — Как же я рад тебя видеть!

— Привет, дедушка Джим, — отвечает мужчина помоложе: кажется, почти всех в этой очереди зовут Джимами. Джимы обмениваются сокрушительными объятиями и приветствиями. — А дядя Джим где? Уже на поле для гольфа?

Даже девушка за стойкой выглядит счастливой: с такой самоотдачей она заглядывает в глаза каждому гостю и спрашивает, что привело его сюда, хотя все отвечают одно и то же. Поэтому и она повторяет одно и то же: «А, вы на свадьбу! Как чудесно». Кажется, свадьба приводит её в искренний восторг; может, так оно и есть. Может, она

Фиби встаёт в очередь за двумя молодыми женщинами с одинаковыми зелёными платьями, перекинутыми через руку. У одной на шее до сих пор дорожная подушка с гепардовым принтом. У другой волосы собраны в такой высокий пучок, что выбившиеся рыжие пряди свисают на лоб, пока она листает журналPeople. Они шёпотом спорят, кто хуже долетел, сколько на самом деле лет этому отелю и почему сейчас все так помешались на Кайли Дженнер. Нам что, должно быть не всё равно, что она сексуальнее Ким Кардашьян?

— А разве сексуальнее? — спрашивает Подушка. — По-моему, в них обеих всегда было что-то некрасивое.

— По-моему, это у всех, — говорит Пучок. — У каждого есть что-нибудь, что его портит. Даже у тех, кто, типа, профессионально красивый. Это золотое правило, или как там.

— Ты, наверное, хотела сказать: основное правило.

— Возможно. — Пучок говорит: да, она понимает, что в целом привлекательна, и чтобы это признать, ей понадобилось пять лет психотерапии, но она точно знает, что при улыбке у неё слишком видны дёсны.

— Никогда не замечала, — говорит Подушка.

— Это потому, что я не улыбаюсь во весь рот.

— То есть всё время, что я тебя знаю, ты ни разу не улыбнулась во весь рот?

— Со старших классов.

Очередь продвигается, и Фиби поднимает взгляд на кессонный потолок. Он такой высокий, что она невольно задумывается, как его моют.

Снова раздаётся: «А! Вы на свадьбу!» — и Фиби начинает понимать, сколько же здесь, в вестибюле, свадебных людей. Это тревожит, как в тех«Птицах», которые так любил её муж. Заметишь нескольких — и вот они уже повсюду. Свадебные люди развалились на скамье, обитой розовато-лиловым бархатом. Свадебные люди прислонились к встроенному книжному шкафу. Свадебные люди катят за собой такие футуристические чемоданы, что в них, кажется, можно слетать на Луну. Мужчины в бордовом складывают их в высокие прочные башни, рядом с большим белым щитом: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СВАДЬБУ ЛАЙЛЫ И ГЭРИ».

— Но на Лайлу твоё правило точно не распространяется, — говорит Подушка. — Я серьёзно: не могу придумать в ней вообще ничего некрасивого.

— Это да, — говорит Пучок.

— Помнишь, её выбрали невестой на нашем показе мод в выпускном классе?

— А, точно. Иногда я об этом забываю.

— Как об этом можно забыть? Я раз в неделю вспоминаю, какая это была дичь.

— Ты о том, что наш школьный консультант настоял, чтобы вести её к алтарю?

— Я скорее о том, что некоторые просто рождены быть невестами.

— По-моему, наш консультант тоже будет на свадьбе.

— Странно. Но хорошо. Хоть кого-то на этой свадьбе буду знать, — говорит Подушка.

— Да уж. Я теперь вообще почти никого не знаю, — говорит Пучок.

— Вот-вот, с этой пандемии у меня такое: ну ладно, видимо, друзей у меня теперь нет.

— Да? Единственный человек, которого я теперь знаю, — это, по сути, мама.

Они смеются, а потом снова обмениваются фронтовыми сводками о своих ужасных перелётах. Фиби изо всех сил старается их не замечать, любоваться великолепием вестибюля. Но это трудно. Свадебные люди куда громче обычных людей.

Она закрывает глаза. Ноги начинают ныть, и впервые с тех пор, как вышла из дома, она думает: может, стоило взять удобную обувь? У неё в шкафу столько пар. Стоят себе рядами, тёмно-синие, ничем не занятые.

— Ну и что ты знаешь про жениха? — шепчет Подушка.

Пучок знает только то, что Лайла вкратце рассказала по телефону, и то, что удалось раскопать, выслеживая его в интернете.

— За Гэри вообще-то скучновато следить, — говорит Пучок и шепчет что-то о враче из поколения икс с такими незначительными залысинами, что, пожалуй, он имеет все шансы умереть почти при всей шевелюре. — Как ты могланепробить его после того, как Лайла позвала тебя в подружки невесты?

— Я не сижу в интернете, — говорит Подушка. — Психотерапевт потребовал.

— Два года?

— Они столько помолвлены?

— Он сделал предложение прямо перед пандемией.

Они снова чуть-чуть продвигаются в очереди.

— Боже! Ты посмотри на эти обои!

Подушка надеется, что её окна выходят на океан. «Если смотреть на океан, становишься на пять процентов счастливее. Я читала исследование».

Наконец они умолкают. Фиби благодарна им за молчание. Снова можно думать. Она закрывает глаза и представляет, будто смотрит через кухню на мужа и любуется тем, как он смеётся. Фиби всегда любила его смех — то, как он звучал издалека. Как далёкий гудок в тумане, напоминающий, куда идти. Но тут один из Джимов кричит: «А вот и невеста!»

— Джим! — откликается невеста.

Она выходит из лифта в вестибюль. Через плечо — блестящая лента с надписью «НЕВЕСТА», чтобы не было путаницы. Как будто тут можно что-нибудь перепутать. Сразу видно, что она невеста: она ходит как невеста, улыбается как невеста и, подойдя к стоящим в очереди Пучку и Подушке, кружится по-невестински, потому что невесте два-три дня позволено вытворять подобное. Она временная знаменитость, та самая причина, по которой все заплатили тысячи долларов, чтобы приехать сюда.

— Как же я рада вас видеть! — восклицает невеста. Она раскрывает объятия; с запястий свисают подарочные сумочки, словно браслеты, сплетённые из морской травы.

Подушка и Пучок были правы. Фиби не может найти в невесте ни единой некрасивой черты — возможно, именно это её и портит. Она выглядит ровно так, как должна выглядеть: в белом летнем платье, под которым не угадывается ни малейшего следа белья, каким-то образом кажется и гибкой, тоненькой, и миниатюрной. Светлые волосы уложены в такую романтическую и замысловатую путаницу кос, что Фиби гадает, сколько видеоуроков она пересмотрела в инстаграме.

— Какая ты красивая, — говорит Пучок.

— Спасибо, спасибо, — говорит невеста. — Как долетели?

— Без приключений, — врёт Подушка.

Ни о внезапной стае чаек, ни об аварийной посадке они не упоминают: невеста здесь. Их работа на всю свадьбу — врать невесте, быть в восторге от дороги сюда и от предстоящей свадьбы в Ньюпорте после двух лет, за которые они практически ничего не делали.

— Когда мы познакомимся с Гэри? — спрашивает Пучок.

— Ну, на приёме вечером он, конечно, будет.

— Ну, конечно же, — говорит Подушка, и они смеются.

Невеста раздаёт плетёные сумочки (с «запасом на крайний случай»), и женщины ахают, доставая большие бутылки спиртного. У всех разное, объясняет невеста. Она прикупила всё это, когда в прошлом месяце они с Гэри путешествовали по

Скотч. Риоха. Водка.

— Ух ты, какой шик, — говорит Пучок.

Невеста улыбается, довольная собой. Гордая тем, что она из тех женщин, которые, путешествуя по Европе с женихом-врачом, думают о других женщинах, менее везучих. Гордая тем, что вернулась оттуда женщиной, знающей, что следует пить, а чего не следует.

— А это тебе, — говорит она Фиби так по-свойски, будто они двоюродные сёстры, которые сто лет не виделись. Будто когда-то в детстве они вместе играли в шашки в жутковатом дедушкином подвале или ещё что-нибудь такое. Невеста протягивает ей одну из сумочек, а затем крепко-крепко обнимает: должно быть, тренировала невестинские объятия, как муж Фиби перед собеседованиями тренировался в профессорских рукопожатиях. — Маленький подарок в благодарность за то, что проделала такой путь. Мы знаем, как нелегко было сюда добраться!

На самом деле Фиби добраться сюда было очень легко. Она не приостанавливала доставку почты, не договаривалась с соседским мальчишкой о поливе сада, не просила Боба подменить её на занятиях, как всегда делала перед отпуском. Даже крошки от тоста со столешницы не смахнула. Просто надела платье, вышла из дома и ушла так, как ещё никогда ниоткуда не уходила.

— Ой, я… — начинает Фиби.

— Знаю, знаю, о чём ты думаешь, — говорит невеста. — Какого чёрта, кто вообще пьёт шоколадное вино?

Невеста хороша. Очень хорошая невеста. Удивительно, когда с тобой так разговаривают, после двух лет глухой изоляции, после вопроса «Что такое литература?», обращённого к морю чёрных квадратиков на экране компьютера. Ни один квадратик не знал ответа, или ни одному не было дела, или ни один вообще не слушал. «Что такое литература?» — снова и снова спрашивала Фиби, пока сама не перестала знать ответ.

А теперь её просто так обнимают и дарят сумочку с шоколадным вином. Красивая незнакомка смотрит ей прямо в глаза после стольких лет, когда муж в глаза ей не смотрел. Фиби хочется плакать. Хочется, чтобы и она приехала на свадьбу.

— Но оно вкуснее, чем кажется, — говорит невеста. — Немцы его, оказывается, обожают.

Невеста улыбается, и Фиби замечает кусочек еды, застрявший между двумя передними зубами. Вот оно: то единственное, что сегодня портит невесту.

— Кто следующий? — зовёт девушка за стойкой.

Фиби не сразу понимает, что подошла её очередь. Видит, что Пучок и Подушка уже заходят в лифт. Она берёт сумочку, благодарит невесту и направляется к стойке.

— Вы, наверное, тоже на свадьбу? — спрашивает девушка. Её зовут Полин.

— Нет, — признаётся Фиби. — Не на свадьбу.

— О, — говорит Полин. В голосе разочарование. Даже растерянность. Она бросает взгляд на невесту в другом конце вестибюля. — Я думала, у нас все на свадьбу.

— Я совершенно точно не на свадьбу. Но я забронировала номер сегодня утром.

— Да я вам верю, — говорит Полин, одновременно печатая. — Просто, кажется, кто-то из нас допустил очень большую ошибку. Возможно, даже я! Вы уж извините, у нас с ковида не хватает сотрудников.

Фиби кивает: «Дефицит рабочей силы».

— Именно, — говорит Полин. — Так, как вас зовут?

— Фиби Стоун.

Это правда. Так её зовут, это имя она привыкла считать своим. И всё же сейчас, произнося его, она словно лжёт: ведь фамилия принадлежит семье мужа. Всякий раз, когда она слышит эту фамилию из собственных уст, её будто выталкивает из тела. Она видит себя сверху, с птичьего полёта, — наверное, так видят её свадебные люди, — и не сомневается: оттуда им тоже заметно то единственное, что её портит. Волосы. С волосами надо что-то сделать. Она совершенно забыла сегодня причесаться.

— Вот вы, — говорит Полин. Она настолько сосредоточена на качественном обслуживании, что даже не поднимает головы, когда за спиной Фиби в дверях появляется один из свадебных людей и поскальзывается.

— Дядя Джим! Господи! Ты цел? — кричит невеста.

Дядя Джим не цел. Он лежит на полу и кричит что-то про лодыжку, а ещё про сам пол: ужасный, говорит он, пол, просто полное дерьмо. Мужчины в бордовом собираются вокруг и начинают извиняться за пол. Да, да, соглашаются они, хуже пола не придумаешь, хотя Фиби видит: это какой-то итальянский мрамор.

— Нашла, — говорит Полин. Полин — герой. — У вас «Бурные двадцатые».

— Каждый номер посвящён какому-то десятилетию? — спрашивает Фиби. Она представляет: у каждого номера своя причёска. Своя война. Свой набор биржевых взлётов и крахов. Своё определение феминизма.

— Знаете, я и сама пока не разобралась, какие у них у всех темы! — говорит Полин. — Я недавно работаю. По-моему, они выбраны как попало. Но вопроспрекрасный.

Она открывает ящик, ищет нужный ключ.

— Это наш люкс в пентхаусе, — говорит она. — Единственный, откуда океан виден как следует.

Звучит отрепетированно, словно каждому гостю Полин шепчет что-нибудь, чтобы он почувствовал себя особенным.Это наш единственный номер со столом из семейного особняка Вандербильтов. Это наш единственный номер с бесконечным запасом туалетной бумаги.

— Чудесно, — говорит Фиби.

— И что же привело вас в отель «Корнуолл»?

Фиби знала, что этот вопрос прозвучит, и всё-таки вздрагивает. Воображая себя здесь, она не представляла, что придётся с кем-то разговаривать. Она просто отвыкла.

— Здесь я счастлива, — выпаливает Фиби. Не вся правда, но и не ложь.

— А, так вы уже у нас останавливались? — спрашивает Полин.

— Нет, — говорит Фиби.

Два года назад Фиби увидела рекламу отеля в каком-то журнале — из тех, что читала только в очереди в клинике репродуктологии. Она разглядывала фотографии викторианской кровати под балдахином, с видом на океан, и думала: кто вообще выбирает, куда поехать в отпуск, по туристическим журналам? Эти люди её злили, хотя лично она никого такого не знала. Но через несколько дней, когда психотерапевт предложил ей закрыть глаза и описать место, где она счастлива, она представила себя на той кровати под балдахином. Счастливой она могла вообразить себя только там, где ещё не бывала, в постели, в которой ещё не спала.

— Что ж, это и правда счастливое место, — говорит Полин.

Фиби берёт ключ. Разговора уже слишком много. Слишком долго приходится изображать нормальную, а она платит восемьсот долларов не за то, чтобы жить здесь и изображать нормальную. С тем же успехом можно было остаться дома. Она чувствует, как устаёт, но у Полин ещё столько вопросов. Не желает ли она добавить пакет спа-процедур? Не желает ли записаться к их штатному тарологу? Какую подушку она предпочитает — обычную или кокосовую?

— Что такое кокосовая подушка? — спрашивает Фиби.

— Подушка, — говорит Полин, — с кокосом внутри.

— От этого подушки лучше? — спрашивает она. — С кокосом внутри?

Это спросил бы её муж. Дурная привычка, нажитая за десять лет брака: всё время представлять, что мог

— От этого подушки гораздо лучше, — говорит Полин. — Поверьте мне. Сейчас же пришлём вам одну.

Фиби входит в лифт, и, когда двери начинают закрываться, приходит облегчение. Наконец-то подальше от свадебных людей. Хоть для разнообразия что-то делать. Держать в руках ключ от места, которое не её дом.

— Придержите лифт! — кричит женщина.

Фиби ещё не видит её, но уже знает: невеста. Кричит так, будто этот лифт ей положен. Но никому ничего не положено. Даже невесте. Фиби нажимает кнопку закрытия дверей, но невеста просовывает между ними руку. Двери не отскакивают, как должны бы, — может, потому, что «Корнуолл» построен в 1864 году. Старый отель не знает пощады. Даже для невесты.

— Блядь! — кричит невеста.

— О господи! — говорит Фиби. Она раздвигает двери руками и неверяще смотрит на руку невесты. — У тебя кровь.

Невеста, как ребёнок, подносит к лицу руку с рассечённой кожей на костяшках и берёт протянутую Фиби салфетку, не поблагодарив. Фиби нажимает кнопку, двери снова закрываются. Лифт поднимается; женщины молчат, пока невеста благовоспитанно истекает кровью в салфетку. Фиби слышит, как та пытается выровнять дыхание, и смотрит, как темнеет бумага.

— Мне очень жаль, — говорит Фиби. — Я не думала, что так получится.

— Да ничего, наверняка всё обойдётся, — с трудом выговаривает невеста. Прочищает горло. — Так ты родственница Гэри?

— Нет, — говорит Фиби.

— Моя родственница?

— Ты не знаешь собственных родственников? — спрашивает Фиби. От этого вопроса ей хочется рассмеяться; странное чувство. Впервые за много месяцев хочется смеяться. Может, за много лет. Как можно не знать собственных родственников? Фиби знала всех своих. У неё не было выбора. Семья была маленькая: только она и отец. Такая крошечная, что целиком помещалась в его старой рыбацкой хижине.

— У меня очень большая семья, — говорит невеста так, словно это огромная проблема.

— Ну, я к ней не отношусь, — уточняет Фиби.

— Но ты же должна быть с чьей-то стороны.

— Нет, — говорит Фиби. — У меня вообще нет семьи.

Это осознание было сокрушительным. Оно исподволь зарождалось после развода, крепло с каждым новым праздником, пока сегодня утром она не проснулась в таком тихом доме, что наконец поняла, что значит не иметь семьи. Поняла: так будет всегда — только она, в постели, одна. Даже кота Гарри больше не слышно: некому мяукать под дверью.

— Но все здесь на свадьбу. Я об этом позаботилась. — Невеста недоумённо смотрит на подарочную сумочку в руках Фиби. — Должно быть, какая-то ошибка.

Она произносит это так, словно Фиби — тот самый страшный кошмар, которого она всегда боялась. Фиби — то, что пошло не так, когда всё обязано идти как надо. Ведь на свадьбе любая мелочь может показаться дурным знаком. Как сильный ветер в парке в день свадьбы самой Фиби: он переворачивал бумажные тарелки и пробирал её холодом до самого позвоночника. Надо было взять настоящие тарелки, думала она. Что-нибудь весомое, прочное.

— Никакой ошибки, — говорит Фиби.

Это её счастливое место. Из всех возможных мест Фиби выбрала именно это. Как смеет невеста внушать ей, будто ей тут не место.

— Но если ты не на свадьбу, тогда зачем ты здесь? — спрашивает невеста гораздо более низким голосом, словно наконец прорезался её настоящий. Потому что теперь, наедине с человеком, который не приглашён на свадьбу, невесте не обязательно быть невестой. Она может говорить как хочет. И Фиби тоже. Фиби — не Пучок и не Подушка. Она никто, и у этого лишь одно преимущество: теперь можно говорить всё, что, блядь, вздумается. Даже невесте.

— Я приехала покончить с собой, — говорит Фиби.

Говорит без надрыва, без всякого чувства, словно просто сообщает факт. Потому что это и есть факт. Она ждёт, что правда ошеломит невесту, заставит неловко замолчать, но та только недоумевает.

— Э-э, что ты сейчас сказала? — спрашивает невеста.

— Я сказала, что приехала покончить с собой, — повторяет Фиби, на этот раз твёрже. Приятно произнести это вслух. Если не сможет сказать, то, наверное, и сделать не сможет. А сделать надо. Она решила. Она проделала весь этот путь. Двери начинают открываться, и Фиби испытывает облегчение, но невеста нажимает кнопку, закрывая их.

— Нет, — говорит невеста.

— Нет? — переспрашивает Фиби.

— Нет. Покончить с собой тебе совершенно точно нельзя. У меня на этой неделесвадьба.

— Твоя свадьба длитсянеделю?

— Ну, шесть дней, если уж придираться.

— Это… долгая свадьба.

Свадьба Фиби заняла один вечер. Она старалась не раздувать из неё событие. И зачем? Теперь кажется глупым не отпраздновать хорошее, пока была возможность. Но они с мужем всего год как окончили аспирантуру, приучились жить на стипендию, довольствуясь дешёвым вином и красивым деревом вдалеке. А свадьба — это такая показуха, думала Фиби. Каждый раз, заказывая цветы, пробуя очередной кусочек торта или рассказывая друзьям, как она счастлива, она испытывала мерзкое чувство, будто хвасталась.

— Вообще-то неделя сейчас вполне обычное дело, — говорит невеста таким тоном, что Фиби чувствует себя старой. — И люди едут сюда издалека.

Но Фиби всё равно.

— Это самая важная неделя в моей жизни, — умоляет невеста.

— В моей тоже, — говорит Фиби.

Фиби нажимает кнопку, чтобы открыть двери, но невеста снова их закрывает. И Фиби злится так, как злилась только в пробках по дороге на работу. От всех этих красных огней впереди хотелось кричать, но она никогда не кричала, даже в одиночестве, в собственной машине. Она была не из тех, кто кричит. Не из женщин, которые чего-то требуют от мира; не ждала, что улицы расчистятся только потому, что она торопится. Она была не такая, как эта невеста, которая стоит со своей блестящей лентой, убеждённая, что все ей должны, словно до неё невест вообще не существовало. Так и хочется сорвать с неё ленту, выхватить собственную свадебную фотографию, показать: она тоже когда-то была невестой, а невесты могут превратиться в кого угодно. Даже в Фиби.

Но тут окровавленная салфетка падает на пол. Подбирая её, невеста издаёт что-то похожее на всхлип, а потом смотрит на Фиби так, будто вся её жизнь уже разрушена.

— Пожалуйста, не делай этого, — просит невеста. И Фиби снова чудится, что они знакомы, что невеста просит её как сестра сестру.

— Я буду очень тихо, — обещает Фиби. — Ну, может, включу фоном лёгкий джаз, но вам не будет слышно.

— Ты шутишь? Это какой-то больной розыгрыш? Тебя Джим подговорил?

Фиби

— Господи, — говорит невеста. — Ты серьёзно. Ты собираешься сделать это здесь? У себя в номере? Когда?

— Сегодня вечером, — говорит Фиби. — На закате.

Она выкурит сигарету на балконе. Закажет еду в номер. Вкусно поужинает, глядя на воду. Съест какой-нибудь затейливый десерт. Послушает диск. Примет целый пузырёк обезболивающего, оставшегося от кота, и уснёт в огромной кровати под балдахином, пока солнце садится. Всё будет быстро, красиво и совершенно бескровно: Фиби не желает заставлять персонал убирать так, как убирала её подруга Мия после того, как её муж Том вскрыл себе вены. «Это просто эгоизм», — сказал тогда муж Фиби, и Фиби согласилась, потому что Том выжил. Потому что мужу и жене, казалось, важно сходиться во мнении о таких вещах. Но ещё и потому, что Фиби аккуратный человек, страдающий убеждением, что у каждой книги на полке есть своё законное место, а кровь должна всегда оставаться внутри тела — даже после смерти, особенно после смерти. Какой ужас для Мии: стоять на коленях и вычищать кровь мужа из швов между плитками.

— Никакого беспорядка, — обещает Фиби.

— Нет, — твёрдо говорит невеста. — Ни в коем случае. Этого не может быть. Это не может быть правдой.

Но вокруг её раны расползается красный круг. Невеста смотрит на него и говорит: «Как ты можешь так со мнойпоступить?»

Но разве Фиби что-то с ней делает? Не Фиби, так что-нибудь другое всё испортит. Со свадьбами так бывает. С жизнью так бывает. Вечно одно за другим. Пора невесте это усвоить.

— Хочешь верь, хочешь нет, но к тебе это вообще не имеет отношения, — говорит Фиби.

— Ещё как имеет! — говорит невеста. — Это моя свадьба! Я всю жизнь её планировала!

— Я всю жизнь это планировала.

Только произнеся эти слова, Фиби понимает: это правда. Не то чтобы ей всегда хотелось покончить с собой. Но такая мысль была. Кнопка самоуничтожения, о существовании которой Фиби не забывала даже в самые счастливые минуты. И откуда взялась эта печаль? Отец передал ей эту печаль по наследству, как болезнь крови?

— Пожалуйста, — говорит невеста. — Только не делай этого здесь.

Но Фиби должна. Только это место кажется правильным: пятизвёздочный отель в тысяче миль от дома, полный богатых незнакомцев, которых её смерть не огорчит, и так хорошо вышколенного персонала, что над её трупом просто кивнут, а утром тихонько увезут её в служебном лифте.

Но вот невеста — и она уже огорчена.

— Пожалуйста, — снова говорит невеста, совсем как ребёнок, и Фиби вдруг понимает: она и есть ребёнок. Двадцать шесть лет. Двадцать восемь, может быть? Ребёнок, какими были они с мужем, когда поженились. Невеста ещё не понимает, что значит быть замужем. Делить всё. Иметь один банковский счёт. Ходить в туалет с распахнутой дверью, рассказывая мужу о пингвинах в зоопарке. А потом однажды проснуться совершенно одной. Оглянуться на всю свою жизнь, словно она тебе приснилась, и подумать:что это, блядь, было?

— А как же твой муж? — пробует невеста, заметив обручальное кольцо Фиби. — Твои дети?

Фиби больше не собирается ничего объяснять. Протягивает ей последнюю салфетку.

— Считай свадебным подарком, — говорит Фиби. — Надеюсь, вы будете очень счастливы.

Двери открываются. Верхний этаж. Фиби наконец здесь. Хотя, конечно, совершенно неважно, где она. Можно быть на верхнем этаже, у океана или в маленькой спальне у себя дома. Счастливых мест не бывает. Потому что, когда ты счастлив, любое место счастливое. А когда тебе грустно, любое место грустное. В тех ужасных отпусках в Озарке они были так счастливы, что смеялись почти над всем. И полотенца были такие дрянные и короткие, но это ничего, ведь из-под них до самого бедра виднелись мускулистые ноги мужа. «Вы меня смущаете», — говорила она.

— Лайла! — кричит из другого конца коридора Пучок.

Ни одной из них не скрыться. Невеста разглаживает платье, готовится снова стать невестой — и замечает красную точку на подоле.

— Это кровь? — спрашивает она Фиби.

Платье испорчено. Они обе это знают. Две женщины, которые большую часть жизни пачкают бельё кровью: им известно, что прежним оно уже не будет. Но невеста глубоко вдыхает и, когда Пучок и Подушка подходят ближе, широко раскидывает руки — снова их приветствует. Фиби гадает, сколько раз ей ещё предстоит проделать это за вечер.

— Мы на одном этаже! — говорит Пучок, а Подушка смотрит на порез на руке Лайлы, но ничего не говорит. Хорошие подружки невесты: ни за что не укажут на то, что её портит.

— В каком вы номере? — спрашивает Лайла.

— В «Глоучестере», — говорит Пучок. — Так это произносится?

— По-моему, надо говорить «Глостер», — говорит Подушка.

Фиби идёт по коридору, оставив невесту окончательно запутавшейся в паутине собственной свадьбы — той, что она сама начала плести ещё маленькой девочкой, мечтая об этом дне.

А вспомнят ли Пучок и Подушка о ней завтра утром, когда её тело увезут? Подумают: умерла та женщина, с которой мы видели тебя в лифте? Или запомнят только невесту?

Чем дальше она идёт, тем темнее становится коридор: его освещает лишь одно медное бра, расположенное в безупречно правильном месте. Фиби проходит мимо ниши с ледогенератором, напоминающим о других отелях, отелях попроще, в каких она останавливалась в прежней жизни, когда ездила на конференции и выступала с докладами о брачном сюжете в литературе девятнадцатого века. Есть и торговый автомат, но он спрятан за высокой перегородкой, покрытой сусальным золотом, — словно такова негласная договорённость богатых людей. Это хороший отель. Если вам хочется сделать что-то неположенное, пожалуйста, делайте это без свидетелей.

Войдя в номер, Фиби запирает дверь. Резкий металлический щелчок приносит удовлетворение. Она снова одна. Прислоняется спиной к двери и, ещё не успев полюбоваться видом на океан или золотыми кистями на лампах, опускает глаза и обнаруживает, что по-прежнему держит подарочную сумочку. Достаёт немецкое шоколадное вино. Маленькую бутылку чего-то под названием Everybody Water. Свечу, вручную отлитую главной подружкой невесты, кем бы та ни была. Пачку печенья, похожего на «Орео» настолько, насколько позволяет закон. Больше я никогда не съем «Орео», думает Фиби. Именно с

Она открывает немецкое шоколадное вино и делает глоток. Невеста права. Вкуснее, чем можно подумать.

Глава 2

— В «Корнуолле» можно выйти в море на яхте, которая выиграла Кубок Америки, — сказала Фиби своему мужу Мэтту.

— Можно взять напрокат ретроавтомобиль и разъезжать на нём как два придурка, — сказал Мэтт.

Это было в январе, два года назад. Они лежали в постели, рылись в интернете и планировали самый роскошный отпуск в своей жизни — такой отпуск, решили Фиби и Мэтт, им необходим после последнего визита в клинику репродуктологии. Эмбрионы оказались плохими, всё было напрасно, у Фиби случился выкидыш — хотя врач никогда бы так не выразился. Он сказал: «Беременность была нежизнеспособной» и «На данном этапе я бы не рекомендовал шестую попытку». Всю дорогу домой Фиби не могла отделаться от чувства, что тело не имеет к ней никакого отношения. Тело — просто участок земли, вроде истощённых соевых полей вдоль шоссе. Впервые за много месяцев Фиби выпила виски, а Мэтт смотрел в окно на луну, пока наконец не сказал: «Давай на весенние каникулы съездим куда-нибудь, где весело».

Тут Фиби и вспомнила викторианский отель из журнала. Нашла «Корнуолл» в интернете.

— Смотри, можно сидеть в джакузи и любоваться океаном, — сказала Фиби.

— Можно втягивать устриц и каким-то образом ухитряться в ту же секунду смеяться, — добавил он. И приятно было составлять этот список новых вещей, которых им вдруг захотелось вместе.

В конце концов Мэтт уснул, но Фиби ещё слишком мешало собственное тело. Кровотечение не прекращалось. Она продолжала разглядывать отель, изучать номера и развлечения — сколько же там было всякого. Можно кататься на сапах рядом с тюленями. Отправиться в «водное путешествие» в соседнем спа. Побывать в доме Эдит Уортон на прибрежной тропе Клифф-Уок. Заниматься йогой у океана — не то чтобы она хоть раз занималась йогой. Но ей нравилась мысль стать женщиной, которая запросто занимается йогой у моря.

Она составила подробную электронную таблицу развлечений: исследование было её профессией. Вела длинный список всех прочитанных книг и любимых строк из них. Написала диссертацию, проследив все случаи, когда Джейн Эйр в романе Бронте выходила на прогулку. За один год освоила немецкий, за следующий — среднеанглийский. И после секса с мужем ей всегда хотелось глубже вникнуть в вопрос. Например: когда словоcunt— «пизда» — впервые появилось в английском языке? Мэтт смеялся и говорил: «Наверное, у Шекспира?» А Фиби продолжала: «Спорим, у Чосера». Потом они оба лезли проверять и выясняли, что за двести лет до Чосера в Оксфордшире уже была улица Гроупкант-лейн — переулок Щупай-пизду.

Она любила, как Мэтт подыгрывает ей. Они были очень похожи: он тоже был исследователем, хотя сам никогда бы себя так не назвал. Он был философом. По пятничным вечерам читал книги, вместе с ней разбирал рекламные ролики с чрезмерной дотошностью и вступал в долгие споры о том, как во время секса называть свои интимные места, — пусть даже сойтись удавалось только на том, что «интимными местами» они их никогда не назовут.

Но на следующее утро, когда Фиби показала ему таблицу, Мэтт сказал: «Ты составила таблицу веселья?» — тем же тоном, каким однажды спросил: «Ты составила таблицу секса?» И да, составила. Фиби было тридцать восемь. Они больше не могли позволить себе пускать зачатие на самотёк. Но когда приходило время заниматься сексом, он смотрел на неё с другого края кровати как бы спрашивая: ну что, мы по расписанию? А она смотрела на него словно на пустое место — просто ваза на столике.

— Ты серьёзно хочешь убедить меня, что люди ездят в отпуск, не составив предварительно таблицу веселья? — спросила Фиби.

Это была шутка, но он не воспринял её как шутку, и она перестала ею казаться. Он просто посмотрел на Фиби так, словно что-то про неё решал. Мимолётный взгляд — но её мужу много и не требовалось, чтобы сделать вывод. Он был внимательным и проницательным читателем. Однажды написал статью на тридцать четыре страницы об одном слове у Платона.

— Уверен, всё прекрасно, — сказал он и поцеловал её на прощание.

Мэтт не был самым красивым мужчиной на свете, но для неё когда-то был. И, кажется, с возрастом только хорошел. Светлая седина захватывала каштановые волосы; улыбка всякий раз сражала её наповал. Её муж всё ещё мог выйти из дома и завести детей без неё — она думала об этом каждый раз, когда он уходил на работу. Интересно, думал ли об этом он.

— Увидимся за ужином, — сказала она, и они поехали преподавать в один и тот же университет, каждый на своей машине. Она преподавала литературу, он — философию. За рабочим столом Фиби съела питательный батончик CLIF. Отправилась на заседание и прошла мимо огромного кабинета Боба — утешительного приза за необходимость заведовать кафедрой. Он слушал струнный квартет достаточно громко, чтобы и она слышала. «Здра-асьте», — сказал он с британским акцентом, хотя британцем не был. Она поднялась по лестнице, прошла мимо двери мужа: дверь была открыта, но на самом деле не совсем, потому что у него сидела студентка. Брюнетка. Девочка. Если у него в кабинете была девочка, он всегда держал дверь открытой, даже когда всего лишь слушал, как она рассказывает о своём отношении к Библии.

— Я никогда не думала, что её можно читать просто как книгу, — говорила девушка. — Никогда не понимала, что Библию написали настоящие, живые люди. Я думала, её написал Бог. Глупо, да?

— Это не глупо, — заверил её муж Фиби.

Потом Фиби пошла на заседание Комитета по комнате отдыха для внештатных преподавателей. Комитет состоял исключительно из мужчин с односложными уменьшительными именами, которые каким-то образом вполне годились для профессиональной жизни. Джек. Джефф. Стэн. Расс. Винс. Майк. Фиби была единственной женщиной и единственным внештатным преподавателем. Её пригласили отвечать на вопросы о том, чего женщина и внештатный преподаватель могут хотеть от будущего служебного помещения.

— Фиби? — спросил Майк. — Что вы думаете?

Беременность была нежизнеспособной.

— Как по-вашему, нужны кресла с откидными столиками или без? Расс считает, что со столиками они слишком казённые, — сказал он. — Нам хочется, чтобы вы чувствовали себя как дома. Но благодаря откидным столикам можно обойтись без журнальных.

Успешных мужчин во всём мире неизменно хвалят за умение что-нибудь устранить, чтобы освободить место

— По-моему, настоящие журнальные столики были бы кстати, — сказала Фиби. А потом все разошлись по домам: мужчины к жёнам, Фиби к мужу. Но его ещё не было.

Выпью с ребятами с работы, — написал он.

Она налила себе оставшегося вина и задумалась, кто такие эти ребята с работы. Спросить было нельзя: это сочтут попыткой контролировать. А она так старалась никогда его не контролировать, особенно теперь, на этой хрупкой стадии их брака. Так старалась, чтобы ей было плевать, что она теряет мужа, — но зачем? Конечно, ей было не плевать. Это был её муж.

Он выпивал с Бобом? Боб держал в столе бутылку чего-то — как профессора в фильмах о профессорах. Но она знала: её муж не очень-то любит пить с Бобом. «Этот человек пьёт, чтобы уничтожить себя», — сказал он однажды, вернувшись с факультетской вечеринки, которая затянулась, главным образом из-за Боба.

Возможно, он пил с Риком, Адамом или Полой со своей кафедры. Может, с Мией? Хотя с тех пор, как девять месяцев назад у Мии и Тома родился ребёнок, Мия толком ещё не вернулась в мир. А если бы Мэтт пошёл с Мией, то позвал бы и Фиби: Мия была её лучшей подругой на работе, если на работе вообще разрешалось иметь лучших подруг. Фиби никогда не была в этом уверена. Но они сблизились, сидя в соседних кабинетах, и стали ещё ближе после того, как два года назад муж Мии пытался покончить с собой. Фиби взяла за правило звать Мию и Тома на ужин почти каждые выходные, потому что Мия взяла за правило разговаривать с Фиби, в отличие от многих других штатных профессоров. За ужином Том рассказывал обо всём, что делает, чтобы стало лучше: медитирует трижды в день, выписывает журналы о пешем туризме, отказался от рафинированного сахара — сахар был его триггером, объяснил он однажды вечером, когда ему предложили торт. Теперь Тому необходимо было честно и открыто говорить о своей депрессии: стыдиться её значило лишь глубже в неё погружаться. Все согласно кивали, прекрасно его понимали, и всё же, когда Мия и Том уходили, Фиби и Мэтт не могли удержаться от обмена взглядами.

— Не понимаю, с чего у Тома такая депрессия. Разве они не пытаются завести ребёнка? И Мия красавица, — сказала тогда Фиби Мэтту, настолько уверенная в любви мужа к ней. Она могла признать, что другие женщины красивее: ещё в юности усвоила, что она не самая привлекательная женщина в комнате. Тогда её это устраивало.

Но в тот вечер она пила вино, дополняла таблицу веселья, и ничего её не устраивало. Весело тоже не было, а муж ведь просил именно этого. «Нам нужно немного повеселиться», — сказал он. И был прав. Они больше совсем не смеялись. Почти не спали вместе. Это было непросто: с её телом вечно было что-то не так. Но ей хотелось что-нибудь для него сделать. Что-то, чего она ещё не делала. Что-нибудь весёлое.

«Когда вернёшься, хочу, чтобы ты кончил», — набрала она мужу сообщение. Но даже от вида словаcum— непристойного написания «кончить» — ей стало не по себе. Она стёрла его, написала правильноеcomeвместоcum, а потом снова вернулаcum: она не знала, что лучше — быть правильной или весёлой, и почему ей вечно приходится выбирать между тем и другим?

Когда Мэтт вернулся домой, он принёс шампанское. Он очень редко покупал шампанское. А покупая, непременно считал нужным пошутить.

— Вот, добыл нам шампанского охотой и собирательством, — сказал он.

— Мы что-нибудь празднуем? — спросила Фиби. — Или просто пьём шампанское?

Она смотрела, как он достаёт два узких бокала. Ждала, что он скажет что-нибудь о её сообщении, но он молчал. Может, она отправила не тому? Фиби взяла телефон, но нет: вот оно, нелепо повисло последней строкой в переписке.

— Празднуем, — сказал он. — У меня новости.

С настоящими новостями они с работы никогда не возвращались. На работе всё всегда было одинаково. Хорошо, плохо, много дел или просто нормально. Студенты были либо ленивые, либо увлечённые, либо вдохновляли, либо вгоняли в тоску. То коверкали имена исторических деятелей, то проводили между Вирджинией Вулф и кубизмом параллели, достойные аспирантской работы. То пропускали промежуточный экзамен, потому что у них снова умерла бабушка (так внезапно, ночью!), то сидели готовые ко всему, с ручками наперевес.

— Что за новости? — спросила она.

Бутылка шампанского возвышалась на столешнице, словно зелёный бог. Фиби ненавидела это нехорошее чувство под ложечкой. Эту уверенность, что хорошие новости для мужа никак не могут оказаться хорошими и для неё.

— Я узнал, что получил премию «Учёный года» нашего гуманитарного факультета, — сказал он. Муж вывернул пробку из бутылки, и по комнате прокатился громкий выстрел.

— Ого, — сказала Фиби.

Как люди радуются? Фиби помнила, как подбрасывала в воздух конфетти на Новый год. Помнила, как кричала«у-ху-ху!»во всё горло на вершине каньона в Арканзасе. Но в целом они основательно утратили навык.

— Мне даже как-то не верится, — сказал он.

Фиби верилось: она знала, что рано или поздно он получит эту премию. Гуманитарный факультет был одним из самых маленьких в университете. Когда-то они шутили, что большинству профессоров премия достанется сама собой, если проработать здесь достаточно долго. Правда, Фиби она не достанется никогда: внештатным преподавателям премий не дают. Медицинской страховки тоже не дают, хотя она выполняла ровно ту же работу, что и муж — теперь уже профессор философии с постоянным контрактом и страховкой, покрывавшей даже визит их кота к стоматологу. И тогда это её устраивало, потому что они были женаты, и на двоих у них хватало любви и денег, чтобы купить дом и делать всё то, что делают люди, недавно купившие дом: разбить сад, отремонтировать кухню, установив кварцитовую столешницу, и получить шесть эмбрионов в лаборатории.

Но когда муж получал премии, это её уже не устраивало. Не устраивало, когда на факультетском мероприятии кто-нибудь предлагал ей подать документы на новую должность преподавателя английской литературы с перспективой постоянного контракта. Какая возможность, как же вовремя умер Джек Хейз. Но она знала: всерьёз её кандидатуру рассматривать не станут. Со дня защиты у неё вышла только одна публикация, а этого мало. Мэтту приходилось говорить то, чего не могла сказать Фиби: «Фиби ещё работает над книгой». Тогда спрашивали, о чём книга, но Фиби обнаруживала, что не может объяснить. Говорила что-то о

— Поздравляю, — сказала Фиби мужу. — Это правда здорово.

Фиби улыбнулась и поцеловала Мэтта в щёку. Сжала его руку, словно потом собиралась затрахать до полусмерти; может, и собиралась. Может, он заметит сообщение, потянет её наверх, и сегодня окажется тем самым вечером, когда всё изменится, когда она наклонится над кроватью, а он возьмёт её сзади. А может, они будут лицом к лицу, глядя друг другу в глаза, как тогда, когда только влюбились.

— В феврале на ужине в честь лауреатов придётся произнести речь, — сказал муж.

— Речь — это плохо?

Если бы в феврале речь предстояло произносить Фиби, это было бы очень плохо. Она стала ненавидеть необходимость каждый день стоять перед студентами: все молча ждут, когда она докажет, чего стоит. Разве вчера не доказала? И позавчера? Зачем каждый день просыпаться, чтобы снова доказывать, если, кажется, совершенно неважно, сколько раз ты уже доказала? К концу занятия она выматывалась, и легче становилось только дома, за бокалом вина.

— Речь — это прекрасно, — сказал Мэтт. — Нам нужно чего-нибудь ждать с радостью.

Он был прав. Ждать с радостью было нечего; ради этого они и затеяли отпуск.

— Держи. — Он протянул ей бокал шампанского. Тонкий, хрупкий. Даже держать его было тревожно. — Знаю, для повышения эта премия, в общем-то, ничего не значит, но хоть немного помочь должна.

Когда-то целью мужа было жениться на ней и завести детей. Теперь он всеми силами стремился к повышению.

— Конечно, — сказала она. — Всё идёт в зачёт.

— За нас.

Она выпила.

— Хорошее шампанское, — сказал он.

Она не могла не отметить: за всю историю своей жизни её муж ещё ни разу не покупал плохого шампанского.

— Да, — сказала она. Первый глоток шампанского она и правда любила. Первый глоток всегда возвращал её к жизни. В парк, где они впервые подняли бокалы как муж и жена. На тёплые заснеженные балконы в новогоднюю ночь. Но второй и третий глотки всегда были такими сухими, что снова её убивали. — Правда хорошее.

Её муж — какой выдающийся учёный. И студенты его обожали. Вечно толпились у его кабинета, с горящими от восторга глазами, говорили: «Он гений и при этом даже не мудак». И ведь правда. Он много знал. Говорил на трёх языках и мог подолгу беседовать о чём угодно: о культуре пития в Древней Греции, о местной политике Сент-Луиса, о кровяном допинге на Олимпийских играх, о том, что за птица прилетела к их кормушке. Его ум был одной из причин, по которым она в него влюбилась. Но её раздражало, как молодые женщины поклоняются его уму: её уму никто не поклонялся. Он вызывал либо удивление, либо неодобрение. Даже Боб больше не был поклонником.

«Знаешь, в чём твоя проблема, Фиби?» — спросил Боб за несколько дней до этого. Формально теперь он был её коллегой, а не научным руководителем и больше не обязан был беспокоиться о её публикациях. И всё же беспокоился. Фиби понимала. Она тоже беспокоилась. После защиты прошло десять лет, а она всё ещё здесь, в том же университете: ходит по тем же коридорам, преподаёт вне штата, так никуда и не продвинулась, в отличие от остальных с её курса, так и не сумела превратить диссертацию в настоящую книгу. Она не знала, в чём её проблема, и ненавидела себя за то, как жаждет услышать ответ Боба. Сколько жизни она уже провела вот так, ожидая, пока кто-то другой вынесет ей окончательный вердикт? В этом и была её проблема, она знала. Но Боб сказал: «Ты слишком много думаешь», — и это её по-настоящему удивило. Разве это плохо? Разве не в этом весь смысл научной работы?

Мэтт увидел сообщение только потом, в постели.

— Чёрт, — сказал он. — Я не заметил. Прости.

Извинился, но прикоснуться к ней не потянулся. К тому времени ей было уже так стыдно, что она сменила тему.

— Надо забронировать «Корнуолл», — сказала Фиби.

— А? — спросил Мэтт.

— Отель. На весенние каникулы. «Корнуолл».

— Это который дорогой?

— Очень дорогой.

— Настолько, что придётся перезакладывать дом?

— Восемьсот за ночь.

— Это… слишком, Фиби.

Но разве не в этом весь смысл? Чтобы слишком? Чтобы безрассудно? Расточительно? Делать всё, что им, чёрт возьми, вздумается, — ведь если детей у них быть не может, то хотя бы можно в своё удовольствие спустить накопления со счёта, который Фиби открыла для их детей десять лет назад?

Фиби это было нужно. Но она чувствовала: ему уже нет. Сегодня он передумал. Получил премию. У него теперь было своё приятное событие, которого можно ждать, и за него даже не пришлось платить. Он его просто заслужил. Как же, наверное, ему сейчас хорошо: он снова заработал себе достойное место в мире.

— Почему бы просто не поехать в Озарк? — сказал Мэтт. — Нам там всегда нравится.

Фиби посмотрела на тёмный потолок. Её охватила паника, как в детстве, когда теряешься в супермаркете, оглядываешься и понимаешь: все мужчины в городе чем-то похожи на папу. На всех одинаковые джинсы.

— Нет, — сказала Фиби.

Они всегда ездили в Озарк. В Озарке провели медовый месяц, в Озарк ездили на весенние каникулы. Долгие прекрасные походы давали Фиби достаточно поводов гордиться собой, чтобы вечером с удовольствием выпить в счастливые часы. Фиби всегда казалось, что веселье нужно заслужить, что отпуск тоже должен быть работой, требовать горы снаряжения.

Но Фиби устала от работы. Теперь вся жизнь казалась работой. Даже то, что раньше доставляло больше всего радости: читать летом, кончать во время секса, разговаривать с мужем за ужином. Теперь всё это нужно было делать на отлично, доказывая, что всё нормально. Что и без ребёнка они будут счастливы. Что и без книги десять лет, потраченных на попытки её написать, прошли не зря. Потому что верить в это становилось всё труднее. Почти каждый вечер она оглядывалась на все свои исследования, таблицы, журналы, статьи, уколы и думала:какого чёрта?

— В Озарк ездят семьями, — сказала Фиби Мэтту.

Там было полно детей, запускающих воздушных змеев. Родителей в одинаковых шляпах, которые гуляли по лесу и ели фруктовый лёд в цветах американского флага.

— Мы семья, — сказал Мэтт.

— Но семьиу наснет.

— У нас есть Гарри.

Гарри был их котом. Перед сном

Гарри, прочитал Мэтт в карточке, и имя показалось им неправильным, слишком человеческим. Но потом целых десять лет они любили Гарри сильнее, чем считали нормальным. Давали ему лакомства просто так, а после задумывались: правильно ли давать Гарри лакомство ни за что? Просто за то, что он кот? «Почему я требую от тебя быть чем-то большим, чем кот, если мне только и нужно, чтобы ты был котом?» — спрашивала Фиби Гарри, словно он был психиатром, сидящим между ними. Часто Гарри так и выглядел: исполненный достоинства, положив одну маленькую лапу на другую, будто терпеливо ждал своей очереди сказать что-нибудь мудрое.

— Гарри нам не семья, — напомнила Фиби. — Он наш психиатр.

— Ах да. Такая зыбкая грань.

Когда-то они доводили себя до хохота, задавая Гарри глубокие, мрачные, экзистенциальные вопросы.Я сама мешаю своей карьере, потому что у меня не было матери, Гарри?А Мэтт отвечал:«Безусловно»— голосом Гарри. Как описать этот голос, Фиби не знала; просто они оба знали, что он принадлежит Гарри.

— Гарри считает, нам надо поехать в Озарк, — сказал Мэтт, и она на мгновение смягчилась. Когда они вот так разговаривали через Гарри, Фиби всегда чувствовала глубокую близость с Мэттом. Ей казалось, что, может быть, они втроём и правда могли бы быть семьёй. — Гарри хочет снова сходить в каньон.

— Ладно, но передай Гарри: если мы ещё раз окажемся в том дрянном мотеле, я покончу с собой, — сказала Фиби.

Они оба тихонько засмеялись, потому что Гарри открыл глаза и посмотрел на Фиби так, словно понял, — а ещё потому, что оба знали: Фиби не из тех, кто кончает с собой. Фиби с детства каждый день принимала поливитамины. Фиби расчёсывала волосы перед сном. Фиби была совершенно нормальной, и мужу это нравилось. Быть нормальным — его главная мечта; муж признался в этом ещё на первом свидании.

«С самого детства я точно знал: хочу вырасти и стать нормальным, — пошутил он. — Но если серьёзно, это правда». И Фиби понимала. Её детство было на редкость одиноким: умершая мать, отец в депрессии, ни братьев, ни сестёр, с которыми можно поговорить ночью. Поэтому она и начала читать. Сначала сказки: они были о таких же девочках, как она, о девочках, чьих матерей убивали одним коротким предложением. «Твоя мама была замечательной женщиной, она умерла, когда рожала тебя», — так выразился однажды утром отец, и ей стало ужасно. Словно одним своим существованием она что-то разрушила — и ведь разрушила. Маму! Эту красивую женщину, которая на всех их фотографиях ходила в походы. И отец — он тоже был на фотографиях. Улыбался, шёл по Озарку со своей беременной женой. И Фиби тосковала по тому нормальному мужчине, которого так и не узнала. По нормальной девочке, которой так и не стала.

— Но почему здесь быть нормальным — будто преступление? — спросила тогда Фиби Мэтта.

В аспирантуре нормальным быть было стыдно. Каждый, с кем знакомилась Фиби, словно поставил себе целью быть восхитительно, упоительно странным. Её впечатляло и озадачивало, как хорошо её коллеги выглядели в носках с туфлями на высоких каблуках. Фиби не могла такое носить, не могла раздвигать границы моды. Она и сама толком не понимала почему, разве что ей ни за что не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что она странная.

Поэтому, едва теплело выше десяти градусов, она надевала джинсовые шорты и сандалии «Тева». Никогда не красила волосы. И когда поэт привёл её на свидание на концерт нойза, она не придумала ничего, кроме: «Шумновато тут». В конце вечера поэт её поцеловал, слегка рассмеялся ей в рот и сказал: «Ты такая, ну, нормальная». Тогда это показалось комплиментом. Но через несколько дней его молчания она посмотрела на свою коллекцию кардиганов из Banana Republic, аккуратно развешанных в одну сторону, и поняла: не комплимент.

— Ну и прекрасно, потому что я очень нормальная, — сказала она тогда Мэтту. Какое облегчение: не чувствовать, что ради похода с ним в паб нужно покупать целый новый гардероб.

— Значит, решено, — сказал он. — Где тут священник?

Так всё и было много лет: чудесно, нормально. Они поженились в городском парке, пригласили только самых близких друзей и родных, потому что с подозрением относились к деньгам, к широким жестам. Чем шире жест, тем пустее чувство. Чем больше тебе нужно свадьбы, тем, должно быть, ты несчастнее.

Тогда Фиби в это искренне верила. Но теперь полнейшая незатейливость их жизни давила. Когда Мэтт протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, Фиби уже видела и чувствовала всё от начала до конца, хотя ещё ничего не началось.

— Жаль, что я не увидел твоё сообщение раньше, — сказал Мэтт. — Правда жаль.

Когда он наклонился её поцеловать, она отпрянула от его нежности. Ей была ненавистна его мягкость. В последнее время она фантазировала о том, как он делает с ней страшные вещи. Такие страшные, что рассказать ему невозможно: она знала, это значит, что внутри неё что-то меняется, какая-то тьма густеет, превращаясь в вязкий осадок. Поэтому она просто сказала: «Я тебя люблю».

Они забронировали отель в Озарке на март. И каждый следующий день Мэтт рано вставал, надевал галстук и уходил на работу. А Фиби двигалась чуть медленнее. По утрам её то захлёстывали чувства, то она цепенела, наглухо закрываясь от всего. Когда новый психотерапевт спрашивал, она не знала, как объяснить это противоречие. Всё повторяла: «Я чувствую… оторванность. Нет, мне грустно. Нет, я чувствую…» — и замолкала, надеясь, что психотерапевт заполнит пробел. Но он никогда не заполнял.

«Я чувствую, что, блядь, схожу с ума», — сказала она Гарри накануне вручения мужу премии. Только Гарри знал, как часто она говорит «блядь», проверяя студенческие работы. «Нет, ну серьёзно, какого хера?»

Когда она предложила курс по сказкам, ей казалось, что будет интересно. Но каждая студенческая работа, в которой бесплодие матери Рапунцель сравнивали со «своего рода ядом», тревожила её всё сильнее. Она забыла обо всех бесплодных женщинах в этих историях. А может, прежде просто их не замечала. Слишком отвлекалась на всех умерших матерей.

— И почему в сказках все матери всегда мёртвые? — спросила Фиби Мэтта, который рядом с ней на

— Потому что дело было до Нового времени. Матери часто были… мёртвые.

Но дело должно быть не только в этом. Казалось, без умершей матери история вообще не сработает: её смерть — важный сюжетный ход, необходимое условие, чтобы началась история девочки. Ведь Золушка никогда не оказалась бы главной героиней романа, останься её мать в живых. (И Джейн Эйр тоже, подумала Фиби.) Мать должна умереть, чтобы девочка начинала с отчаяния, потому что история всегда была об этом. Поэтому Фиби и любила такие истории. Смотрите, как растёт хорошая девочка. Смотрите, как она очень-очень старается получить всё, чего хочет. А теперь смотрите, какой счастливой она становится.

Конец.

Такова была и история Фиби. Она была такой хорошей. Такой тихой. Такой прилежной. Лучшей выпускницей школы, потом колледжа, а затем уехала в аспирантуру — устраивать свою жизнь, и устроила. Влюбилась, защитила диссертацию, вышла замуж. Купила с мужем дом. А потом, после пяти изнурительных попыток ЭКО, когда, казалось, всё потеряно, наконец забеременела — с последним эмбрионом. Десять недель она втирала лосьон в кожу живота и чувствовала, как несётся к счастливому концу, который придаст смысл всему, даже смерти матери, превратит всё в необходимую часть истории.

Но потом всё кончилось — и целого предложения не понадобилось. В один день она была беременна, а на следующий уже нет. Она почувствовала кровь между ног, и всякий раз, вспоминая эту кровь, думала: нет, нет, нет, так не может закончиться. Потому что такой конец превращал смерть её матери в насмешку. Такой конец был просто трагедией. Скорее уж русским романом, где все герои отправляются навстречу великим, безумным приключениям только затем, чтобы в финале их убили.

— Русские всё поняли правильно, — сказала Фиби утром в день церемонии. Она любила, что с Мэттом можно говорить о таком. — Может, мне просто надо принять, что моя жизнь — русский роман.

— Ты забываешь, что я не читал русских романов, — сказал Мэтт, наливая кофе в дорожную кружку.

— Я о том, что история может быть прекрасной не из-за того, чем заканчивается. А из-за того, как написана.

— Это правда, — сказал Мэтт. — Но у тебя ещё не конец.

Мэтт явно не был готов стать героем русского романа. Не был готов к тому, чтобы его жизнь оказалась трагедией, пусть и прекрасной. Он отправился на работу: писать речь и предлагать редактору новую книгу о философии действия. Фиби осталась дома писать. «Почему все матери мёртвые?» — напечатала она, но впала в такую тоску, что продолжать не смогла. Встала и приготовила затейливый завтрак. Ласкала себя в постели, представляя, как муж прижимает её к стене за горло и обзывает страшными словами. Потом пошла гулять и любовалась причудливыми дверными молотками. На обратном пути заглянула в винную лавку Джо. Вино они покупали только у него: лысый мужчина с огромными бугристыми мышцами, который при каждой покупке задавал ей кучу вопросов об английском языке.

— Эй, профессор. Есть такое слово —«разговариваться»? — спросил Джо. — В жизни не слыхал. А вот эта малышка говорит, что есть.

Он указал на молоденькую девушку, которая вечно сидела на табурете возле кассы: сплошная подводка для глаз и фиолетовые ногти. Какая-нибудь малышка там была всегда. Одни работали в лавке, другие просто приходили к Джо и часами сидели на табурете — похоже, именно это и нравилось малышкам.

— Любое слово — слово, — сказала малышка. — Если говорить его достаточно часто. Правда, доктор Стоун?

Эта малышка училась в их университете. Тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Изучала психологию. На занятия к Фиби не ходила, но говорила, что «слышала» о ней.

— Верно, — сказала Фиби. — Говорите так десять лет, и слово попадёт в словарь.

— Десять лет, — сказал Джо. — И больше ничего не нужно?

Джо хотел нравиться Фиби, потому что хотел нравиться всем женщинам. По-видимому, симпатия к нему была первым шагом к сексу с ним. И иногда Джо ей нравился. Когда громил авторитарные замашки популярных политиков или смотрел на компьютере диснеевский мультфильм и смеялся над всеми падениями и затрещинами. Но потом она видела малышку на табурете и стаканчик у кассы с надписью «НА ПИЗДУ».

Сейчас он был наполовину полон.

— Именно, — сказала Фиби.

Когда они выходили из лавки, муж никогда не комментировал сбор «на пизду». Будто мужчине не пристало одёргивать другого мужчину за его фонд «На пизду». Или будто, если и правда его одёрнуть, придётся искать другое место, где покупать вино, а это ведь удобнее всего, да и выбор лучший. Поэтому она заплатила за бутылки, сказала: «Пока, Джо», — и постаралась не думать, не бросает ли муж мелочь в фонд «На пизду», когда её нет рядом.

Каждый февраль — церемония вручения премий. Каждый год они на неё ходили, и каждый раз Фиби надевала одно и то же платье. Чёрное Calvin Klein, купленное много лет назад для вводной встречи на новой работе. Платье, которое никто никогда не хвалил, но никто и не ругал. Платье, созданное, чтобы его не замечали.

Её удивило, что оно всё ещё впору, что в нём она по-прежнему выглядит как всегда, — и это вогнало её в тоску. Сегодня ей хотелось чувствовать себя иначе. Хотелось войти в зал и быть замеченной. Потому что, если детей у неё не будет, должны быть хотя бы великолепные платья. Она поехала в торговый центр и ходила по магазинам, пока не увидела изумрудное платье. Шёлк был изумительный: словно по телу стекала прохладная вода. Почему она всегда боялась носить шёлк? Носить что-то цветное? Изумрудный ей шёл. Подчёркивал рыжеватый оттенок каштановых волос. Зелёные крапинки в глазах. Оливковую кожу.

Она купила его не раздумывая. Не гадая, что подумает муж, что подумает Боб, что подумает Мия. Настолько оно ей понравилось.

Но перед ужином, надев его снова, она почувствовала себя нелепо: стоит на бежевом ковре возле своих фланелевых простыней. Шёлковое платье — это слишком. Пятьсот долларов. А ужин будет в спортзале. Чем она думала? Оно ведь в пол. Платье для свадьбы, а не для вручения премий в безденежном университете штата Миссури.

Она снова надела чёрное. Не хотела ставить мужа в неловкое положение. Знала, что в последнее время он за неё стыдится. Знала, что слегка распустилась, иногда слишком напивалась к его приходу.

— Сегодня писала? — спросил он, вернувшись за ней. Он предложил поехать на одной машине.

— Да, — соврала она.

Она посмотрела на себя в зеркало. Вот она снова, подумала Фиби. И всё же ей казалось, что сама она где-то

— Ты красивая, — сказал он, и, когда он это сказал, она это почувствовала.

Она расчесала волосы, и они отправились на ужин.

Для спортзала ужин устроили с размахом. Университет ежегодно платил пять тысяч приглашённому докладчику — какому-нибудь знаменитому учёному, способному рассуждать и о ближневосточном кризисе, и о ценности гуманитарного образования, или об условиях труда в Китае и о ценности гуманитарного образования, или об экономическом спаде и о ценности гуманитарного образования.

— Ты правда такая красивая, — снова сказал муж перед входом в спортзал. Словно убеждал их обоих. Он обнял её, и вот так, в одно мгновение, они снова стали мужем и женой.

Они пили белое вино и ели курицу в соусе марсала с овощами на пару. За столом сидели люди, такие же, как её муж. Люди с настоящей работой. Боб. Сьюзен. Брайан. Мия.

Потом — череда речей и аплодисментов разнообразным достижениям других людей, а затем — шоколадный фондан. Они ели фондан и обсуждали, что начинка совсем не течёт. Говорили о студентах, о своей работе в целом и сошлись на том, что она приносит большое удовлетворение, но очень тяжела.

— Тяжела? — переспросила жена Боба. Она работала хирургом в местной больнице. — Боб в кабинете только и делает, что пьёт немецкое пиво и слушает Баха.

— И это не говоря о свободном лете! — сказал Том. Из-за его врачебного графика они с Мией могли позволить себе лишь неделю отпуска в год, а потом весь оставшийся год об этом отпуске рассказывали. — Так что нечего жаловаться, профессора!

Все засмеялись. Том прав. Работа у них чудесная, признал муж Фиби, подняв руки.

Свет приглушили; на сцене запел студенческий хор со свечами. Но даже в темноте Фиби чувствовала правду: спортзал под ногами. Линию штрафного броска, пересекающую танцпол. Взгляды, в которых она была всего лишь женой Мэтта. Особенно у тех, кто толком её не знал, — например, у Сьюзен с кафедры философии, каждый год забывавшей её имя. Вопрос у неё к Фиби всегда был один: «А вы чем занимаетесь?»

— Преподаю, — сказала Фиби.

— Фиби, собственно, здесь и преподаёт, — сказал муж.

— О, прекрасно. А что вы преподаёте? — спросила Сьюзен.

— В общем-то, всё, что попросит Боб, — сказала Фиби. — В основном обязательные обзорные курсы литературы для первокурсников. Всё от зарождения словесности до интернета.

— Но какая у вас специализация? — спросила Сьюзен.

— Викторианская литература, — сказала Фиби.

— А сейчас Фиби ведёт семинар по сказке, — добавил Мэтт. — И заканчивает книгу о«Джейн Эйр».

Десять лет Фиби заканчивает книгу о«Джейн Эйр».

Потом снова вручали премии. Когда назвали имя мужа, он улыбнулся. Положил салфетку. Поднялся на сцену. Принял награду, и все за столом захлопали, улыбаясь ему. Мия склонилась к плечу Фиби.

— Ты, наверное, гордишься, — сказала Мия.

Она гордилась. Посмотрите на моего мужа, думала она, пока он устраивался за кафедрой. Он произнёс короткую речь о ценности гуманитарного образования, но Фиби почти ничего не слышала. Посмотрите на него, думала она, когда он с улыбкой возвращался к столу. Мой муж. Он снова сел, все его поздравляли, а он изо всех сил старался не выглядеть слишком довольным.

— Должны же они когда-нибудь всем её дать, — сказал он, и это показалось маленьким предательством: ведь шутка была их. — Спорим, даже Боб когда-нибудь получит.

Боб засмеялся.

— Студенты его просто обожают, — сказала Мия. И что-то было в том, как она это сказала: словно знала студентов лучше Фиби. Словно Мия и Мэтт жили в каком-то общем доме, куда Фиби не пускали.

Но она ничего не сказала. Ей стало дурно; она произнесла: «Извините». Ушла в туалет. Посмотрела на себя в зеркало.

Твой муж считает тебя красивой, думала она, пока ей не стало лучше.

Но ещё до того, как вернулась за стол, она увидела мужа, беседующего с Мией. Мия запрокинула голову, смеясь, и муж тоже засмеялся, широко раскрыл рот — так широко Фиби не видела его улыбающимся уже много месяцев. Даже когда они смотрели телевизор и Фиби прижималась к нему, он держал губы стиснутыми.

А сейчас рядом с Мией она увидела прежнего Мэтта. Того, с кем много лет назад познакомилась в компьютерном классе. Лёгкого, смешливого, счастливого. И Мия тоже выглядела счастливой — такой она почти не бывала с тех пор, как несколько лет назад у Тома началась депрессия.

Фиби вернулась на своё место, и вдруг красота Мии стала чем-то другим. Уже не просто данностью. Обстоятельством, с которым надо считаться.

Фиби заговорила о Мии только дома, когда они уже вошли в дом.

— Как-то несправедливо, что у Мии три книги, а вдобавок она ещё и такая, мать её, красавица, — сказала Фиби. Она надеялась, что это звучит как шутка.

— А, — сказал Мэтт. — Да. С ней весело.

— Я не это сказала. Я сказала, что она красивая.

— Ты чего? — спросил он. — По-моему, мы хорошо провели вечер.

— Хорошо, — сказала она.

Он поцеловал её.

—Тысегодня была красивая.

Он хотел секса, она видела. А она не хотела. Или, может, не хотела, чтобы он сейчас был нежным. В фантазиях он уже никогда не был с ней нежным. В фантазиях он уже даже трахал не её, хотя психотерапевт настаивал, что сама фантазия всё равно хороший знак.

— Хорошо уже то, что в ней хотя бы участвует ваш муж, — сказал он.

Она собралась раздеваться, но муж сказал: «Нет, платье оставь». Он снял рубашку, брюки и, когда пошёл к ней, она представила, как он входит в винную лавку Джо и видит малышку: та, как всегда, сидит на табурете. Делает задание к занятиям. Нет, где Джо, она не знает.

«Сегодня есть что-нибудь новенькое?» — спрашивает муж, а малышка говорит: «Сейчас покажу, что у нас есть». Она ведёт его в глубину лавки, показать новое поступление вина. Наклоняется, чтобы поднять несколько бутылок, а муж подходит к ней, кладёт руки ей на талию, ставит её ровно перед собой — так, как делает, когда очень хочет трахаться, когда хочет, чтобы она была только сиськами, задницей и конским хвостом. Он тянет её за волосы, и тут её бёдра судорожно сжимаются вокруг него. И лишь тогда, когда Фиби представила, будто совсем не знает своего мужа, она смогла кончить.

После секса они не могли смотреть друг другу в глаза. Она сняла чёрное

Но через несколько недель, в марте, мир закрылся, и они вообще ничего не делали. Сидели в доме. Преподавали через компьютеры. Много смотрели в окна. Она слишком много плакала, он слишком много пил. Иногда она боялась, что он её бросит. Иногда ей самой хотелось уйти. Но, представляя, как уходит, она всегда видела мужа, умоляющего остаться. Он опускался на колени, прижимался лицом к её бёдрам, цеплялся за неё, как ребёнок. «Пожалуйста, Фиби, — говорил он в её фантазии. — Пожалуйста. Ты мне нужна». Потом объяснял, во всём, до мелочей, как она ему нужна и как нужна детям. И она оставалась. Каждый раз, представляя, как уходит от мужа, она в конце концов оставалась. Это была фантазия, в которой существовали дети, а детям она всегда была нужна. Ей приходилось представлять уход лишь затем, чтобы представить, как остаётся. Приходилось видеть себя в дверях, а мужа — кричащим: «Нет, Фиби, нет!» — словно она собака. И она совершенно не понимала, почему в своей фантазии хочет, чтобы с ней обращались именно так.

— Ну, как день прошёл? — спросил Мэтт.

Был август, вечер перед началом осеннего семестра. Их последний совместный ужин, но Фиби ещё этого не знала. Может, и Мэтт ещё не знал. Может, за тем ужином он всё ещё решал. Может, ответь она что-нибудь поинтереснее, что-нибудь, кроме «Хорошо», — он бы остался.

— Хорошо! — сказал он. — Хорошо. Сегодня писала?

— Немного.

В то утро Фиби очень старалась писать. Летние каникулы заканчивались, а предъявить ей было нечего. Поэтому она поставила кофе, приготовила компьютер, закрыла жалюзи и выставила на стол стакан с виски на два пальца и одну сигарету — будущую награду за дописанную страницу. А потом дописала и медленно выпила виски, а сигарету зажгла, но не курила. Ей просто нравился запах, нравилось держать её между пальцами, и начинало казаться, что в кабинете она сидит не ради того, чтобы писать, а чтобы пить и изображать, будто курит.

Мэтт вышел из кабинета, хлопнула дверь, и она погасила сигарету. Наконец поняла, что имел в виду научный руководитель, когда говорил: «Не смешивай хорошие привычки с дурными». Когда много лет назад Боб это сказал, привычки у неё были только хорошие. Она через день пробегала пять километров, пила имбирные шоты в соседнем кафе, всегда стирала по воскресеньям, составляла программу курсов в июне, пока лето не ускользнуло, — и всего этого хорошего ей всегда хватало. Это и было средоточием её жизни. Дом. Студенты. Исследования. Муж — её осязаемая привязь к этому миру со дня их знакомства. А теперь, задавая друг другу вопросы, они даже не могли встретиться глазами.

— Ты сегодня курила в кабинете? — спросил Мэтт.

— Нет, — сказала она, и формально это не было ложью. Но Мэтт не понял. Мэтт сказал, что чувствует запах дыма, сказал, что это вредно для её организма, — и, по иронии, ей захотелось курить. Годами она только и думала, что бы такого поместить в своё тело, чтобы сделать из него суперматку, и ей надоело. Да пошло оно, моё тело, подумала она, но не сказала.

— А у тебя как прошёл день? — спросила она, чувствуя себя одной из ужасных героинь стихотворения Т. С. Элиота.

Что мне теперь делать? Что мне делать? Выбегу как есть на улицу, пойду с распущенными волосами, вот так. Что нам делать завтра? Что нам вообще когда-нибудь делать?

И всё же, когда в тот же вечер Мэтт ушёл от неё, это стало настоящей неожиданностью. Ничто ещё не потрясало её так сильно. Он делал всё, что всегда делал перед сном. Снял ремень, свернул кольцом. Принял душ, надел ту старую дрянную футболку, в которой ходил только дома. Но потом надел джинсы, продел ремень и собрал сумку. «Я люблю Мию», — всё повторял он, а она не очень-то верила. В её фантазии всё было не так.

Но это была не её фантазия. Это была его фантазия, и Фиби не знала, как она устроена. Она только смотрела на него, ждала, что он выпустит сумку из рук, но он не выпускал.

Глава 3

Лампы с золотыми кистями в «Бурных двадцатых» вызывают у Фиби желание выпить раньше положенного. Смешно, что она всё ещё так думает, всё ещё пытается устанавливать себе правила вроде «сейчас пить не следует», когда через несколько часов собирается покончить с собой.

Она наливает полный бокал немецкого шоколадного вина. Не станет она тратить последние часы на этой планете на тревоги. И так слишком долго тревожилась: что пить, где отдыхать, что надеть, что сказать, что возбуждает сильнее —cumилиcome. И какой в этом был смысл? Какая разница, как она это написала? Муж всё равно ушёл.

Фиби отпивает вина. Раздвигает портьеры — тяжёлые, сине-зелёные, достойные королевы или кинозвезды. При желании ими можно отгородиться от всего света на земле, но Фиби хочет увидеть океан. Она никогда прежде не бывала у океана. Большинство людей этот факт ужасал, а мужа очаровывал. Когда-то ему нравилось, что Фиби не мечется по свету, подчиняясь необходимости испытать всё на свете.

Но Фиби считала неправильным уйти из мира, так и не увидев океана, — так же, как считала неправильным, что Мэтт заговорил о разводе по зуму, находясь в тридцати милях от неё. Следовало ему хоть в последний раз вернуться из дома Мии и вспомнить, каким красивым был их мир. Наличники, которые он красил собственноручно. Но когда он попросил развода, шёл пятый месяц пандемии, и он сказал, что вернуться не может. Мэтт, Мия и её ребёнок уже образовали общий «пузырь» самоизоляции. Он сидел перед полкой с парижскими безделушками Мии так, словно они принадлежали ему, и говорил: «Мне так жаль». И: «Ты в порядке?» И: «Пожалуйста, скажи, что ты в порядке».

Фиби ставит на тумбочку обезболивающее для кота. Смотрит на раскинувшийся перед ней океан. Сверху вода кажется спокойной. Ровной и надёжной, как ковёр, — словно она ничего не знает о том, что будет дальше. От океана

Ну и пусть. Она берёт трубку.

— Здравствуйте, — говорит она. — Можно, пожалуйста, заказать еду в номер?

Перед смертью Фиби хочет устроить себе обильный, роскошный ужин. Хочет омара и краба. Хочет есть устриц и пить вино, в последний раз разбить ложкой корочку крем-брюле.

— К сожалению, сегодня вечером, на время торжественного приёма по случаю открытия, обслуживание номеров приостановлено, — говорит Полин.

— Приёма по случаю открытия? — переспрашивает Фиби. — Она так это называет?

— Да. Мне очень жаль, что мы доставляем вам неудобства, — говорит Полин, и голос у неё по-настоящему убитый. — Прошу вас понять: после ковида у нас не хватает сотрудников.

— Да, хорошо, — говорит Фиби, но от этой новости её охватывает паника. — Совсем ничего нельзя?

— Ну, внизу, на приёме, еда есть, — говорит Полин.

Фиби кладёт трубку. Спуститься вниз она не может. На приём — совершенно точно не может. Не для того она проделала такой путь, чтобы смотреть, как счастливые люди едят дорогую еду. И ни за что её последней трапезой не станет поддельное «Орео» из свадебной сумочки или «Доритос» из автомата. Это уже как-то слишком печально.

Ну хорошо, значит, есть не будет. Да и зачем? Зачем уносить с собой в могилу вполне хороших устриц?

Но тогда она не знает, чем себя занять. На еду было отведено часа два. Предполагалось, что ужин станет последним событием её жизни. Она сидит на кровати, смотрит на воду и испытывает странное чувство: совершенно нечего делать, кроме как ощущать на лице морской ветерок. Последние десять лет дел было слишком много, а времени слишком мало. Диссертация, которую нужно было превратить в книгу. Исследования, которые нужно было превратить в презентации. Секс, который нужно было превратить в ребёнка. Студенты, которым было нужно, чтобы она управляла их жизнью. Именно так выразился вчера утром её студент Адам: пришёл к ней в кабинет и объявил, что теперь за его жизнь отвечает Фиби.

— Но я не ваш куратор, — сказала ему Фиби.

— Нет?

— Нет, — сказала Фиби.

На этом разговор бы и закончился, если бы в её кабинет не вошли муж и Мия. Кабинет одновременно служил комнатой с ксероксом и местом, где готовили кофе. Комнату отдыха для внештатных преподавателей университет так и не сделал: после сокращения бюджета в пандемию комитет приказал долго жить. Потом Боб отдал её прежний кабинет новому сотруднику — Фиби решила и на второй год пандемии продолжать преподавать дистанционно. А теперь, когда она вернулась, Боб растерялся. Посадить её было некуда, разве что рядом с кофемашиной Keurig и кексом, который принесла секретарь Джейн.

Мия и Мэтт, увидев Фиби, будто остолбенели, но быстро сказали: «Привет», — словно она была любой другой коллегой с кафедры. Фиби не могла думать. Не могла дышать. Не могла поздороваться. Она только смотрела на студента Адама, изо всех сил сосредоточившись на его носе, и произнесла: «Но, может быть, я всё-таки могу вам помочь?»

— Ну, я думаю бросить колледж, — сказал Адам. Она слышала, как муж наливает две чашки кофе, как Мия добавляет сливки. — Я хочу делать штаны.

— Вы хотите делать штаны? — спросила Фиби. Что в таких случаях спрашивают дальше, она не знала. — Какие штаны?

Муж размешивал сахар. Может, он смотрел на неё, может, узнавал чёрное платье Calvin Klein, которое она надела только затем, чтобы он вспомнил, как в последний раз трахал её в этом платье. Но заставить себя посмотреть она не могла.

— Любые. Всякие штаны, — сказал Адам.

Муж и Мия накрыли стаканчики крышками.

— Но разве нельзя делать штаны и одновременно учиться? — спросила Фиби. Тут муж и Мия ушли, Адам сказал: «Может быть», — и Фиби почувствовала, что её сейчас вырвет или она упадёт в обморок.

Потом она собрала книги и пошла на занятие, где попыталась разобрать стихотворение Джона Донна. Но студенты курса британской литературы поклонниками Донна не оказались.

— А почему Бог как бы овладевает лирическим героем? — спросил студент.

Все засмеялись. Ждали, что Фиби что-нибудь скажет, даст контекст, рамку, в которую можно поместить всё это непонятное и странное.

— По сути, это любовное письмо Господу, — сказала Фиби.

— Зачем кому-то писать любовное письмо Господу? — спросил другой студент.

— Господи, да это нелюбовноеписьмо, — сказала девушка. — Он, по сути, просит Бога его изнасиловать.

— Я тоже так понял, — сказал ещё один парень. — Но рад, что это сказала ты.

Несколько человек захихикали. Тогда другая студентка подняла руку и объявила: «В изнасиловании нет ничего смешного. Ни в семнадцатом веке, ни сейчас, даже если изнасиловали давно умершего белого мужчину».

— Здесь и непредполагаетсяничего смешного, — пояснила Фиби.

— Конечно, не смешно, его женасилуют, доктор Стоун. Сам Бог!

— То есть это типа гейское стихотворение? Бог — гей?

— Бог как раз, типа, известен тем, что не гей.

— Почему вы все смеётесь? Это правда не смешно!

— Я не пытаюсь шутить! Ты жезнаешь, что я гей!

Фиби отступила и наткнулась на стол.

— Это о том, что ты понимаешь: хочешь стать лучше, — говорит Фиби. — Но не знаешь, как себя исправить. Поэтому он умоляет Господа заставить его стать лучше, исправить его.

— Это как-то нездорово, — сказал студент, и Фиби согласилась.

— Да, — сказала она. После этого Фиби мало что помнит, кроме одного из парней, стоящего у её стола: «Вы в порядке, доктор Стоун?»

— В порядке, — сказала Фиби.

Студенты уходили, кажется, совершенно прежними. Только одна девушка всё ещё возмущалась, говоря подруге: «По-моему, такое стихотворение вообще нельзяпреподавать».

Фиби вернулась в свой кабинет, который, в сущности, кабинетом не был. Она была не в порядке — но, может, ещё могла прийти в порядок. Просто нужна чашка кофе. И сделать копии стихотворения Уитмена перед «Введением в литературу». Вчера времени не хватило: она была слишком занята, слишком взвинчена, делала маникюр, подкрашивала корни, готовилась к своему большому возвращению в университет. Чёрное платье для первого дня — это слишком или недостаточно? Она не видела мужа с заседания о разводе, и крошечная часть её всё ещё верила: стоит надеть чёрное платье, и они снова станут мужем и женой.

Но там была только Мия. На этот раз у ксерокса. Мия теперь всегда будет там, поняла Фиби.

— Бумагу зажевало, — сказала Мия, и Фиби кивнула: в том, что зажевало бумагу, никто не виноват. Просто иногда случается. Именно так муж сказал об их романе. Просто случилось.

Но почему? Спросить об

— Прости, — сказала Мия.

Мия опустилась на колени. В фантазиях Фиби она всегда просила прощения именно так: буквально ползала у её ног. Фиби не верила, что это происходит на самом деле, и почувствовала, как её охватывает возбуждение.

Но тут Мия добавила: «Извини, это всего на минуту», — и Фиби страшно разозлилась. Потому что застрявшая бумага всегда отнимает больше минуты. Фиби это знала. Мия это знала. Мия начала открывать все отсеки, которые велел открыть аппарат, но всё равно ничего не получалось: она не знала, где пятый. Обычно Фиби уже помогала бы искать пятый отсек, но сейчас отказалась.

— Ты заэтопросишь прощения? — спросила Фиби.

Мия покосилась на стол секретаря, словно предлагая Фиби не устраивать сцену здесь, так близко к кексу Джейн. И Фиби вдруг поняла, почему любовные связи заканчиваются чьей-нибудь смертью. Её ярость была разрушительной, слишком огромной для тихого гудения этого маленького кабинета.

— Ты спала с моим мужем, — сказала Фиби. Не кричала, но достаточно громко, чтобы Джейн услышала.

— Послушай, мне жаль, что я причинила тебе боль, — прошептала Мия. — Жаль, что всё получилось именно так. Но я не жалею, что это случилось. Не могу. Я его люблю.

— Нет, этояего люблю, — сказала Фиби. — Онмоймуж.

Она чувствовала себя глупо: спорит о муже с коллегой, чья рука застряла в пятом отсеке, словно та собралась принимать роды у документа. Всё должно было происходить иначе. В её фантазии Фиби вообще не упоминает мужа. Вместо этого произносит громкий, страстный монолог о том, какая Мия ужасная женщина, предательница из предательниц, позор для всех женщин, — а потом выходит из кабинета, из здания, чувствуя себя победительницей, чтобы никогда больше не вернуться.

— Он тебе не муж, — сказала Мия. — Уже нет.

Фиби чувствовала себя сумасшедшей. Будто снова стала ребёнком и плакала из-за ванны, которую отец не разрешал принять, потому что ему надо было на работу. «Ну давай, Фиби, устрой истерику, посмотрим, чего ты добьёшься», — сказал тогда отец. И тогда она усвоила: не добьёшься ничего, кроме того, что отец выйдет из комнаты.

— Я думала, ты моя подруга, — спокойно сказала Фиби. Она пыталась взять себя в руки. Не вынесет, если Мия уйдёт, оставит её одну с этим ужасным чувством.

— Я была твоей подругой, — сказала Мия. — И всегда буду жалеть, что навредила нашей дружбе.

—Навредила?Ты еёуничтожила. Ты уничтожила всё. Мою жизнь. Мою работу. Мой брак.

— Ты мне правда нравишься, Фиби. И я надеюсь, что в конце концов мы всё-таки сможем как-то дружить. Но твой брак разрушила не я. Это не моя вина. Мэтт влюбился в меня только потому, что вашему браку уже пришёл конец.

Словно ставя точку в споре, Мия вытащила лист бумаги. Мия устранила замятие, но было поздно. Занятие началось пять минут назад. Фиби уже развелась. Фиби подписала последние бумаги. Её гнев ничего не мог здесь изменить.

Дверь открылась. Стэн, специалист по американской литературе, взглянул на чёрное платье и сказал: «Ого-го, Фиби, отличное платье!»

Ничего, кроме «Спасибо», она не придумала.

Потом Мия выскользнула из кабинета со своими бумагами, а Фиби ещё немного постояла, совершенно опустошённая, сровненная с землёй, словно место, куда только что упала бомба. Она пришла на занятие с пустыми руками, поздоровалась со студентами — и да, понимала, почему они никогда не здороваются в ответ. Этот урок она усвоила в прошлом месяце на йоге: инструктор поздоровался, и все ждали, пока ответит кто-нибудь другой. Все всегда надеялись, что смелым окажется кто-то другой. Они были как Фиби.

Но Фиби от них тошнило. От себя тошнило. От всего тошнило.

Не сказав ни слова, она вышла из аудитории, села в машину и поехала домой. К тому времени, как вошла на кухню, у неё дрожали руки. Что-то было не так. Она позвонила психотерапевту: может, он поможет. Но и с его голосом что-то было не так.

— Послушайте, прежде чем мы проведём ещё один сеанс, вам нужно кое-что знать, — сказал он. Почему он звучит точь-в-точь как муж перед уходом?

— Я долго и много об этом думал, Фиби, но, к сожалению, мне придётся отказаться от работы с вашей новой страховой компанией, — сказал психотерапевт. — Их деловая практика слишком неэтична, и я отказываюсь так работать.

Потом напомнил, что сейчас он устанавливает границы, — словно для неё это может стать полезным уроком.

— Если вы хотите продолжить, этот сеанс и все последующие вам придётся оплачивать из своего кармана, — добавил он.

Она повесила трубку. Продолжать было не по средствам. Мэтт платил ей небольшое содержание, но его хватало только на новую страховку: после развода его полис перестал на неё распространяться. Тысяча долларов в месяц — и покрытие лишь на случай катастрофы. Попытки остаться в живых начинали её разорять, и, хотя копить Фиби умела не хуже, чем исследовать, деньги на детском счёте подходили к концу. Придётся снова повсюду искать преподавательскую работу, но она уже знала: это безнадёжно. Пробовала в прошлом августе.

Значит, придётся продать дом. Другого выхода нет. Но продать дом она не могла. Дом — единственное, что у неё осталось. И Гарри.

«Если, конечно, ты принимаешь страховку United», — пошутила она. По крайней мере, шутить ещё могла. По крайней мере, у неё ещё был Гарри. А где, собственно, Гарри? Она потрясла пузырьком его обезболивающего: на этот звук Гарри всегда прибегал, потому что таблетки были со вкусом тунца. Но Гарри не прибежал, и она поняла. Ещё до того, как нашла его в подвале, свернувшегося в себя, она уже поняла.

От горя она была не в силах его похоронить. Она просто оставила Гарри там, поехала к Джо, напилась до беспамятства, а наутро проснулась с такой головной болью, с такой тяжестью на груди, что поняла: её жизнь закончилась.

Но всё-таки был вторник. Второй день семестра. В половине одиннадцатого у неё опять «Введение в литературу». Она поджарила хлеб. Просмотрела старые конспекты к лекции о«Листьях травы». Увидела пометки прежней себя на полях рядом со

Уитмен был прав. Какая же удача — умереть, думала она. Стать просто землёй. Просто растением. Снова стать красивой, сделавшись частью земли.

Прекрасный способ думать о смерти. Круг замыкается. А она всегда любила кольцевые концовки в литературе, даже совершенно неправдоподобные. Наверное, поэтому на курсе викторианской литературы она одна по-настоящему любила финал«Джейн Эйр». Ей нравились концовки всех брачных сюжетов. В этих книгах были порядок и замысел. Они достигали цели по собственным правилам. Конец всегда отражал начало. Авторы властно управляли повествованием. Смерти подчинялись некоему вселенскому порядку, который помогал всем примириться с тем, что они живут. Потому что случались за сценой, на юге Италии или у моря, где героям даровались милость и достоинство умереть в постелях красивее их собственных.

Она отложила блузку. Посмотрела на обезболивающее Гарри и забронировала номер в «Корнуолле».

Глава 4

Она сидит на кровати под балдахином и пытается расслабиться. Но расслабленно относиться к собственной смерти, оказывается, трудно даже на этой огромной кровати с мягчайшим матрасом. Всё ещё кажется, что надо делать что-то значительное. В голове она всё ещё слишком похожа на себя: тревожится о мелочах, которые уже портят её красивый конец. Кровь на платье невесты. Шум спускаемой воды за стеной. Запах кондиционера. Не говоря уже о свадебных людях, собирающихся внизу на террасе.

Невестин приём по случаю открытия начался.

Она надевает наушники старого дискового плеера, чтобы заглушить голоса внизу. Но диск так исцарапан, что музыка перескакивает. Вместо успокоения — тревога. Она снимает наушники, выходит на балкон и закуривает.

На этот раз курит по-настоящему. Надеется, что так сидение на стуле станет чем-то возвышеннее простого сидения на стуле. Делает затяжку, словно позирует художнику.«Женщина курит, пьёт и о чём-то думает»— так она назвала бы картину.

Но, выдохнув дым в солёный воздух, закашливается так сильно, что лёгкие обжигает.

— Чёрт, — говорит она. Неприятное чувство. — Фу. Это правда ужасно.

И всё же затягивается снова: представляя свою смерть, она представляла себя с сигаретой. Ей казалось, это будет как метроном, отбивающий время. Удерживающий её в ровном ритме. Потому что больше удерживать нечему. Нет ужина, который надо съесть, музыки, которой можно насладиться, багажа, который надо разобрать, мужа, которому можно позвонить, книги, которую надо закончить, столешниц, которые надо протереть, гормонов, которые надо вколоть, отпуска, который надо спланировать, будущей жизни, которую надо разложить по таблицам. Времени больше нет, и потому, как ни странно, спешить больше некуда.

Остаток сигареты она выкуривает медленно. Не хочет торопиться. Не хочет уходить в отчаянии, через окно, как Септимус в«Миссис Дэллоуэй». Та сцена так её расстроила, что за всю аспирантуру это была единственная книга, которую она не дочитала.

В животе урчит. Она надеется, что не проголодается настолько, что не сможет покончить с собой. Ещё глоток шоколадного вина. По крайней мере, вино отчасти шоколад, думает она. По крайней мере, у меня есть этот балкон. Вдали начинают собираться волны, но ни одна не вырастает настолько, чтобы разбиться. Как джаз, доносящийся с приёма внизу: ноты поднимаются, опускаются, поднимаются, опускаются, но конца всё нет.

Она перегибается через перила, чтобы лучше разглядеть приём. Ей любопытно, признаётся она себе. Она всегда любила свадьбы: досмотрит любую телепередачу, дочитает любую книгу, если ей обещают свадьбу. Так она и осиливала длинные романы в аспирантуре: читала сотни страниц, чтобы посмотреть, как люди поженятся.

Ищет невесту, но видит только Пучок и Подушку: они берут с подноса бокалы на длинных ножках. Под гирляндами стоят Джимы, спорят с такими лицами, будто хотят друг друга убить, — и, когда они разражаются смехом, Фиби удивляется.

По крайней мере, я на верхнем этаже, думает она. Здесь, на балконе, можно смотреть и судить, оставаясь незамеченной, как чайки, кружащие высоко над головой. Отсюда ей видно всё. Даже то, каково будет быть мёртвой, — потому что один из немногих подарков депрессии — взгляд сверху. Она уже знает, как выглядит мир без неё. В прошлом августе она сидела дома, пока все возвращались в свои кабинеты, к своим привычкам, к своим ролям. И знает: невеста тоже это сумеет. Услышав о самоубийстве Фиби, она, может, ахнет, но потом пойдёт вдоль пляжа, чтобы успокоиться. Почувствует, как ветер откидывает ей волосы. Будет благодарна солнцу. Своему шампанскому. Засмеётся, склонится к плечу жениха; красивые волосы упадут на лицо. И к закату о Фиби забудут.

— Просто делай уже, — говорит себе Фиби.

Но тут в дверь стучат, словно кто-то её услышал. Она быстро тушит сигарету, закрывает балконную дверь; странно знакомое чувство — прятать сигарету. От него хочется надеяться, что за дверью муж, хотя, конечно, это не он. Он даже не знает, где она.

— Ты что, серьёзно куришь? — спрашивает невеста.

Невеста входит в номер как к себе. Теперь на платье нет крови: другое белое платье, более воздушное, с эффектными развевающимися рукавами.

— Конечно, да, пожалуйста, проходи, — говорит Фиби.

Рука невесты перевязана, и Фиби гадает, кто её перевязал. Гэри, жених с едва заметными залысинами? Любящая мать? Невеста — из тех женщин, у которых есть любящая мать? Да, решает Фиби. За годы она научилась безошибочно определять, у кого есть любящая мать, а у кого нет. Фиби верит: любящая мать даёт человеку какую-то уверенность в собственном праве существовать, которой у самой Фиби никогда толком не было. Фиби ни за что не смогла бы вломиться в чужую комнату и распоряжаться как у себя.

— Тебе нельзя курить, — говорит невеста.

Она говорит громче, чем нужно, как актёры на сцене: вроде бы здесь, но заперты и законсервированы за четвёртой стеной. И впервые Фиби задумывается, чем невеста вообще зарабатывает на жизнь. Актриса? Или, может, стюардесса: хорошо умеет делать объявления для сорока семи пассажиров.

— Вообще-то это одно из немногих занятий, которые мне ещё доступны, — говорит Фиби.

Словно в доказательство, она снова выходит на балкон.

— Вообще-то нет, — говорит невеста, следуя за ней. — Этот номер для некурящих.

— Тогда хорошо, что я здесь, на балконе.

— Кстати, как

Она умолкает, рассматривая вид.

— Да отсюда весь океан видно! Почему, скажи на милость, Полин не поселила сюда меня? Я специально просила номер с видом на побережье.

— Ну, номер с видом на побережье, надо полагать, выходит на… побережье.

— Но я думала, «побережье» значит… что виден берег.

— Побережье — это место, где океан встречается с сушей.

Фиби ждёт, что Лайла покраснеет, но та не смущается. Только злится ещё сильнее.

— Тогда кому вообще нужен номер с видом на побережье? — спрашивает Лайла. — Зачем рекламировать этот вид, будто он чем-то особенный? Если бы я хотела смотреть на дома, осталась бы дома и смотрела на дома из своего окна. Понимаешь?

Фиби закуривает ещё одну сигарету в надежде, что дым заставит невесту уйти. Но та не двигается с места.

— Между прочим, балкон — часть номера, — говорит невеста. — Так что курить на нём всё равно нельзя.

Фиби вдруг хочется поспорить. В ней живёт дух противоречия: просыпается на занятии или в гостях, стоит кому-нибудь осмелиться на безапелляционное утверждение. Правда, она никогда ему не поддавалась: не хотела, чтобы её саму обвинили в безапелляционности. Таких людей она не любила больше всего.

Но теперь-то ей что? Можно напоследок показать миру, что дали ей все эти годы учёбы.

— Слово«балкон»заимствовано из итальянскогоbalcone, — говорит Фиби. — Оно происходит от средневекового итальянскогоbalco, которое первоначально означало «помост». А то, в свою очередь, от прагерманскогоbalkô, что, вероятно, значило что-то вроде «балка».

Невеста стоит в недоумении.

— Таким образом, мы знаем, что слово«балкон»изначально обозначало балку или конструкцию, которая этот балкон держит. — Перед окончательным выводом Фиби долго и медленно выдыхает дым. — Вот насколько он за пределами комнаты. Балкон — это даже не балкон.

—Ктоты такая? — спрашивает невеста.

Она и правда впечатлена, и Фиби готова признать: способность получать удовольствие от таких минут она ещё не утратила. Знание — сила, говорили ей в детстве все учителя. Поэтому лучшие годы юности она провела в тихих углах библиотек, читая книги так быстро, как только могла. Хотела стать сильнее, больше. Знала, что никогда не будет выше отца, никогда не станет больше или сильнее, и только так однажды сумеет увидеть, что есть за пределами его дома.

— Я викторианист, — говорит Фиби.

— А?

— Девятнадцативековед, — переформулирует Фиби в надежде, что так невесте будет понятнее.

— Я всё равно не понимаю, что это значит, — говорит невеста.

— Я исследую литературу девятнадцатого века.

— И за это платят?

— Мало.

— А девятнадцатый век — это ведь на самом деле годы на тысяча восемьсот?

— Верно.

— Я в этом вечно путаюсь.

— Многие мои студенты тоже.

— Но мне двадцать восемь. Я работаю в художественной галерее, — говорит невеста. — Мне положено это знать.

Новая информация удивляет Фиби настолько, что ей хочется впервые задать невесте вопрос.

— Ты куратор? — спрашивает Фиби.

— Это мама, — говорит невеста. — Я её помощница. Но когда-нибудь куратором должна стать я.

Лайла ждёт, словно Фиби должна задать ещё вопросы, но Фиби больше ничего знать не хочет.

— Хотя, честно говоря, после свадьбы я, наверное, уйду, — говорит невеста. — У меня просто не очень получается.

Она признаётся, что все годы изучения истории искусства в колледже получала четвёрки.

— Никогда не понимала, почему мама так помешана на искусстве. Я четыре года его изучала и теперь, честно говоря, понимаю ещё меньше. Нет, серьёзно, какой в нём смысл?

Невеста снова смотрит на Фиби и ждёт.

— Ты меня спрашиваешь? — уточняет Фиби.

— Ты вообще когда-нибудь с людьми разговаривала?

— Вообще-то давно не приходилось.

— Заметно.

— И, честно говоря, я тоже не уверена, что понимаю смысл.

Уезжая в аспирантуру, Фиби имела об искусстве очень ясные и прекрасные представления. Искусство возвышает нас. Искусство — великолепие, выжатое из грязного кухонного полотенца существования. Искусство помогает чувствовать себя живым. И для Фиби так и было: она читала книги и изумлялась. Ходила по галереям, вдохновляясь прекрасным человеческим стремлением творить. Но это было много лет назад. Теперь она не может смотреть на собственные книги. Не выносит мысли о сотнях страниц, которые придётся прочесть, чтобы ещё раз увидеть, как Джейн Эйр выходит замуж.

— Какое облегчение это слышать, — говорит невеста, словно они снова двоюродные сёстры. — Никто никогда не признаётся. Все в галерее ходят и говорят: «Боже мой, взгляните на этот белый холст. Посмотрите, что художник сделал со всем этим белым пространством. Он решил ничего не писать! Он бросил вызов условностям живописи тем, что вообще не стал писать картину! Какая смелость, правда? Разве вам не хочется заплатить за это тысячи долларов?» А некоторые такие: «Да-да, вообще-то хочется».

Фиби чувствует, как легко было бы втянуться в этот непринуждённый разговор о лживых обещаниях искусства. Ей самой хочется разразиться тирадой о литературе, которая в итоге её так и не спасла, но солнце начинает садиться. Вторая сигарета выкурена наполовину. Она оглядывается на таблетки на тумбочке.

— Так зачем ты всё-таки пришла? — спрашивает Фиби.

Прямота вопроса, кажется, задевает невесту.

— Пришла сказать, чтобы ты перестала курить, — говорит она, и в голос возвращается резкость. — И предупредить: если ты не передумаешь насчёт…

Но произнести эти слова не может.

— Самоубийства? — подсказывает Фиби.

— Да. Тогда я расскажу на стойке регистрации.

— Нельзя выставить гостя, который заплатил за номер, за то, что ему грустно. — Эта мысль забавляет Фиби. — «Нам очень жаль, но мы тут проголосовали и пришли к выводу, что для нашего отеля вы слишком грустная».

— Тебе не грустно, тысобираешься убить себя, — говорит невеста. — Тебе нужно немедленно уехать из отеля и обратиться за помощью.

— Пробовала.

После ухода мужа Фиби перепробовала столько всего. Подала заявки на сорок две преподавательские вакансии. Записалась на онлайн-курс живописи. Купила новенький велосипед с симпатичным рулём, как советовал её виртуальный психотерапевт. «Идите получать реальный опыт», — повелевал виртуальный психотерапевт. «Идите читать настоящие книги о своём состоянии». И она читала настоящие книги о депрессии. Книги настоящих людей с настоящей депрессией. Вела дневники в настоящих тетрадях. Скачала приложение для медитации. Каждый день ела на завтрак бананы. Начала принимать «Лексапро», потом бросила: лучше не стало, только кончать стало невозможно. А ведь только тогда она и отдыхала от себя — в те немногие мгновения, когда удавалось довести себя до оргазма, представляя мужа ужасным человеком.

Но оргазмы не спасали: после них она всё равно оставалась собой. Рыдала. Зарегистрировалась на сайтах знакомств, переписывалась с мужчиной под ником Трансатлантик, который

— Тогда хотя бы подожди до конца свадебной недели! — требует невеста.

— Я ничего не переношу, — говорит Фиби. — Это не запись к стоматологу.

— Я серьёзно не понимаю. Куда спешить? Мёртвой-то ты будешь вечно, знаешь ли. Неделю вполне можно подождать.

Потому что, если не сделает этого сегодня, Фиби знает: чувство уйдёт. Для такого нужно определённое чувство. А если оно уйдёт, завтра придётся просыпаться и ехать домой. Убирать крошки со столешницы. Хоронить Гарри. Потом ехать на работу в серой блузке и каждое утро смотреть, как муж пьёт кофе с другой женщиной.

— Не то чтобы тебе оставалось так уж долго жить, — говорит невеста. — Можно и просто дождаться.

— Ты знаешь о моей истории болезни что-то, чего я не знаю? — спрашивает Фиби.

— Ну, ты явно средних лет. И куришь. И пьёшь. Я бы дала тебе лет двадцать, максимум.

— Очень обнадёживает. Спасибо.

— Мой отец был совершенно здоров. Через день бегал, принимал такие огромные зелёные витамины из Швейцарии — и даже до семидесяти не дожил.

— Может, витамины его и убили, — говорит Фиби.

— Рак толстой кишки.

Фиби знает: полагается сказать «Соболезную». Но сейчас она не может никому сочувствовать. Поэтому молчит.

— Как ты можешь не бояться? — спрашивает невеста. — Я буквально в ужасе от смерти. Все последние два года только и боялась, что подхвачу ковид и умру, не успев сыграть свадьбу.

— А, тогда всё понятно! У меня свадьба уже была, — говорит Фиби. — Получается, вылет разрешён.

— А если попадёшь в ад?

— Ада не существует, — говорит Фиби.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Просто так считаю, — говорит Фиби. Одна из немногих мыслей Ницше, с которой она согласилась в аспирантуре. — Куда правдоподобнее, что ад — фантазия о мести, выдуманная несчастными людьми, чтобы мысленно наказывать всех счастливых.

— Хотела бы я в это верить, — говорит Лайла. — Я всё время очень боюсь попасть в ад.

— Кого ты убила?

— Никого, — говорит Лайла. — Но тебе не кажется, что я как бы слишком богатая? У нас в католической школе только и говорили, как невозможно таким богачам, как я, попасть в рай. А потом задали работу по дантовскому«Аду», за которую я, между прочим, получила пятёрку. Но после этого годами снилось, что я застряла в разных его вариантах ада. Дошло до того, что я стала ходить с этим к школьному консультанту.

По её словам, страх ада особенно бесил, потому что, хоть она и училась в католической школе-пансионе, родители не воспитывали её ни в какой определённой вере. Они никак не могли выбрать, в какой. Да, она ходила в школу при Портсмутском аббатстве, но только потому, что там учился её отец-католик. А мать происходила из протестантского рода, восходящего ещё к пассажирам«Мейфлауэра», и всякий раз, когда Лайла приезжала на праздники, шептала ей что-нибудь о том, какую чушь несут католики.

— А я такая: ну спасибо, совсем меня не запутали, — говорит Лайла.

Кошмары продолжались годами.

— И реально жуткие. Например, однажды я всё бегала по беговой дорожке, а меня били моей же ногой. В другой раз я превратилась в дуб перед папиным домом и истекала кровью каждый раз, когда мама срывала с меня лист.

Фиби выпускает дым так медленно, что получается почти красиво. Уже хорошо выходит, думает она.

— Это у Данте происходит с самоубийцами, — поясняет Лайла. — Только листья, конечно, не моя мама срывает. А какие-то левые гарпии.

— Читала, — говорит Фиби.

— Тогда как ты можешь так рисковать? Я не говорю, что Данте прав. Но вдруг Данте прав?

Пытаясь объяснить мужу свои чувства, Фиби усвоила: такую тьму не объяснишь тому, кто её никогда не чувствовал. А невеста очень похожа на её мужа. Фиби видит это по тому, как она одета: всё так точно подогнано по фигуре. Вблизи заметно, что романтическая путаница кос — на самом деле тщательно рассчитанная система, с совершенно одинаковым числом косичек по обе стороны головы. Она как героиня романа Остин: порой разочарована ходом событий, но никогда не разрушена ими изнутри. Никогда не парализована экзистенциальным ужасом. Всегда может найти утешение в долгой прогулке по полям или в повседневных хлопотах. Такой была и Фиби — в аспирантуре и почти все годы брака. Не понимала, почему человек вроде Тома хочет умереть. Но ведь Мия такая красивая? Но ведь Том врач? Но ведь у них ребёнок? Тогда Фиби могла думать об этом только практически, как сейчас невеста.

Поэтому Фиби старается говорить на языке невесты.

— Дело в том, что этот отель очень дорогой, — говорит Фиби. — Я не могу позволить себе прожить здесь всю неделю в ожидании.

— Проблема решена, — говорит невеста. — Я заплачу.

— Нет, — отказывается Фиби.

— Почему?

— Я тебя даже не знаю. И это слишком большие деньги.

— Хочешь узнать, сколько я уже потратила на эту свадьбу? — Невеста оживляется, словно весь день мечтала кому-нибудь рассказать.

— Нет. — Чем больше Фиби узнаёт о свадьбе, тем труднее всё становится.

— Миллион долларов, — говорит она и поворачивается к океану, будто сейчас заплачет. — Столько мне дал отец, когда заболел. Сказал, что его предсмертное желание — увидеть, как единственная дочь выходит замуж, пока он жив. Но мы не успели, он умер. А потом на два года случилась всемирная пандемия. Так что самое меньшее, что ты можешь сделать, — тоже не умирать.

Фиби слышит по голосу невесты: сейчас та заплачет. Теперь особенно важно говорить твёрдо.

— Моя смерть не имеет к тебе никакого отношения, — говорит Фиби.

— Ещё как имеет! Ты умрёшь здесь, во время моего торжественного приёма!

Невеста начинает медленно вдыхать, затем выдыхает, считая до четырёх. Глядя на неё, Фиби испытывает старый знакомый порыв — нежность, что-то вроде того, что чувствовала, когда студент сидел у неё в кабинете на грани слёз. Перед ней был выбор: промолчать и сделать вид, будто не заметила отчаяния, потому что через пять минут нужно на занятие, а разбираться с отчаянием обычно дольше. Или смягчить голос и задать ещё один вопрос. Например: «Что на самом деле происходит? Вы в порядке?» Тут студент разражался слезами и рассказывал всю свою жизнь. Фиби опаздывала на занятие, но студенту становилось легче. И ей тоже.

Но невеста не её студентка. Фиби не обязана заботиться о ней или хотя бы изображать участие. Не станет расспрашивать об умершем отце. Не станет вникать в свадьбу. Не станет переносить

— Ты знаешь, сколько я потратила только на сегодняшний вечер? — спрашивает невеста.

Фиби смотрит, как догорает сигарета между пальцами, как с каждой секундой молчания удлиняется пепельный нос. Фиби переждёт.

— Пятьдесят тысяч долларов, — говорит та. — Ага, именно. Пятьдесят тысяч долларов.

Но, видимо, Фиби недостаточно впечатлена, потому что невеста продолжает.

— Я специально заказала с Борнео редкие орхидеи для композиций на столы. Ходила на каллиграфию, чтобы научиться от руки подписывать каждую карточку рассадки. Каждый коктейльный бокал вручную опрыскали жиром гуанчиале. Я выписала тот самый джаз-бэнд, который играл на свадьбе принца Уильяма. И ты знаешь, сколько ушло времени, чтобы выяснить, кто играл на свадьбе принца Уильяма? Сколько часов я просидела на форумах?

— А нанять для этого свадебного организатора? — спрашивает Фиби, искренне поражённая.

— Думаешь, я доверила бы свадебному организатору деньги покойного отца? — спрашивает Лайла.

— Ну, вообще-то да?

— Эти деньги — последнее, что отец дал мне при жизни. Я не собиралась отдавать тридцать три процента какой-то организаторше, которая предложила мне спрыгнуть с парашютом на собственный приём. Нет. Я хотела, чтобы отец гордился тем, как я их потратила, и знаю, что он бы гордился. Знаю, что это будет самая красивая, блядь, свадьба, и если завтра утром я проснусь и увижу, как твой труп выкатывают в вестибюль, имей в виду: я от такого никогда не оправлюсь.

— Я тоже, — говорит Фиби.

— Перестань так делать! — говорит Лайла.

Невеста начинает плакать по-настоящему, и смотреть на это странным образом и приятно, и страшно. Как на снос красивого здания.

— Как ты можешь об этом шутить? — спрашивает невеста сквозь слёзы.

Фиби не знает. Но после ухода мужа её первым порывом тоже было пошутить. Она днями обзванивала друзей по аспирантуре, с которыми не разговаривала годами, и говорила: «Да мне он вообще-то никогда особенно не нравился», — высоким, не своим голосом. Хотела впечатлить людей, как сама была впечатлена, прочитав, что сказала Эдит Уортон, когда увидела запись «Мистер и миссис Уортон» в книге гостей отеля, где никогда не бывала.

— Оказывается, я здесьуже бывала, — сказала Уортон.

Но друзья смеялись неловко. Они были на её свадьбе, видели, как сильно Фиби любила. «Грустить из-за того, что муж ушёл, — нормально», — сказал кто-то. И Фиби почувствовала себя дурой со своими попытками шутить. А ведь шутки — всё, что у неё осталось.

— Просто уйди, — строго говорит Фиби.

— Ты не можешь меня выгонять, — говорит невеста. — Это отель моей свадьбы. Самауходи!

Фиби не знает, как из некоторых девочек вырастают женщины вроде невесты или Мии: они ко всему, даже к этому особняку девятнадцатого века, даже к мужу Фиби, относятся как к положенному им наследству. Фиби вырастили с чувством вины за всё: простите, что родилась, простите, что чуть не утонула, простите за пятёрку с минусом на экзамене, простите, что не родила детей, простите, дорогие студенты, что не успели посмотреть последние три слайда. Иногда после лекций она писала группе письма с извинениями, если не укладывалась во время. Потому что была хорошим преподавателем. Хорошей женщиной. Но где граница? Когда хорошая Фиби превратилась в Фиби, которая ничего не значит?

Она не знает. Но вот что знает.

— Я заплатила восемьсот тридцать шесть долларов за одну-единственную ночь в этом номере! — кричит Фиби. — Этомой, блядь, номер!

Невеста ошеломлена: словно на неё ещё никто так громко не кричал. В её молчании Фиби ждёт какого-нибудь дурного, стыдного чувства, но вместо него приходит такой прилив восторга, что хочется пожалеть: почему она не накричала так на Мию? На мужа, когда он рассказал о романе? Но тогда кричать она не могла. Всё ещё так старалась быть лучшей версией себя, оставаться разумной, спасти брак, задавать правильные вопросы, собрать всю информацию — будто понимание поможет решить задачу. Но сколько бы он ни рассказывал, она так и не поняла. Её тошнило от информации, тошнило от всего, что она не сказала и не сделала.

—Вон!— кричит Фиби.

— Ладно, — говорит невеста. — Как хочешь. Мне-то что? Простоумри.

— Иумру!

Фиби приехала сюда умереть — значит, умрёт.

Но тут невеста говорит«Отлично»с такой злостью, что слегка обнажает зубы, — и Фиби снова видит еду.

Невероятно, что она всё ещё там. Фиби думала, кто-нибудь из подруг уже сказал ей. Но, может, невеста из тех женщин, у которых таких подруг нет: тех, кто скажет правду, даже если неловко. Может, поэтому она здесь, у Фиби, а не потягивает внизу, на своём приёме, коктейль с привкусом свиного жира.

— Хорошо тебе провести время в аду, — добавляет невеста.

Пепел с сигареты падает Фиби на ногу. Ожог застаёт её врасплох. Словно запустилось что-то ужасное. Мир испортился. Невеста спустится на свой приём с едой в зубах, а Фиби умрёт.

Но ещё не сейчас.

— Подожди, — говорит Фиби, потому что не может отправить женщину на собственную свадьбу с застрявшей в зубах едой. Что бы ни думала невеста, Фиби не чудовище.

— У тебя что-то в зубах.

Лицо невесты вытягивается.

— Но я с утра ничего не ела.

Невеста идёт к зеркалу в ванной — высотой во всю комнату. Ковыряет в зубах и говорит: «Я что, серьёзно весь день ходила с едой в зубах, и никто ни слова не сказал?»

— Может, никто не заметил.

— О, поверь, здесь всё замечают.

Она придвигается к зеркалу, ковыряет усерднее.

— Мать Гэри заметила, что моё сегодняшнее платье «очень молодёжное», — это у неё шифр такой: выгляжу как безбожная шлюха. А Марла, моя будущая золовка, заметила, какой дорогой отель, хотя прямо ни за что не скажет. Просто перечислит цены на каждое блюдо в меню, пока нам всем не захочется орать.

Лайла отходит от зеркала.

— У тебя есть зубная нить?

— Зубную нить я, кажется, забыла.

Лайла оглядывает ванную.

— Здесь должно быть всё.

Фиби помогает ей перерыть содержимое самой красивой плетёной корзинки, какую когда-либо видела. Но там только лосьон с женьшенем. Соль для ванны с гибискусом. Гель для душа с тимьяном. Когда она поднимает голову, невеста уже у телефона.

— Можете принести зубную нить в «Бурные двадцатые»? — говорит невеста. — Да, хорошо. Я подожду. Спасибо.

— Зачем ты попросила принести её сюда? — спрашивает Фиби, когда та кладёт трубку.

— Давай подождём на балконе, — только и говорит невеста, словно теперь они команда и единственная их задача — вернуть зубам Лайлы безупречный вид. Но Фиби не двигается, и она добавляет:

— Думаю, вечность подождёт полчаса. О, смотри, вот набор для наблюдения за птицами, который я всем купила.

Она берёт со

— Полчаса? — спрашивает Фиби, но идёт вслед за невестой на балкон. — Сколько нужно времени, чтобы принести зубную нить?

— Карлсону надо сходить за ней в CVS. Оказывается, у них нет.

— Он что, пойдёт за ней ваптеку?

— Это буквально его работа.

— Да?

Лайла пожимает плечами и закидывает ногу на ногу.

— Меня, кстати, Лайла зовут.

После всего случившегося забавно слышать, как Лайла так официально представляется. Наверное, Фиби ухмыляется, потому что Лайла говорит: «В моём имени есть что-то смешное?»

— Нет, — говорит Фиби. — Красивое имя.

В юности Фиби хотела себе такое имя. Перечитала книжек из серии «Школа в Ласковой Долине», где самую красивую девочку звали Лайлой. Одна из первых встретившихся ей икон красоты с каштановыми волосами — ещё до Лайлы из«Огней ночной пятницы», чьи длинные каштановые волосы были такими густыми, что Фиби хотелось переехать на юг и записаться в футбольную команду.

— Это сокращённо. Вообще меня зовут Делайла, — говорит Лайла. — Мама назвала меня в честь любимой художницы. И даже не какой-нибудь знаменитой, классической. Просто тётки из Бушвика, которая зарабатывает миллионы на абстрактных картинах младенцев, поедающих фрукты в форме матки.

Фиби подливает себе ещё немного вина и предлагает бутылку невесте. Почему нет? У них полчаса. И вино-то её.

— Оноправдавкуснее, чем я думала, — говорит невеста, отпив. Перегибается через перила: внизу приём в самом разгаре. — Ого, отсюда действительно всё видно.

Она смотрит в бинокль и начинает выкрикивать имена, словно высматривает диких зверей в зоопарке.

— Вот Нэт и Сьюз, — говорит Лайла. — Марла. Мама. Джим. Дядя Джим.

Фиби чувствует: невеста всё ещё хочет, чтобы её расспрашивали. И ей самой, оказывается, любопытно.

— Сколько человек в твоей семье зовут Джимами? — спрашивает Фиби.

— Джимы со стороны Гэри, — говорит она. — Отец Гэри, дядя и брат его покойной жены.

— А, Гэри уже был женат?

— Да. У них родилась дочь. А потом жена умерла от рака. Странно, правда?

— Не знаю. Предполагалось, что она бессмертная?

— Я о том, что странно видеть брата его покойной женыздесь, в роли шафера. Гэри настоял на Джиме. Всё повторял: «Лайла, ну перестань, он мне брат».

Говорит, они и правда очень близки.

— Вместе смотрели, как умирает женщина, и теперь, наверное, связаны на всю жизнь, — говорит она. — Джим приезжает чуть ли не каждую субботу, хотя у Гэри это единственный выходной, и мы проводим его, глядя, как Джим разделывает на кухонном столе морского чёрта и хвастается. Такой: «Да я тут сижу дома, строю свой гидросамолёт», — хотя я точно знаю, что у него ни одной детали нет. А ты знала, что его двоюродный дед был мафиози?

— Насколько серьёзно дед был связан с мафией?

— Дело совсем не в этом, — говорит Лайла.

— А в чём?

— В том, что я не понимаю, почему Джим всё время должен быть рядом. Они никогда не стали бы друзьями, если бы Гэри не женился на его сестре.

Она объясняет: её жених Гэри — красивый врач, живёт в Тивертоне и свой единственный выходной проводит за научными опытами с дочерью в саду. А Джим — инженер, у которого ни одна девушка не задерживается дольше месяца, поэтому он вечно ко всем подкатывает.

— Даже ко мне, — говорит она. — Он мне, типа, юбку подарил на день рождения. Ну разве не странно?

— Не знаю. Тебе нужна была юбка?

— Гэри спросил ровно то же самое. А я ему: да какая разница, нужна мне была юбка или нет! Зачем брату жены моего жениха дарить мне юбку на день рождения? Она даже не нормальная юбка.

— А какая юбка нормальная?

— Ну, такая, которую можно купить женщине и это не будет странно.

— По-моему, такой юбки не существует.

— Это была какая-то деловая юбка. Из тех, что покупают в Macy’s или где-нибудь ещё, чтобы носить с таким же жакетом. А когда я показала Гэри, он просто сказал: «Да, по-моему, Джим не понимает, как покупать женщинам подарки».

Фиби нравится, как Лайла изображает Гэри. Похоже, голоса ей удаются.

— Говорит: «Лайла, этот человек покупал родной сестре тампоны оптом каждый раз, когда на них были скидки в Costco».

— Вообще-то это мило, — говорит Фиби. Её отец в основном делал вид, что месячных у неё не существует, поэтому и Фиби делала вид, что их нет. Выбрасывая тампон в мусорное ведро, она чувствовала себя преступницей, словно избавлялась от окровавленной туши. Отец не додумался вставлять в ведро пакет, поэтому она часто смывала тампоны в унитаз. Раз в год унитаз засорялся. Она знала, что виновата сама, но смотрела на отца с вантузом и молчала.

— Гэри тоже так подумал, — говорит она. — Гэри такой врач. Он во всех по-настоящему видит только хорошее.

— Мой опыт общения с врачами… несколько иной.

— Ну, может, он просто слепнет, когда дело касается Джима. После смерти Венди Джим целый год мыл им посуду, возил его дочь в школу, когда у Гэри не было сил, — и теперь Джим вечный герой. Как и Венди. Это мёртвая жена.

Слова«мёртвая жена»тяжело падают к ногам Фиби.

— Позволишь предложить другую формулировку? — спрашивает Фиби.

— Да её серьёзно иначе не назовёшь, — говорит та. — Имя произносить нельзя. Стоит его произнести, у кого-нибудь обязательно полный нервный срыв. Иногда у его дочери. Часто у меня. Но всё равно.

Лайла сжимает бутылку вина, снова смотрит вниз, на свой праздник.

— Сидим мы все, допустим, на пляже, нам хорошо, и вдруг Джим ни с того ни с сего: «Помнишь, как Венди пыталась сделать воздушного змея из пивных банок?»

— Это возможно?

— Судя по всему, он не полетел, — говорит Лайла. — Ладно, я понимаю. Для него я замена умершей сестре, и он хочет, чтобы я всегда об этом помнила. Но это моя свадебная неделя. И я никак не могу избавиться от жуткого чувства, что Джим всё-таки как-нибудь её испортит. Ну, если ты его не опередишь.

Лайла снова обводит приём биноклем, словно ищет Джима. Находит и тревожно прищуривается.

— Господи, Джим что, серьёзно клеится к моейматери?

Она передаёт бинокль Фиби.

— Которая из них твоя мать? — спрашивает Фиби.

— Которая выглядит так, будто сейчас отправится на«Танцы со звёздами».

— Можно поконкретнее?

— Вообще-то это очень конкретно, — говорит Лайла. Но потом указывает на женщину в жёлтом платье.

Даже в бинокль Фиби видит лишь мужчину и женщину, которые разговаривают с бокалами в руках. Время от времени Джим наклоняется к её матери, кладёт руку ей на плечо. Но на особый флирт это не похоже.

— По-моему, они просто, ну, разговаривают, — говорит Фиби.

— О, с моей матерью «просто разговаривать» не бывает, — говорит Лайла. — Из неё вечно льётся какой-то бешеный поток информации: вот я только что прочла новую книгу о Гауди, а теперь перескажу тебе всё дословно. И отец тридцать лет сидел и терпел, пока наконец не взорвался и не заявил, что ненавидит модернистское искусство. Он признался нам в этом на смертном одре. Разве не ужасно?

— Подожди, что? — спрашивает Фиби. — Твой отец на смертном одре признался, что ему не нравится модернистское искусство?

— Именно, — говорит Лайла. — Позвонил из больницы, попросил включить громкую связь. Мы все собрались вокруг, ведь никогда не знали, какой звонок окажется последним. И он такой: «Дорогие мои, в конце жизни каждый человек должен примириться со своей истинной природой. Пора и мне». А мама такая: «Ты уверен, что это хорошая идея, Генри?» А отец: «Я всегда презирал модернистское искусство, особенно кубистов и всё, что было после».

Особенно он винил Пикассо: тот придал респектабельность всему движению, отказавшемуся изображать действительность в живописи.

— Может, в других семьях это и не было бы великим признанием, но весь брак моих родителей, по сути, держался на том, что они такие щедрые, благородные покровители современного искусства, — говорит Лайла. — Первую картину маме купил отец.

Они влюбились, вместе покупая искусство. Прославились, собрав одну из важнейших в стране коллекций современных художников. Каждый год жертвовали пятьсот тысяч долларов Национальному фонду искусств. Всё это придавало смысл миллионам, которые её отец зарабатывал на утилизации отходов. Помогало осмысленно взглянуть на мусорные полигоны, которыми он владел по всей стране.

— И вдруг выясняется, что всё это он затеял, только чтобы поначалу произвести на маму впечатление, — говорит Лайла. — А дальше — целая нарезка маминых монологов: её мать была права, ни за что не следовало выходить за мужчину настолько старше, который буквально занимается мусором, да как он смеет называть что-либо хламом, тем болеекубизм, и теперь-то она понимает, что надо было выходить за Грегори Ланкастера, двоюродного брата её кузена, как советовала мать. Потому что кто теперь в дураках? Грегори-то ещё жив.

Фиби смотрит в бинокль и видит, как Джим отходит. Ждёт, изменится ли что-нибудь в лице матери Лайлы. Интересно, тяжело ли ей быть одной на этой свадьбе после смерти мужа. Тревожится ли она о том, с кем будет говорить дальше? Сколько придётся простоять в одиночестве?

— И теперь мама уверена, что я, выходя за Гэри, совершаю такую же ошибку, как она, — говорит Лайла.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне говорит! Когда надерётся в два часа дня, так прямо и говорит: «Лайла, не обязательно выходить замуж только потому, что отец перед смертью мечтал увидеть твою свадьбу. Какая разница? Он уже умер!» А потом заводится: может, мне стоит ещё подумать, прежде чем, как она, выходить за пожилого мужчину, который занимается отходами.

— Я думала, Гэри врач?

— У отца были мусорные полигоны. Гэри — гастроэнтеролог. Совершенно разные профессии. А мама: «Я и говорю, оба занимаются отходами. Два человека, чьё призвание — помогать стране разбираться с её дерьмом».

Лайла на мгновение умолкает, словно глубоко о чём-то задумалась. Может, обо всём пути собственной жизни.

— Можешь представить себе мать, которая с тобой так разговаривает?

— Моя мать умерла, — говорит Фиби.

— А. Ну, тогда тебе повезло. Моя мать только и делает, что произносит монологи, — говорит Лайла, словно сама сейчас занята не ровно тем же. — Именно поэтому речи на свадьбе ей не будет. Я всё твердила: «Мам, матери невесты вообще не полагается выступать». А она: «Да, и почему, как мы думаем, Лайла? Почему, по-твоему, мужчины всегда хотели, чтобы мать невесты молчала?»

Невеста делает ещё глоток.

— А я ей: «Дело не в мужчинах! Дело в тебе! С чего мне доверять тебе речь? Ты просто надерёшься, встанешь там и начнёшь рассказывать, что Гэри для меня слишком старый, или ещё что-нибудь!»

Фиби гадает, долго ли Лайла может говорить, не получая ответа. И снова думает: может, вот она, разница между детством с матерью и без. Мать помогает поверить, что всем хочется услышать каждую твою мысль. Мать помогает говорить не думая. Позволяет доверять даже самой ужасной версии себя, кричать, орать и плакать, зная: после всего этого мама по-прежнему будет любить. Подростком Фиби то и дело поражалась тому, как ужасно её подруги обращаются с матерями. А матери терпели: знали, что порой и сами ужасны. Матери тоже совершали ошибки.

Но мать Фиби стояла высоко на каминной полке, в золочёной раме, словно святая мученица. Под её взглядом Фиби старательно избегала любых ошибок. Была тихой и послушной, никогда не говорила слишком быстро или слишком громко: ни за что не хотела обременять отца. Так же она чувствовала себя и в браке. Следила, чтобы не плакать слишком сильно, не рассказывать за ужином путаных историй. Следила, чтобы всегда ложиться в красивой пижаме. Следила, чтобы никогда не терять самообладания. Даже в конце, узнав об измене, осталась так спокойна, что муж растерялся. «Ты так хорошо это воспринимаешь», — сказал Мэтт.

А Лайла говорит без конца, без внятных переходов с темы на тему, предполагая, что Фиби — совершенно постороннему человеку, который уже несколько раз объявил, что хочет умереть, — интересна каждая подробность её личной жизни. Фиби не может решить, видела ли когда-нибудь что-то более возмутительное — или более впечатляющее.

Так или иначе, ейинтересно.

— Насколько Гэри старше тебя? — спрашивает Фиби.

— Всего на одиннадцать с половиной лет, — говорит невеста. — Ему сорок, но почти не скажешь.

— А, — говорит Фиби, и это действительно не производит на неё впечатления. — Ничего страшного. Я видела гораздо хуже.

— Например? — Невеста смотрит с надеждой.

— Например, у нас в университете семидесятипятилетний историк завёл роман с двадцатишестилетней секретаршей.

— Господи. Вот это просто странно.

— Особенно учитывая, что диссертацию она даже не собиралась писать, — говорит Фиби. Приятно вот так непринуждённо говорить о своей прежней жизни. Словно всё это просто забавный материал для разговора с Лайлой. — То есть мы никак не могли понять, зачем ей это вообще. Что секретарше без всяких академических амбиций даёт роман с женатым учёным гериатрического возраста?

— Может, она влюбилась, — говорит невеста. — Не всё на свете патология, знаешь ли. Я маме говорила: «Мам, не всё связано с тем, что папа умирал! Когда я познакомилась с Гэри, я даже не знала, что папа умирает». Гэри просто случайно зашёл к нам в галерею: искал картины для нового дома. А через два

Но мать это не убедило.

— Мама такая: «Все мы где-то в глубине души знали, что отец умрёт». А я: «Ну да, я всегда знала, что когда-нибудь мой отец умрёт. Но, может, только может, мы с Гэри любим друг друга? Почему всё обязательно должно быть связано с тем, что отец однажды умрёт?» А мама: «Не я устанавливала правила, дорогая. Все претензии к Фрейду».

Невеста вздыхает.

— Надо было пожениться сразу после предложения, — говорит Лайла. — Папа тогда, вообще-то, был в хорошей форме, лечение помогало, как Гэри и говорил. Но только что начался локдаун, и мы всё откладывали свадьбу, думали, вот-вот закончится. А потом папе стало гораздо хуже, его положили в больницу, и праздновать что-либо казалось неправильным. В конце он уже почти не говорил ничего связного. Так был накачан морфием, что отвечать на его звонки стало невыносимо. Включаем громкую связь: «Привет, пап». А там — долгая, драматическая пауза, и наконец он такой… «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!»

Фиби озадачена.

— Herbal Essences?

— Не знаю, — говорит невеста. — Он так сказал. Никакого смысла. Просто… тишина… а потом: «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!» А я: «Ладно, папа.ЧтоHerbal Essences?» Но он повесил трубку. А потом умер. И это буквально последние слова, которые отец мне сказал.

Фиби смотрит на Лайлу, Лайла на Фиби. История так безысходно печальна, рассказана таким ровным голосом, что они разражаются смехом — настолько сильным, что Фиби сама удивляется. Стоит им почти успокоиться, невеста произносит: «Хе-е-ербал Э-э-эссенсиз!» — и Фиби снова смеётся. Словно опьянела.

— Хватит, — говорит Фиби. — Я не могу дышать.

— А разве ты не этого добиваешься? — спрашивает невеста.

От этой колкости между ними снова становится серьёзно. Фиби не помнит, когда смеялась так в последний раз. Может, тогда с мужем в Озарке, когда они нашли диск«Саксофон для влюблённых»? Но это было так давно. Да и не смеялись они по-настоящему: улыбались, шутили, потом занялись сексом. По-настоящему, думает Фиби, они никогда не смеялись.

Она смотрит вниз на приём: официанты в белых рубашках разносят крошечные точечки еды. Женщины в коктейльных платьях едят оливки с зубочисток. Гости уже взялись за вторые бокалы. Фиби удивляется: Лайла так боится, что свадьбу за миллион долларов испортят, но, кажется, совсем не переживает, что пропускает её начало.

— На самом деле хуже всех ко всему этому относится сестра Гэри, Марла, — говорит невеста.

— Ко всему чему?

— К нашей разнице в возрасте.

— Я думала, мы говорим о твоём отце.

— Я устала говорить об отце. Мой отецумер. Прошло полтора года, пора наконец это принять, пусть даже мама не может.

— Хорошо, значит, Марла.

— Марла при каждой встрече устраивает целую историю из того, какая я ужасно молодая. Сегодня в вестибюле, например, говорит: «Погодите, а что вообще знают двадцативосьмилетние? Я забыла». И даже не считает, что хамит. Будто это профессиональное любопытство, будто она просто знакомится с двадцативосьмилетними как с биологическим видом.

— Она антрополог?

— Юрист. Ну, была, пока не стала мэром своего города. А теперь ведёт себя как самый нравственный человек, когда-либо ступавший по земле. При этом ей самой, возможно, придётся уйти в отставку из-за романа с федеральным судьёй. И я ей хоть слово говорю? Нет.

Теперь Фиби уже по-настоящему интересно. Её занимают чужие измены — будто любая может что-то объяснить об измене мужа.

— Почему у неё случился роман с федеральным судьёй?

— Должно быть, судьи у неё фетиш, потому что муж тоже судья, — говорит Лайла. — Только обычный. Но, честно говоря, больше я мало что знаю. Гэри не любит говорить о сексуальной жизни сестры, что понятно, а остальные в семье вообще не в курсе. И она мне, конечно, ничего не рассказывает. Мы не близки. Но я знаю, что дети и муж сейчас с ней почти не разговаривают, поэтому, наверное, и на свадьбу не приедут. И поделом. Потому что она по-настоящему проебала свою жизнь. Иногда так и хочется сказать: «Атычто знаешь, Марла? Ты вообще что-нибудь знаешь? Даже двадцативосьмилетним понятно: быть мэром и заводить роман с федеральным судьёй — совершенно точно ужасная идея».

— Ты ей это сказала?

— Нет! Я бы ни за что такого Марле не сказала. Марле вообще ничего не скажешь. Она сразу встаёт в оборону.

В дверь стучат, и Лайла бросается открывать.

— Ваша зубная нить, — говорит Карлсон и преподносит её на царственном латунном подносе, словно блюдо. На подносе она кажется такой маленькой, что Фиби снова хочется смеяться. Но Лайла юмора не замечает.

— Спасибо, Карлсон, — говорит Лайла.

Лайла начинает чистить зубы нитью, а Фиби даёт ему чаевые.

— Теперь гораздо лучше, — говорит потом Лайла, словно все проблемы исчезли, стоило вернуть телу совершенство. Она берёт щётку из плетёной корзинки. Укладывает растрепавшиеся прядки чёлки. Прикладывает к шее сзади холодную салфетку. Она так тиха, так собранна, что в этом чувствуется почти святость: словно смотришь, как монахиня готовится предстать перед Господом.

— Наверное, мне пора обратно вниз, — говорит невеста так, будто теперь даже не хочет уходить. Теперь ей хочется остаться здесь, пить вино, которое на самом деле шоколад, и перемывать с Фиби косточки всей своей семье. Фиби почти тоже этого хочет. Так давно она не сидела и не болтала вот так с другой женщиной. Но Лайла берётся за дверную ручку.

— Что ты можешь сделать? — спрашивает Лайла.

— Прости?

— Так папа сказал, когда мы узнали диагноз. Я не могла перестать плакать, а он: «Лайла, есть хоть что-нибудь, что ты сейчас в состоянии сделать вместо того, чтобы плакать?» И всегда что-нибудь находилось.

— Что, например? — спрашивает Фиби.

— Я подолгу лежала в ванне, — говорит невеста.

Глава 5

Когда невеста уходит, Фиби вдруг становится одиноко в большом номере. Так бывало дома, когда она выключала телевизор. Все эти персонажи, отвлекавшие её от собственной жизни, — мать с её монологами, умирающий отец, сальный родственник, добрый доктор, сестра жениха — исчезли.

И тут возвращается тьма. И тут её возвращают к самой себе, а она ненавидит эту вечную необходимость возвращаться к себе, жить одной внутри своего нежизнеспособного тела. Это напоминает, зачем она здесь, что собиралась сделать, но теперь что-то не так. Солнце слишком низко, а она думает совершенно не о том. Придётся ли Марле уйти в отставку? Правда ли Лайла просто выходит замуж за собственного

Нет. Она не будет думать ни об отце, ни о муже. Слишком много жизни уже потратила на мысли о них.

Фиби наливает остатки вина. Ей хочется просто перестать думать. Она открывает пузырёк обезболивающего, и от рыбного запаха мутит. Забыла, что таблетки со вкусом тунца. Но от плана она не отступит. Не позволит психотерапевту оказаться правым: однажды он сказал, что она никогда не покончит с собой.

«Вы не совсем из таких людей», — сказал он. Это заявление настолько её потрясло, что три недели она отказывалась к нему ходить.

«Говорить такое совершенно недопустимо», — сказала она, когда вернулась, и он согласился.

— Это хорошо, мы продвигаемся. Я рад, что вы открыто меня критикуете, — сказал он.

Но его замечание ранило её, подтвердило худшие опасения о себе: ей даже покончить с собой духу не хватит. Она не из смелых. Не такая, как Мия, которая в пандемию коротко остриглась, закончила третью книгу со словом«Стерва»в названии, посмела не только трахнуть чужого мужа, но и начать с ним новую жизнь. Мия занималась модернизмом, любила эксперименты, смелые формы, стихи, в которых ни хрена не понять. Захоти Мия покончить с собой, она набила бы карманы камнями и вошла в воду, как Вирджиния Вулф.

Но Фиби не хотела умирать на улице. Не хотела мёрзнуть. Не хотела отбиваться от комаров. Не хотела погружаться в глубины мутного, бесконечного моря. Она любила понятное, удобное. Уютные уголки для чтения. Книги, которые всегда заканчиваются одинаково; героев, которых легко узнать по одежде. Кровати с затейливыми балдахинами, укрывающими её от мира, — и, может, в этом вся проблема. Может, эта кровать слишком красивая. На ней хочется быть благодарной за то, что твоя собственная так далеко.

И усталости нет. Она необыкновенно бодра. Очень остро чувствует духи невесты. Запах до сих пор держится в воздухе, хотя определить его она не может. Видит на горлышке бутылки след помады — красной с лиловым оттенком. Фиби представляет, как невеста выбрала её год назад, специально для этой недели. Она уже слишком много знает о невесте. Настоящее имя — Делайла.

Но и о Лайле думать не надо. Вообще не надо думать. Боб прав: она слишком много думает. Думает, думает, думает, пока так не устанет, что уже не может толком закончить начатое. Так и не превратила диссертацию в книгу; редко успевала закончить лекцию вовремя; не могла решить, когда заводить детей, пока не стало слишком поздно. И вот теперь опять то же самое: изо всех сил старается сделать из своего самоубийства шедевр, которому критики будут аплодировать ещё много лет, хотя на самом деле нужно просто взять и сделать. Хоть раз в жизни ничего не бояться, как Мия. Как Вулф. Открыть пузырёк и проглотить все таблетки, запив одним быстрым глотком воды. Так она и делает.

И вот всё сделано. На мгновение она испытывает гордость. Сумела. Но стоит снова сесть на кровать и закрыть глаза, как мысли возвращаются. Таблеток хватит? Насколько кошачьи дозы отличаются от человеческих?

Тут в дверь стучат.

— Господи, — говорит Фиби.

Она уверена, что это снова невеста, но за дверью Полин.

— Ваша кокосовая подушка, — говорит Полин. На этот раз содержимое латунного подноса до смешного велико для него.

— А, — говорит Фиби. — Подушка.

— Могу я ещё чем-нибудь помочь? Записать вас на завтра на бесплатные спа-процедуры в качестве компенсации за то, что сегодня вечером нельзя заказать еду в номер?

Полин так рвётся помочь, что Фиби испытывает соблазн. Может, Полин сходит в CVS и купит ей ещё таблеток?

— Нет, спасибо, — говорит Фиби. — Но с вашей стороны очень любезно это предложить.

— Мне здесь все так говорят, — говорит Полин. — А на самом деле я не такая уж любезная. Я просто со Среднего Запада!

— Я тоже, — говорит Фиби и продолжает стоять в дверях, сама не зная зачем. Ей совсем не хочется разговаривать с Полин в тот миг, когда она упадёт замертво. Но в Полин есть что-то очень знакомое. Напоминающее дом.

— Да вы что! — говорит Полин и объясняет: она только что окончила Университет штата Канзас по специальности «Гостиничное дело» и до сих пор поражается, что сразу получила эту работу. — Я вообще-то просто подала заявку на вакансию официантки. А мне позвонили и предложили стать управляющей! Сказали одеваться в стиле «прибрежный деловой кэжуал», и мне, честно, пришлось гуглить.

Полин смеётся, словно они вдвоём понимают прекрасную шутку, а Фиби смотрит на её обтягивающее чёрное платье с чрезмерно торжественным вырезом лодочкой. Обычно Фиби промолчала бы, но ей жаль Полин — девушку, явившуюся в новую жизнь не в том платье. Хочется помочь: пусть это станет её последним добрым делом на земле.

— Это не совсем то, — мягко говорит Фиби.

— Нет? — Полин оглядывает своё платье.

— Вырез лодочкой немного парадный.

— А я думала, лодочка — это как раз непринуждённо и по-морскому.

— Попробуйте побольше синего. Белого. Свободные льняные вещи.

— Господи, спасибо, что сказали честно. Эта работа для меня ужасно важна, я изо всех сил стараюсь научиться, но всё происходит так быстро. Я, вообще-то, даже не уверена, что соответствую должности. Но ладно. Пожалуйста, говорите, что я могу сделать, чтобы вам здесь было приятнее.

Фиби вдруг накрывает волна усталости.

— Спасибо, — говорит она.

Закрывает дверь. Таблетки действуют. Что сделано, то сделано. И Полин не может помочь. Полин ей не мать. Полин просто недавняя выпускница с дипломом по гостиничному делу.

Фиби опускает голову на кокосовую подушку. Та выглядит как обычная подушка, на ощупь тоже обычная, но пахнет совершенно определённо кокосом. Фиби озадачена. Утыкается носом поглубже, но так и не может понять, где именно находится кокос. Кажется, он пронизывает всю подушку, входит в саму её сущность. Словно Полин собственноручно вплела кокосовые волокна в нити. И то ли от таблеток, то ли от образа Полин за ткацким станком Фиби снова становится смешно.

Фиби Стоун, преподаватель и исследователь, найдена мёртвой в отеле «Корнуолл» на кокосовой подушке ручной работы.

Нет. Нельзя умереть на кокосовой подушке. Она возвращается на балкон послушать музыку. Джаз негромкий, но живой. Она берёт бинокль, хочет рассмотреть музыкантов, но в темноте видно плохо. В темноте каждый музыкант похож на свой инструмент. Словно каждую ночь, ложась спать, они сворачиваются вокруг своих инструментов, — и от этой картины хочется плакать. Думается о том, каким прекрасным бывает мир. Сколько эти люди упражнялись, чтобы теперь собраться и создать такую безупречную гармонию?

Появляется невеста — внизу на террасе

Они целуются. Издали кажется, что они очень любят друг друга. Как странно — умирать на балконе, пока внизу два человека любят друг друга. Как странно думать, что когда-то Фиби была такой же невестой, клала голову мужу на плечо, а теперь она здесь, в нескольких мгновениях от смерти.

Как это происходит?

От этого вопроса кружится голова. Она ложится на кровать, и тут джаз смолкает.

— Всем добрый вечер, — говорит женщина в микрофон. — Для тех, кто меня не знает: я Патриша, мать невесты. И, пока праздник окончательно нас не захватил, я подумала, что скажу несколько слов.

Фиби вдруг напрягается, словно сама сидит внизу среди гостей. Добром это не кончится, думает она. И не кончается. Патриша начинает с того, как несправедливо, что за всю свадьбу матери невесты ни разу не отвели положенного времени для речи и ей пришлось специально выкраивать его самой.

— Во вторник, — говорит она, и гости смеются. — Но всё же, пока меня не стащили со сцены, позвольте сказать кое-что о моей дочери Лайле. Как многие из вас, возможно, знают, в детстве Лайла не отличалась ни особой смешливостью, ни игривостью. Большинство матерей это, вероятно, разочаровало бы, но признаюсь: меня впечатляло. Лайла никогда не пыталась быть смешной, как другие дети, никогда не носилась вокруг, словно маленькая артистка, которой не платят.

Начало тревожное. Лайла была права: её мать не похожа на очень хорошую мать, не то чтобы Фиби понимала, что это такое. Фиби растил отец, чьи самые сложные отношения были со спортивными телетрансляциями. Но всю жизнь она изучала матерей, внимательно следила за ними, когда они появлялись в кино, — и лучшими всегда были те, кто умер молодыми. Тем, кто оставался жить, приходилось часто печь блинчики, носить длинную косу и появляться, когда никто не ждал, с большими пакетами разноцветных тянучек, смеяться над всем, что говорят дети, до той минуты, когда пора стать серьёзной. Изречь какую-нибудь суровую истину, которую ребёнок оценит лишь много лет спустя, когда матери уже не будет.

— Сколько раз я пыталась увлечь Лайлу игрой воображения, но нет, Лайла этого не терпела. Показываю ей уток на пруду и говорю: «Лайла, как ты думаешь, какие секреты утки хотят нам рассказать?» А она поворачивается ко мне с лицом серьёзнее, чем у Черчилля: «Откуда мне знать? Они не говорят по-английски». Боже, как я смеялась. И спрашиваю: «А, значит, утки говорят по-испански?» А Лайла опять: «Откуда мне знать? Я не говорю по-испански!»

Гости смеются, и Фиби гадает, смеётся ли Лайла. Порадовал её этот рассказ или как-то смертельно ранил? Подтвердил худшие опасения о себе, о матери — или здесь прозвучало что-то ласковое, понятное одной Лайле? Фиби сомневается, но надеется. Надеется, что мать скоро как-нибудь всё вывернет, выберется из этой ямы, представит отсутствие воображения как лучшее качество Лайлы — и заодно объяснит, почему та так идеально подходит жениху. Вот это Фиби больше всего любит в свадебных речах.

Но что будет дальше, Фиби уже не узнает. К тому времени, как мать Лайлы закончит говорить, Фиби умрёт. Не узнает, чем закончится речь. Чем закончится хоть что-нибудь. И это Фиби не нравится. Она всегда дочитывает книгу, досматривает фильм, даже плохой. «Тебе разве не хочется узнать, поженятся ли они?» — спрашивала она, когда Мэтт предлагал выключить. Но Мэтту знать было не нужно. Мэтт говорил: «Это ужасный фильм. Конечно, они поженятся». И Мэтт так умел: выключить телевизор, выйти из брака — прямо посреди кульминации.

Ещё одна волна усталости сбивает её с ног. Эта внезапная сонливость пугает. Слишком похоже на сильное опьянение. Или на тот раз, когда она чуть не утонула в реке на рыбалке с отцом. Больше он её с собой не брал. Фиби слишком далеко перегнулась через борт, потом оказалась в воде — и с какой пугающей быстротой вода унесла её в незнакомые места. Отец нашёл её позже, свернувшуюся на мелководье в тихой заводи, куда выплюнула река. Кричал: «Зачем ты так перегнулась через край? Ты же могла умереть!»

Она знает: сейчас он кричал бы то же самое, если бы был здесь и видел, как она снова небрежно распоряжается своей жизнью. «Зачем ты подошла так близко к краю?» — кричал бы он. А может, рядом с ним была бы мать, и, может, она тоже была бы в ярости и кричала что-то прямо в микрофон.

— Она поистине единственная в своём роде, — говорит мать. — Ради неё я встаю по утрам. Из-за неё у меня больше нет собственной жизни!

Гости громко смеются, и Фиби открывает глаза. Что же онаделает?

Сейчас она умрёт, она знает. А мать сейчас сделает это: под конец вернётся к началу, превратит худшую черту Лайлы в лучшую. Потому что мать обязана так сделать. Нельзя на этом закончить: нельзя просто оскорбить воображение собственной дочери перед всеми этими людьми, а потом раскланяться. Фиби невыносима мысль о том, как Лайла сегодня собиралась, раскладывала платье, красила губы, причёсывалась, чувствовала себя такой красивой — только затем, чтобы сидеть, стиснув под столом кулаки, и стараться не заплакать.

— А теперь, дорогая, поднимись ко мне, — говорит мать. — Давай, иди сюда!

Да, думает Фиби. Вставай, вставай, вставай. Потому что Фиби не хочет умирать. Нет, Фиби просто хочет дослушать речь. Она понимает это с такой внезапной уверенностью, словно это единственное, что она когда-либо знала о себе наверняка.

И встаёт.

Она не звонит в службу спасения. Не кричит вниз, не зовёт врача Гэри. Она не хочет портить свадьбу. И это ведь всего лишь таблетки для котов. И сколько она их приняла? Десять? Одиннадцать?

Она бежит в ванную, потому что в кино в такой момент делают именно это. Надеется, что с медицинской точки зрения кино не врёт. Суёт палец в горло, и её рвёт шоколадным вином и желчью, пока шоколадного

Потом сил двигаться уже нет. Она просто сидит в по-настоящему красивой ванной и слушает конец речи. Белый мрамор до самого потолка. Калакатта — тот, с золотыми прожилками, о котором Фиби мечтала для их кухни. Она прижимается к нему лицом. Ещё несколько минут хочется побыть больным ребёнком: положить голову на холодный пол и слушать голос матери, словно это её собственная мать.

— Лайла, теперь ты взрослая женщина. Я осознаю это каждый день, глядя, как ты работаешь у меня в галерее. И это впечатляет. Эта женщина умеет продать произведение искусства так же, как её отец умел продать мусор, — и это комплимент. Она организованна. В этом она истинная дочь своего отца; покойся с миром, мой покойный муж Генри. Она чертовски хорошо ведёт таблицы. И поверьте, большинство художников этого не умеют. Большинство витают где-то далеко в своём воображении, вечно притворяются теми, кем не являются: сегодня пишут как Пикассо, завтра как Рембрандт! Живут иллюзиями! В этом деле они никогда ничего не добьются! А моя дочь добьётся. Знаете почему? Моей дочери всегда было интересно быть только собой — к добру или к худу. Вот что делает её единственной в своём роде. И когда Гэри в тот день пришёл в галерею и спросил об одной из наших картин, она, к счастью, не сделала того, чему я её так старательно учила. Не рассказала, как Уильям Уизерс противопоставляет гиперреалистический сад кубистическому изображению женщины. Ни слова не сказала о том, как мастерски Уизерс обыгрывает напряжение между белым пространством холста и тем, что на нём изображено. А должна была — в этом и заключался смысл картины. Уж мне-то знать: на картине была я! Но нет. Моя дочь подошла к делу практично. Увидела то, что могла увидеть только она, и сказала: «Эта картина размером три на пять футов прекрасно будет смотреться над камином или повыше на стене в ванной. Вы без труда увезёте её сами в любом стандартном кроссовере».

Гости смеются.

— И Гэри купился. То есть буквально купил! В тот момент я поняла: он, должно быть, очень лёгкая добыча…

Свадебные люди снова смеются.

— Или действительно влюбился в мою дочь.

Все аплодируют. Так Фиби и засыпает: на полу в ванной, с распахнутой балконной дверью, чтобы слышать все речи, на которые мать вдохновила остальных. Всех, кому тоже не выделили времени для выступления. Например, двоюродного брата Гэри Роя, бывшего снайпера, который прилетел аж из Кеннебанкпорта, чтобы отпускать непристойные намёки на тайную татуировку, будто бы имеющуюся у Гэри на бедре. Сьюз, одну из лучших подруг Лайлы ещё со школы при Портсмутском аббатстве: ей нечего сказать, кроме того, что она любит-любит-любит Лайлу очень-очень-очень сильно и считает Гэри очень-очень-очень замечательным. И наконец, отец жениха, завершающий вечер своим хрипловатым бостонским говором. Он благодарит всех за то, что пришли на приём, и просит ждать по почте счёт за сегодняшний ужин.

— Шучу, — говорит отец. — Вы же знаете, что плачу за всё это не я.

Все смеются.

— А если серьёзно, Лайла и Гэри, мы очень счастливы отмечать с вами эту неделю. Давайте поднимем бокалы за счастливую пару.

Среда. Прогулка под парусом

Глава 6

Проснувшись, Фиби не сразу вспоминает, кто она и где. Потом видит лампы с кистями. Чувствует запах кокосовой подушки.

— Я жива, — произносит она вслух, чтобы убедиться.

На террасе тихо. Праздник закончился. Подушка пахнет кокосом так сильно, что снова заснуть трудно. Мешает и огромный будильник, с немалым драматизмом отсчитывающий время. Три часа ночи. Час скорби — по словам психотерапевта Фиби. Час демонов — по мнению средневековых крестьян. Час, когда просыпаются от избытка кортизола в организме, — как говорил врач, к которому она когда-то ходила.

Как бы его ни называли, Фиби часто просыпается именно в этот час.

Невеста права. Фиби была на достаточном количестве свадеб, чтобы знать: невеста всегда права. Надо что-нибудь сделать. Встать и сделать хоть что-то, потому что она знает, какое чувство придёт, если позволить себе остаться в пустом стыде трёх часов ночи. Особенно после попытки покончить с собой.

Обычно она просто сидела бы в постели и задавала себе вопросы, от которых чувствовала бы себя ничтожеством. Какая психопатка пытается покончить с собой? Что муж делает прямо сейчас? Спит? Занимается сексом с Мией в эту самую секунду? Всё ещё сидит где-нибудь в баре, где ему наливают бесплатно, потому что люди почему-то всегда любили давать ему что-нибудь даром? Потом, наверное, открыла бы инстаграм Мии, хотя от этого становилось паршиво. Потому что от этого становилось паршиво. Там всегда была Мия с яркой помадой: смотрите на мои большие красные губы. Смотрите, как мы проводим осенние выходные. Смотрите, какой пирог я испекла на Четвёртое июля. И смотрите, как моя малышка откусывает от этого пирога маленький малышовый кусочек, ну разве она не малышка.

Но, к счастью, телефон Фиби разрядился. Она решает больше никогда в него не смотреть. Нет смысла оставаться в живых лишь затем, чтобы делать всё то же, из-за чего хотелось умереть.

И Фиби думает: что я могу сделать прямо сейчас вместо этого? Хотя бы что-то одно.

Вопрос Лайлы удивил её. То ли она не ожидала проницательных вопросов от человека, на котором столько автозагара, то ли последние несколько лет её подавляло всё, чего она не могла: работы, которые не могла проверить; разговоры, которых не могла вынести; ребёнок, которого не могла создать; премии, которых никогда не получит; брак, которого не могла починить.

Пора, она знает, представить, что ей всё-таки по силам.

Сейчас — немногое. Тело измучено, истощено. Но она может почистить зубы. Прополоскать рот. Выпить бутылку воды. Потом долго полежать в прекрасной глубокой ванне.

Но, открыв кран, она понимает: ванну-то принять нельзя. Нет пробки.

Ничего, думает она. Даже лучше. Можно спуститься в гостиничное джакузи и смотреть на океан.

Она раздевается до белья. Чёрные кружева — самое нарядное из того, что у неё есть: умирать в плохом белье она отказалась. Заворачивается в огромный пушистый халат. Такие ей уже встречались в отелях, но почему-то надеть их ни разу не приходило в голову. А сейчас кажется, что сам Бог положил его сюда, чтобы в эту минуту ей было мягко.

Она тянется к дверной ручке и замечает обручальное кольцо. Снимает, кладёт на чёрный мраморный поднос в ванной и решает больше никогда не

Внизу она идёт через пустой вестибюль. Проходя мимо встроенного дубового книжного шкафа, впервые замечает: с книгами что-то очень не так. Все стоят задом наперёд, видны только обрезы. Ради монохромного оформления — такой приём она однажды видела в передаче об интерьерах. Безумие. Тогда её это возмутило, а теперь, вживую, возмущает ещё сильнее.

Она вытаскивает одну из книг.

«Сонеты»Шекспира.

Оглядывается на стойку — не смотрит ли Полин, — но там Карлсон.

— Здравствуйте, Фиби, — говорит Карлсон.

Должно быть, в отеле полагается здороваться с каждым гостем, знать его имя, так же как полагается никогда не устанавливать для гостей никаких правил. Никогда не спрашивать, что делает гость. Гость платит слишком много, чтобы его расспрашивать. Пусть чувствует себя как дома — даже в половине четвёртого утра, когда свадебные люди в баре требуют ещё по «Манхэттену». Она видит, как бармен наливает им с энергией только что разбуженного человека.

— Здравствуйте, — говорит она.

Ставит книгу обратно на полку, корешком наружу. И выходит к джакузи, гордая тем, что спасла Шекспира.

Фиби считает: об отеле многое можно понять по джакузи. Так же как о муже многое поняла по ногтям, впервые встретив его в компьютерном классе. Коротко подстрижены, все одинаковой длины. Ногти он не грыз. Если у него и были навязчивые привычки, с руками они не имели ничего общего.

А это джакузи — если у него есть недостатки, ей их не видно. Оно у самого края настила, словно между ним и далёким океаном ничего нет.

Она спускается в воду и чувствует, как согревается всё тело. Садится спиной к струям. На массаж не особенно похоже, но она делает вид, что это массаж. Закрывает глаза. Лайла права. Вода помогает. Хорошо, когда тепло. Хорошо иметь тело. Она вытягивает руки, позволяя им плавать на поверхности. Долго сидит так в сонной дымке. А когда наконец открывает глаза, чтобы посмотреть на звёзды, видит, как в джакузи спускается мужчина.

— Здравствуйте, — говорит он.

От свадебных людей здесь и правда не скрыться. И этот — входя в воду, смотрит прямо на неё. Обычно такого общения уже хватило бы, чтобы она вылезла из джакузи, но сейчас от прямого взгляда будто пробегает ток. Приятно, что её видят. Приятно не пугаться других людей. Теперь она боится только себя: из всех, кто здесь есть, лишь она пыталась её убить.

— Здравствуйте, — говорит она.

Лицо у мужчины длинное, угловатое; борода смягчает очертания. Он красив так, как Фиби всегда представляла себе жителей побережья Новой Англии. Красота, потрёпанная ветром и водой, — словно всю жизнь он каждый день выходил под парусом и всякий раз задерживался в море чуть дольше, чем надо. Может, так и было. Может, потому вокруг глаз морщины и в воду он опускается медленно, с долгим вздохом.

— Не думал, что здесь кто-нибудь будет в четыре утра, — говорит мужчина.

— Я тоже.

— Ну, не волнуйтесь, — говорит он. — Обещаю, разговаривать со мной не заставлю.

— Жаль, — говорит она. — Я как раз надеялась, что вы со мной поговорите.

Её прямота, кажется, его удивляет.

— Правда? Вы ещё не устали от разговоров? — спрашивает он. — Я на этой свадьбе только и делаю, что разговариваю с людьми. А потом ещё с людьми.

— О чём?

— Как долетели? — говорит он. — Как вам отель? Какие сериалы смотрели в пандемию? Как использовали всё это свободное время для самосовершенствования?

— И как? — спрашивает она. — Использовали?

Мужчина гладит подбородок, словно усиленно думает.

— В основном вот бороду за карантин отрастил.

— Для карантинной она слишком хороша, — говорит она. — Очень модная.

— Да ну, перестаньте! Не говорите так, — просит он. — Бородане можетбыть модной. Людивсегданосили бороды.

— Да?

— У Иисуса была борода, — говорит мужчина. — У Дарвина была. У Маркса была.

— Да, но не такая, как у людей сейчас.

— А какие у людей бороды сейчас?

— Сейчас у людей… иронические бороды.

— А у Дарвина была какая? — спрашивает он. — Искренняя?

— Полагаю, — говорит она, — борода Дарвина была порождением викторианских представлений о мужественности и натуралистических убеждений, которые соединились…

— В нижней части его подбородка…

— И образовали бороду Дарвина.

— Верно, — говорит он. — Верно. Ну что ж, прекрасно. Спасибо за научную рецензию на мою бороду. Непременно учту замечания.

Она смеётся. Кто этот мужчина? Учёный? Он флиртует? Она флиртует? Столько времени прошло, что Фиби уже не помнит разницы между весёлым разговором и флиртом. Может, разницы нет. Она поднимает ступни, даёт ногам всплыть.

— А вы? — спрашивает он. — Как совершенствовались в локдаун?

Можно соврать, ответить то, что он, наверное, слышал весь день. То, что вчера, вернувшись в университет, она говорила коллегам. О, в пандемию я столько написала. Книга здорово продвигается!

Но ведь так всё и происходит, понимает она. Раз притворишься, что у тебя всё замечательно, потом ещё раз — а через десять лет обнаружишь, что всю жизнь только и делала, что притворялась, будто всё замечательно.

— Я много пила, — говорит она.

— Помогло? — спрашивает он.

— Помогло не обращать внимания на то, что я, по сути, перестала переодеваться, — говорит она. — И на то, что моя диссертация на самом деле кусок дерьма.

Она ждёт, когда он отведёт взгляд, посмотрит в телефон, найдёт предлог выйти из разговора. Но он продолжает смотреть на неё, и она говорит дальше.

— А научный руководитель всё писал мне письма: «Какая разница, что это кусок дерьма! У всех диссертация — кусок дерьма. Диссертация — это иестькусок дерьма».

Он смеётся.

— Вы в аспирантуре?

— Я преподаю в университете.

— Не знал, что у нас в семье есть университетский преподаватель. — Он смотрит на неё, словно пытается что-то сообразить. — Что-то я вас не припомню. Вы из Уинтропов?

— Нет.

— Из Росси?

— Вообще-то я приехала не на свадьбу.

Он смотрит озадаченно.

— А я думал, Лайла сказала, что здесь будут только свадебные гости. Отлично помню, для неё это было прямо очень важно.

— Ну а я не из них.

— То есть вы приехали отдохнуть, а тут сюрприз — свадьба?

— Я приехала не отдыхать.

— Всё загадочнее и загадочнее.

— Я приехала сюда покончить с собой, — выпаливает она.

Вот какой подарок могут преподнести случайные незнакомцы, понимает Фиби: рядом с ними можно говорить что угодно и быть кем угодно. Какая, в сущности, разница? Он её не знает и никогда не узнает. Сейчас он перечислит всевозможные причины, по которым ей не стоит умирать, она скажет, что больше и не собирается, потом они вылезут из джакузи, вернутся каждый к своей жизни и больше никогда друг о друге не

Но он только говорит: «Блядь», — словно она наступила в грязную лужу. И от этого сказанное ею кажется мелкой, поправимой неприятностью. Чем-то ему понятным.

— Наверное, надо было добавить, что я передумала, — говорит она.

— Вообще-то это довольно существенная подробность, — говорит он. И добавляет: — Не стоило так шутить. Простите.

— Нет, пожалуйста, шутите, — говорит она. — Это единственное, от чего во всей этой истории может быть хоть какое-то удовольствие.

— Можно спросить, как вы собирались это сделать?

— Профессор Стоун, кошачьим обезболивающим, в «Бурных двадцатых», — говорит она.

— Кошачьим обезболивающим? Это немного…

— Банально?

— Нет, — смеётся он. — Неэффективно. Кто вообще использует кошачье обезболивающее?

— По всей видимости, люди, которые не очень-то нацелены на успех.

— То есть вы проделали такой путь, чтобы покончить с собой при помощи таблеток какого-то кота…

— Ну, кот был не какой-то. Это былмойкот.

— …а тут, блядь, сюрприз — свадьба?

— Да, — говорит она. — Поэтому и не смогла. Ещё потому, что еду в номер не приносят.

— Лично я никогда не убиваю себя в отелях без обслуживания номеров, — говорит он.

Она смеётся — словно облачко выскальзывает изо рта и уплывает в небо.

— А ещё, — говорит она, — из кондиционера странно пахло.

— Можете не продолжать.

Вдруг всё это кажется ей таким нелепым. Таким смешным.

— Мне жаль, что вам было так больно, — говорит он. — Знаю, каково это бывает.

Она смотрит на него. Теперь уже её удивляет его откровенность.

— Вы когда-нибудь… пытались?

— Не совсем, — говорит он. — Но был близок. Несколько лет назад я часто об этом думал.

— А теперь не думаете?

— Теперь не думаю.

— Как вам удалось перестать?

— Честно? Кажется, я просто переждал. Ну и месяц каждый вечер смотрел«Во все тяжкие».

— Целебная сила неудачных сделок с наркотиками.

— Вы смеётесь, а под конец я правда почувствовал облегчение оттого, что я не Уолтер Уайт. Ну, хотя бы не подстрелил себя из собственного пулемёта после того, как за мной гонялся собственный свояк.

— Эй, это же спойлер, — говорит она.

Он смеётся.

— Десять лет прошло! Ну бросьте.

Потом они просто сидят молча, откинув головы на бортик, и наслаждаются теплом — словно поделились чем-то жизненно важным. Словно больше не заперты наедине с собой и своими тайнами. Она поднимает глаза к небу, и его ступня задевает её ногу.

— Простите, — очень быстро говорит он, но ей приятно. Внутри что-то трепещет — давно забытое чувство. Глубокой ночью к ней прикоснулся мужчина, который ей не муж, и да, он всего лишь случайно задел её ногой, но для неё это невероятное событие. Может, потому, что она к этому времени уже должна была умереть, а может, потому, что она вообще-то должна быть женой своего мужа. А может, ей просто хочется с ним потрахаться?

— У вас есть ещё какие-нибудь тайны? — спрашивает она.

— Конечно.

— Расскажите одну.

— Я вас даже не знаю, — говорит он.

— Разве так не лучше? — спрашивает она.

Он задумывается.

— В колледже я как-то подсел на любовные романы своей девушки. Мы начали читать один вместе, в шутку, но потом меня всерьёз затянуло. То есть я совсем на них помешался. Читал месяцами. Вот такая история.

— Не так уж это и стыдно. Что тут плохого?

— Явно что-то очень нехорошее, — говорит он. — Двадцатиоднолетний парень сидит в общаге и читает«Признания викторианской девственницы»?

— Не знаю, — говорит она. — Меня всегда почему-то восхищали люди, которые читают четыреста страниц ради одного оргазма. Столько труда. Посмотреть видео было бы несоизмеримо проще.

— Спасибо за поддержку, но мне кажется, полезнее было бы всё-таки дочитать«Моби Дика»или что-нибудь в этом роде.

—«Моби Дик»— тоже порно, — говорит она.

—«Моби Дик»— не порно.

— Корабельное порно! — говорит она. — Чистейшая фантазия о том, как ты, мужчина, плывёшь на корабле навстречу невероятным приключениям. Только заканчивается всё не тройным оргазмом у женщины, а…

— Эй, без спойлеров!

— Огромным китом…

— Который испытывает тройной оргазм?

— Именно. Потом он врезается в корабль, и почти все погибают.

— Чёрт, я так и знал, — говорит он, и они смеются. Она раскидывает руки, водит пальцами по тёплой воде, смотрит на луну. Жизнь — штука невероятная, думает она. Ещё вчера вечером она собиралась умереть одна в гостиничном номере, а теперь сидит в джакузи и флиртует с мужчиной, которого прежде сочла бы «слишком красивым». Увидела бы в баре — и сразу отмела, именно потому, что красив. Какая же нелепость. Она запрещала себе увлекаться слишком привлекательными мужчинами по той же причине, по какой её муж отказался взять на работу философа, у которого был агент. «Ну, надо же задаться вопросом: захочет ли настолько знаменитый человек вести у нас введение в этику? — спросил он у неё. — Думаю, нет». И она согласилась: знакомясь с мужчинами, она нередко размышляла о том же. Захочет ли настолько красивый человек вытирать пролитое со столешницы? Придерживать волосы нашей дочери, когда ту будет рвать от гриппа? Выслушивать мои пространные рассуждения об идеологических предпосылках моды на бороды в викторианскую эпоху?

Нет. Такого она представить себе не могла. В её воображении красивые люди могли делать только красивое. Но сейчас она чувствует себя столь же красивой. Даже красивее. Она жива. Она зачарована. У меня есть пальцы, думает она и поднимает их к поверхности воды. Только посмотрите на эти волшебные, блядь, пальцы.

— Так какая у вас специальность, профессор? — спрашивает он. — Научная область? Не знаю, как это называется.

— Моя область — викторианская литература, — говорит она. — В основном романы. Брачные сюжеты. Всякие «Джейн Эйр».

— Книжка про девочку-сироту? — спрашивает он. — Или я путаю с «Энни»?

— Они обе сироты.

— То есть ваша область — это… сироты?

— Да, — шутит она. — Я специалист по… сиротам.

Она говорит, что её всегда тянуло к их историям.

— А вы… были сиротой? — спрашивает он.

— Нет. Но всегда хотела.

— А кто не хотел? — говорит он. — Вот кому хорошо живётся — сиротам.

— Вообще-то моя мать умерла, когда я родилась.

— Ага. То есть вы были на полпути к мечте.

— Но меня вырастил отец.

— Мне очень жаль.

— Да, настоящая трагедия. — Она смеётся. — Нет, он был хорошим человеком. Я его любила. Но смерть мамы так его подкосила, что большую часть времени его словно почти и не было рядом. В общем, кажется, я убедила себя, что родителей у меня, по сути, нет, а отцовским правилам подчиняться всё равно приходится.

— Сирота без полагающихся привилегий.

— Одиночество есть, а уличного авторитета нет.

— Странно, в каких вещах мы убеждаем себя в детстве, — говорит он. — Я вот в юности всё хотел,

— Зачем?

— В кино парней вечно мутузили, и мне казалось, что это что-то вроде обряда посвящения. Будто я не смогу вырасти и стать настоящим мужчиной, пока мне не искривят к чертям носовую перегородку или ещё что-нибудь.

— Все настоящие мужчины так говорят.

— К сожалению, этого так и не случилось, — говорит он. — Я же всем старался угодить.

Он умолкает. Откидывается назад.

— Устали разговаривать? — спрашивает она.

— Нет, — говорит он. — Просто устал. Это вообще не похоже на разговор.

— А на что похоже?

— Будто просто сижу здесь, — говорит он. — Отдыхаю.

Потом смотрит на неё, словно немного удивлён тем, что она здесь. Словно не вполне верит в происходящее — как не вполне верит и она. Ей хочется протянуть руку, прикоснуться к нему. Хочется верить, что дальше может случиться что-то ещё более удивительное. Она уверена: ради этого мгновения и других таких же мгновений она и осталась жива.

— Понимаю, — говорит она.

Но в какой-то момент человек больше не может оставаться в джакузи, как бы ему ни хотелось. Слишком жарко. Тело не выдерживает. Она встаёт и вспоминает, что на ней только чёрное бельё.

Мужчина отводит взгляд.

— Простите.

— Не надо извиняться, — говорит она. — Это же я здесь в белье. Мне и извиняться.

Но она не извиняется. Даже не тянется за халатом. Просто стоит. Почему, собственно, белья надо стесняться больше, чем купальника?

— Честно говоря, я никогда не понимала, в чём тут логика, — говорит она. — Бельё прикрывает ровно те же части тела, но стоит сшить его из другой ткани, и оно вдруг становится неприличным?

— Я сам об этом задумывался, — говорит он. — Но почему-то это всё-таки совсем другое.

— Ну, — говорит Фиби.

Она могла бы пригласить его к себе в номер. А почему нет? Её брак закончился. Обручального кольца у него нет. И между ними что-то есть. В этом Фиби уверена: она так давно не чувствовала близости ни с кем, даже с собой. То, что возникло между ними, очевиднее всего на свете — сейчас она только это и чувствует.

Но Фиби колеблется. Прежняя Фиби никогда не делала первый шаг. Даже с мужем после нескольких лет брака — всегда ждала инициативы от него. Ей всегда было слишком стыдно признаться, что она вообще чего-то хочет, словно в самом существовании желаний было что-то унизительное. Но каково это — быть другой? Совершенно честно говорить о том, чего хочешь?

— Я хочу с вами потрахаться, — говорит она мужчине.

— О, — говорит мужчина. Он выпрямляется; расслабленности как не бывало. — Вот уж совсем не ожидал от вас такого.

— Я тоже, — говорит Фиби. — Просто подумала: раз уж мы тут совершенно откровенны…

— Раз уж мы совершенно откровенны, мне стоит сказать, что я…

— У вас кто-то есть, — перебивает она: вот и прежняя Фиби, спешит на выручку. Прежняя Фиби, уверенная, что знает все ужасные мысли в чужих головах, и потому произносящая их первой, словно это каким-то образом защищает её от правды. — Конечно.

Но он, кажется, не обижен и не смущён её словами. Несколько мгновений он молчит. Просто разглядывает её с любопытством, словно увидел в лесу какую-то редкую лань, которая исчезнет, стоит ему издать ещё хоть звук. И вдруг именно прежняя Фиби кажется дурой. Так защищается, так боится, так нелепа перед этой совершенно откровенной минутой, когда два человека просто хотят друг друга.

— Есть, — наконец говорит он.

Она кивает, запахивает халат и завязывает пояс.

— Ну что ж, искренне надеюсь, что на этой неделе кто-нибудь отмутузит вас как следует, — говорит Фиби.

— Спасибо, — смеётся он. — Я тоже.

Всю дорогу до лифта она улыбается. Стоит перед ним, а сердце бешено колотится. Она жива. Она такая настоящая. Кажется, ей под силу всё что угодно, и она принимается разворачивать остальные книги на полке.«Обитель радости». «Гекльберри Финн». Останавливается, только вытащив«Миссис Дэллоуэй»Вирджинии Вулф.

Она держит«Миссис Дэллоуэй»в руках, словно послание от вселенной, хотя прежняя Фиби в послания от вселенной не верит. Это просто книга, принадлежащая отелю. Просто книга, которую, скорее всего, прислали, когда здесь оптом заказали книги в каком-нибудь букинистическом магазине. Но ещё это последняя книга, которую она так и не дочитала.

Она зажимает её под мышкой, входит в лифт — вот так книга и становится её.

У себя в номере она выбрасывает сигареты. Открывает мини-бар, который, если верить лежащим в номере буклетам, вовсе не мини-бар, а «холодильник для напитков». Достаёт комбучу с гуавой и гибискусом.

«Не ешь из мини-бара», — всегда говорил муж.

Но ей всё равно, что её обдерут. Она хочет, чтобы её ободрали. Для того и выбрала этот непомерно дорогой отель. Открывает банку, хмелея от восторга. Потом разворачивает подарочный пакет Лайлы и достаёт «Орео», которые не «Орео», потому что сделаны из любви, а не из трансжиров. Держит на ладони одно не-«Орео», а затем съедает всю пачку, как бывало с её мужем. До романа на стороне «Орео» были единственным, перед чем он терял самообладание.

«Они же чертовски вкусные, — говорил он. — Не понимаю, как кому-то удаётся остановиться».

И они правда были вкусные. Она откусывает печенье и думает: даже не-«Орео» чертовски вкусные.

Она открывает«Миссис Дэллоуэй». Больше не хочет думать о муже. О муже она думала уже столько раз, а вот«Миссис Дэллоуэй»ни разу не дочитала. Всегда объясняла себе это тем, что ей не нравится стиль Вулф: предложения, которые ходят по кругу, бесконечные мысли, разделённые точками с запятой; вот так; и так; а потом ещё и так.

«Если захотите научиться пользоваться точкой с запятой, у Вулф не учитесь», — говорила она студентам.

Хотя, будь Фиби честна с собой, ей пришлось бы признать: внутренняя жизнь миссис Дэллоуэй её не занимала. Миссис Дэллоуэй была слишком стара, слишком несчастна, слишком замужем; годы, которые тогда интересовали Фиби, у неё уже миновали. По тем же причинам Фиби терпеть не могла Септимуса — тот вернулся с войны, грозился покончить с собой, а когда он выпрыгнул из окна, она почувствовала себя преданной: книгой, Вулф и всеми остальными великими писателями, которые убили себя. Слишком страшно было знать, что вступить в брак — недостаточно. Что создать свои шедевры оказалось недостаточно, что побывать на Второй мировой оказалось недостаточно, что закончить лучшей ученицей школу, а потом лучшей студенткой колледж — недостаточно: отец всё ещё был подавлен. Всё ещё одинок, всё так же сидел в кресле и смотрел фильмы о войне во Вьетнаме.

Таким она его и нашла, вернувшись из

Она вернулась в университет и много дней не видела ничего, кроме мрака. Она была одна. По-настоящему одна. Бродила по садам Форест-парка и замечала только грибок на листьях. Запах виски от Боба в коридоре. И Нэнси, секретаря кафедры, которая всю жизнь каждый день ела на обед тунца, а потом заболела раком, а потом тихо умерла за сценой, и её сменила женщина с точно такой же стрижкой.

Поэтому она читала романы о медленных, постепенных переменах к лучшему; о сёстрах, которые были ещё и добрыми подругами; о женщинах, слишком остроумных для простодушных пейзажей вокруг; о женщинах, стоявших выше брака и его условностей, но всё равно получавших возможность быть красивыми и вкушать супружеские радости. Она посвятила этим книгам свою научную жизнь, потому что нуждалась в них. Ей было всё равно, что большинству других аспирантов это казалось скучным. Эти истории были для неё маленькими библиями: учили быть нормальной, мечтать, верить, что счастье и новая семья появятся в одно мгновение, на одной странице, словно внезапное крещендо в симфонии. Ей нужно было верить, что где-то её ищут эти люди, добрые и порядочные, с большими поместьями и ещё большими сердцами, которые безумно полюбят её за то, как она одинока, — разве жизнь и без того недостаточно трудна, чёрт возьми?

Но теперь ей нужно что-то другое. Теперь она кладёт голову на кокосовую подушку и начинает читать«Миссис Дэллоуэй». Теперь она знает, каково это — оказаться за пределами обычных сюжетных поворотов человеческой жизни, сидеть в кресле в пустой комнате и чувствовать, что впереди лишь это торжественное шествие, и больше ничего. И всё же должно быть что-то ещё. Внезапно её захватывает любопытство — почти первобытное. Ей необходимо знать: после войны, после брака, после самоубийства — что дальше?

Глава 7

До того как влюбиться друг в друга, Фиби и её муж два месяца сидели рядом в компьютерном классе для аспирантов и не разговаривали. Оба старались дописать диссертации до конца шестого года учёбы; оба обладали какой-то нечеловеческой способностью неотрывно сосредоточиваться на работе, даже в самые жаркие сент-луисские дни, когда грозы раскалывали небо над головой. Они печатали, печатали и печатали — и, наверное, продолжали бы так вечно, если бы не отключилось электричество.

— Вот дерьмо, — сказала Фиби.

Комната замерла, словно тело, из которого ушла жизнь. На мгновение стало слишком тихо.

— Не помню, когда я в последний раз нажимала «Сохранить», — сказала Фиби.

Мэтт тут же подошёл к ней, словно спасатель по вызову.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Ничего страшного. Документ всегда можно как-нибудь восстановить.

Всё утро она переделывала главу — страницы, которые, по словам Боба, переделывать уже не требовалось: он как раз начал всерьёз беспокоиться о том, что называл её непродуктивным перфекционизмом. «Просто закончи к маю», — сказал Боб, а сейчас был апрель.

— Мы всё вернём, — сказал Мэтт с уверенностью капитана. Фиби ещё не знала, откуда он родом, ещё не знала, что у него очень заботливая мама, которая каждый год ставит настоящую рождественскую ёлку. Но чувствовала это.

— Надеюсь, — сказала Фиби, успокаиваясь.

Вошёл Боб, забрал бумаги из принтера и сказал:

— О, отлично! В самую последнюю секунду успели распечататься.

Потом посмотрел на Фиби стеклянным взглядом человека, который весь день не выходил на улицу, и добавил:

— А, привет, Фиби. Не сразу тебя узнал. Сегодня ты не так похожа на Вирджинию Вулф.

Фиби опустила глаза. А обычно похожа? Она растерялась. Ей самой такое никогда не приходило в голову.

— А, — только и сказала она. — Да.

Научный руководитель ушёл, и в комнате стояла тишина, пока она не спросила:

— Это был комплимент или оскорбление?

— Смотря как посмотреть, наверное, — сказал Мэтт. — Вирджиния Вулф была… секси?

Фиби рассмеялась.

— Мне вообще не приходит в голову считать исторических личностей сексуальными. Для меня они такие бестелесные, пыльные сущности в оттенках сепии.

Мэтт согласился.

— Даже американские президенты, которые прославились как красавчики, вроде Кеннеди, — на самом деле мы бы их красавчиками не назвали.

Они сидели и обсуждали американских президентов: «Ну, у Линкольна, по-моему, лицо неплохо скроено» — «Что? Он же был знаменит своим уродством». Спорили, был бы Ницше секси, если бы кто-нибудь из тётушек сбрил ему усы, но тут трудно было что-либо сказать: представить его лицо без этих усов оказалось решительно невозможно, и наконец Мэтт спросил:

— Слушай, хочешь пива?

Мэтт с друзьями держали пиво этажом выше, в кафедральном холодильнике: у философов такое было можно, а новая секретарь дружила со всеми. Они сидели в жутковатом фиолетовом свете грозы и говорили, как хорошо ничего не писать и как вообще вышло, что каждая минута бодрствования теперь посвящена диссертации?

— Когда родители звонят, мама всё спрашивает: «А что-нибудь интересное на лето ты запланировал?» А я ей: «Ну, я много размышлял о платоновских идеях».

Фиби рассмеялась. Казалось, она прогуливает школу, хотя на самом деле никогда в жизни не прогуливала.

— У меня так же, — сказала она. — То есть отец. Он тоже не очень понимал.

Она рассказала, что отец не понимал, зачем она столько читает. Это его тревожило; он сказал ей об этом, когда в первый год аспирантуры она приехала домой на День благодарения. Все каникулы она читала, вместо того чтобы встречаться с друзьями или ходить на свидания. И да, порой она читала слишком много. Порой она читала книги вместо того, чтобы жить, — но разве это не означало всего лишь, что её жизнь и состоит в чтении книг? И разве такая жизнь хуже той, которая целиком состоит в плавании по реке? Каждый вечер она видела, как отец облачается в рыбацкое снаряжение, молча садится в лодку и пытается подцепить на крючок ту же рыбу, которую ловит уже много лет, — и ему это ничуть не казалось странным. Но, увидев её с«Эммой», он говорил: «Выйди на улицу, поживи хоть немного».

— Свет дали, — сказал Мэтт.

Ей захотелось, чтобы по университетскому двору пронёсся торнадо и они так долго прятались в подвале, что им пришлось бы начать новую жизнь вместе. Но в комнате уже горел свет, компьютеры снова ожили, и Мэтт сказал:

— Ладно, давай оценим потери.

Она открыла документ в Word. Всё, что было сделано

— Это очень плохо? — спросил Мэтт.

— Да, — сказала она. — Очень плохо.

На то, чтобы закончить диссертацию, оставалось две недели. И в отличие от Мэтта её не ждала осенью должность с перспективой постоянного контракта. Повезло, объяснил он: кое-кто вовремя вышел на пенсию. Но Фиби знала, что дело не только в этом. Наверняка на кафедре философии все по-настоящему любили Мэтта — она уже чувствовала, как сама начинает его любить. В какой бы комнате он ни оказался, капитаном становился он, и рядом с ним казалось, что всё будет хорошо. Он будет руководить программой стажировок, поможет разобраться, почему философия больше никого не интересует, и издаст книгу, которая получит восторженные отзывы, — такую популярную, что даже принесёт ему деньги.

А Фиби любимицей кафедры не была. Её не ненавидели, но и звездой она не считалась: в отличие от многих коллег у неё не было настоящих публикаций, потому что она вечно сидела в компьютерном классе и всё пыталась закончить диссертацию.

И всё же оно того стоило, подумала Фиби: потерять утреннюю работу, получив взамен его общество. Может быть, именно об этом говорил отец. Может быть, именно такой жизни он для неё хотел.

— Поражаюсь твоему спокойствию, — сказал Мэтт. — У меня бы всё утреннее пропало — я бы уже сидел под столом, рыдал и пил джин.

— Ну, джина-то нет, так что… — сказала Фиби.

— О, джин есть. По статистике в каждом учебном корпусе найдётся хотя бы одна бутылка джина.

— Пойдём найдём.

— Сначала работа, — сказал Мэтт. — Джин потом.

Они вернулись к работе, но сосредоточиться у неё не получалось. В комнате что-то изменилось. Ей хотелось сидеть здесь и пить джин с этим мужчиной. Хотелось знать: а как всё-таки выглядела Вирджиния Вулф? Она нашла в интернете её фотографию и поняла, что никогда толком не рассматривала эту женщину. Да, видела квадратный портрет на обороте книг, которые читали коллеги, но в тот день увидела Вулф по-новому — так же, как вдруг увидела себя: глазами Мэтта. Глазами влюбляющегося мужчины она разглядела, сколько было в Вулф жизни, как та была красива в правильном ракурсе. Фиби всегда думала о себе так же. Симпатичная, но только под определённым углом.

— Ладно, сдаюсь, — сказал Мэтт. — Всё, что я тут делаю, — гуглю фотографии Вирджинии Вулф.

— Я тоже, — призналась она.

— Ну, тогда скажу тебе одно, — сказал Мэтт. — Боб определённо сделал тебе комплимент.

Она улыбнулась, укрывшись за своим компьютером.

Оба закончили диссертации и провели лето вместе, без работы. Долгие вечера в боулинге. Барабанщики, игравшие в кругу на Делмаре. Дальние поездки вдоль Миссисипи. Барбекю на фестивалях ловцов бобров. Она начала читать«Миссис Дэллоуэй»и влюбилась ещё и в эту книгу. Отправляла Мэтту любимые строки без всяких объяснений, и он понимал.

Но ничто не кажется столь странным, когда ты влюблён (а что это было, как не влюблённость?), как полное равнодушие других людей, — писала она.

Это как я сегодня на заправке, когда заливал бензин, — отвечал Мэтт. —Подумал: то есть мне по-прежнему надо заниматься всякими делами?

Но потом Септимус покончил с собой и начался осенний семестр. Она окончательно отложила«Миссис Дэллоуэй», а Мэтт переехал в новый кабинет. Фиби стала вести свой первый курс как внештатный преподаватель и снова принялась рассылать заявки на работу. Каждое прощание перед очередным собеседованием было мучительным — словно репетиция настоящего расставания. Она звонила ему из гостиниц и чувствовала себя школьницей, которая пытается узнать о Мэтте всё по телефону. Расскажи ещё о маме, об отце, о маленькой собаке, которую ты держал на руках, пока она истекала кровью на улице, а десерты ты любишь шоколадные или цитрусовые, а озёра или океаны, кошек или собак, и почему мир вечно заставляет нас выбирать?

— Люди любят создавать ложные противопоставления, — говорил Мэтт. — Так понятнее.

В ноябре ей впервые предложили работу — должность с перспективой постоянного контракта в одном из колледжей Висконсина. Она нашла городок в интернете, изучала его, как книгу, и мучилась, не зная, что делать. Она понимала: это возможность. Но, представляя себя там, видела только своего отца — в кресле, в тёмной комнате, совершенно одного.

— Решать, конечно, тебе, — сказал Мэтт, и Фиби разочаровалась. Она не хотела решать сама. Хотела, чтобы решил он — чтобы он был капитаном.

Она ничего не решила. Читала черновики новой статьи Мэтта: исправлять его работу было легче, чем свою. Советы она облекала в вопросы: ты знаешь, какую форму принимает твоя аргументация? Если закрыть глаза, сможешь её увидеть?

— Пойдём в парк, — сказал он как-то днём.

Все их знакомые шли в парк. Все уже два дня были помешаны на затмении. Даже друзья, которые ни во что не верили, как будто считали, что оно что-то значит. Что в нём заключена метафора. Что оно каким-то образом что-то символизирует. И ей хотелось это почувствовать, что бы это ни было, поэтому она смотрела прямо в тёмную середину, где прежде было солнце. Красный свет должен был ослеплять, но с ними всё было хорошо, они были защищены. Они были влюблены, не говоря уж о специальных очках, держались за руки в парке, окружённом особняками, построенными во времена Всемирной выставки. Фиби казалось, всё это так прекрасно.

— Слушай, — прошептал ей на ухо Мэтт, — хочешь, поженимся здесь?

Он прошептал это так непринуждённо, что Фиби оторопела. Тем же тоном, каким сказал: «Слушай, давай выпьем пива». Словно их брак был чем-то настолько естественным, настолько живым, что рос вокруг них, как трава.

Глава 8

В полдень Фиби просыпается от громкого стука в дверь.

— Я знала, что ты этого не сделаешь, — говорит Лайла. Входит и встаёт перед зеркалом в ванной. — Как тебе эта шляпа?

Мать невесты была права, думает Фиби. Воображения у невесты маловато. Фиби не может представить, каково это — настолько не интересоваться другими людьми. Не может представить, как войти в чужой гостиничный номер, к человеку, который открыто собирается покончить с собой, и не спросить: «Как ты?» Она даже сеанс психотерапии в Zoom не могла начать, не спросив психотерапевта: «Как у вас дела?» Это её страшно раздражало: разве она платит ему не за то, чтобы не принимать в расчёт, что он тоже человек? Но стоило увидеть его лицо, как становилось совершенно очевидно: перед ней другой человек, — и она уже начинала думать, каково это — девять часов в день сидеть в Zoom и слушать, как такие, как она, рассказывают, что больше не хотят трахаться

— Слишком похожа на матросскую? — спрашивает Лайла.

— Смотря чего ты хочешь, — говорит Фиби. — Насколько сильно ты хочешь быть похожей на матроса?

— Вот сама не знаю, — говорит Лайла, словно это большая проблема.

Вчера равнодушие Лайлы показалось бы ей ещё одним доказательством собственного одиночества. Но сегодня утром это подарок. Потому что Фиби не может объяснить, что случилось ночью. Не хочет объяснять. У неё словно появилась тайна, общая только со вселенной — и с мужчиной из джакузи; тайна, которая станет одним из главных воспоминаний и будет с ней повсюду. Как воспоминание о знакомстве с мужем: оно так убеждало её в том, что жить стоит, что поддерживало целое десятилетие.

— Мы идём под парусом, — говорит Лайла. — Нэт и Сьюз сказали, что шляпа симпатичная. Но теперь мне кажется, им вообще нельзя доверять.

Лайла смотрит на океан за окном, словно мимо прошёл её бывший возлюбленный.

— Боже, как же мне, блядь, нравится вид у тебя из окна, — говорит Лайла. Выходит на балкон, садится. Вздыхает. — Честное слово, ты здесь единственная, кому я ещё могу доверять.

Фиби выходит следом и ждёт, когда Лайла заговорит: вот-вот, она уверена, невеста начнёт свой монолог. Но Лайла молчит.

— Почему ты не можешь доверять Нэт и Сьюз? — спрашивает Фиби так, будто знает их.

— Они вроде как мои лучшие подруги, но вчера спокойно дали мне ходить с едой в зубах и позориться, — говорит Лайла. — А после приёма началось: «Какой чудесный вечер! Какие прекрасные речи! Твоя мама была такая, такая, такая чудесная!» Ну уж нет. Они мою маму вчера вообщеслышали?

— Мне показалось, под конец она всё-таки выправила дело.

— Нет. Ну извините, что я не разговариваю с утками, — говорит Лайла. — Господи. Всю жизнь эта женщина ждёт от меня того, чего матери, по-моему, от детей ждать не должны. И даже историю рассказала неправильно! Гэри не купил картину в первый день, когда мы познакомились в галерее. Он вернулся за ней через неделю. И мамы тогда вообще там не было!

Лайла снимает шляпу.

— И теперь я не понимаю, что имеют в виду мои подруги, когда называют что-нибудь чудесным, — говорит она. — Сьюз и Нэт с самого приезда только это слово и знают. «О, Лайла, Гэри такой, такой, такой чудесный!»

— А Гэри не чудесный?

— Он —Гэри.

— Не понимаю.

— Рождество — чудесное. Отпуск в Тоскане — чудесный. Прогулка на каяке по озеру — чудесная. Крошечные суфле, которые в ресторане надо заказывать за час, — чудесные. А Гэри чудесными не бывают. Они просто не для этого.

Фиби чувствует, как в ней просыпается преподаватель. Преподавателю всегда хочется сказать что-нибудь мудрое, чтобы студент задумался над собственными словами. Что-нибудь вроде: если ты не считаешь его чудесным, может, дело вовсе не в остальных. Ведь Лайла именно за этим сюда и приходит? Чтобы ей сказали правду о матросской шляпе?

— А для чего нужны Гэри? — спрашивает Фиби.

Но Лайла не отвечает. Вдруг на её лице появляется растерянность, словно она и сама понятия не имеет, для чего Гэри приходят на эту землю.

— Уф, — говорит она, глядя в телефон. — Мне пора. У мамы, оказывается, что-то не так с номером.

Лайла направляется к двери, но останавливается, увидев незаправленную постель Фиби.

— Если у тебя депрессия, правда стоит попробовать заправлять по утрам постель, — говорит Лайла. — От этого становишься счастливее. Я читала исследование.

— Ну, передай исследователям, что знаешь женщину, которая сорок лет каждый божий день заправляла постель, и это не помогло.

— А может, помогло. Может, если бы ты не заправляла постель, то покончила бы с собой на много лет раньше. Видишь? Никогда не знаешь.

— Тогда предлагаю заправить её тебе. У тебя свадебная неделя. Пусть тебе достанется всё доступное счастье.

— Нет, чтобы получить счастье, надо заправить именно свою постель.

— Ну, эта вообще-то не моя, так что…

— Ой, а кокосовая подушка тебе нравится? Мне показалось, всем будет приятно.

— Очень кокосовая. Может, даже слишком. Хотя я не уверена, насколько кокосовой полагается быть подушке.

— По-моему, идеальное соотношение кокоса и подушки. Я теперь без такой просто спать не могу.

У Фиби начинает слегка побаливать голова — так бывает, когда она слишком долго тянет с утренним кофе.

— Мне нужен кофе, — говорит Фиби, потянувшись за кофейником.

— Ой, нет. Не надо, — говорит Лайла. — Даже в пятизвёздочном отеле кофе в номере — дерьмо. Просто такой гостиничный закон. Давай закажем. День предстоит долгий.

Так и есть. Первый день Фиби после возвращения к жизни. Потому что, если она не собирается умирать, придётся жить. Придётся купить билет на самолёт. Написать Бобу. Придумать для Адама какие-нибудь мудрые слова, которые перевернут его жизнь. Вернуться в Сент-Луис. Похоронить Гарри — а вот об этом она сейчас даже думать не в силах.

— Ты пьёшь чёрный? — Лайла снимает трубку.

— Со сливками, — говорит Фиби. — И с сахаром.

— Слава богу. Люди, которые пьют чёрный кофе, вечно так собой довольны, замечала? Марла сегодня утром: «Ой, нет-нет, мне в кофе ничего не нужно. Я люблю просто чёрный, спасибо». А мне хочется сказать: «Ну уж извините, простите великодушно, но я вообще-то человек и люблю сахар».

Она звонит в службу обслуживания номеров.

— Да, я хочу заказать кофе со сливками и сахаром, — говорит Лайла в трубку. — Два яйца. И патриотический французский тост.

— Патриотический французский тост? — спрашивает Фиби, когда Лайла кладёт трубку. — А в какой войне он участвовал?

— Может, он в форме флага или что-нибудь такое, — говорит Лайла.

— Может, ходит на выборы.

Лайла коротко хохочет — словно лошадь, которую застали врасплох.

— Для человека, который хочет покончить с собой, ты довольно смешная.

— Спасибо.

Лайла идёт к двери, но смотрит на Фиби так, будто сдаёт в благотворительный магазин унылый диван.

— Значит, делаем так, — говорит Лайла. — Ты съешь свой патриотический завтрак, а в два придёшь в холл и отправишься с нами под парусом.

— С чего мне идти с вами под парусом?

— Я так хочу.

— Зачем тебе на яхте случайная женщина в депрессии?

— Честно говоря, не такая уж ты и депрессивная на вид, — говорит она. — И капитан сказал, что для равновесия на борту нужно определённое количество тел. А большинство здешних гостей, оказывается, сегодня слишком страдают с похмелья, чтобы выходить в море. И если ты не поедешь, придётся звать маму. Так что даже не трудись рассказывать о своих планах: я знаю, ты планировала к этому времени умереть.

Да, Фиби полагается быть мёртвой. Сейчас она должна лежать холодной тушей в морге, но вместо этого съест

— Но я должна выехать в одиннадцать, — говорит Фиби.

— Не нужно, — говорит Лайла. — Я же сказала, что забронирую номер на неделю.

— А я сказала, чтобы ты этого не делала.

— Ну, я не хочу, чтобы сюда заявлялись ещё какие-то левые люди. Ты — единственная приемлемая левая.

— Обязательно напишу это на надгробии. Фиби Стоун: единственная приемлемая левая.

Но Лайла не смеётся. Наоборот, тревожно поднимает брови.

— Я шучу, — говорит Фиби. — И потом, мне нечего надеть на яхту. У меня только это… платье.

Обе смотрят на зелёное платье, которое Фиби бросила скомканным на полу. Оно похоже на труп, упавший там, где его застрелили. Фиби думает: сможет ли она когда-нибудь снова к нему прикоснуться?

— Отдам его в стирку, — говорит Лайла, поднимая платье. — А пока купи что-нибудь в сувенирном магазине. Вещи там не такие уж ужасные.

— Но мне даже до магазина дойти не в чем, кроме этого халата.

— Понятно.

Они окидывают друг друга взглядом — момент, который часто возникает между женщинами: влезешь ли ты в мою одежду? Одинаково ли мы сложены? И ответ очевиден: нет. У Лайлы ноги — тонкие точёные ножки шейкерского столика. А у Фиби тело женщины, которая целый год пила в постели джин с тоником.

— Возьму что-нибудь у мамы, — говорит Лайла.

Фиби возражает, но Лайла её обрывает.

— Всё нормально. Каждый раз, когда мама что-нибудь жертвует, ей кажется, что она стала лучше, — говорит Лайла. — На самом деле это ты ей оказываешь услугу.

— Ну, в таком случае, — говорит Фиби, — ладно.

Вот за это Фиби всегда и ненавидела, и любила жизнь — за непредсказуемость, за то, как всё может измениться в одно мгновение. Только что она думала, что приготовить мужу на ужин, а в следующую минуту он входил в комнату и говорил, что любит другую. Но ведь бывает и так: сегодня ты одна в комнате готовишься умереть, а завтра — отправиться на яхту с красивыми незнакомцами.

— Встретимся в холле в два.

Патриотический французский тост вовсе не в форме флага. Вообще ничего патриотического в нём нет. Фиби разочарована.

Но всё равно его съедает. Оказывается, она очень голодна. Умывается над раковиной, потом расчёсывает волосы — и до чего же, чёрт возьми, красивая щётка. Вырезана из цельного куска дерева, как лодка.

Она долго стоит под душем и пользуется всеми средствами: упаковки такие изящные, что их тоже хочется съесть. Натирает всё тело чем-то, пахнущим густым лесом. Снова слышит стук, открывает дверь, но за ней только пакет с одеждой, оставленный Лайлой. Заглядывает внутрь. Видит что-то блестящее.

— Господи, — говорит Фиби.

А впрочем, надеть на день чужие пайетки — это даже захватывающе.

Глава 9

— Знакомьтесь, это Фиби, — говорит Лайла.

Все здороваются хором, словно состоят в секте. Первой её обнимает Пучок.

— Я Сьюз, — говорит Пучок, хотя высокого пучка у неё больше нет. Теперь через правое плечо небрежно перекинута длинная коса «рыбий хвост». Волосы бесконечные. В них есть что-то почти доисторическое. Неудивительно, что пучок был такой высокий. — Мы с Лайлой подружились в Портсмутском аббатстве.

— В Портсмутском аббатстве? — переспрашивает Фиби.

— Не волнуйтесь, мы не монахини, — говорит Подушка, у которой теперь посередине горла лежит крошечный бриллиант на цепочке. — Просто выжили в католической школе-пансионе. Привет, я Нэт.

Больше Фиби никто не обнимает, но каждый из свадебных людей по очереди представляется, объясняя своё родство с невестой или женихом. Сестра жениха Марла. Дочь жениха, которую зовут Мэл, но она предпочитает, чтобы её называли Джус.

— Точно, — говорит Лайла. — Всё время забываю, что ты хочешь быть Джус. А почему, напомни?

Лайла ждёт с улыбкой, словно даёт Джус возможность рассказать о себе очень смешную историю. Но дочь жениха просто стоит и вертит в руках маленький зелёный пластиковый кружок. Отвечает за неё тётка.

— Мы всегда её так называли, — холодно говорит Марла, приглаживая тёмные волосы у лица. На обоих запястьях у неё серые шины. Она отпивает чёрного кофе.

— Ага, ну прямо с начала времён, — говорит Джус с заимствованной холодностью, которая звучит гораздо старше её одиннадцати лет — столько, по прикидкам Фиби, ей и есть. Наряд тоже гораздо старше: большие чёрные армейские ботинки, короткий топ чуть ниже пупка. Рядом с детскими чертами это выглядит странно: пухлые щёки, дырка на месте клыка, который, должно быть, недавно выпал.

Фиби ждёт, что Лайла ответит какой-нибудь колкостью, но та под их тоном смолкает, будто придавленная. Под их шутками — если это вообще шутки. Лайла обнимает будущую падчерицу, а когда Джус выскальзывает, смотрит на Фиби: ну вот, видишь? И Фиби видит. Ей вдруг хочется защитить Лайлу, которая рядом со свадебными людьми уже будто другая. Тише, сдержаннее. Не рассказывает пространно обо всех родственниках сразу. Она вежлива, любезна, до невозможности жизнерадостна, и Фиби вспоминает, как на собственной свадьбе чувствовала, что обязана быть такой же. Как хорошо, что она может сказать то, чего не может Лайла.

— То есть на шестой день Бог создал океаны, а на седьмой тебя начали называть Джус? — спрашивает Фиби.

— Да, очень смешно, — говорит Марла без улыбки. — Именно так всё и было.

— Только океаны Бог, по-моему, создал на второй день, — говорит Лайла.

— Ага, они явно были в приоритете, — говорит Подушка, и женщины смеются.

Но Марла их игнорирует.

— А вы, напомните, кто? — Марла смотрит на наряд Фиби, словно ответит он, хотя сама Фиби понятия не имеет, что сообщают о ней этот огромный свитер в пайетках, легинсы из какой-то пластмассовой искусственной кожи, покупать которую она избегала почти двадцать лет взрослой жизни, и сандалии из сувенирного магазина с искусственным подсолнухом между пальцами.

— Я Фиби, — говорит она. Представляться свадебным людям — что-то из области нереального. Теперь они её слышат. — Меня пригласили побыть телом на яхте.

Женщины смеются.

— Мы с Фиби познакомились в маминой галерее, — говорит Лайла.

Фиби удивляется, как быстро и невозмутимо Лайла произносит эту ложь. Фиби кажется, в ней нет никакой нужды. Но, едва услышав её, Марла заметно оживляется.

— О, интересно, вы работаете в галерее? — спрашивает Марла.

— Нет. Я преподаю в университете, — говорит Фиби.

— Фиби как-то зашла просто посмотреть, — говорит Лайла. — И мы сразу нашли общий язык!

— Так же ты познакомилась с Гэри! — говорит Пучок.

— Да, мы все знаем эту историю, —

Но Лайлу это не останавливает: кажется, никто, даже она сама, не может перестать удивляться такому совпадению.

— Когда Гэри пришёл в галерею, я понятия не имела, что он был папиным врачом, — говорит Лайла. — Для меня это был просто какой-то мужчина.

— Разве Джим не был с ним? — спрашивает Марла. — Ты всегда выкидываешь Джима из этой истории.

— История не про Джима, — говорит Пучок.

— Джим просто пришёл за компанию с Гэри, — говорит Лайла. — Не картины смотреть.

Искусство интересовало Гэри. Это он застыл перед портретом её матери и, кажется, минут десять не мог оторвать глаз. Наконец Лайла подошла, и у него сразу нашлось множество вопросов. Это акрил? Знает ли Лайла художника? Он местный? Нет — живёт в Нью-Йорке. Уильям Уизерс.

— Не могу поверить, что Гэри не знал: на картине твоя собственная мать, — говорит Подушка.

— Откуда бы ему знать? — спрашивает Лайла. — Мы ведь ещё не были знакомы.

— Но из всех картин его тронула именно эта, — говорит Пучок.

— Разве это не было ню? — спрашивает Марла. — Эту часть ты тоже всегда опускаешь.

— Погоди, она была голая? — спрашивает Пучок.

— Вот этого ты нам точно не рассказывала, — говорит Подушка.

Лайла краснеет.

— Только частично. И картина немного абстрактная, так что она там даже не совсем человек. Скорее набор кубистических квадратов телесного цвета.

— Цветных квадратов с грудью, — говорит Марла.

Подушка и Пучок смеются, привалившись друг к другу.

— Господи, спорим, твоя мама эту часть историиобожает, — говорит Подушка.

— Честно, главное там скорее сад у неё за спиной, — говорит Лайла.

— Что ж, — говорит Фиби. — Очень милая история.

Но тут наступает тишина. Похоже, никому больше нечего сказать о картине с обнажённой, даже Пучку с Подушкой, которые стоят по обе стороны от невесты, как солдаты. Фиби не знает, чего ожидала от этих свадебных людей, но разговора — точно. Издали они казались такими шумными, вчера вечером во внутреннем дворе столько болтали. А Лайла, такая напористая наедине с Фиби, теперь изо всех сил старается быть вежливой.

— Ну, наверное, пора за машиной, — говорит Лайла.

— А разве мы не машину ждём? — спрашивает Марла.

— Нет. Мы просто… разговаривали, — говорит Лайла.

Когда они выходят из холла, мужчины в бордовом поднимаются. Пучок просит одного из них подать машину, и женщины снова надолго умолкают. Все смотрят в телефоны или ещё как-нибудь делают вид, что молчание совершенно естественно, пока Марла не начинает озабоченно оглядываться.

— А где вообще Гэри и Джим? — спрашивает она.

— Встретят нас у причала вместе с твоим папой, — объясняет Лайла.

— А, — говорит Марла. Ответ её явно разочаровывает, словно она не понимала, что утром придётся ехать в машине с Лайлой, а не с братом. А может, она просто из тех, у кого всегда разочарованный вид: волосы убиты утюжком и выкрашены в такой чёрный цвет, что она похожа на взрослую Уэнсдей Аддамс. Коричневый свитер, слишком чопорный и строгий для морской прогулки. А ещё эти шины на запястьях: Лайла то и дело на них поглядывает, пока Марла не замечает и наконец не говорит что-то о сочетании туннельного синдрома и теннисного локтя.

— Я ведь даже не особенно люблю теннис! Просто занятие, которым можно заниматься с другими женщинами, понимаете? Других видов спорта, в которые можно запросто поиграть с женщинами, считай, и нет, — говорит Марла. — Печально!

— По-моему, спортом вообще никому не надо заниматься, — говорит Пучок. Теперь она против спорта. Во время ковида из медсестры превратилась в фитнес-тренера и теперь официально устала от любого соперничества. Теперь Пучок специализируется на йоге, дыхании ноздрями и успокоении своей нервной системы. — Соперничество вредно и телу, и душе. Вот моя заповедь. Оно удерживает нас в травме. Поддерживает воспаление. С вашими руками, наверное, это и происходит. У вас всё воспалено. Вы принимаете витамин С?

— У меня не воспаление, — настаивает Марла. — У меня травма.

— У меня однажды был тяжёлый туннельный синдром, — говорит Подушка. Она объясняет, что работает музыкантом. Арфистка в Детройтском симфоническом оркестре. — Настоящая катастрофа. Несколько месяцев не могла работать.

— Вы арфистка? — спрашивает Фиби.

— Сегодня вечером, на ужине с моллюсками, Нэт для нас сыграет, она потрясающая, — говорит Лайла всем сразу. — Она арфистка-экспериментатор.

Марла наконец смеётся.

— Арфистка-экспериментатор? А, это не шутка. Простите, я решила, вы шутите. Правда не знала, что такие существуют.

— Их немного, — говорит Лайла. — Нэт, можно сказать, стояла у истоков этого стиля, правда?

— Можно и так сказать, — говорит Подушка.

— Как интересно, — говорит Марла.

Марлу очень легко представить с теннисной ракеткой, или выступающей в суде, или за трибуной во время предвыборной гонки за пост мэра; куда труднее — в гостиничном номере, трахающейся с федеральным судьёй. Но, пока они снова стоят молча, Фиби пытается вообразить, как Марла хихикает в кружевном белье, раскинувшись на постели, — так же, как она столько раз представляла Мию, разлёгшуюся перед Мэттом.

— Господи, посмотрите на эту брусчатку! — говорит Пучок.

Фиби начинает понимать, что эта свадьба такая же, как все: люди съехались из самых разных уголков жизни невесты, чтобы собраться в одной комнате и не знать, что друг другу сказать.

— Лайла раздобыла нам на неделю винтажный кабриолет, — говорит Пучок.

— Арендовала его Сьюз, — говорит Лайла.

— Но придумала Лайла. — Пучок улыбается и гладит свою косу.

— Только Лайле могло прийти в голову что-нибудь такое, — говорит Марла, и непонятно, комплимент это или оскорбление. Марла снова опускает глаза к телефону, а Фиби думает: что же в том федеральном судье было такого неотразимого? Ради чего Марла готова была отказаться от всей своей жизни?

— Машина приехала! — говорит Подушка.

Мужчина в бордовом подаёт винтажный кабриолет.

— Какая красивая машина! — говорит Пучок.

— Но как мы все в неё влезем? — спрашивает Марла.

— Потеснимся, никаких проблем! — говорит Пучок. — И не столько народу в машину набивали.

— Помните мою свадьбу на Мартас-Винъярде? — спрашивает Подушка. — Нас семеро в одну машину влезло!

— Я сяду спереди, — говорит Марла. — Сзади меня укачивает.

— Я поведу, — говорит невеста.

— Ты же невеста! — говорит Пучок. — Тебе не полагается быть за рулём.

Это же главная неделя в жизни невесты. Невесту полагается сделать совершенно беспомощной: подносить ей напитки, взбивать вокруг неё подушки и осыпать комплиментами на каждом шагу, тушить, как пожар на кухне, ублажать, как сердитого малыша, вертеть, как куклу, а потом красиво одетый незнакомец отвезёт её к алтарю новой жизни.

— Но я хочу вести, — говорит Лайла. — Я для этого ивзялакабриолет.

Никто, даже Марла, с невестой не спорит. Хочет невеста вести — значит, будет вести.

Но, сев в машину, Лайла обнаруживает, что не может.

— Зачем ты

— Я не просила, — говорит Пучок. — Я попросила их самый шикарный, самый винтажный кабриолет.

— Ну конечно, это механика, — говорит Марла. — Машина же чуть ли не сорокового года.

— Ну, я не знала, — говорит Пучок.

— То есть никто из нас не умеет водить эту машину? — спрашивает Марла.

Лайла сидит за рулём с потерянным видом.

— Я умею, — говорит Фиби с заднего сиденья. — В основном.

— В основном? — переспрашивает Марла.

— Ну, когда-то умела, — говорит Фиби. — Отец научил.

— По мне, вполне достаточно. — Лайла вылезает из машины и смотрит на Джус, втиснувшуюся на заднее сиденье.

— Мэл, может, тебе удобнее будет у меня на коленях? — спрашивает Лайла.

— Нет, — говорит Джус. — И я же сказала: называй меняДжус.

— Точно. Прости, — говорит Лайла. Забирается назад, и Пучок с Подушкой приветствуют её коротеньким танцем. Фиби садится за руль, кладёт руку на рычаг переключения передач, ногу — на сцепление. Столько лет прошло, но это мышечная память из детства, такое не забывается: она едет по дороге в отцовском «Саабе», учится переключать передачи, а отец приговаривает: «Плавнее, ну, плавнее».

— Вперёд, — говорит Марла, постукивая по приборной панели.

— Куда ехать? — спрашивает Фиби.

— К причалу Боуэна, — говорит Марла. — Waze знает.

— У меня нет с собой телефона, — говорит Фиби.

Женщины недоумевают.

— Серьёзно?

— Сейчас открою, — говорит Марла и протягивает Фиби свой телефон.

Пока они едут, находится кое-что, в чём согласны все: Ньюпорт прекрасен. С заднего сиденья так и сыплется: ого. Посмотрите на этот особняк. И на этот. И на этот. А разве это не Вандербильтов? А разве они не все Вандербильтов?

— Кто такие Вандербильты? — спрашивает Джус, но никто не отвечает: воздух слишком свеж, деревья слишком зелены. Люди с виду такие богатые. Дороги такие дорожные.

— Одна из самых богатых семей Ньюпорта, — наконец говорит Фиби, следуя указаниям навигатора и стараясь не замечать сообщений, которые беззвучно всплывают на телефоне Марлы от некоего Роберта.

Думаю о твоей потной пизде, — пишет Роберт.

Фиби вздрагивает. Это судья? Она косится на Марлу, но та, похоже, понятия не имеет, что происходит в её телефоне: взгляд прикован к тому, что за окном, — высоким самшитам, индийской сирени.

—Вот этот— Вандербильтов, — говорит Марла, указывая на Брейкерс.

— Не могу поверить, что у тебя там будет свадьба! — говорит Пучок.

— Да, потрясающе. Особенно если учесть, что частных мероприятий ониникогдане проводят, — говорит Лайла.

— А тебе почему разрешили? — спрашивает Марла.

— Мама входит в правление Общества охраны исторического наследия, — признаётся Лайла. — Она сделала очень крупное пожертвование.

— Гэри ведь сказал тебе, что наша мать ни за что не признает ваш брак, если вы не поженитесь в церкви? — спрашивает Марла.

— Погоди, что? — спрашивает Лайла. — Ты шутишь?

Пучок наклоняется вперёд и прибавляет музыку. Алиша Киз. Она громко подпевает, меняя слова: «Мы теперь в Нью-по-о-орте! Здесь поймёшь, что ты ни-и-ищий!»

— «Богачи осу-у-удят!» — поёт Подушка.

— «Славим Ньюпо-о-орт, Ньюпо-о-орт, Ньюпо-о-орт!» — подхватывает Лайла.

Три выпускницы Портсмутского аббатства хохочут над своей песней, и впервые с момента знакомства Фиби чувствует их общее прошлое, чувствует, что Пучок и Подушка на самом деле — Сьюз и Нэт. Лучшие школьные подруги Лайлы: завивали волосы перед вечеринками, по утрам занимались тай-бо, по воскресеньям пекли черничные маффины, месячные у них начинались в один и тот же день, и как же они этим гордились.

— Не могу поверить, что мы здесь! — кричит Сьюз, и Нэт добавляет: — У-ху, сучки!

— Что? — Марла оборачивается. — Из-за музыки ничего не слышу!

— Я просто сказала: «У-ху, сучки!» — говорит Нэт.

— Ку-ку? — переспрашивает Марла, потом смотрит на Джус в поисках помощи, но Джус молча жмётся к дверце, сгорая от стыда. Только пожимает плечами и снова утыкается в свою зелёную игрушку.

Хочу вколотить в неё свой твёрдый член, — пишет Роберт.

— Поверните направо, — приказывает Waze.

В какой-то момент Марла предлагает поднять крышу, чтобы лучше слышать друг друга, но Лайла говорит, что тогда какой смысл было брать кабриолет.

— Машины с крышей у нас уже есть, — говорит Лайла.

Сьюз немедленно соглашается:

— Правда. У всех моих машин есть крыши.

Фиби выезжает на Оушен-драйв, и все визжат, вскинув руки. Фиби молчит, но радуется движению. Из-за ветра разговаривать почти невозможно. Хотя Сьюз всё равно пытается. Кричит что-то о том, как здорово ездить в кабриолете. И Фиби тоже это чувствует. Какое-то особое удовольствие оттого, как машина держится за дорогу, когда она чуть быстрее входит в поворот. На отцовской машине она никогда так не ездила.

— Господи, помедленнее! — говорит Марла.

— Я еду с разрешённой скоростью, — говорит Фиби.

Ребёнок сзади совершенно безмолвен, травмирован. В зеркале заднего вида её лицо выглядит комично — в движении оно точно такое же, как в покое. Вроде собачьей морды. Фиби гадает, когда же ребёнок заговорит, что сможет сообщить из глубин своего сознания. Джус напоминает ей её саму в детстве: в машине всегда молчала. Молчание — её способ общения.

— Нет, быстрее! — кричит Лайла. — Обожаю. Просто обожаю.

Но на подъезде к центру они попадают в пробку. Впереди тянется вереница красных задних фонарей. Конца ей Фиби не видит. Она сбрасывает скорость, и машина то и дело дёргается, ровно настолько, чтобы всех покачивало. На первой передаче у неё получается не очень, но никто не жалуется.

— Не могу поверить, что мы правда здесь! — говорит Сьюз.

Несмотря на всё, что эта медсестра повидала за последние два года работы, она пребывает в непрерывном изумлении перед самыми обыкновенными вещами.

— Такое чувство, что мы готовились целую вечность, — говорит Нэт.

— Так и есть! — говорит Сьюз.

А Лайла волнуется, что они опоздают на яхту.

— Waze пишет, сколько стоять в пробке?

— Двадцать минут, — говорит Фиби.

— Вот что бывает, когда устраиваешь выездную свадьбу, — говорит Марла.

— Это не выездная свадьба, — говорит Сьюз. — Они здесьживут.

— В Род-Айленде всё, до чего ехать больше получаса, — выездная свадьба, — настаивает Марла.

— Вообще-то мы иправдадумали устроить выездную свадьбу в Германии, до ковида, — говорит Лайла.

— Почему в Германии? — спрашивает Нэт.

— Они там обручились! — говорит Сьюз.

— Что-то очень смутно помню, — говорит Нэт.

— О-о-о, расскажи! — говорит Лайле Сьюз, хлопая в ладоши. — Расскажи.

— Мы уже слышали, — говорит Марла.

— А я не знаю этой истории, — говорит Нэт.

— Я тоже, — говорит Фиби.

И Лайла рассказывает.

— Через полгода после знакомства мы с Гэри решили устроить большое путешествие по Европе: папа тогда очень хорошо себя чувствовал, — говорит Лайла, подавшись вперёд. Видно, что ей не терпится рассказать эту историю, а Нэт и Сьюз не терпится её услышать, и Фиби кажется, они могли бы слушать

— Германия была последней остановкой, — говорит Лайла. — Мы поехали в Шварцвальд посмотреть на замок Уолта Диснея.

— Ого, вы правда были в замке Безумного короля? — спрашивает Фиби. — Всегда хотела туда попасть.

— Нет, я сказала: взамке Уолта Диснея, — уточняет Лайла.

— Я поняла, но его ещё называют замком Безумного короля, — говорит Фиби. — Или замком Нойшванштайн.

— Ну, не знаю, как он называется на самом деле, — говорит Лайла. — Мы просто называли его замком Уолта Диснея: Гэри сказал, что именно с него Дисней срисовал замок Спящей красавицы. А Гэри знает, что я обожаю всё диснеевское. Он задумал взять машину напрокат, отвезти нас к замку и сделать предложение перед главным входом. Но нам досталась какая-то дурацкая развалюха, которая больше шестидесяти не шла, и мы опаздывали на последнюю экскурсию. Поэтому Гэри остановился у проката BMW на автобане и взял другую машину, которая могла ехать очень быстро.

— На автобане скорость не ограничена, — добавляет Лайла. — Это было упоительно.

Фиби так ясно их видит. Гэри, кем бы он ни был: ветер откидывает назад волосы над едва наметившимися залысинами. И Лайла: большой, полногубый рот, смех, глаза обращены к небу.

— А когда мы добрались до замка, он сделал предложение, — с улыбкой говорит Лайла. — Я правда очень удивилась. Мы ведь встречались всего полгода.

— Так романтично, — говорит Сьюз.

— Он и правда такой чудесный, — говорит Нэт.

Но Марлу что-то не устраивает.

— А почему он ещё и замок Безумного короля?

В зеркале заднего вида Фиби видит, как Лайла закатывает глаза, а Джус с интересом поднимает взгляд.

— Потому что короля, который его построил, считали сумасшедшим, — говорит Фиби.

— Но почему?

— Потому что он потратил на этот замок все свои деньги, хотя уже построил два других. Влез в долги, возводя третий, роскошный замок только для себя, вот и пошли слухи, что король, должно быть, сходит с ума.

— А он сходил? — спрашивает Марла.

— В конце концов его нашли утонувшим в пруду возле замка.

— Его убили возле диснеевского замка? — спрашивает Лайла.

— Вообще-то подозревают, что он покончил с собой, — говорит Фиби и встречается с Лайлой глазами в зеркале.

— Нуконечно, — говорит Лайла, обречённо откидываясь назад.

И Фиби добавляет:

— Но не у диснеевского замка. На самом деле это случилось возле одного из других.

— Ну, тогда хорошо, — говорит Сьюз и, как верная подружка невесты, не даёт им задержаться на самоубийстве Безумного короля. — Он ведь учился в Корнелле?

— Безумный король? — спрашивает Марла.

— Гэри!

— В Йеле, — говорит Лайла.

— Должно быть, очень умный, — говорит Сьюз.

— Да, — говорит Лайла. — Очень.

— Ненастолькоуж он умный, — говорит Марла. — Знаете, сколько идиотов каждый день поступает в Йель?

Желание Марлы всё испортить раздражает Фиби, хотя вчера вечером она сама была готова испортить Лайле свадьбу. Но делать это прямо у неё на глазах, среди бела дня, — в этом есть что-то отвратительное.

— Погодите, что вы хотите сказать? — спрашивает Фиби.

— Хочу сказать, что Гэри — никакой не герой-врач из Йеля. Иногда Лайла говорит о нём как о божестве, — говорит Марла. — Но, к вашему сведению, однажды Гэри поджёг наш дом.

— Он поджёг ваш дом? — спрашивает Лайла. — Почему я этого не знала?

— Не с этого он начинает знакомство, — говорит Марла. — Случайно спалил всю кухню, и нам пришлось месяц жить в «Марриотте». Лучший месяц моей жизни, если честно. Только брату не говорите.

Солнце над головой Фиби припекает вовсю. Марла принимается мазаться солнцезащитным кремом.

Прямо сейчас его глажу, — пишет Роберт. —Ты где?

Фиби испытывает укол злорадства при мысли о том, как потом будет стыдно Марле, когда та поймёт, что Фиби видела сообщения.

— Я всё-таки считаю, надо поднять крышу, — говорит Марла.

— Но это же кабриолет, — говорит Сьюз. — Мы взяли кабриолет, чтобы ездить с открытой крышей.

— Спасибо, я уже дважды пережила рак кожи. Умирать из-за того, что застряла в пробке, мне не хочется, — говорит Марла.

— У тебя дважды был рак кожи? — спрашивает Нэт. — Ни хрена себе.

— Ладно, — говорит Лайла. — Хорошо. Поднимем крышу.

В закрытой машине, посреди пробки, становится слишком тихо. Что-то здесь не так. Люди, которым полагается сближаться, не сближаются.

— В«Позолоченном веке»никогда не бывает пробок, — говорит Сьюз.

— Моя жена помешана на этом сериале, — говорит Нэт. — А по-моему, скукота.

Но Сьюз всё равно. Сьюз будет смотреть что угодно, лишь бы Червячок тихо сидел у неё на коленях.

— Я тут на днях буквально семь часов смотрела«Обмен жёнами»: она перестала плакать, и я не хотела тревожить Червячка, чтобы дотянуться до пульта.

— Червячок? — переспрашивает Фиби.

— Так Сьюз зовёт своего ребёнка, — говорит Нэт. — И лично я из-за этого уже не уверена, что хочу детей.

— Так всё это время Червячок — это был твойребёнок? — спрашивает Марла.

— Надо, кстати, узнать, как она. — Сьюз тянется к сумке.

— Далеко ещё? — снова спрашивает Лайла.

Если верить Waze, до причала всего одна десятая мили.

— Спорим, причал охрененно красивый, — говорит Сьюз.

— Если мы когда-нибудь до него доберёмся, — говорит Марла.

— Конечно доберёмся, — говорит Нэт.

— Waze показывает двадцать минут, — говорит Фиби.

— Но он же вон там? — говорит Лайла. — Как на это может уйти двадцать минут?

Сьюз поднимает глаза от телефона.

— Чёрт. Червячок заболел.

— О нет, — говорит Лайла, но никто в машине не спрашивает чем.

Они стоят в пробке так долго, что Фиби успевает узнать: у каждой из женщин своя специализация. Сьюз, тренер, специализируется на знаменитостях. Нэт, музыкант, — на необычных приспособлениях для щипания струн: монетках в четверть доллара и скрепках. А Марла, юрист, — на сексуальных домогательствах. Она разбирает дела о том, является ли тот или иной поступок сексуальным домогательством, и женщин это очень занимает.

— Я не знала, что кто-то это в самом деле решает, — говорит Сьюз.

— А как ты думала, всё происходит? — спрашивает Марла.

— Не знаю, наверное, никогда об этом не думала.

Тогда всем хочется выяснить, подвергались ли они сексуальным домогательствам с точки зрения закона. Даже Фиби.

— В понедельник наш кафедральный американист посмотрел на меня у принтера и сказал: «Ого-го! Какое платье!» — говорит Фиби. — Это сексуальное домогательство?

— Если вы считаете, что к вам сексуально домогаются, значит, так и есть, — говорит Марла.

Тогда Фиби не сочла это домогательством: американист был так стар,

— Так почему я должна обижаться, когда американист наконец это сказал? — спрашивает Фиби.

— Ну конечно, это сказал именно американист, — говорит Марла.

— А кто такой американист? — спрашивает Сьюз.

— Чем вызанимаетесь? — спрашивает Нэт.

— Преподаю в университете, — говорит Фиби.

— Девятнадцативековед, — с гордостью говорит Лайла.

— Я к тому, Фиби, — продолжает Марла, словно действительно даёт юридическую консультацию, — что, если вы не были оскорблены, значит, сексуального домогательства не было. Так устроен закон.

— Что-то не похоже на закон, — говорит Сьюз.

— Закон отчасти субъективен, — говорит Марла. — Авыбы сделали комплимент нарядуамериканиста?

— Нет, — говорит Фиби. — Никогда. Но главным образом потому, что американист каждый день носит одно и то же. Брюки Dockers и какую-нибудь синюю рубашку. Ну что тут вообще можно сказать?

— У меня на этот счёт много что найдётся, — говорит Лайла.

Все женщины смеются. Фиби прибавляет скорость. Они снова опускают крышу. Сьюз делает музыку громче. Кэти Перри. «Teenage Dream». «Терпеть не могу эту песню», — говорит Марла, и все соглашаются: да, им она тоже, в общем-то, не нравится, — но всё равно слушают. Наконец они добираются до вывески ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ПРИЧАЛ БОУЭНА. Все на улице выглядят как отпускники. Брюки хаки и выцветшие красные нантакетские брюки. Мягкие бейсболки. Может, они и правда все в отпуске, а может, в Ньюпорте просто так одеваются. Фиби паркуется.

— Лайла! Не могу поверить, что ты выходишь замуж! — кричит Сьюз.

У причала все мужчины в рубашках поло и шортах хаки, кроме одного: мужчины из джакузи. Он стоит в джинсах и ветровке, с ключами в руке. Странно видеть его одетым, при дневном свете, у всех на виду. Он больше не мужчина из джакузи. Он выше, чем она ожидала, и выглядит совершенно готовым к выходу в море.

— Гэри! — кричит Лайла.

Он целует Лайлу, и все хлопают, как вчера вечером во внутреннем дворе. Отстраняется с улыбкой — и тут видит Фиби.

— Здравствуйте, — говорит он, глядя на неё озадаченно.

Он —жених? Мужчина из джакузи — это Гэри? Он стоит рядом с Лайлой, но у Фиби всё равно не укладывается в голове. Она не может представить, как он мчится в BMW к диснеевскому замку. Видит его только в джакузи: такого смирившегося, такого одинокого, не связанного ни с чем во вселенной, кроме Фиби и собственной бороды.

Но, может быть, в этом и состоит фокус ночи. Она затемняет людей, высвечивает пустоту вокруг. Может, в темноте все кажутся более одинокими, чем на самом деле. Ведь он явно не один. Держит Лайлу за руку. Обнимает дочь. Стоит во весь рост перед красивой парусной яхтой.

— Здравствуйте, — говорит Фиби.

И вдруг больше не знает, что сказать. Напряжение между ними кажется Фиби таким ощутимым, таким неловким, но остальные будто ничего не замечают. Марла начинает щедро намазывать Джус кремом от солнца. Сьюз расспрашивает одного из мужчин, получил ли он указание запастись для яхты любимым напитком Лайлы, который она всё время называет «Отпуск в стакане».

— Фиби — моя хорошая подруга, — говорит Лайла Гэри.

— Вот как? — спрашивает Гэри.

Если честно, Фиби понятия не имеет, подруги ли они с Лайлой. Понятия не имеет, что значит быть подругой. Она забыла, что при этом полагается чувствовать. Последней хорошей подругой, которую она обрела во взрослой жизни, была Мия. Так что Фиби вообще знает?

— А я-то думал, уже познакомился со всеми твоими друзьями, — добавляет Гэри.

— Вот ещё одна, — говорит Фиби и протягивает руку.

— Чем больше, тем веселее, — говорит Гэри и пожимает её.

Он не собирается признаваться — и этим всё подтверждает. Будь между ними всё нормально, он бы признался, что они уже знакомы. Сказал бы: «О, как забавно, мы с Фиби познакомились в джакузи!» Но ничего подобного он не говорит, и от этого Фиби кажется, что их встреча была особенной. Как бывало, когда Фиби говорила мужу: «Мия такая красивая», — а он отвечал: «Да, с Мией весело», — хотя на самом деле хотел сказать: «Я хочу трахнуть Мию».

— Мы уже… — начинает Фиби, но тут Джус кричит.

— Моя собака умерла! — кричит Джус. Она тут же разражается слезами, и Фиби поражается тому, как за несколько секунд угрюмый подросток превращается в плачущего ребёнка.

— Ох, милая, — говорит Гэри.

Гэри опускается на колени, чтобы стать одного роста с Джус. Одно быстрое движение — и он уже не мужчина из джакузи. Уже не жених. Просто папа в белых кроссовках. Наверное, ортопедических. Фиби видит годы их общей жизни, видит, как Гэри, должно быть, держал Джус на руках после похорон Венди. Обеды, которые готовил ей в одинокие дни. И это заставило его захотеть умереть? Потеря жены?

Но вот Гэри поднимается, обнимает Лайлу и снова становится женихом, обращается к своим гостям.

— Не волнуйтесь, — говорит он. — Это всего лишь виртуальная собака.

— Невсего лишьвиртуальная собака! — кричит Джус. Она поднимает зелёный пластиковый кружок, чтобы все видели. — Мне её мама подарила. Её зовут Человеческая Принцесса.

Все умолкают — то ли из-за упоминания покойной жены, то ли из-за того, что собаку зовут Человеческая Принцесса. Лайла молчит. Марла молчит. Даже Сьюз молчит. Никто не знает, что сказать плачущему ребёнку о мёртвой матери, кроме отца Гэри.

— Я же говорил: заведи девочке настоящую собаку, — говорит отец Гэри, но это совсем не то, что нужно сказать.

—Папа, — предостерегающе говорит Гэри одновременно с криком Джус: — Для меня она настоящая!

Фиби видит, как свадебные люди непонимающе смотрят на Джус, — так же смотрел на неё психотерапевт, когда она рассказала о болезни Гарри. Словно хотел проникнуться, но не мог: кому какое дело? Это кот. «И язнаю, что это просто кот, — продолжала Фиби. — Но Гарри был с нами всё время, пока мы были женаты. Гарри был рядом. И теперь он просто будет медленно умирать?» И всё-таки она видела, что психотерапевт не понимает, какой это ужас.

— Отчего умерла Человеческая Принцесса? — спрашивает Фиби.

Фиби начинает думать: может, для этого она и здесь — заполнять паузы между свадебными людьми, которые сами они заполнить не умеют, задавать вопросы, которые никто не решается задать. Фиби здесь нечего терять. Она не часть этой семьи. Она больше вообще ни к чему не принадлежит. Она

— От рака лёгких, — говорит Джус.

— С каких это пор у виртуальных собак бывает рак? — шепчет отец Гэри достаточно громко, чтобы его услышали.

— Очевидно, папа, бывает.

— А ты точно не уронила её в воду? — спрашивает Марла.

— Нет! — говорит Джус. — Она просто была у меня в руке, а потом… умерла от рака.

— Мой кот тоже умер от рака, — говорит Фиби. Всё бы она отдала, лишь бы Мэтт был рядом, когда она нашла Гарри, — чтобы хоть кто-нибудь был с ней вчера утром и помог понять, что делать. Она протягивает Джус руку. — Пойдём. Устроим ей похороны на яхте.

Джус кивает. Сьюз и Нэт смотрят с ужасом. Лайла просто глядит на воду.

Сьюз глубоко вдыхает, надевает улыбку, хлопает в ладоши и говорит:

— Ну, не знаю, как вы, а я уже готова к «Отпуску в стакане».

— Все на борт! — кричит другой мужчина. Наклоняется вперёд, чтобы пожать Фиби руку. — Я Джим, шурин Гэри.

— Фиби, — говорит она.

Джим держит её руку чуть дольше, чем нужно, — словно проверяет, нет ли кольца, и, может быть, Лайла права. Может быть, Джим действительно постоянно ко всем подкатывает. Даже к Фиби.

— Очень приятно познакомиться, — говорит Джим.

— Взаимно, — говорит Фиби.

Джим отпускает её руку и отпивает из бутылочки с надписью Muscle Milk. Лайла разглаживает блузку и поправляет солнечные очки.

— Ладно, — говорит невеста, беря жениха за руку. — Пойдём на яхту.

Глава 10

Все рассаживаются вдоль бортов узкой парусной яхты. Капитан просит не откидываться слишком далеко.

— Яхта перевернётся, — говорит он.

— Серьёзно? — спрашивает Марла.

— Шучу, — говорит капитан. — Хотя не совсем. Предел устойчивости, конечно, есть.

Марла смотрит на капитана так, словно тот не вправе шутить о переворотах, когда они заперты посреди открытой воды, но Лайла совершенно спокойна. Она сидит на яхте, словно в собственной гостиной: прямая спина, безупречная осанка, уверенность женщины, которая методично удалила с тела все волосы. С такой женщиной в её свадебную неделю ничего плохого случиться не может, даже посреди океана.

— Ну что там наши «Отпуска в стакане»? — спрашивает Лайла, и Нэт тут же открывает переносной холодильник.

— Правильно «Отпуск встаканах», — говорит Марла.

— Прости? — переспрашивает Лайла.

— Во множественном числе правильно «Отпуск встаканах», — повторяет Марла.

— Испокон веков так говорили, — с улыбкой говорит жених, и Фиби узнаёт этот приём: она сама так делает. Он пытается разрядить обстановку, лёгкой насмешкой превратить замечание Марлы в шутку. Но Лайла не смеётся.

— Откуда ты знаешь, как называется этот напиток? — спрашивает Лайла у Марлы с таким видом, словно ей искренне интересно. — Я сама его придумала.

Прежде чем Марла успевает ответить, Сьюз начинает рассказывать всем, как однажды вечером в общежитии Лайла создала этот коктейль и изменила их жизнь к лучшему.

— До этого мы всё время пили вино, украденное в церкви, — говорит Сьюз.

— Вы крали вино для причастия? — спрашивает Джим, глядя на Лайлу одновременно с удивлением и гордостью.

— К слову, мне это никогда не нравилось, — говорит Лайла.

— Но напиться до тошноты это тебе не помешало, — говорит Нэт.

— Скажем так… призов это вино не получало, — говорит Лайла.

Джим изображает прихожанина, замершего перед причастием:

— Простите, святой отец, это пино?

Все смеются, в том числе Лайла. Гэри улыбается, берёт её за руку.

— В последний раз, когда мы пили вино для причастия, Лайлу рвало всю ночь, — говорит Нэт.

— И она всё спрашивала: «Девочки, как думаете, мы попадём в ад?»

— После этого я поклялась больше никогда не пить, — говорит Лайла. — Разве что напиток на вкус будет как отпуск в стакане.

— И вуаля: появились «Отпуска в стакане», — говорит Нэт.

В школе они много месяцев доводили рецепт до совершенства. И ясно, что именно здесь женщинам хочется удержать разговор: на том, что они делали вместе, на особенных, смешных мгновениях, которые когда-то их сблизили.

— Да, — говорит Марла. — Но если в единственном числе «Отпуск в стакане», то во множественном должно быть «Отпуск в стаканах».

— Только звучит это очень тупо, — говорит Сьюз.

— Ага, — соглашается Нэт.

— Это же не много отпусков в одном-единственном стакане? — говорит Марла. — Отпуск один. Распределённый по отдельным стаканам.

Повисает тяжёлое молчание. Едва от берега отошли, а Марлы уже, кажется, всем хватило. Лайла просто сидит: будущая золовка второй раз за день лишила её дара речи.

— Хватит, Марла, — говорит Гэри.

Гэри произносит это усталым тоном брата, который всю жизнь говорит: «Хватит, Марла». Кладёт ладонь Лайле на спину, и этот жест удивляет Фиби, хотя не должен. Ничего удивительного здесь нет: классическое сочетание — мужчина постарше, женщина помоложе. Гэри — сцена, а Лайла — песня. Или, пожалуй, так: Гэри — дом, а Лайла — люстра. Белокурая, ослепительная — такая, что сразу ясно: ни разу не покупала в магазине буханку хлеба. А Гэри — такой красивый, крепкий мужчина, который вечно приносит хлеб из магазина.

И всё же, глядя на Гэри, она видит только мужчину из джакузи, мужчину, который когда-то хотел умереть. Мужчину, который в колледже читал любовные романы. Она чувствует невидимую проволоку между ними — пока Гэри не усаживает Лайлу к себе на колени и не прижимает к себе, словно защищая от своей властной сестры.

— Например, вы же не скажете: «Передайте мне несколько „Сексов на пляже“», — продолжает Марла. — Это просто мерзко звучит.

Нэт и Сьюз переглядываются, вздёрнув брови, словно теперь остаётся только объявить нарушительнице покоя бойкот. Фиби видит: так они и пережили школу — ловили друг у друга взгляд на уроке, сгибались пополам от смеха над учителем, который был ещё нелепее их самих. Но Лайла не присоединяется. Она не может открыто высмеивать будущую золовку, будущую тётю своих детей, человека, который отныне всегда будет сидеть за её рождественским столом.

Вместо этого Лайла ищет помощи у Фиби.

— Так как правильно? — спрашивает она Фиби. Потом поворачивается к Гэри. — Фиби вообще всё знает. Она преподаёт английскую литературу.

Как странно, что все свадебные люди смотрят на неё. Все эти незнакомцы, которые её видят. Ждут, когда она заговорит. Скажет что-нибудь, что уладит положение, вернёт всё в норму, обезвредит Марлу. Фиби тронута тем, что к ней вот так обращаются. Слишком долго ей казалось, что она застряла в глубине собственного дома, в пустоте депрессии, где её самой на самом деле нет. Где вообще ничего нет. Словно выскользнула из знакомого мира, а никто и не заметил, кроме

Но вот она здесь, при дневном свете, на яхте, со свадебными людьми.

— Ну? — говорит Гэри. — Как правильно, профессор?

Впервые с тех пор, как они поднялись на борт, он смотрит на неё по-настоящему — наверное, потому, что сейчас на неё смотрят и все остальные. Стало безопасно смотреть, безопасно задержать на ней взгляд. Ей хочется смаковать это чувство. Упаковать, выпить потом, когда понадобится: завтра, дома, в темноте спальни, когда она снова будет чувствовать себя куском дерьма.

— «Отпуска в стакане», — говорит Фиби. — Во множественное число надо ставить главное существительное, а не зависимое.

— Но никто не скажет «Сексы на пляже», — возражает Марла.

— Да, но это потому, что «секс» — существительное неисчисляемое, и множественное число звучит неестественно.

— Неисчисляемое существительное? — переспрашивает Сьюз. — Что?

— То есть мы не говорим: «У нас было два секса», — поясняет Фиби. — Мы говорим: «Мы занимались сексом дважды».

— За себя говорите, — говорит Джим. — У меня вчера было два секса.

Все смеются, кроме Марлы: та наполовину раздражена, наполовину впечатлена.

— Вы изучали языки или что-то такое? — спрашивает она.

— В колледже, — говорит Фиби. — Думала, что хочу стать филологом.

— Но сейчас вы не филолог, — говорит Марла.

— Нет. Но ещё я знаю, что язык естественным образом формируют те, кто на нём говорит, — добавляет Фиби, чтобы Марле было не так обидно. — Так и возникают разные языки. В разных краях люди приспосабливают их под себя. Поэтому в теории вы можете называть напиток как угодно, и через десять лет это будет правильно.

— То есть вы, выходит, говорите, что правильного ответа нет? — спрашивает Гэри.

— Как и подобает настоящему преподавателю литературы, — говорит Фиби.

Все смеются.

— Ну, теперь, когда мы знаем всю этимологию напитка, можно наконец его выпить? — спрашивает Нэт.

Сьюз всем наливает, и кажется, праздник наконец начался. Но Марла откидывается к борту, включает телефон — и приходит в ужас.

— О боже, — говорит Марла.

Она увидела непристойные сообщения Роберта?

Фиби ждёт объяснения, но никто из компании не спрашивает, что случилось. Гэри и Джим разговаривают с отцом Гэри. Джус молча держит мёртвую виртуальную собаку и смотрит на воду. А Лайла, Нэт и Сьюз, кажется, теперь намерены не замечать Марлу. Они погрузились в хихикающий разговор о прошлом, об украденном церковном вине, о том, в чём исповедовались священникам, о том, как Сьюз когда-то влекло к Иисусу, о том случае, когда Нэт призналась отцу Леону, что она лесбиянка, — и туда остальным входа нет. Особенно Марле.

— Всё в порядке? — наконец спрашивает её Фиби.

— Только что поняла, что у меня просрочена регистрация машины, — говорит Марла.

Фиби думает, не врёт ли она, но тут Марла достаёт кошелёк и начинает яростно что-то вбивать в телефон. Этого Гэри уже не может не заметить.

— Ты что, правда продлеваешь регистрацию машины, пока мы под парусом? — спрашивает Гэри.

— Ездить на незарегистрированной машине — это буквальнопреступление, — говорит Марла.

— Но сейчас ты не за рулём. Сделай это, когда вернёмся на берег.

— Я юрист, Гэри. Мне нужно оставаться на правильной стороне закона. И здесь, посреди моря, на удивление прекрасная связь.

Гэри опускает глаза к своему «Отпуску в стакане». Фиби — тоже. Когда она украдкой поднимает взгляд, то встречается глазами с Гэри. Он вскидывает брови, и оба улыбаются. Напряжение разом отпускает, и у Фиби кружится голова от радости. Она ничего не может с собой поделать — Марла невыносима. Но Фиби не хочется смеяться над другой женщиной за то, что её слишком много, даже над Марлой. Поэтому она делает большой глоток и вынуждена признать: напиток охрененно вкусный. Потому что он охрененно ужасный. Как макароны с сыром Kraft. Как пончик из Dunkin’. Всё то, чем Фиби раньше не умела как следует наслаждаться, потому что слишком беспокоилась о своём теле, об уровне сахара, о фруктозе. Даже пьяная, она могла объесться разве что миской льняных хлопьев с ягодами, от которых неизменно срала в восемь утра, плюс-минус несколько минут.

— А что вообще в этом напитке? — спрашивает Фиби. Она откидывается к борту, и ветер подхватывает её волосы. — Такой вкусный.

— Отпуск, — говорит Гэри.

— Да, — говорит Фиби. — Но какой именно? Например, квартира у пляжа на Сент-Томасе?

Гэри делает ещё глоток, словно сомелье.

— Мне больше чувствуются три дня в доме на колёсах по местам сражений Гражданской войны на Юге.

Фиби снова отпивает.

— Правда? Я полей сражений совсем не чувствую.

— Нет? — говорит Гэри. — У вас явно недостаточно тонкий вкус. Или не было отца, который в детстве таскал вас по всем полям сражений Гражданской войны.

Она смеётся. Он смеётся. Джим просто смотрит на них, словно разговор слишком странный, чтобы в него вступать.

— Нет, мой был скорее из тех отцов, которые говорят: мы и так живём в маленьком рыбацком домике на реке, так что нам вообще не нужно никуда ездить в отпуск, — уточняет Фиби.

— А, о таком отце я не знал, — говорит Гэри.

Есть на свете люди, которые напоминают тебе, как именно ты любишь разговаривать. Она давно не встречала такого человека, с тех пор как познакомилась с мужем, — и потому так больно было начать забывать, как с ним говорить. Глядя на него, она слишком часто вспоминала, чего говорить не надо, чего нельзя упоминать никогда: овуляцию, депрессию, всё, в чём могла таиться хоть тень печали. Может, поэтому она и не сказала ему, что Гарри умер. Не хотела давать ещё одно доказательство того, что её невозможно любить, что она не справилась. Может, поэтому она и Гарри просто накрыла одеялом и сбежала.

— Есть такой отец, — говорит Фиби. — Ну, строго говоря, уже нет. Он умер.

— О, мне жаль, — говорит Гэри. — Значит, теперь вы настоящая сирота.

Она краснеет. Тот разговор.

— И, сюрприз-сюрприз, быть сиротой оказалось совсем не так, как я представляла, — говорит Фиби.

— Привилегии ещё лучше, чем вы думали? — спрашивает Гэри.

— Вы вообще о чём, чёрт возьми? — спрашивает Джим.

Все трое смеются.

— Фиби мечтала быть сиротой, — объясняет Гэри.

— А Гэри хочет, чтобы его кто-нибудь отмутузил, — добавляет Фиби.

— К вашему сведению, это ничего не объясняет, — говорит Джим.

Фиби снова отпивает.

— А, вот теперь, кажется, и я чувствую поля сражений.

— Видите? — говорит Гэри. — Совсем крошечная нотка в самом конце.

Джим машет на них рукой и обращается к Джус:

— Ну как

Марла с глубоким вздохом откладывает телефон.

— Теперь ты на правильной стороне закона? — спрашивает Гэри, кладёт ей ладонь на шею и понарошку массирует. Жест похож на извинение за прежнюю резкость. — Беглые преступники нам на яхте не нужны.

— Я знаю, что ты надо мной смеёшься, поэтому отказываюсь отвечать, — говорит Марла.

Когда они сидят рядом, Фиби видит, как Марла и Гэри похожи. У обоих тёмно-каштановые волосы, тёмные глаза. Длинные угловатые лица, унаследованные от отца: у того лицо такое длинное, что на носу яхты он немного смахивает на пеликана. Но там, где Марла жёсткая, Гэри чуть мягче. Фиби думает: не потеря ли жены сделала его таким? Сгладила острые углы? А может, просто пиво за все эти годы, от которого Марла, скорее всего, отказывалась, добавило округлости его плечам и лицу.

— Думаешь, доживёшь до возраста, когда брат перестанет над тобой издеваться, но нет, — говорит Марла Фиби. — Этого не случится никогда. Мне сорок два, и теперь я готова с этим смириться.

Дальше следует длинный перечень того, как Гэри на протяжении многих лет портил ей жизнь, — и всё равно в глазах отца он Золотой мальчик.

— Нет, — говорит Гэри. — Золотой мальчик — Рой.

— Рой — ваш брат? — спрашивает Фиби.

— Двоюродный, — говорит Марла.

— Вы о Рое? — кричит отец Гэри сквозь ветер.

— Видите? — говорит Гэри. — Для него это как кошачья мята. Роем он насытиться не может.

— Рой — чёртов герой, — говорит отец Гэри Фиби. — Единственный герой в семье Смитов.

— Каждый раз одно и то же, — хором говорят Гэри и Марла, потом смеются. Смех совершенно меняет лицо Марлы. Она становится мягкой, как Гэри.

— А что сделал Рой? — спрашивает Фиби.

— Был снайпером в Ираке, — говорит отец Гэри.

— Потом написал об этом мемуары, — говорит Гэри.

— А кто-то снял по ним фильм, — добавляет Марла.

— Феноменальный фильм, — объявляет отец Гэри Фиби. — Джуд Лоу.

— Это был не Джуд Лоу, — поправляет Марла. — Джуду Лоу сейчас уже лет пятьдесят.

— Ты путаешь с фильмом, где Джуд Лоу играл русского снайпера, — добавляет Гэри.

— Я знаю, кто такой Джуд Лоу, — говорит отец Гэри.

— Хорошо, ладно, как скажешь. Суть в том, что папа смотрит этот фильм как минимум раз в год, а потом тут же звонит нам и говорит, что Рой — единственный настоящий герой в семье, — говорит Гэри.

— Вообще-то я ради тебя пошла учиться на юриста, папа! — говорит Марла.

— А я думал, чтобы стать феминисткой? — спрашивает отец Гэри.

Она толкает его локтем.

— И поэтому тоже, — говорит Марла. — Но, честно, какой смысл учиться на юриста, если отец этого не уважает?

— Да перестань. Ты же, чёрт возьми, мэр! — говорит отец Гэри. — Конечно я тобой горжусь.

Марла отпивает свой коктейль.

— В общем, вот такой Рой, — говорит Гэри, и все смеются.

— Рой вчера здорово набрался, да? — говорит Марла.

— Кстати об этом, — говорит Джим и протягивает Гэри пиво: да-да, сколько можно пить «Отпуска в стакане». И оба принимаются рассказывать о настоящем отпуске, в который ездили до пандемии.

— Мы все вместе поехали через всю страну после… — говорит Джим и умолкает. Отпивает пива, потом Muscle Milk.

— С палатками, на хребет Уинд-Ривер в Вайоминге, — говорит Гэри.

— Вот эту научили рыбачить, да? — говорит Джим, толкая Джус локтем. — А помнишь, как у нас на глазах съели кролика?

Джус кивает.

— Ястреб просто схватил его прямо перед нами.

— Жуть была, — говорит Джим.

Фиби чувствует: Джим старается поразить их рассказами о приключениях, сражениях и смерти. Она всматривается в его лицо, ищет следы сестры. Венди тоже была темноволосой? С такими же большими овальными глазами? С той же напористой манерой держаться, чуть слишком сильно подаваясь вперёд во время разговора? У Джима энергия человека, которому следовало бы стать инвестиционным банкиром, или автодилером, или свадебным певцом, кем-то, кто постоянно на виду, — но это, наверное, потому, что Фиби — читательница и вечно ждёт от профессий точного соответствия характерам. В настоящей жизни Джим — инженер.

— В свободное время, — говорит Джим Фиби, — я строю гидросамолёт.

— Впечатляет, что вы это умеете, — говорит Фиби.

— Вообще-то не умеет, — говорит Гэри.

— Строишь, — говорит Джим, — так и учишься. И, кстати, ещё получаешь сертификат. В штате Род-Айленд построил самолёт — и вуаля, ты сертифицированный авиамеханик.

— Но откуда вы знаете, что самолётхороший? — спрашивает Фиби.

— А, этого не знаешь, — говорит Джим. — Пока не взлетишь.

— Но тогда уже поздно, — говорит Фиби.

— Именно, — говорит Джим.

Все смеются, и Лайла наконец оборачивается к ним. На секунду Фиби чувствует себя ученицей, которую застукали на уроке. Только за чем?

— Джим, ты рассказываешь о самолёте, для которого ещё даже деталей не купил? — спрашивает Лайла, и все умолкают.

— Ну, теперь уже, блядь, не рассказываю, — говорит Джим, и все снова смеются.

Марла откидывается к борту, довольная тем, что теперь она на правильной стороне закона. Яхта кренится в её сторону, и коктейль проливается ей на свитер.

— Дерьмо, — говорит Марла, и Сьюз подходит долить ей в стакан.

— Значит, вы преподаёте? — спрашивает Джим Фиби.

Фиби чувствует, что теперь на них смотрят и Лайла, и Гэри, словно тут складывается пара. Может, они и задумали, чтобы Джим на этой свадьбе с кем-нибудь познакомился, наконец остепенился.

— Да, — говорит Фиби, хотя чем дальше они уходят в море, тем меньше правды в этом ответе. Здесь, в океане, со свадебными людьми она чувствует себя очень далеко от прежней жизни. Уже целые сутки не проверяла почту. К завтрашнему занятию студенты должны что-то прочитать — Шелли, — но Фиби уже знает, что сегодня вечером Шелли читать не будет. К занятию она не вернётся, и всё же никакой вины не чувствует. Только облегчение. Только удовольствие от ровного ветра на щеке. Сладкого напитка в стакане. От знания, что наконец сделала то, на что считала себя неспособной: выбралась из тёмной спальни собственной жизни. Она —здесь.

— Здорово, — говорит Джим. — Очень здорово. Я сам по части литературы не очень.

Он допивает свой Muscle Milk, и Джус говорит:

— Ты же знаешь, что это не настоящее молоко.

— Знаю, — говорит Джим. — Вот тут написано: «Продукт не содержит молока».

— Тогда зачем ты его пьёшь?

— Потому что я не хочу, чтобы это было молоко, — говорит Джим.

— Какая-то бессмыслица, — говорит Джус.

Капитан ведёт их к форту Адамс, к старому маяку, и, пока они его огибают, Джим продолжает расспросы, словно ему действительно хочется узнать Фиби поближе. Что вы преподаёте? Какие у вас студенты? Приятно стоять перед ними и всё знать? Она чувствует, как он подступает к

Поэтому, когда Джус наконец трогает её за плечо, Фиби испытывает облегчение.

— Можно теперь? — спрашивает Джус, поднимая виртуальную собаку, чтобы Фиби увидела.

Фиби смотрит на Гэри, хотя ясно, что Джус спрашивает её, а не кого-то ещё. Это чувство Фиби тоже помнит. Почему-то зайти на ужин к соседям было легче, чем сидеть с семьёй на собственной кухне: мистер и миссис Бланк спрашивали о её докладе по прочитанной книге, о выступлении на концерте, и она могла отвечать что угодно, потому что Бланки для неё ничего не значили — просто соседи, их любовь ей была не нужна, но именно поэтому каким-то образом ей доставалась. Она даже могла расспрашивать их о собственной матери: какой та была, какой у неё был голос; и когда мистер Бланк прочищал горло перед ответом, у Фиби не завязывался тугой узел в груди, как всякий раз, когда так делал отец.

— Да, — говорит Фиби.

— Что надо делать?

Всё будет лучше того, что сделала сама Фиби. Она должна была его похоронить. Гарри заслуживал могилы. Он былГарри, сказала бы она над его крошечным надгробием, нашим маленьким психиатром, который не решил ни одной проблемы.

— Сначала принято что-нибудь сказать о покойной, — говорит Фиби. — О том, что ты любила. Что ты любила в Человеческой Принцессе?

Джус говорит что-то о том, что Человеческая Принцесса всегда была рядом, в кармане, всегда была хорошей собакой, что её можно было держать в руке, когда волнуешься во время выступления в школе или ночью. Фиби видит, как Гэри наклоняется к ним, стараясь расслышать дочь, но голос у неё слишком тихий. Ветер слишком громкий.

— А теперь остальные говорят что-нибудь о Человеческой Принцессе? — спрашивает Джус.

Удивительно, думает Фиби, как легко дети задают вопросы. Не видят в этом ничего плохого. Знают, что знают не всё, и для Фиби это немного непривычно: всю свою научную жизнь она притворялась, будто родилась всезнающей. Так посоветовал Боб: женщине-учёному, сказал он, рискованно попадаться на том, что она задаёт слишком много вопросов. И вот она сидела с коллегами в баре после работы, кивала, слушала, как они обсуждают протестантскую Реформацию, или книгопечатание в ранней Америке, или полное отсутствие у студентов элементарных исторических знаний; а когда разговор становился слишком мрачным, слишком унылым, слишком злым — а под конец посиделок он всегда таким становился, — её муж говорил: «Но, честно, я думаю, студенты учат меня гораздо большему, чем я когда-либо смогу научить их». Фиби поднимала брови, ждала, когда он сам поймёт, какую чушь несёт: ведь это просто слова, которые они пишут в описании своих преподавательских принципов, чтобы не казаться мудаками, разве нет?

Но теперь она понимает, что он имел в виду. Столько всего Фиби больше не знает. Того, что дети знают, а она забыла: например, как посмотреть на зелёный пластиковый кружок и увидеть любимую собаку.

Вот как она и попала в беду, думает Фиби. Оставшись одна, перестала видеть в вещах смысл. Перестала вести дневник, готовить сложные блюда, расчёсывать волосы, оставила Гарри лежать на полу в подвале — ведь какая, в сущности, разница? Что вообще имело значение, если она одна?

Но все на яхте так тихо смотрят на маленькую зелёную собаку, что это начинает походить на настоящие похороны.

— Можно мне её подержать? — спрашивает Джим.

Джус отдаёт ему собаку, и Джим обращается прямо к ней.

— Знаешь, Человеческая Принцесса, я помню, как моя сестра тебя купила, — говорит Джим. — Она так радовалась, что я тогда подумал: вот это настоящая любовь, понимаешь? Когда так радуешься одной мысли о том, что сделаешь другого счастливым. Так что спасибо, что ты делала счастливой мою племянницу.

— Пап? — говорит Джус. — Твоя очередь.

Гэри выглядит застигнутым врасплох. Но подходит. Берёт собаку в руки. Некоторое время молчит.

— Джим прав. Мы очень радовались, что принесём тебя домой, к Джус, — говорит Гэри. — Знали, что ты будешь замечательной собакой, и ты ею была. Спасибо, что все эти годы ты была рядом с моей дочерью. Спасибо, что ты была здесь, когда…

Гэри замолкает, опускает глаза, словно сейчас заплачет. Фиби смотрит на Лайлу: в эту минуту по её лицу ничего не прочесть, голова склонена, руки на коленях, как в церкви. Хотя Фиби уже достаточно хорошо знает Лайлу, чтобы представить, что та скажет потом.

Джим хлопает Гэри по спине. Наконец Гэри берёт себя в руки. Сдавленным голосом выговаривает последние слова.

— В общем. Мы тебе очень благодарны, дружок. Покойся с миром.

Гэри заворачивает собаку в салфетку, словно павшего солдата. Передаёт Человеческую Принцессу Фиби, и та чувствует себя матерью девочки, которой тоже полагается что-то сказать.

— Спасибо, — говорит Фиби собаке Джус, но и Гарри тоже.

Спасибо, что был рядом. Спасибо, что был единственным свидетелем нашего брака. Спасибо, что всегда ждал нас по утрам за дверью спальни, и особенно за ту ночь, когда сидел у душа и внимательно следил. Потому что Гарри всегда знал, когда что-то не так. А тогда всё было очень не так: Фиби была на десятой неделе беременности, и у неё шла кровь. «Посмотри, сколько крови», — всё повторяла она, а Мэтт отвёл её в душ, подставил руки между её ног, словно хотел поймать. А может, просто почувствовать. Стать частью происходящего. Потом Гарри молча пошёл за ними к кровати, и Мэтт свернулся вокруг Фиби, а Фиби — вокруг Гарри.

— Я очень тебя любила, — говорит Фиби, потому что теперь, когда ужас остался позади, она может почувствовать хорошее: эту любовь к своей маленькой семье — той, которая была, и той, которой никогда не будет. Любовь такая сильная, что она на мгновение закрывает лицо ладонями и рыдает. Никто ничего не говорит, кроме Джус.

— Ты что, знала мою собаку? — спрашивает Джус.

Фиби смеётся. Все смеются. Она вытирает слёзы, поднимает глаза и видит: Гэри смотрит на неё с улыбкой.

— Нет, — говорит Фиби. — Я не знала твою собаку.

Фиби не знала эту собаку. Не знала свою мать. Не знала свою дочь. Даже не знала, была бы это дочь, но столько раз представляла девочку: как они будут читать вслух пьесы в открытом поле за домом, потому что поле там будет. Об этом Фиби позаботится. Они будут выводить девочку в поле, учить танцевать, скакать вприпрыжку. Будут находить лягушек. Ходить в походы. Будут сочинять истории по вечерам и

Эта картина будущей семьи поддерживала её весь брак, все пять попыток ЭКО. Вкалывая лекарства в жир на животе, она думала о девочке, о маленьких пальцах, которые срывают клубнику. Представляла эти пальцы так часто и так живо, что в какой-то момент уже не могла вообразить, что их не будет.

Но их не будет. Никогда не будет.

— Теперь мы её отпускаем, — говорит Фиби.

— Просто бросить её в воду? — спрашивает Джус.

— Можно тихонько кинуть, — предлагает Фиби.

— Прощай, Человеческая Принцесса, — говорит Джус, и, пока она держит мёртвую собаку над водой, Фиби думает: прощай, Гарри. Это звучит у неё в голове, словно последние слова Офелии в«Гамлете»: прощай, Гарри. Прощай, дочь. Прощай, мать. Прощай, отец. Прощай, муж. Прощай, прощай.

Но прежде чем Джус успевает разжать пальцы, Марла кричит:

— Нельзя же в самом деле бросать её в океан! Это мусор.

— Не мусор, а моясобака, тётя Марла.

— Это пластик, — говорит Марла. — Он будет разлагаться миллионы лет.

—Разлагаться? — восклицает Джус.

— Мы всё-таки просим не выбрасывать за борт личные вещи, — мягко говорит капитан.

Джус смотрит на Фиби так, словно решает, кем ей быть, и Фиби тоже делает выбор.

— Давай, — говорит Фиби, потому что пошло оно всё. Если она будет жить, то на этот раз — по-другому. — Устроим наши похороны.

Джус роняет собаку в океан. Когда белая пена тут же её поглощает, Джус даже слегка смеётся. Это восторг ребёнка, который сделал что-то запретное; Фиби тоже его чувствует и потому ждёт, что сейчас кто-нибудь её отругает.

Но капитан не ругает. Он начинает что-то делать с парусами. Остальные снова разговаривают. Похороны закончились. Яхта скользит по воде, а взрослые снова становятся свадебными людьми на яхте. Пьют, словно ничего не случилось. Но что-то случилось. Фиби чувствует это, когда Джус прислоняется к ней. И Гэри, должно быть, тоже чувствует: у него тоскливый вид, будто он знает, что только что видел важное событие в жизни дочери, но не понимает, что теперь делать.

— Эй, как насчёт мороженого? — говорит Лайла, подходя, чтобы тоже поучаствовать. Она протягивает Джус маленький сэндвич с мороженым из холодильника.

Но Джус не хочет. Поднимает его к свету: даже это вызывает подозрение.

— Вообще-то это не настоящее мороженое.

— Как это не мороженое? — спрашивает Гэри.

— Эти штуки не тают. Это не настоящая еда.

— Ну, можешь не есть, — говорит Лайла. — Я просто подумала, вдруг ты голодная.

— А я не голодная.

Гэри виновато смотрит на Лайлу, а Джус кладёт сэндвич на сиденье рядом. Открывает телефон и успокаивает себя чтением страницы об отеле «Корнуолл» в Википедии. Лайла возвращается к подругам на другой стороне яхты, Гэри следует за невестой. Фиби чувствует, как всё тело Джус расслабляется, прижавшись к ней, пока та читает вслух.

— Значит, отель построили в 1844 году, — говорит Джус Фиби. — Человек по имени Альберт Скайлер. Он построил его для любовницы.

Гэри обнимает Лайлу, и они целуются.

— Ого-го! — кричит Джим, и все ликуют.

Фиби готова поверить в них как в пару. Ждёт, чтобы услышать, как Гэри и Лайла говорят друг с другом. Хочет понять, что их смешит. Как они флиртуют. Она готова принять всё как есть. Но после поцелуя они целиком обращены к публике: обнимают гостей, рассказывают истории им, а не друг другу. И время от времени Гэри оглядывается на Джус и Фиби, словно хочет что-то сказать. Наконец говорит.

— Джус, пожалуйста, выброси сэндвич, если не собираешься его есть, — говорит Гэри. — Он тает у человека на яхте.

— Да не тает он! — говорит Джус. — Видишь?

Джус, в общем-то, права. Он действительно почти не тает. Всё ещё держит форму, и Фиби признаёт: это тревожно. Но отца девочки это не впечатляет. Отец видит только мусор.

— Выброси, — говорит он.

— Ладно! — кричит Джус.

Джус швыряет сэндвич за борт, и Марла говорит: «Видите? Я знала, что этим кончится. Начнёшь мусорить — не остановишься», — а Гэри говорит: «Хватит, Марла», — потом смотрит на Джус так, словно сейчас накажет, но не наказывает. Возвращается к невесте, а Джус глядит на воду, будто пришла к какому-то сокрушительному выводу об отце, или о Лайле, или о собственной жизни в целом; но Фиби знает: она просто старается не заплакать. Фиби знает этот приём. Смотрит, как Джус снова берёт телефон.

— Как думаешь, он правда любил свою любовницу? — спрашивает Джус.

— Прости? — переспрашивает Фиби.

— Альберт Скайлер.

— Наверное, должен был любить, — говорит Фиби. — Для человека, который тебе просто более-менее нравится, здания не строят.

Но это другая любовь, знает Фиби. Жена — причина, по которой мужчина становится архитектором. Любовница — причина, по которой архитектор продолжает строить. Чертежи его мечтаний, которые он, может быть, никогда не воплотит, а потому хранит в ящике стола.

— Верно, — говорит Джус. — Хотя, честно, я бы никогда не смогла полюбить человека по имени Альберт.

— Альберты тоже люди, — говорит Фиби.

Джус хохочет. Повторяет себе:

— Альберты тоже люди.

Джус продолжает вполголоса читать Фиби об отеле, словно рассказывает тайную историю, когда уже пора спать, и Фиби с удивлением обнаруживает, что ей по-настоящему интересно. Хотя чему тут удивляться: именно о таком она и любит думать.

Когда они почти возвращаются к причалу, все снова кажутся пьяными и счастливыми. Гэри с Лайлой смеются над чем-то, что говорит Нэт. Марла и Джим увлечённо обсуждают Роя с отцом Марлы. А Джус теперь по-настоящему навалилась на Фиби, словно та — упор для книг. Пока остальные готовятся сходить на берег, Фиби закрывает глаза. Ей не хочется двигаться. Как когда Гарри сидел у неё на коленях и был такой милый, что она даже глотка кофе не делала. Фиби не хочет разрушать эту минуту.

Но вот они уже у причала, и Фиби поднимает взгляд на людей, на дома, на новую жизнь, которая ждёт за ними.

— Как было весело, — объявляет Лайла, вставая.

— Очень весело, — соглашается Сьюз.

Нэт поднимает камеру.

— Целуйтесь!

И они целуются.

Глава 11

В отеле Полин стоит за стойкой в тёмно-синем льняном платье. У неё лицо женщины, которая весь

— Здравствуйте! С возвращением! Как поплавали?

— Феноменально, — говорит Лайла. — О, кстати. Мне нужно поговорить с вами о моём матрасе.

Лайла поворачивается к Полин, и компания рассеивается. Нэт и Сьюз отправляются делать маникюр. Марле и Джус необходимо вздремнуть. Джим идёт с отцом Гэри в бар, где их ждёт дядя Джим. А Гэри и Фиби молча ждут лифта и слушают, как Лайла объясняет Полин, что матрас недостаточно мягкий.

— Не такой мягкий, как я надеялась, — говорит Лайла.

Фиби думает: может, так Лайла и устроена. Её расстроили похороны на яхте, но об этом она сказать не может и потому жалуется Полин на матрас: Полин же тут и стоит большую часть дня, ждёт жалоб. Полин готова исправить любую неполадку, и Фиби не удивляется, увидев, что книги на полке уже возвращены в исходное положение, страницами наружу.

— Можно что-нибудь сделать? — спрашивает Лайла.

— Не уверена, что с самим матрасом мы можем что-то сделать, — говорит Полин. — То есть матрасы совершенно новые.

— К сожалению, эти совершенно новые матрасы не очень удобны, — говорит Лайла.

Гэри опускает глаза к своим ногам, словно ему неловко, — но, опять же, что Фиби на самом деле о нём знает? Может, именно это ему в Лайле и нравится. Многим мужчинам нравится — ей понадобилось много времени, чтобы это понять. Некоторые любят всю эту суету. Некоторые любят, когда им говорят, что делать: тогда не надо ничего решать, не надо думать. Наверняка было очень удобно, когда Лайла сказала ему, куда повесить картину с обнажённой. Наверное, по тем же причинам Фиби всегда нравилось смотреть, как Мэтт скатывает ремень в аккуратный тугой рулон. Нравилось смотреть, как его рука вычищает водосточный жёлоб. Это возбуждает — видеть, как кто-то со страстью берётся за все проблемы. Особенно такую, как Фиби, вечную пассажирку в отношениях, по словам психотерапевта: она всегда спрашивала «Куда хочешь пойти поужинать?» в надежде, что другой человек знает, куда хочет.

Но тут Гэри протягивает руку и принимает решение. Разворачивает книгу — так же, как она.

«Большие надежды».

Гэри поднимает кулак.

— Свободу книгам, — говорит он, и Фиби смеётся. Она удивлена. Может, она совсем не знает Гэри. Может, он постоянно принимает такие решения. И почему она вечно пытается упростить людей, втиснуть их в маленькие понятные коробочки, где помещаются всего одна-две черты характера? Гэри — сцена, а Лайла — песня, думает она. Но потом думает: никто не бывает каким-то одним всё время. Ведь однажды Фиби проснулась и решила покончить с собой, а вечная пассажирка жизни так не поступает. Вечная пассажирка жизни просто продолжает сидеть в постели.

— Свободу книгам, — говорит Фиби.

Фиби тоже разворачивает книгу. Так они и продолжают освобождать книги, пока Полин старается угодить Лайле.

— Может быть, матрасам нужно время, чтобы, знаете, немного размяться, — говорит Полин.

— А разве не известно всем, что со временем матрасы становятся хуже?

— Честно говоря, я просто не знаю, что мы можем сделать с матрасами. Они, к сожалению, уже здесь.

— А топпер? — спрашивает Лайла.

— Топпер? — говорит Полин. — Да. Так и сделаем. Найдём вам топпер.

Полин произносит слово«топпер»как иностранное, и Фиби представляет, как она записывает в маленьком блокноте:«Что такое топпер?»Как бы то ни было, в голосе Полин облегчение.

К возвращению Лайлы Гэри и Фиби успели освободить две полки книг.

— Что вы делаете с декором? — спрашивает Лайла. Смотрит на них так, словно наткнулась на ограбление банка.

— Это книги, а не декор, — говорит Фиби.

Убеждений у Фиби немного, но это одно из них.

— Ты сейчас скажешь, что у книг есть душа, или что-нибудь в этом роде? — спрашивает Лайла.

Двери лифта открываются.

— Я скажу, что это книги, — говорит Фиби. — Их полагается читать. В этом и есть смысл книг.

— Ладно, Сиддхартха, — говорит Лайла, потом умолкает, словно поймала себя на том, что слишком похожа на ту Лайлу, какой бывает наедине с Фиби. — Полин говорит, достанет мне топпер. Тебе тоже нужен?

— Нет, — говорит Гэри. — Мне нужен жёсткий матрас.

— Точно, — говорит Лайла. — Твоя спина. Как она?

— Ну, знаешь, всё ещё моя спина, — говорит он и тихо посмеивается. Потом они едут молча, пока Лайла не спрашивает: — Почему этот лифт такой медленный?

— Он 1922 года, — говорит Фиби, прочитав табличку.

— Но почему его не обновили, когда переделывали отель?

— Понятия не имею, — говорит Гэри, и вот они уже наверху.

— Ну, было весело, — говорит Лайла. — Весёлый день.

— Безусловно, — говорит Гэри. — Очень весело. Прекрасная идея.

Но Фиби ненавидит слово«весело». Думает: если бы люди просто перестали говорить«весело», перестали ждать, что всё должно быть весело, — всё снова могло бы стать весёлым. Муж измучил её своим убеждением, что всё должно быть весело. Прежде, когда им действительно было весело, он так не говорил. Но в самом конце, когда уже ничто не радовало, говорил: «Пойдём выпьем, будет весело». «Пойдём в поход, будет весело». Разве не поэтому она вообще предложила «Корнуолл»? «Давай на весенних каникулах устроим что-нибудь весёлое», — сказал он.

— Значит, сегодня вечером из Чикаго прилетает Вивиан, моя главная подружка невесты, — говорит Лайла. — Лучшая подруга со времён колледжа. Она потрясающая. Я знаю, вам обоим она понравится.

— Уверен, — говорит Гэри.

Потом Лайла перечисляет, что ещё хорошего случится сегодня:

— В семь во внутреннем дворе начнётся приём. Нэт будет играть на арфе с виолончелистом, лауреатом премий: он служил в Ираке и научился играть на виолончели в рамках лечения посттравматического расстройства. Может, стоит рассказать об этом Рою.

— Передам ему, — говорит Гэри.

Двери открываются.

— О, хорошо, — говорит мать невесты, целуя Гэри и Лайлу в щёку. — Вы вернулись.

Она похожа на женщину, которую Фиби могла бы встретить на очень дорогом блошином рынке. Струящийся лён под цвет волос. Она целует Фиби в щёку.

— Мой свитер вам идёт, — говорит мать и отстраняется, чтобы её разглядеть.

Фиби забыла, что одежда на ней чужая. Хотя как можно забыть о пайетках на плечах и подсолнухе между пальцами ноги, она и сама не знает.

— Мам, — говорит Лайла. — Это Фиби.

— Значит, это вы та женщина из Миссури, которая приехала к океану без свитера.

Фиби улыбается и пожимает плечами.

— Первый раз.

— Не знала, что ещё остались такие люди! Что ж, этот свитер вам определённо нужнее, чем мне.

Вблизи у матери невесты видна крепкая челюсть, словно за годы пустого созерцания океана она окрепла ещё больше. От неё слегка пахнет алкоголем, но каким именно, Фиби не может определить.

— О, — с ужасом говорит Фиби. — Знаете что? Я его сниму.

— Не глупите, — говорит мать, махнув рукой. Она смотрит на Фиби так, словно на этом этапе жизни ей уже всё равно ничего не вернут. — Носите на здоровье. Он ваш.

— Мам, — говорит Лайла, глядя на дверь её номера. — Почему у тебя перед дверью выстроилась куча статуэток?

— А, Карлсон их заберёт, — говорит она. — Отель очень милый, но искусство в номере простоужасное. Такое мрачное.

Она поднимает одну из статуэток.

— Кто ставит скульптуру мёртвой птицы в номер пожилой женщине?

Все рассматривают птицу. Лайле тоже, кажется, не по себе, но она говорит:

— По-моему, она не мёртвая.

— Может, спит? — спрашивает Фиби.

— Наверняка просто спит, — говорит Гэри.

— С каких пор птицы спят с такой вывернутой шеей? — спрашивает мать. Показывает на остальных птиц у стены. — Посмотрите на них. Словно их всех убили.

— Ну да, когда ты вот так ставишь их к стенке, жутковато, — говорит Лайла.

Фиби приглядывается.

— Вообще-то вороны так и спят.

— Ну конечно, ты знаешь, как спят вороны, — говорит Лайла.

— Прижимают голову к груди, — добавляет Фиби.

— Что-то им, должно быть, неудобно, — говорит мать.

— И почему все переделывают гостиничный декор? — спрашивает Лайла. — «Корнуолл» нанял титулованных дизайнеров, чтобы они продумали здесь каждую деталь. Нельзя просто брать и всё переставлять.

— Карлсон сказал, я могу делать что хочу, — говорит мать.

Лайла смотрит на Гэри и Фиби.

— Идите без меня.

Лайла начинает заносить птиц обратно в материнский номер, а Гэри и Фиби идут по коридору. Молчат, пока не сворачивают за угол.

— Иоткудавы знаете, как спят вороны? — спрашивает Гэри.

— В какой-то момент каждому преподавателю литературы приходится потратить целый день на изучение воронов, — говорит Фиби. — Они повсюду. Писатели перед вороном устоять не могут. Ну, символ смерти, скорби, подземного мира и всё в таком духе.

— О да, обожаю всё в таком духе, — говорит Гэри. — По, верно? Это у него стихотворение про ворона?

— Никогда, никогда.

— Господи, со школы не читал, — говорит он. — Помню, мне нравилось, но уже не помню почему.

— Очень в духе эмо, — говорит она. — Большинство моих студентов именно на это и откликаются. Безутешный мужчина никак не может пережить смерть жены.

Она говорит, не подумав, но его, кажется, эти слова не потрясли.

— Честно говоря, меня просто впечатляет, что им интересны томления немолодого скорбящего вдовца, — говорит Гэри.

— Мои студенты обычно любят героев, которые приговаривают себя к бесконечному горю, — говорит Фиби. — Думаю, молодым это кажется благородным.

— Знали бы они, что настоящий героизм — это как-нибудь… принять душ и дотащить себя до продуктового магазина.

Они смеются.

— Я просто хотел поблагодарить вас за то, что помогли Джус с собакой, — говорит Гэри; в голосе всё ещё слышно чувство, которое захватило его сегодня на яхте. — Знаю, наверное, странно выглядело: столько возни из-за маленькой игрушки. Но ей подарила эту собаку мама, незадолго до смерти.

— Поверьте, я понимаю, — говорит Фиби. — Было видно, что это не просто собака.

Он сказал, что, даже когда Джус выросла из этой игрушки, она каждый день проверяла, как там Человеческая Принцесса. По-прежнему объявляла за завтраком о её главных достижениях: «Человеческая Принцесса кушает», или «Человеческую Принцессу не уложили спать», — и они с женой смеялись до слёз.

— Я сказал, что после свадьбы куплю ей новую, — говорит Гэри. — Но это же безумие, да? Я и сам себе не верил, пока говорил. Наверное, не купим мы ей новую. Ей ведь скоро двенадцать. И отец, наверное, прав: лучше завести настоящую собаку, нет?

— Наверное, — говорит она. — Хотя с настоящими собаками настоящие заботы. Когда они умирают, их нельзя просто бросить в океан.

Они с Мэттом годами спорили, сколько хлопот будет с собакой и стоит ли оно того. Иногда ей казалось, что просто завести собаку было бы легче, чем бесконечно обсуждать, заводить ли её.

— А может, это и хорошо, что их нельзя просто бросить в океан? — спрашивает он.

На мгновение оба, кажется, теряются, думая о Человеческой Принцессе, которая опускается на дно океана: её не покормят, не уложат в виртуальную кроватку. И тут из номера выходят дядя Гэри Джим и тётя Джина.

— Гэри, наш герой дня, — говорит дядя Джим и хлопает его по спине.

— Как вы оба? — спрашивает Гэри, кажется, своим врачебным голосом. Он включает его мгновенно: ровный, сдержанный, дружелюбный, без навязчивости.

— О, просто ужасно, — говорит тётя Джина. — Твой дядя вчера поскользнулся на полу, повредил лодыжку, а сегодня утром ужасно сыграл в гольф.

— Просто ужасно, — говорит дядя Джим.

В одни дни дядя Джим играет отлично. В другие дядя Джим играет паршиво.

— Удар потерял, — говорит он.

— Вернёшь, — говорит тётя Джина. — Ты всегда возвращаешь.

— Я неволнуюсь, Джина, — говорит дядя Джим. — Знаю, что верну. Господи.

Потом дядя Джим наклоняется к Гэри и говорит:

— Слушай, сынок, у нас к тебе вопрос. Насчёт кишечника твоей тёти Джины.

— Ужас какой-то, — говорит тётя Джина. — С пятницы не ходила. В поездках со мной всегда так.

— Вы же приехали из Крэнстона, — говорит Гэри. — Это всего полчаса отсюда.

— На меня уже самамысльо поездке так действует, — говорит тётя Джина.

— Я могу зайти попозже, — говорит Гэри и хлопает дядю по спине. — Но вы же понимаете, я не могу давать вам настоящие медицинские рекомендации? Я не ваш лечащий врач.

— Да перестань, — говорит дядя Джим. — Ты наш племянник. Конечно можешь. Какой смысл в том, что племянник — врач по дерьму, если даже бесплатного совета не получишь?

Когда они отходят, Гэри достаточно одного взгляда, чтобы Фиби расхохоталась. Между ними снова всё легко — как днём на яхте. Как ночью в джакузи.

— С вами, наверное, часто такое, да? — спрашивает Фиби.

— Скажем так: в какую комнату я ни войду, о форме, размере и цвете дерьма примерно половины присутствующих я осведомлён, — говорит Гэри.

Они смеются. Она знает, что пора идти в номер. Знает, что они разговаривают слишком долго. Но пока не совсем готова уйти. Не хочет снова оказаться совершенно одна в своей комнате.

— Слушайте, простите, что я вчера ночью в джакузи была так прямолинейна, — говорит Фиби. — Если бы я знала.

— Пожалуйста, не извиняйтесь, — говорит он. — Мне стоило сказать, что я жених.

— Да, а почему вы не сказали, что вы жених?

— Обычно я не хожу повсюду и не представляюсь женихом.

— Возможно, пора начать. Из-за вас я решила, что вы…

— Кто?

— Обычный человек в джакузи.

— Я тоже решил, что вы обычный человек.

— Нет, — говорит Фиби. — То есть, наверное, я стала её подругой буквально вчера ночью. Или сегодня утром. Не уверена. Но познакомились мы не в галерее.

— Почему тогда Лайла сказала, что в галерее? — Гэри выглядит обеспокоенным, словно сейчас Фиби может открыть ему истинный характер будущей жены. И Фиби не знает, зачем Лайла всем соврала, но подозревает, что дело как-то связано с тем, как оживилось лицо Марлы при упоминании галереи. Или с тем, как неловко было бы объяснять всем, при каких обстоятельствах они с Лайлой познакомились на самом деле.

— Лучше соврать, чем рассказывать всей яхте, что я ненормальная самоубийца, которую она вчера встретила в лифте, — говорит Фиби.

— Вы не ненормальная, — говорит Гэри. — Пожалуйста, не говорите так. Вот и всё, о чём я прошу.

Она кивает. Не будет.

— Но я могла бы…

— Нет, вы были прекрасны, — говорит он. — Вы были такая…

Гэри ненадолго задумывается — не словно колеблется, а словно ищет самое точное слово.

— Какая? — спрашивает она.

Она удивлена тем, что действительно хочет знать. Ей всегда было так страшно узнавать что-либо о себе: читать правду в студенческих отзывах о курсе, видеть свой большой нос на фотографии, слушать, как психотерапевт делает невыносимо точные выводы о ней. «Вы всегда были так критичны к себе?» — спросил он. И да. Да. Всегда. «Я буквально критик», — напомнила она психотерапевту, и он рассмеялся. Но где она этому научилась? Как стала так хорошо находить изъяны? Видеть на деревьях только грибок?

— Живая, — говорит Гэри. — Вы показались мне человеком, который по-настоящему живёт. Это, честно говоря, вдохновляло.

Наверное, должно быть неловко говорить так, быть настолько искренним посреди гостиничного коридора в пять вечера, но Гэри, кажется, не стесняется. Может, к искренности привыкаешь, когда слушаешь, как люди со всей серьёзностью рассказывают о собственном дерьме. Его дни проходят в маленьком кабинете, где людям остаётся только жить или умирать. Именно ему доверено говорить им всю правду об их задницах. Не говоря уже об их судьбах. А Фиби прошла сперва депрессивную школу отца, потом язвительную школу аспирантуры: её учили пробивать дыры в чужих аргументах, находить роковые изъяны в научных статьях, и некоторое время это было увлекательно. «Утверждая, что„Джейн Эйр“является или не является феминистским текстом, Мэтьюз демонстрирует непонимание самой природы феминизма», — написала Фиби в своей единственной опубликованной статье. Когда та вышла, она гордилась, но потом месяцами во рту стоял кислый привкус, словно она выпустила в мир что-то гнилое; и всякий раз, работая над книгой, она будто только и ждала, что критик укажет, где та протухла. Кому какое дело, сколько раз Джейн Эйр выходит на прогулку? Как Стоун может утверждать, что мир природы одновременно является и домашним, и общественным пространством? И как свобода, которую Эйр испытывает на прогулках с Рочестером, не противоречит прежнему утверждению Стоун о том, что Джейн «заточена в „неестественном“ мире, созданном мужчиной»? Обычно на этом Фиби прекращала работу над книгой и бралась за сигарету.

Этот новый способ разговаривать Фиби нравится больше. И, может, в этом одна из приятных сторон взросления. Может, наступила та пора жизни, когда наконец можно говорить то, что думаешь, — хорошо это или плохо. Потому что никакая правда не может быть хуже того чувства, к которому привели годы пряток от неё.

— Спасибо, что сказали, — говорит Фиби.

— Значит, увидимся на… приёме? — спрашивает Гэри так неловко, будто они прощаются после свидания. И как всё было бы просто, будь это конец свидания. Как хорошо было бы податься вперёд и поцеловать его.

Но это не свидание. По коридору идёт Лайла. Лайла принадлежит Гэри, Гэри — Лайле, а Фиби не принадлежит никому.

— Нет, — говорит Фиби. — Я же сказала, я действительно не из свадебных гостей.

— Тогда берегите себя, — говорит Гэри. Он смотрит на неё долго и пристально, словно знает: больше они никогда не увидятся.

— Пока, — говорит она.

В номере Фиби с разочарованием возвращается к обстоятельствам собственной жизни, к ночи, которую проведёт в «Бурных двадцатых» совершенно одна. Не говоря уже о жизни, которую проведёт одна. И почему она так делает? Почему прекрасно проводит день с людьми, чувствует близость с ними, а потом, оставшись одна, думает только о возможных ужасах одиночества впереди?

«Вы катастрофизируете, — однажды сказал ей психотерапевт. — Депрессивный реализм».

Она знает. И всё же мысли по-прежнему властвуют над ней. Пригвождают к клетчатому ковру, к одинокому существованию.

Наверное, надо позвонить новому психотерапевту. Но у неё всё ещё чувство, что она вне времени. Она должна быть мертва, а жива — и ей всякий раз помогает мысль, что она живёт в какой-то бонусной загробной жизни, где у неё вид на океан и человек по имени Карлсон, который приходит на закате «подготовить номер ко сну».

— Подготовить ко сну? — переспрашивает Фиби.

— Чтобы вы были готовы к ночи, — говорит Карлсон.

— У вас здесь есть такая услуга?

Фиби представляет, как Карлсон отгибает простыню, укрывает её, как когда-то отец. Говорит ей милые вещи о вселенной, как бывало с мужем. Гладит по голове, пока она погружается в сон без сновидений.

— Да, — говорит Карлсон. — Очень жаль, что вчера из-за приёма пришлось её отменить.

Фиби смотрит, как Карлсон готовит номер ко сну. Опускает шторы. Включает свет, взбивает кокосовую подушку. Отворачивает простыню.

Хороший ритуал. Ей нравится, что для него есть особое выражение: подготовить номер ко сну. Признать, что ночь — нечто, к чему нужно готовиться. Потому что ночь тяжела.

Обычно для Фиби это худшее время суток: депрессия проступает наружу, как киста. Психотерапевт предположил, что дело, возможно, в организме, может, ей просто не хватает сахара и шесть перекусов в день сделают её счастливее. Но она стала перекусывать шесть раз в день, а солнце начинало садиться, она смотрела на туфли мужа, которые всё ещё стояли у двери, и рыдала на пустой кухне так громко, что сама пугалась. Забиралась в постель и думала обо всех женщинах, которыми могла бы стать. Обо всех способах, какими женщины получше неё заканчивают день. Как заканчивала свой день Мия?

Она не знала, почему конец каждого дня ощущается таким испытанием, но так и было. Словно репетиция конца жизни — что не сулило ей ничего хорошего, потому что Фиби часто репетировала с бокалом в руке, просматривая бесконечные серии какой-нибудь исторической драмы. Включала в доме весь свет, потом телевизор, а басы убавляла: выстрелы британских винтовок звучали слишком правдоподобно.

— Вам что-нибудь ещё нужно? — спрашивает Карлсон.

Приятно,

Но Карлсон ждёт, даёт Фиби время подумать, смотрит так, словно действительно хочет помочь, — и, может быть, хочет.

— Мне нужна зарядка для телефона, — говорит Фиби.

— Конечно, — говорит он. — Что-нибудь ещё?

— И пробка для ванны.

— Непременно, — говорит Карлсон. — Сейчас вернусь.

— Вы ведь не в CVS идёте? — спрашивает она.

Он смеётся.

— Нет. Просто вниз.

Ей нравится его тягучий южный выговор, и она думает: не звучит ли он, как Полин, добрее, чем есть на самом деле? Хотя, подозревает она, с большинством людей так, особенно с ней самой. Потому что Фиби не была доброй. Нет — Фиби просто изо всех сил старалась понравиться, даже Мие и мужу, даже после измены. Она вела себя как очень хорошая женщина из пьесы Ибсена, которая ждёт, что зрители вот-вот зааплодируют или ополчатся на неё. Объявят её ужасной женщиной или великой. Но в своих фантазиях она думала вовсе не добрые мысли. Всё время желала им обоим плохого.

— Вот, пожалуйста, — говорит Карлсон, вернувшись, и подаёт пробку для ванны и зарядку на латунном подносе. На этот раз она действительно смеётся.

— Забавные эти латунные подносы, — говорит Фиби.

— Нам положено, — говорит он с улыбкой.

— Откуда вы?

— Из Джорджии, но приехал из Южной Каролины, — говорит он. Работает в их тамошнем курортном отеле. Здесь только помогает, пока всё снова налаживается после ковида. — Людей не хватает.

— Что ж, благодарю за службу, — говорит она, и это так чрезмерно официально, что он смеётся.

Он отвешивает церемонный поклон.

— Всегда пожалуйста, дорогая. Приятного вам вечера.

Как провести приятный вечер?

Она ставит телефон на зарядку. Надевает пушистый халат. Наполняет викторианскую ванну. Распускает волосы. Расчёсывает их самой мягкой щёткой в своей жизни, пока небо розовеет.

Опускает в тёплую воду сперва одну ногу, потом другую. Открывает«Миссис Дэллоуэй». Доходит до самоубийства Септимуса и читает дальше, пока вода не остывает. Снова включает горячую и принимается мыться. Берёт душевую лейку — и мытьё оказывается куда менее романтичным, чем можно ожидать от ванны со старинной латунной арматурой. Пытается намочить волосы и случайно заливает весь пол.

— Дерьмо, — говорит она.

В конце концов она оставляет попытки красиво мыться в этой ванне. Оставляет попытки почувствовать себя героиней картины. Сейчас ей не обязательно быть красивой. Ей вообще никогда не обязательно быть какой-либо. Муж не смотрит. Отец не смотрит. Никто на самом деле никогда и не смотрел, кроме Фиби. Только Фиби ждала в темноте, чтобы в конце дня осудить себя за всё до последней мелочи.

«А можете попробовать по-другому? — спрашивал психотерапевт. — Иногда просто попытаться полюбить то, что вы в себе ненавидите?»

Тогда она не поняла вопроса. Не поняла, как можно любить себя. Не поняла, что люди вообще имеют в виду, когда говорят, что любят себя. По правде, она им не верила. Как можно любить себя? Как можно любить себя, когда знаешь каждую ужасную мысль, которая когда-либо приходила тебе в голову? Когда большинство вечеров заканчиваешь фантазиями о том, как муж трахает любовницу у стены? А иногда в этой фантазии есть и Фиби. Фиби смотрит и говорит мужу, что надо сильнее, сильнее, ещё сильнее.

— Это извращение, — сказала Фиби психотерапевту.

— Почему обязательно извращение? — спрашивает он. — Почему это не может быть просто вашим желанием участвовать?

— Ладно, значит, извращениеиубожество, — сказала Фиби.

— Хотеть чего-то — не убожество, Фиби, — сказал он. — Это хорошо.

— Хотеть такого — нехорошо.

Но теперь она понимает, что он пытался ей сказать. Хотеть чего-то —правдахорошо, даже унизительного. Даже того, чего хотеть не положено, — например, Гэри, жениха. Потому что каждый раз, вспоминая, как сидела с Гэри в джакузи, она чувствует: как же ей повезло, что она жива. Не может поверить, что чуть не упустила возможность встретить его. Не может поверить, что чуть не выбросила своё тело. Это прекрасное тело, думает она и проводит пальцами по мягкому пушку, отросшему на ногах. По шраму на колене. По грудям, выступающим из воды, словно два гладких древних камня в океане. И это немного возбуждает её — просто смотреть на свою грудь, — и она начинает ласкать себя. Она всегда думала, что все эти оргазмы в воде, которые женщины испытывают в кино, — выдумка, но чувствует: уже близко, всё тело начинает дрожать, — и тут открывается дверь.

— Фиби! — кричит Лайла, входя.

— Господи, — говорит Фиби, так резко выпрямляясь, что вода выплёскивается через край. Она раскраснелась от горячей воды и жара оттого, что её застали. Но Лайла замечает только мокрый телефон на полу.

— Положи в сухой рис, и всё будет нормально, — говорит Лайла. — Уверена, Полин может принести с кухни. Хочешь, позвоню?

— Нет, — говорит Фиби.

Телефон Фиби не беспокоит. Куда больше беспокоит, как Лайла сюда попала. Но Лайла просто начинает говорить.

— Господи, не понимаю,какГэри вообще может быть родственником Марлы, — говорит Лайла. — Ты видела, что она сегодня вытворяла? Честное слово, эта история с «Отпуском в стакане». Не знаю, зачем я вообще стараюсь быть с ней такой милой. И с Джус тоже. Они будто ненавидят меня! Наверное, и правда ненавидят. И ладно, я понимаю. Я охрененно богата. Знаю, это раздражает. Но я не хамлю людям. Я не сука, как Марла! И знаю, что нельзя так называть другую женщину, но что мне делать, если она просто сука?

Фиби смотрит с недоумением, как Лайла садится на маленький чёрный стульчик в ванной, который вдруг кажется поставленным здесь специально затем, чтобы Лайла могла на нём сидеть и называть людей суками.

— На коктейльном приёме она была ещё хуже, — говорит Лайла. — Я кашлянула, потому что водка попала не в то горло, а Марла посмотрела на меня и выдала: «Извини, но теперь уже нельзя вот так кашлять на людях». И я, конечно, промолчала. Потому что она будет моей золовкой. Мне с ней ещё всю неделю проводить. То есть, строго говоря, всю оставшуюся жизнь. Хотя мы же не обязаны вместе отмечатьвсепраздники. Хэллоуин хотя бы нам оставят,

Вода в ванне снова остыла. Фиби включает горячую, но она слишком горячая, обжигает пальцы. Вот так всё и происходит. Она просто позволяет людям вокруг делать что им хочется. Не пресекает их выходки. Притворяется, будто ей ничего не нужно, будто совершенно нормально войти к ней в номер, когда она пытается испытать оргазм.

— Как ты сюда попала? — спрашивает Фиби.

— У меня ключ, — говорит Лайла.

— У тебя ключ?

— Ага, мне дали ключ, когда я забронировала номер на неделю, — говорит Лайла.

— Ладно, — говорит Фиби. — Но это не значит, что ты можешь просто входить, пока я принимаю ванну.

— Ой, меня не смущает, что ты голая, — говорит Лайла, глядя прямо на грудь Фиби. — Я всю жизнь прожила в общежитии. Голая женщина для меня примерно как обои.

— Я и не об этом, — говорит Фиби.

— А о чём?

— О том, что я вот-вот должна была кончить!

— В воде? Это правда работает?

— Теперь уже не узнаем, да?

— И жизнь у меня не идеальная. Ты вообще хоть слово из того, что я говорю, слышала?

— Слышала, да, — говорит Фиби. — У тебя есть золовка, которая не хочет заразиться ковидом. Мать, которая жива и приехала на твою свадьбу. Не говоря уже о действительно чудесном женихе.

— Боже, только не ты, — говорит Лайла. — Говоришь как Нэт и Сьюз.

— Нэт и Сьюз правы, — говорит Фиби. — Он чудесный.

— И что же, по-твоему, в нём чудесного?

— Разве ты сама не знаешь?

— Конечно знаю. Но интереснее услышать, что чудесным считаешь ты.

Лайла ждёт.

— Пожалуйста?

— Он искренний, — говорит Фиби: если Лайла хочет честности, она её получит. — Кажется, он принимает, что люди — это, ну, люди.

— Ладно, — говорит Лайла, явно неудовлетворённая. — А ещё?

— Он умный. Но ещё и любознательный. Из тех, кто всю жизнь учится.

— Всю жизнь учится?

— Ему интересен мир. Словно он задался целью узнать его получше. И он остроумный, но не выпячивает этого. У него такой сухой юмор, который сначала трудно заметить: с виду он скорее дружелюбный, чем смешной. Но стоит заметить — и уже не перестаёшь замечать.

— А красивым ты его считаешь? — спрашивает Лайла.

— Ты хочешь знать, считаю ли я твоего жениха красивым?

— Мне интересно, что ты видишь.

— Да, считаю, — говорит Фиби, и ей приятно признаться в этом вслух. Особенно Лайле. — Даже очень красивым.

Лайлу это, кажется, радует, но потом на мгновение возникает сомнение.

— Даже с бородой?

— Борода, может быть, самое лучшее.

— Но она жеседая.

— Сексуально седая.

— Седина не бывает сексуальной.

— Там совсем немного седины, — говорит Фиби. — Ровно столько, чтобы он выглядел чуть тронутым временем — wizened.

— Wizened? Слишком похоже на wizard. На волшебника.

— Вообще-то этимологически эти слова не связаны.

— Но иногда он и правда похож на волшебника.

— Не похож он на волшебника, — говорит Фиби. — Он похож на мужчину с бородой.

— Любой мужчина с бородой немного похож на волшебника.

— Поверь, для мужчины его возраста у Гэри с волосами всё просто идеально.

— Яраньшетоже так думала, — говорит Лайла. — Но потом он отрастил бороду, а она оказалась вся седая. По-моему, если просто её сбрить, будет лучше.

— Не уверена, что всё когда-нибудь бывает так просто.

— Загадочно звучит.

— Ничего загадочного.

— Очень даже. Ты что, злишься на меня?

— Нет, не злюсь, — говорит Фиби, но вспоминает, что старается быть честной. — Ты меня раздражаешь.

—Я? Почему?

— Потому что я пыталась принять ванну! — говорит Фиби. — А ты вплываешь, даже не постучав, садишься и ноешь о золовке, о сексуальной седой бороде своего жениха и о свадьбе за миллион долларов перед голой разведённой женщиной в ванне, которая собиралась покончить с собой. И ты правда думаешь, я именно так хочу принимать ванну? Считаешь, со мной так справедливо поступать?

Лайла выглядит обиженной, или растерянной, или и то и другое. Но Фиби всё равно.

— А ты, по-моему, именно так и считаешь! — говорит Фиби. — Правда думаешь, что можно ходить и выплёскивать свой внутренний монолог на всё вокруг, но нельзя. Надо уважать людей. Надо стучать в дверь, прежде чем входить к ним в спальню. Всем плевать, что ты, блядь, невеста. Это не даёт тебе права смотреть, как люди моются. Ты не Бог. Ты просто ещё одна, блядь, женщина, оказавшаяся на этой земле, как все мы.

— Но я стучала, — говорит Лайла. — Ты не ответила.

— Если человек не отвечает, это значит, что входить не надо.

— Ну уж извини, но я боялась, что ты умерла!

— А, — говорит Фиби.

Ей, честно говоря, не приходило в голову, что Лайла всё ещё может за неё тревожиться: похоже, та вообще ничем особенно не обеспокоена, кроме своей свадьбы. Но от этой мысли Фиби смягчается. Лайла боялась, что она умерла. Конечно. Так бывает, когда говоришь людям, что хочешь покончить с собой. Они за тебя волнуются. Так сильно волнуются, что ещё и злятся.

— Ты правда хочешь поговорить о справедливости? — спрашивает Лайла. — По-твоему, нормально сказать человеку, что хочешь умереть, потом выставить его из комнаты, а потом вести себя так, будто на него это никак не подействует? Я не чудовище, Фиби. Мне было бы не всё равно, если бы на моей свадьбе умерла женщина. У меня есть чувства. Но все думают: раз я, блядь, такая блондинка или ещё что, чувств у меня нет. А знаешь что? Волосы у меня вообще не светлые!

— Нет? — спрашивает Фиби. — Выглядят поразительно естественно.

— Каштановые они, как у папы! И у дедушки! Мы итальянцы!

— Правда?

— Ну, на четверть! Папин папа был итальянцем, — говорит она. — Вообще-то меня зовут Лайла Росси-Уинтроп. Из-за этого дефиса родители всю жизнь ругались. Отец так гордился тем, что он итальянец, и так и не простил маме, что она не взяла его фамилию. Хотя сам полный лицемер. Потому что, когда в колледже я отрастила свои тёмные волосы, знаешь, что он сказал? «Блондинкой ты мне нравилась больше». И вот я здесь, с этими суперсветлыми волосами, потому что даже моему собственному отцу не нравятся мои настоящие. Которые, вообще-то, его же волосы. Сам мне их дал, а потом ведёт себя так, будто я виновата, что они растут!

Лайла встаёт.

— Все в моей жизни вечно твердят, что я могу быть кем хочу, но стоит сделать что-то, что им не нравится, — ведут себя так, будто я себя загубила, — говорит Лайла. — Поэтому я и прихожу сюда: ты единственный человек на этой свадьбе, которому, кажется, плевать, что я делаю.

Ничто из сказанного Лайлой Фиби не удивляет, но слышать это от самой Лайлы удивительно.

— Ты правда поэтому здесь? — спрашивает Фиби.

— Да, — говорит она. — А ещё потому, что Вивиан, моя главная подружка невесты, только что позвонила и сказала, что не приедет. Я расстроилась.

Они смеются.

— Дерьмо, — говорит Фиби.

— У её сына ковид.

— Двойное дерьмо.

— Но ей правда обязательнобытьтам, если у него ковид? Макс хоть раз не может посидеть с ребёнком? — размышляет Лайла. — Макс, кстати, просто ужасный. То есть он лучший в самом худшем смысле.

— Перестала тебя понимать.

— Он изучает вымирающих ягуаров или что-то такое. Они влюбились в какой-то научной экспедиции, спасая последнего живого ягуара в Южной Америке. Но теперь у них ребёнок, и она всё время дома, а он ездит по миру и пересчитывает всех ягуаров, наверное. Надо ли говорить, как это… раздражает. Вив, я имею в виду. Вив вечно привязана к ребёнку.

— Может, она не привязана. Может, ей нравится.

—Такоеникому не нравится.

— Некоторым нравится.

— Я пытаюсь это полюбить, — признаётся Лайла. — Но чаще всего Гэри не успевает с работы к ужину, и мы с Мэл едим вдвоём. Иногда нормально. Иногда просто смотрим фильм или что-нибудь такое. Но порой, когда я заставляю её сесть за стол, это мучение.

И она не знает, чья в этом вина — Джус или её собственная.

— Она почти не разговаривает со мной, — говорит Лайла. — А я никогда не знаю, что ей сказать. Спрашиваю о школе, о друзьях, о том, почему она теперь хочет называтьсяДжус. А она: «Не твоё дело». Значит, это как-то связано с мамой, но она не говорит. Просто: «Потому что меня теперь зовутДжус». И я должна взять и начать называть её Джус?

Она вздыхает.

— Не знаю. Может, я просто не очень умею общаться с детьми. Мама права. Я даже ребёнком быть не умела, когда была ребёнком. И иногда думаю: может, люди, которые говорят, что любят возиться с детьми, врут. Как те, кто утверждает, что любит изюм. Просто хотят быть людьми, которые любят изюм.

— Я люблю изюм.

— Ну конечно, ты любишь изюм.

— У меня руки как изюм, — говорит Фиби, поднимая сморщенные подушечки пальцев.

— Тебе, наверное, пора вылезать из ванны, — говорит Лайла.

— Но я ещё даже голову не помыла. Честно говоря, в этой штуке очень трудно мыться. Я решила, что это одна из тех вещей, которые выглядят романтичнее, чем есть на самом деле.

— Как шоколад, — говорит Лайла.

— И лыжные прогулки по лесу.

— И водные велосипеды. Ненавижу водные велосипеды.

Вот за что она начинает любить Лайлу: та без единого слова принимается намыливать Фиби голову и продолжает свою сердитую болтовню таким ровным голосом, что Фиби от него успокаивается.

— Как думаешь, странно, что ты единственная, кому я могу всё это рассказать? — спрашивает Лайла.

— Я бы не сказала, что странно, — говорит Фиби. — Но, наверное, немного грустно.

— Грустно, — признаёт Лайла. — Очень грустно. И как это вышло? Как получилось, что я стала человеком, у которого никого нет?

— У тебя есть Гэри.

— Но с Гэри я не могу быть честной, — говорит она. — Не могу сказать, что не уверена, нравится ли мне его дочь. Что я почти ненавижу его сестру. Что меня уже достали разговоры о покойной жене.

— А Нэт и Сьюз? Ты могла бы рассказать им.

— Не особо.

Лайла признаётся, что не очень-то умеет поддерживать связь с друзьями, когда они перестают находиться прямо перед ней. По правде, она понятия не имеет, что происходит в их жизни. Знает, что Вив каким-то образом отвечает за пополнение зоопарка Атланты большими пандами. Знает, что Нэт замужем за третьей скрипкой Детройтского симфонического оркестра. И знает, что у Сьюз ребёнок, и ей кажется странным, что та зовёт его червячком, хотя, может, это и мило. В том-то и дело: Лайла не знает. Ей хотелось бы спросить, но они уже не задают друг другу таких настоящих вопросов.

— Когда умер папа, никто из них не позвонил, — говорит Лайла.

Только сообщения прислали. Сердечки. Написали:«Мы рядом, Лайла», а Сьюз прислала фотографию Червячка, словно та и была моральной поддержкой. И, как ни странно, Лайле от этого показалось, что звонить им нельзя. А ей всего-то и хотелось рыдать у них на руках, как когда-то в школе. Но время этого, кажется, прошло.

— С самого приезда у меня чувство, будто мы только притворяемся, что всё ещё подруги. Разыгрываем нашу прежнюю дружбу, когда мы действительно были близки, — говорит Лайла.

Так Фиби чувствовала себя под конец брака. Они разыгрывали его начало: устраивали свидания, куда-то приглашали друг друга. Мэтт всё говорил: «Конечно, да, приходи с нами выпить после работы». Но она чувствовала, что ему, в сущности, всё равно, придёт ли она. Её присутствие каким-то образом перестало иметь значение для собственного мужа — и как люди должны выносить такую боль? Как из центра чьего-то мира превратиться в нечто несущественное? Как от привычки без раздумий рыдать на плече у лучшей подруги дойти до страха позвонить ей после смерти отца? Фиби не знает. Её саму такая утрата застала врасплох.

— У меня здесь со всеми примерно так, — говорит Лайла. — Будто я притворяюсь. Разыгрываю представление о том, кем мы были когда-то или кем могли бы стать.

Фиби хочется спросить, кем Лайла притворяется рядом с Гэри. Но сейчас это, кажется, неправильно. Лайла слишком хрупка. Словно чуть потянешь за нитку — и вся распустится. А ей ведь наверняка надо вернуться на собственный коктейльный приём. Ещё только восемь.

— Когда перестаёшь притворяться? — спрашивает Лайла.

— Хотелось бы сказать: когда захочешь, — отвечает Фиби, но знает, что это неправда. Всё сложнее. — Но, по-моему, когда тебе всё надоест.

— Что надоест?

— Ты сама, — говорит Фиби.

— А сколько на это уходит времени? — спрашивает Лайла, словно сидит у врача и делает записи.

— У меня ушло сорок лет.

— Не обнадёживает. До сорока так далеко.

— Не обязательно, чтобы это случилосьровнов сорок.

Но Лайла закрывает лицо руками.

— Уф. Не могу поверить, что у меня нет главной подружки невесты.

— Может, Полин согласится.

Лайла не улыбается. Шутка ей, кажется,

— А ты согласишься?

— Я не участвую в свадьбе.

— Я невеста. Я решаю, кто участвует в свадьбе. Это как быть президентом собственной страны. Так что та-дам, теперь участвуешь.

— Но я тебя даже не знаю, — говорит Фиби и тут же жалеет о сказанном. Она знает, что это уже неправда.

— Ты уже знаешь меня лучше большинства людей на этой свадьбе, — говорит Лайла. — Кроме, пожалуй, моего школьного консультанта.

— Кстати, зачем ты пригласила школьного консультанта?

— Это странно?

— Немного странно.

— Ну, он местный. И в детстве был ко мне очень добр, — говорит она. — Лучшей матерью, чем родная мама. Однажды даже отдал свой свитер, когда у меня начались месячные прямо на стуле у него в кабинете.

— Ещё страннее.

— Думаешь?

— Думаю, он получил приглашение и такой: «Погодите, что? Та девочка, которая залила месячными мой стул?»

Лайла громко смеётся и на секунду выглядит по-настоящему счастливой.

— Наверное, так и было, — говорит она. — Потому что это правда немного странно. Я наконец смогла с ним поговорить, а он оказался таким знакомым и незнакомым одновременно, что на середине разговора я уже думала: «Погоди, ты кто? Зачем я тебяпригласила?»

Она снова смеётся, и приятно слышать, как Лайла подшучивает над собой. Но Фиби начинает понимать, что в некоторые вечера Лайла, наверное, самая одинокая девушка на свете, как и сама Фиби. А может, они все одиноки. Может, в этом и состоит человеческая участь: непрерывно примиряться с тем, что ты — одно отдельное существо в одном теле. Может, каждый по ночам сидит и придумывает доказательства того, что он самый одинокий человек в мире. У Лайлы нет главной подружки невесты, а Фиби никогда ею не была. Для неё это всегда было постыдной отметиной: ни одна женщина на свете не захотела объявить её своей.

— В общем, делать тебе почти ничего не придётся, — говорит Лайла. — Вив уже всё спланировала. Завтра увидишь, всё в папке. Тебе надо просто прочитать папку, а потом стоять и делать то, что делала бы Вив.

— Ты ведь помнишь, что я приехала в этот отель покончить с собой, — говорит Фиби.

Произнеся это вслух, она чувствует себя очень далеко от женщины, которая надела зелёное платье и приехала сюда умереть. Подумать только, кто-то испытывал такую боль. Она сама вошла сюда так, словно другого выхода не было. Фиби хочется обнять ту женщину, а не причинить ей боль.

Психотерапевт был прав. Она не покончит с собой. Она не из таких. Всегда знала это о себе, но каким-то образом забыла. Дома всё стало таким тёмным, и только теперь, оказавшись здесь, Фиби может оглянуться и увидеть, насколько. Тогда этот мрак казался жизнью. Она слишком к нему привыкла, как слишком привыкла к собственному дому. Дойти до ванной посреди ночи — никаких проблем: она знала ручку каждой двери, чувствовала стены дома, словно стены собственного тела. Застрять в доме означало застрять в себе и во всех решениях, принятых за эти годы.

— Я согласна, — говорит Фиби. Произнести это вслух — словно ухватиться за что-то.

— Да! — говорит Лайла. Хлопает в ладоши, и Фиби начинает чувствовать лёгкое волнение. Ей не нужно возвращаться — пока ещё не нужно. — Завтра утром можешь присоединиться к нам на бранче для невесты в оранжерее.

Нелепее фразы Фиби ещё не слышала. Но мысль её радует.

— Только если смоешь с меня этот шампунь, — говорит Фиби.

Лайла держит над ней душевую лейку. По спине течёт тёплая вода. Фиби глубже опускается в ванну.

— Ты пробовала щётку для спины? — спрашивает Лайла.

— Здесь нет щётки для спины.

— Тебе не дали щётку для спины?

— Она мне не нужна.

— А чем ты собиралась тереть спину?

— Мне надо тереть спину?

— Ты что, никогда не мыла спину?

— Может, и нет?

Спину ей мыли, только когда она принимала душ с мужем. В начале их отношений. Первая поездка в Озарк, маленький гостевой дом, как они мыли друг друга. Она помнит, как он намыливал ей спину, как ладони скользили вдоль позвоночника.

— Голову назад, — говорит невеста.

Просто подчинись, думает Фиби. Откинь голову, закрой глаза и дай воде струиться по телу. Пусть невеста смоет шампунь с твоих волос, раз ей так хочется. Теперь ты главная подружка невесты.

Когда Фиби включает телефон, за окном уже темно. Она сидит на балконе и слушает, как разом приходят все сообщения. Знакомый звон, но телефон в руке кажется чужим, словно предмет с археологических раскопок, наполненный посланиями, которые к ней больше не имеют отношения.

Боб спрашивает, почему она ушла посреди занятия по введению в литературу.

Студентка Сэм хочет сообщить, что сегодня не пришла на занятие, потому что у бабушки пошла кровь из носа и залила все«Листья травы», и теперь приносить книгу в общественное место, наверное, биологически опасно. Она, конечно, знает, как доктор Стоун относится к студентам без книг, но в программе курса не сказано, что делать, если книга залита настоящей человеческой кровью? Вот что нужно знать Сэм.«Спасибо!»— написала она.

И снова Боб.

«Ты в порядке?»— написал Боб. Потому что Боб не полный придурок. Боб хочет знать, где она. Нужен ли ей отпуск по состоянию здоровья? Нужно ли найти другого внештатного преподавателя, чтобы заменить её до конца семестра? Вернётся ли она?

А потом сообщения от мужа. Первое — во вторник, незадолго до полуночи.

«Фиби,— написал муж. —Наверное, странно об этом говорить, но не менее странно было сегодня увидеть тебя на кафедре и не пожелать хорошего начала семестра. В общем, наверное, я хочу сказать: надеюсь, занятия сегодня прошли хорошо».

Но к утру он уже беспокоился.

«Не хочется снова тебя тревожить, но Боб написал и спрашивает, где ты. Я сказал, что не знаю. Ты в порядке?»

А теперь он очень обеспокоен.

«Фиби, знаю, что не вправе просить, но буду очень благодарен, если ты всё-таки дашь знать, в порядке ли ты. Я очень за тебя волнуюсь».

Теперь он волнуется? Его внезапная забота ошеломляет её. А почему он не волновался два года назад, когда ушёл? Или в мае, в её день рождения, когда она проснулась и первым звуком изо рта был всхлип, так похожий на крик умирающего в лесу зверя, что Фиби от испуга замолчала?

Она не отвечает. Может, больше никогда не отвечу, думает она.

Но Бобу написать надо. Она набирает и стирает несколько ответов.

Я вернусь через неделю, когда закончу заниматься имуществом умирающей бабушки.

Я изучаю поместья XIX века на Восточном

Но всё это неправда. Пока она пишет эти письма, чувствует себя собственными студентами, которые пытаются от чего-то отвертеться при помощи лжи. И она действительно врёт: понятия не имеет, что будет делать после свадьбы. Теперь не может представить, что вернётся. Но и что не вернётся — тоже.

«На этой неделе мне понадобится замена на занятиях,— пишет она Бобу. —Очень прошу прощения за то, что уехала без предупреждения. Напишу, как только станет яснее, как быть с оставшейся частью семестра. Спасибо за понимание».

Она дочитывает «Миссис Дэллоуэй» при свете телефонного фонарика. Но, закончив, не уходит в номер. Хочет остаться и смотреть на звёзды. Дома она никогда не стала бы сидеть одна на улице в темноте. Но ночь в отеле — другое дело. Ночью отель оживает. В саду начинают мерцать гирлянды. Арфистка-экспериментатор и виолончелист начинают играть. Свадебные люди высыпают из гостиной во внутренний двор. Они всё ещё празднуют. Свадебные люди всегда празднуют. Кажется, Бог именно за этим их сюда и послал: ослаблять галстуки поверх белых рубашек и громко хохотать, хлопая ладонями по столам.

Когда-то она читала, что виолончель успокаивает, потому что что-то в её звучании соответствует нашей физиологии. Что именно, Фиби не помнит. Но её это и правда успокаивает. Как и звуки дверей: закрылась, открылась, закрылась, открылась. Вода в раковине за стеной. Рокот смеха, ровный и непрерывный, поднимающийся и опадающий, как волны. Непрестанное движение мира. Всё это место устроено так, чтобы не дать ей провалиться в отчаяние. На каждой стене свидетельство того, что кто-то подумал о её пребывании здесь. Маленькие свечи на столах внизу. Факелы, которые сами загораются в сумерках.

Так легко ненавидеть миссис Дэллоуэй за то, что она столько волнуется о своём дурацком вечере, думает Фиби. Так же легко, как ненавидеть невесту. Но в конце концов все приходят на вечер — в этом и смысл. Именно миссис Дэллоуэй собирает их вместе в современном мире, полном железных дорог, войн и болезней, которые вечно разлучают людей. Если беда в одиночестве, то в этом смысле — и, может быть, только в этом — миссис Дэллоуэй героиня: она даёт каждому место, куда можно прийти.

Четверг. Девичник

Глава 12

Фиби просыпается на рассвете с настоятельной потребностью прикоснуться к океану. Пора. Снова надевает свитер матери Лайлы — сегодня обязательно купить новую одежду, решает она — и спускается к Клифф-Уок.

На выходе она с удивлением замечает Гэри и Лайлу в оранжерее: их фотографируют под двумя огромными папоротниками. Кажется, для такого ещё слишком рано — так наряжаться, пока не рассеялся туман над океаном, — но вот они, прильнули друг к другу. Похожи на хорошо одетых мультяшных персонажей. То ли брюки у Лайлы слишком чистые, то ли пиджак у Гэри слишком клетчатый.

Пока они позируют, Фиби наливает себе кофе. Лайла прекрасна в своём шёлковом топе-трубе, хотя Фиби подозревает, что сама она его так не называет. В голове уже слышится голос Лайлы: «Топ-труба — это для подростков из девяностых, которые гуляют по торговому центру, Фиби. А для женщин, которые собираются замуж, — блузка без бретелек».

— Если можно, положите рукусюда, — предлагает фотограф Гэри, и тот кладёт руку сюда. Убирает волосы с её плеча. Да-да, вот так. Откиньтесь к нему. Лайла откидывается, но лицо у неё слишком напряжено — такое бывает у людей, когда они слегка втягивают живот.

Лайла замечает её. Машет рукой, Гэри кивает. Фиби кивает в ответ и выскальзывает из комнаты. Неловко смотреть, как пара вот так фотографируется. Смотреть, как пара пытается быть парой, хотя они и есть пара.

На Клифф-Уок ещё никого нет. Только чья-то жёлтая собака бродит возле спуска «Сорок ступеней», хотя человека, который мог бы иметь к ней отношение, Фиби не видит. Она ускоряет шаг, собака принимает это за соревнование — так Фиби и начинает наперегонки бежать по Клифф-Уок с незнакомым псом.

Заведу собаку, думает она. Без обид, Гарри. Но собака будет гулять с ней по утрам. Собака будет удерживать её во внешнем мире. И как же удивительно просто вот так что-то решить: заведу собаку.

Пёс сбавляет ход до радостной рыси в двух шагах впереди. Вместе они проходят мимо табличек, велящих не сходить с дорожки, но рядом вьются узкие земляные тропки, протоптанные теми, кто не послушался, — как этот пёс, который начинает спускаться к камням.

ВЫСОКИЙ РИСК ТРАВМЫ, предупреждает табличка, снабжённая полезной картинкой человечка, который падает навстречу гибели. Но Фиби идёт следом: люди, как собаки и как рыбак внизу, на всё готовы, лишь бы оказаться ближе к воде.

— Эй, эй! — говорит рыбак, едва увидев пса. Пёс лает. — Спасибо, что привели его ко мне.

Рыбак улыбается, словно она оказала собаке большую услугу. Когда он поворачивается к Фиби, луч налобного фонаря бьёт ей в глаза.

— Простите, — говорит он, возясь с фонарём. — Иногда забываю, что эта штука у меня на голове.

— Ничего, — говорит она.

Он снова поворачивается к воде, а она садится на камень, хотя он не просил составить ему компанию. Но она решает: такие бывают люди. (Ей нравится теперь, в сорок лет, когда она одна, выносить суждения:такие бывают люди.) Некоторые не просят того, что им нужно. Некоторые в этом похожи на религиозных детей: путают страдание с добродетелью. Отец вёл себя так, будто одиночество — хорошая тренировка, которая в конце концов даст результат. Иногда результата не было, но на рыбалке был: ведро всегда наполнялось, он бесцеремонно бросал туда рыбу за рыбой и говорил Фиби: «Не радуйтесь, граждане. Просто сорная рыба».

Ей всегда нравилось, что отец так делал: говорил «граждане», когда рядом была только она, словно Фиби — многочисленная публика. Но она стояла невозмутимо, как велено, словно была просто девочкой, которой нравится быть хорошей, а хорошие девочки не любят убивать. Хорошим девочкам нравится ветер в длинных волосах и румянец на лице мужчины, когда он бьёт рыбу о камень. Убивает мгновенно. Бросает в ведро.

Волны поднимаются вдали и разбиваются о камни, и она не может отвести глаз. Фиби чувствует благодарность, словно совершила что-то грандиозное одним тем, что сидит здесь, на уровне моря, хотя отсюда, с камней, океан страшен. Ближе всего к тому, как могла бы выглядеть вечность. Не

Телефон звякает.

«Пожалуйста, скажи, что ты в порядке и мне не надо звонить в полицию»,— пишет Мэтт.

Так её муж выражает нежность. Как отец: тому удобнее всего было проявлять любовь, перечисляя способы, которыми Фиби может погибнуть. Споткнёшься об эти носки и сломаешь шею! Попадёшь на гололёд и вылетишь с дороги! Он всё тревожился, как уберечь Фиби от неё самой. А когда Фиби забеременела, Мэтт посмотрел на две полоски на тесте и сказал: «Радоваться пока рано, да?» Она согласилась, но, когда через десять недель началось кровотечение, возненавидела себя за это согласие, за то, что не радовалась, пока была возможность.

Поэтому мужу она не отвечает. Он не заслужил ответа, думает она. Заслужил страдать, как страдала она, потерять всякую власть над собой. Ведь в этом и была проблема. Он никогда не терял самообладания. Как и она.

— Эй, эй! — кричит рыбак, натягивая леску. — Есть!

Он смотрит на Фиби, такой взволнованный. Ему нужно, чтобы она увидела рыбу. И Фиби хочет увидеть. Но, когда она подходит, рыба уже сорвалась.

— Дерьмо, — говорит он. — Не подержите? Наверняка наживку стащила.

— С удовольствием, — говорит она.

Он наклоняется к ведру за новой порцией кальмара. Фиби чувствует тяжёлую тягу воды. Гораздо сильнее речной. Нужна сила, чтобы удерживать удилище неподвижно, не пугаться, когда вода разбивается о камни и собирается у ног. Наверняка здесь запросто может смыть волной.

Но мужчина стоит на скользких камнях так, словно это просто работа. Поднимает свежий кусок кальмара и велит ей сматывать леску. Однако Фиби чувствует лёгкие поклёвки, маленькие укусы чего-то живого в воде.

— Кажется, у меня клюёт, — говорит она и резко поднимает удилище, подсекая. — Есть!

Она медленно наматывает леску, пока рыба не повисает над водой. Это так ошеломляет: рыбу выдернули из её тёмного водного мира и бросили в совершенно новый, где самые обыкновенные вещи — свет и воздух — шокируют. Рыба отчаянно бьётся на конце лески, её воля к жизни огромна. Она как мотылёк Вирджинии Вулф, трепещущий крыльями: сплошная борьба, сплошная жизнь.

— Какая красивая, — говорит она.

— А, — говорит рыбак. — Просто морской петух. Таких никто не покупает.

Она снимает рыбу с крючка, смотрит на большой уродливый рот и бросает обратно в море. Вытирает руки о легинсы и возвращает рыбаку удилище.

— У вас счастливая рука, — говорит он. — Ещё попробуете?

— Мне пора, — говорит она.

До бранча для невесты ей хочется увидеть дом Эдит Уортон. Она прощается, гладит пса по голове, карабкается обратно по камням. По дороге поскальзывается, падает, обдирает колено, но не съезжает в воду, как человечек на предупреждающей табличке.

«Ей всегда казалось, что очень, очень опасно прожить даже один день», — писала Вулф.

И это правда. Как легко умереть. Какое счастье — быть живой хотя бы один день. Отец Шарлотты Бронте это понимал: он потерял всех детей, кроме Шарлотты, потому и отказывал раз за разом её последнему жениху. Боялся, что брак и последующие роды её убьют. Через год так и случилось.

Но Фиби выбралась живой. Снова стоит на дорожке. Ничто её не уничтожило. Она идёт дальше и очень ясно это чувствует.

Гулять она никогда особенно не любила, не очень понимала смысл ходьбы ради ходьбы, отчего иногда чувствовала себя плохим специалистом по викторианской литературе. Не совершала прогулок, как Джейн Эйр, не бродила по вересковым пустошам, как сёстры Бронте, хотя всегда представляла, что, возможно, бродила бы, будь в её распоряжении пустошь.

И вот теперь она есть. Океан похож на пустошь, думает Фиби. Открытый водяной горизонт, и она идёт вдоль него, пока не достигает Лендс-Энда. Дома Эдит Уортон. Не то чтобы теперь это действительно дом Уортон. Новые владельцы — какие-то люди из Коннектикута, больше телефон ничего ей не сообщает.

Она пытается разглядеть дом получше, перелезает через камни. Она недостаточно пылкая поклонница Уортон, чтобы воспринимать это как священное паломничество, — главным образом потому, что её книги заканчивались слишком трагично: роковое недоразумение в духе Ромео и Джульетты, которое Фиби уважала и ненавидела. Но до этого места она любила всё. Приёмы, одежду, разговоры. Любила юмор Уортон. Её внимательный взгляд. Любила Лили Барт и была раздавлена, когда та в конце покончила с собой.

Но, пока Уортон жила в этом доме, ни одной её книги ещё не вышло. В Лендс-Энде она была никому не известной, несчастной замужней женщиной. Ещё не стала настоящей Эдит Уортон. Ещё не развелась. Ещё не была романисткой. Ещё не была военным корреспондентом во Франции. Фиби думает, как, должно быть, страшно было не знать о себе ничего этого, сидеть на огромной лужайке, смотреть на море и чувствовать, что всему пришёл конец. Что же помогло ей понять: есть ещё куда идти?

Обратный путь кажется длиннее, но ей нравится чувствовать напряжение в ногах, пока слева проплывает особняк за особняком. Ей вдруг интересно, кем она ещё не стала, и, вернувшись к «Сорока ступеням», она гордится собой. Может, вот кем она станет: женщиной, которая любит как следует погулять одна.

«Фиби, я в доме, и тут правда всё выглядит так, будто тебя похитили посреди приготовления завтрака. Ты где? Ты взяла Гарри с собой?»

Тревожно думать, что спустя столько времени он действительно в доме. Снова среди их вещей, ходит вверх и вниз по лестнице. Но пришёл слишком поздно. Как гость, которого ненавидишь за то, что заявился, когда ты уже выбрасываешь всю несъеденную еду.

«Только что нашёл Гарри в подвале под одеялом. Полагаю, ты знаешь, что Гарри умер?»

— Да, я знаю, что Гарри умер, — говорит она телефону. — Так что пошёл ты на хуй, ёбаный ты мудак.

Ей хочется швырнуть телефон с обрыва, избавиться от него, словно чем дольше она держит сообщения в руке, тем больше у них власти.

— Ой-ой, — говорит мужчина.

Она оборачивается и видит Гэри в одежде для пробежки. Фиби обезоружена.

— Это тот момент, когда главная героиня бросает телефон в океан в знак того, что готова начать новую жизнь? — спрашивает он.

— Да, — говорит Фиби. — А уже в следующей сцене я стою в очереди в Apple Store за новым телефоном. Буквально сразу же.

— То есть несколько часов вы просто выбираете телефон и принимаете мелкие решения о том, как его настроить?

— На этом, в общем-то, фильм и заканчивается.

— Очень экспериментально.

— Социальный комментарий.

— Кто-нибудь, дайте

— Спасибо, спасибо, — говорит Фиби. Ей снова легко, снова хочется шутить.

— Лайла послала меня за вами, — говорит Гэри. — Ваше отсутствие на бранче для невесты замечено.

— О, — говорит Фиби. — Я и не поняла, что так долго гуляю.

Гэри, должно быть, интересно, зачем её пригласили на бранч для невесты, если к свадьбе она отношения не имеет. Но он не спрашивает.

Телефон начинает вибрировать, и оба смотрят на него, словно на рыбу, которая бьётся до полного изнеможения, пока не умрёт.

— Всё в порядке? — спрашивает Гэри.

— Муж звонит, — говорит Фиби. — Бывший муж, я хотела сказать. Надо учиться это произносить.

— Удачи, — говорит он. — Мне до сих пор трудно говорить «моя мёртвая жена».

— Должны же быть варианты получше.

— Всё остальное звучит не намного лучше, — говорит он. — Моя умершая жена?

— Слишком официально, — говорит Фиби.

— Моя покойная жена?

— Слишком старомодно.

— Моя первая жена.

— Мудак.

— Моя ушедшая супруга.

— Так, теперь звучит, будто вы её убили. Вы правы. Понимаю проблему.

— Всегда можно просто называть её Венди, — говорит он. — Но при Лайле это кажется неправильным. Как-то… невежливо.

А жаль, говорит он, потому что имя Венди ему всегда нравилось. И Джус тоже: она сказала «Венди» раньше, чем «мама», — возможно, потому, что столько раз смотрела«Питера Пэна», он не уверен.

— Венди это огорчало. Говорила: «Я ей что, коллега?» — рассказывает Гэри. — Но после её смерти я радовался, что Джус с самого начала могла видеть в матери отдельного человека.

— Хороший взгляд на вещи, — говорит Фиби. — Можно спросить, откуда взялось прозвище Джус?

— Так её называла Венди, — говорит Гэри. Он объясняет: маленькой Джус была невероятно энергичной, носилась туда-сюда по комнате, откуда только силы брались. Венди всё смеялась, что она juiced up — будто накачана допингом.

— Мы давно перестали её так звать, но после смерти Венди Джус попросила снова называть её этим именем, — говорит Гэри. Потом, словно испугавшись, что невежливо так долго рассказывать о своей семье, спрашивает: — У вас есть дети?

— Нет, — говорит Фиби. — То есть я пыталась.

Она рассказывает обо всех попытках. Об ЭКО. О том, что, может, тогда и началась депрессия. Трудно сказать. Трудно оглянуться и разглядеть начало. Все эти приёмы у врачей, а под конец Мэтт уже не хотел идти с ней.

— Мэтт?

— Бывший муж, — говорит она. — Он никогда не хотел идти. Говорил, что не против ЭКО, но потом смотрел на лекарства в холодильнике и говорил: «Всё это так дорого». И это правда. Но ещё я знаю, что так он давал понять: хочет, чтобы всё случилось само. Хотел, чтобы ребёнок вспыхнул во мне, как светлячок. Чтобы всё было так очевидно, так естественно, что для сомнений просто не оставалось бы места.

Но у них были визиты к врачу. У Фиби — полипы. У неё были операции.

— Потом яйцекстракции, — говорит она.

— Яйцекстракции?

— Официально это называется забором яйцеклеток. Но ведь надо называть яйцекстракцией, правда? Ну, честное слово. Само напрашивается.

«Яйцекстракция», — шутила она с мужем. Звучит как название ужастика, который кому-нибудь стоит написать.

— Но Мэтт не хотел об этом шутить. Говорил только: «О господи, кто такое станет читать?»

— Много кто.

Уже виден отель. Внутри ждёт бранч для невесты. Фиби идёт мелкими, медленными шагами.

— Ну вот, — говорит Гэри.

— Не готовы снова разговаривать с людьми?

— Просто семьи было очень много, — говорит Гэри. — Сейчас мне полагается пить с ними кофе, но сколько можно слушать, как Марла перечисляет цены на дома в округе.

— Марла довольно смешная, — говорит Фиби.

— Правда смешная, — говорит Гэри. — Хотя я знаю, что некоторым её бывает слишком много.

— Много — это бывает нормально. Бывает хорошо. Лучше, чем ничего.

Именно этого Фиби жаждала в тишине дома, где росла. Отец не был шумным человеком, и она тоже, но хотела быть. Хотела шума на кухне, грохота кастрюль, смеха людей возле огня.

— Я мечтала о большой семье, как в британских романах девятнадцатого века, — говорит Фиби.

— А я думал, вы мечтали быть сиротой?

— Ну, если уж сиротой стать не получалось, то хотелось большую суматошную семью, — говорит она. — Как в«Гордости и предубеждении», например.

— Просто кивну и сделаю вид, что тоже читал.

— Это одна из тех книг, где речь о большой семье, о том, чем большая семья занята, как большая семья меняется со временем и какими мелочами её члены раздражают друг друга, но всё равно друг друга любят.

— Понятно, — говорит Гэри. — Просто представлю себя персонажем романа Остин, которого никогда не читал, и всё будет хорошо.

— Совершенно здоровый подход, — говорит Фиби.

Он придерживает дверь отеля, словно дворецкий.

— Дамы ждут, главная подружка невесты.

Она краснеет. Значит, Лайла ему сказала.

— Гэри, ты опаздываешь на «Бурлящий бурбон», — говорит Лайла, едва они входят в оранжерею.

— Что такое «Бурлящий бурбон»? — спрашивает Нэт.

— И как нам его получить? — спрашивает Сьюз.

— Извините, — говорит Лайла. — Это массаж только для мужчин.

— Как массаж может быть только для мужчин? — спрашивает Марла.

— Это как когда пытались продавать вино специально для мужиков, — говорит Нэт. — Будто одни сорта винограда мужественнее других.

— Вино для мужиков, — повторяет Джус и смеётся.

— Лично я спокойно переношу растирание, только если меня натирают настоящим ядом, — говорит Гэри, и женщины смеются.

— Бро, готовы к очень расслабляющему яду? — спрашивает Джус, изображая массажистку.

— Да бросьте. Обычный сахарный скраб с бурбоном, — говорит Лайла. — Люди пользуются им уже… много лет.

Лайла целует Гэри на прощание. Каждый поцелуй на публике кажется торжественнее предыдущего — рассчитан на аплодисменты. У Фиби сводит живот. Может, голодная. Может, нужен плотный завтрак, такой, какие она заказывала себе с похмелья. Фиби садится за стол к женщинам, смотрит меню, пока невеста пытается заказать кофе.

— Это всё, чего я здесь добиваюсь, — говорит Лайла официанту. На его бейдже написано: RYUN, КОНСЬЕРЖ ПО НАПИТКАМ.

— О, у нас есть бесплатный кофе в самоваре, — говорит Райан.

— Что такое самовар? — спрашивает Джус.

Фиби представляет: когда Райану не приходится отвечать на вопрос «Что такое самовар?», он, наверное, подолгу объясняет, почему его имя пишется черезU, а не черезA.

— Вон тот сосуд с кофе, — говорит Райан, показывая на стол.

— Да, но я не хочу бесплатного кофе из самовара, — говорит Лайла. Показывает в меню. — Я хочуэтоткофе.

— Но это тот же кофе, — с улыбкой говорит Райан. — Разница только в том, что этот на шесть долларов дороже.

— Послушайте, я просто пытаюсь заказать кофе, который указан здесь в меню. Вы можете, пожалуйста, принести мне этот

Джус и Марла переглядываются через стол. Райан кивает.

— Да, хорошо, понял, — говорит он и идёт наливать чашку кофе из самовара. Когда он несёт её Лайле, чашка сильно дрожит на блюдце.

— Спасибо, — говорит Лайла.

Лайла — единственная за столом, кому не неловко.

— Вот твоя папка, главная подружка невесты, — говорит Лайла.

К должности главной подружки невесты прилагаются расписание мероприятий и список обязанностей. Часть уже вычеркнута: «Найти старинный ресторан, который любит Опра», «Забронировать водный спа». Часть ещё предстоит вычеркнуть: «Купить компостируемые столовые приборы с членами», «Подтвердить гадание на Таро, 19:00» и «Подтвердить Женщину по сексу, 17:00».

— Подтвердить Женщину по сексу? — переспрашивает Фиби.

— Кто такая Женщина по сексу? — спрашивает Джус.

— Никто не знает, милая, — говорит Марла.

— А мне знать ине положено, — говорит Лайла, закрывая папку. — Сегодняшний день должен быть сюрпризом.

— Наверное, одна из тех женщин, которые приходят с игрушками и всякими штуками и вроде как учат нас заниматься сексом, — говорит Сьюз.

— Бро, ты не умеешь заниматься сексом? — спрашивает Джус у Лайлы.

— Мэл, пожалуйста, не называй меня «бро», — говорит Лайла.

— Бро, пожалуйста, не называй меня Мэл.

— Но Мэл — красивое имя, — говорит Лайла. — А Джус, между прочим, прозвище профессионального футболиста, которого судили за убийство на знаменитом процессе.

Марла смотрит на Лайлу с укором, а Джус спрашивает:

— Погоди, что?

— Это правда, — говорит Марла с извиняющимся видом. — О Джей Симпсон.

— Тогда почему мама меня так называла? — спрашивает Джус.

— Честно, не помню, — признаётся Марла.

Джус недовольна. Смотрит на Лайлу так, словно это она виновата, что прозвище теперь испорчено навсегда. Откидывается на спинку стула и обречённо скрещивает руки.

— Так что здесь вкусного? — спрашивает Фиби, закрывая папку.

— Очень советую тост с тыквой, — говорит Лайла.

— А что случилось с тостом с авокадо? — спрашивает Фиби.

— Его время прошло, — говорит Лайла.

— Так скоро? Я только начала понимать, что в нём хорошего.

— Поздно. Тост с тыквой — это уже следующее поколение, — говорит Лайла.

— Тост с авокадо — сплошной грабёж, — говорит Марла. — А с тыквой — ещё больший.

— Какой же это грабёж? — спрашивает Лайла. — В меню написана цена.

— Да, двадцать два доллара! Он каким-то образом дороже тоста с авокадо, хотя тыквина исторически самый дешёвый овощ, известный человечеству.

— Что такое тыквина? — спрашивает Джус.

— Тыква, — говорит Фиби.

— Почему тогда просто не сказать «тыква»? — спрашивает Джус.

Возвращается Консьерж по напиткам.

— Мне тост с тыквиной, — говорит Джус, но Консьерж по напиткам из роли не выходит.

— Кому-нибудь ещё? — спрашивает он.

— Мне то же, — говорит Фиби.

Фиби плевать, сколько это стоит. Фиби голодна. Фиби всё ещё полна сил после прогулки. Фиби хочет накормить своё тело.

— Будем, — говорит она, когда наконец откусывает.

Но Фиби знает: будь она на этой свадьбе по-настоящему, как Марла, будь она той Фиби, какой была десять лет назад, тоже составляла бы в уме счёт, всё подсчитывала, стараясь выстроить убедительное обвинение в расточительстве.

Но теперь она считает другое.

— В одной только этой комнате десять дверей, — говорит Фиби. За это она и любит старые дома, хотя остальные не выглядят поражёнными.

— Это начало какой-то игры? — спрашивает Сьюз.

Джус разрывает пакетик сахара над чашкой кофе.

— Джус! — говорит Марла, когда половина высыпается на стол. — Ты всё засыпала сахаром.

— Ничего, — говорит Джус. — Слижу, как священник.

— Прости, — говорит Фиби. — Вот это придётся объяснить.

— Бабушка сказала, что, если священник проливает вино, он должен слизать его с пола, — говорит Джус. — Потому что это буквально Иисус. А если не слизать, Иисус так и останется на линолеуме до скончания времён.

— Погоди, серьёзно? — спрашивает Нэт, и Джус кивает, а потом слизывает сахар со стола.

Лайла переводит взгляд на Фиби.

— Ты знаешь, что такое туфли с открытым носком? — спрашивает она.

— Это экзамен на главную подружку невесты? — спрашивает Фиби.

— Очень надеюсь, что нет. Знаешь ведь?

— Отказываюсь удостаивать это ответом.

— Видишь? — говорит Лайла Джус, которая всё ещё слизывает сахар. — Я так Мэл и сказала. То есть Джус. Все знают, что такое туфли с открытым носком.

Джус отстраняется от стола, внезапно похолодев.

— Ну извини, я не знаю.

— Сегодня Фиби отвезёт тебя купить туфли с открытым носком.

— Это было в папке? — спрашивает Фиби.

Не совсем так она представляла себе этот день. Она представляла массаж. Представляла, как лежит у бассейна.

— Вам обеим нужна обувь, — говорит Лайла. — Можете взять винтажную машину.

Лайла смотрит на Джус в ожидании хоть какого-то восторга, но видит только презрение.

— Ту, на которой вчера ездили? — спрашивает Джус. — Ненавижу эту машину.

— Красивая машина, — говорит Лайла.

— Позорная, — говорит Джус. — Люди просто смотрят на тебя, пока ты едешь.

— В этом и смысл, — говорит Лайла.

— Зачем тебе, чтобы на тебя всё время смотрели?

Лайла открывает рот, чтобы ответить, но Фиби встаёт, обрывая спор.

— Поехали, — говорит Фиби. — Джус, встретимся в холле в полдень.

— И купи несколько платьев, раз уж поедете, — говорит Лайла. Никто не спрашивает, почему Фиби — главная подружка невесты, а платьев на неделю не привезла. Идёт третий день свадьбы, все готовы принять любую действительность, которую установит невеста. — По одному на каждый вечер. Езжайте на Бельвью. Там лучшие вещи.

Прибывают новые свадебные люди и осаждают невесту. Она вскакивает с визгом. Обнимает их, потом каждого представляет своей свите. Двоюродный брат, лыжник, который чуть не попал на Олимпиаду. Дядя, в льняном костюме с головы до ног. А потом бабушка, которая называет себя «Бутси», а стоящего рядом мужчину представляет как «мой мужчина». Она стара, почти древняя, и озирает комнату так, словно в жизни не останавливалась в отеле.

— Не понимаю, почему нельзя было устроить свадьбу дома, — говорит Бутси. — Как у Джеки.

— Мы это обсуждали, бабушка, — говорит Лайла, целуя её в щёку. — Это не свадьба Джеки. Теперь всё делается по-другому.

— Но Брейкерс ужасно безвкусный. Европейский замок для бедных, — говорит Бутси.

Лайла смотрит на Моего Мужчину.

— Поможете бабушке устроиться в номере «Сент-Джордж»?

Они провожают Бутси взглядом, и Фиби шепчет:

— Кто такая Джеки?

— Джеки Кеннеди.

В «Бурных двадцатых» Фиби открывает папку главной подружки невесты и чувствует себя прежней собой, готовой приступить к череде задач. Обнаруживает, что хочет сделать этот день идеальным для Лайлы. Начинает со звонка Женщине по сексу.

— Алло? — отвечает женщина.

Фиби надеялась, что она, сняв трубку, представится, как это делают во многих компаниях.

— Здравствуйте, вы… — начинает Фиби. — Я звоню подтвердить ваш визит на девичник Лайлы Росси-Уинтроп сегодня в пять вечера?

— Росси-Уинтроп? — говорит Женщина по сексу. — Подождите, пожалуйста.

Для Женщины по сексу она держится очень официально. Долго вводит какие-то сведения

— Да, всё верно. Пять вечера, — говорит она. — А проектор будет?

— Он вам нужен? — спрашивает Фиби.

— Исторически — да, — говорит Женщина по сексу.

У стойки, пока Фиби ждёт Джус, она спрашивает Полин, где в этом городе можно найти компостируемые столовые приборы с членами.

— О! — говорит Полин, и если вопрос кажется ей странным, то она этого не показывает. — Такие бывают? Не знаю, бывают ли. Но если бывают, то в магазине «Коустал Интимейтс», в районе военно-морской базы. Позвать вам водителя?

— Нет, я возьму винтажную машину, — говорит Фиби. — И ещё нам понадобится проектор ровно в пять вечера в бильярдной, для девичника.

— Конечно, непременно! — говорит Полин так, словно разумнее просьбы на свете не бывает.

Фиби оборачивается и видит Джус у двойных дверей. В огромных чёрных армейских ботинках, на фоне бархатных портьер она выглядит не к месту. Словно девочка из будущего, заблудившаяся во времени.

— Привет, — говорит Фиби.

Но Джус только машет рукой. Она снова замкнулась, как по дороге к причалу. Фиби не знает, то ли потому, что они впервые остались вдвоём без её семьи, то ли с Джус просто так бывает на ярком, жарком полуденном солнце.

— Ваша машина подана, — говорит мужчина в бордовом.

Глава 13

Фиби едет быстро, но не настолько, чтобы напугать Джус. Джус, кажется, от этой скорости расслабляется, что-то читает в телефоне, и Фиби вполне устраивает молчание. Даже приносит облегчение. Фиби терпеть не может изображать счастье перед чужими детьми. Наверное, поэтому ей столько раз говорили, что материнского в ней маловато, но, по её мнению, люди имеют в виду другое: она не похожа на маму из телевизора, которая часто говорит громко и вечно норовит кого-нибудь обнять — неважно кого.

Но Фиби не любительница обниматься. И отец не любил. Когда хотел сказать «Я тебя люблю», легонько хлопал по спине. Он не охал и не ахал над Фиби, поэтому и Фиби не охала и не ахала над чужими детьми.

Но это не значило, что дети ей не нравятся. Просто она не видела нужды так стараться с ними, как всегда старался муж. Подозревала, что детям не очень нравится, когда взрослые стараются сверх меры, — главным образом потому, что ей самой в детстве это не нравилось. Хотя, когда муж впервые взял на руки маленькую дочь Мии, он закружил её, словно самолётик, и та, кажется, была в восторге.

— Она уже ест настоящую еду? — спросил он у Мии.

Это был их последний совместный День благодарения, за три месяца до начала романа. Мия и Том пришли с малышкой, потому что большой семьи у Мэтта тоже не было. «Моя семья — люди из университета», — всегда говорил он. Для него это было естественно. С ними он обвенчался на всю жизнь.

— Как раз сегодня впервые попробует настоящую еду, — сказала Мия.

— Ого, — сказал Мэтт. Муж Фиби выглядел искренне восхищённым, а Фиби не знала, как выглядеть искренне восхищённой. Главным образом она чувствовала себя толстой после последней попытки ЭКО. — Теперь она каждый день будет ждать ужин на День благодарения.

— Точно, — сказала Мия. — В детском саду у неё будет самый изысканный вкус. «Простите, а где соус из сока индейки?»

Они смеялись, и, хотя роман ещё не начался, Фиби уже чувствовала, что осталась за пределами чего-то, что их объединяет. Они были какими-то другими: это они шутили над индейкой. Это они обсуждали, подойдёт ли ребёнку вальдорфская школа, а Фиби просто старалась держаться. Старалась улыбаться. Фиби становилась похожа на Тома. Она посмотрела на него в поисках солидарности, но Том оценивал индейку.

— Это потроха? — спросил Том.

Фиби словно во сне смотрела, как Мия, Мэтт и Вальдорфский Ребёнок весело продолжают праздничный ужин. Как Том спрашивает, почему индейка лежит вверх ногами, а Мэтт отвечает: «Только так её и надо готовить».

У мужа всегда было полно таких советов. Он знал, как лучше делать всё на свете, и Том, кажется, тоже хотел этому научиться. Том задавал ему множество вопросов, пока Мия сидела с обнажённой грудью, а Фиби не могла вспомнить, что невежливо: смотреть на грудь или не смотреть.

Фиби попыталась сказать что-нибудь приятное о Вальдорфском Ребёнке. Представила, что сказала бы другая женщина. Другая мать.

— Ой, как мило, посмотрите, какие китики-убийцы у малышки на комбинезончике, — сказала она.

— По-моему, теперь принято говорить «косатки», — сказала Мия.

Обычно в такую минуту Фиби могла бы переглянуться с мужем и посмеяться. «По-моему, теперь принято говорить „косатки“», — представляла она, как они повторяют. Но никто не встретился с ней взглядом. Ей оставалось в одиночку выслушать замечание. Это не шутка, а просто факт. Родители говорят «косатки», а не «киты-убийцы». Ну-ну. Потом они ели, а она всё замечала, что никто по-настоящему не смотрит ей в глаза. Рассказывая истории, её обходили взглядом, словно она в разговоре не участвовала. Может, дело в волосах? Они были серо-бежевой стеной, сливавшейся с серо-бежевой стеной. За столом гремел хохот. Муж смеялся, откинув голову, и смотрел на Вальдорфского Ребёнка с такой нежностью. Ей пришло в голову: если муж от неё не уйдёт, наверное, придётся уйти самой. Смотреть, как он вот так смотрит на ребёнка.

Когда гости ушли, облегчения Фиби не почувствовала. Ей стало тревожно, словно они унесли с собой настоящую жизнь. Оставшийся пирог. Вальдорфского Ребёнка. Всю жизнь целиком. Она принялась убирать, надеясь, что это вернёт её к себе.

— Мне нравятся дети, — сказала Фиби. И зачем ей понадобилось это говорить? — Просто скучно всё время делать их центром внимания. Это как принести на ужин новую игрушку, смотреть только на неё, говорить только о ней и ждать, что всем остальным это будет интересно.

Муж сперва ничего не сказал. Просто мыл блюдо из-под индейки.

— А по-моему, было весело.

В эту минуту он разлюбил её и полюбил Мию? Это он пытался сказать ей на кухне? Хватит видеть во всём плохое. Просто будь весёлой. Просто говори «косатки».

Сам роман начался только после Дня святого Валентина. Но Фиби знала, что что-то изменилось ещё после Дня благодарения: они перестали прикасаться друг к другу, проходя мимо на кухне. Перестали заниматься сексом, и Фиби пугало, как легко оказалось жить без секса с мужем. Пугало, что ей больше нравится другая его версия — та, которую она создала в своих фантазиях. Об этом муже она думала, когда мастурбировала по утрам. Голова кружилась. Внутри было пусто, но как-то чисто. Порой отсутствие секса ощущалось

Но через три месяца она порой так скучала по настоящему мужу, что подходила к дивану и целовала его в губы.

— Простейшее задание, — говорил он, проверяя работы. Был февраль, весенний семестр начался всего несколько недель назад, а они уже страшно его раздражали. На него это было не похоже. — Проанализировать метафору с вороной. Но они всё время понимают её неправильно. Вечно пишут, что ворона — какой-то предвестник смерти, хотя в отрывке ничто на смерть не указывает. Но они ждут от ворон предвестий смерти и не видят, что автор пытается сказать: вороны на самом деле очень любознательные и общительные существа! Вот что мне хочется написать им в работах: вы видите слова на странице? Вы вообще знаете, что такое ворона?

К обеду муж всё ещё так злился из-за ворон, что ему пришлось прерваться и пообедать. Потом решил продолжить проверку в университете: там нужно было закончить кое-какие дела по комиссии. Им с Мией поручили выбрать картины для коридора гуманитарного центра, и ему надо было посмотреть на то, что привезли.

Хотя они договорились встретиться, увидеть Мию в коридоре показалось чудом — так он сказал Фиби во время их первого разговора об измене. Сказал, что сидел дома, проверял работы и чувствовал себя ужасно подавленным из-за всего: своей жизни, их брака, студентов и ворон. А когда они закончили обсуждать картины, домой ему не захотелось. Он спросил Мию, не хочет ли она выпить, и Фиби думает: сказал ли он это так же, как когда-то ей? «Слушай, хочешь пива?»

Хотя к тому времени это уже был виски. Пива муж больше не пил. Он был взрослым мужчиной, профессором и пил только янтарные напитки, пока они обсуждали свои жизни: депрессию Тома, депрессию Фиби, то, как легко впасть в депрессию от чужой депрессии. А когда выпили, пошёл дождь, и это, по его словам, показалось поводом остаться и заказать ещё: ни одному из них не хотелось идти через университетский городок под дождём. И тут муж подумал: а что, если мне вообще больше не надо возвращаться домой? Ему это и правда никогда не приходило в голову, но теперь он не мог перестать об этом думать. Можно просто никогда не вернуться. Начать новую жизнь. Взять за руки женщину напротив и сказать: «Я тебя люблю».

Он сказал, что слова сами вырвались, словно чих, который невозможно удержать. Произнёс — и понял, что это абсолютная правда. Увидел целое будущее с Мией и Вальдорфским Ребёнком. Мия тут же ответила: «Я тебя люблю».

До той минуты ни один из них не знал. Он сказал, что влюбиться в Мию было всё равно что оказаться лягушкой в воде, которую медленно доводят до кипения, и Фиби сказала: «Полагаю, когда ты говоришь об этом с ней, романтическую метафору подбираешь другую?» А он: «Я просто хочу сказать, это происходило медленно, понимаешь, так медленно, что я не заметил». А она: «Но разве лягушка в кипятке — не миф? Она бы не выпрыгнула, она бы простоумерла». Фиби надеялась, что он подхватит шутку, что вместе они разберут метафору по частям, пока в ней не останется никакого смысла.

— Я люблю её, — снова сказал он.

— Ты любишь то, что у неё есть ребёнок, — сказала Фиби.

— Не всё сводится к этому, Фиби.

Он сказал, что дело и не в сексе. Наверное, думал, ей от этого станет легче, но стало только хуже. До начала пандемии они переспали всего один раз, и это было ошибкой. Он знал: надо было подождать. Надо было поговорить с Фиби о том, что он чувствует к Мие. Но потом началась пандемия, и он не знал, что делать. Всё лето Мэтт и Фиби были заперты в своём доме, Мия и Том — в своём. Он думал, что сможет подождать до конца пандемии, но в какой-то момент лгать Фиби стало слишком мучительно. Тайком уходить, чтобы позвонить Мие, было просто неправильно. К концу лета он понял: придётся решить, как он хочет жить. И в августе решил.

— Она вернула меня к жизни, — сказал Мэтт Фиби. — Я ничего не могу с собой поделать. Мне нужно пройти этот путь до конца.

После его ухода Фиби ещё несколько месяцев мутило при мысли о том, что другая женщина вернула её мужу ощущение жизни. Она так ревновала — но завидовала не только Мии. Её муж снова чувствовал себя живым. Фиби не могла даже вообразить, каково это.

Фиби охватывает лёгкое волнение: машина плавно следует изгибам берега. Чувствовать себя живой на этой прекрасной дороге, на границе моря и суши. Быть здесь, вести эту прекрасную машину в этот прекрасный день.

— Лайла такая сука, — говорит Джус.

Она произносит это, лишь когда Фиби начинает искать место для парковки, — словно умение Фиби ехать в полной тишине, её упорное нежелание вытягивать из Джус слова произвели на девочку такое впечатление, что она наконец заговорила сама.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает Фиби. За годы работы со студентами она научилась сохранять невозмутимый тон: задавать вопросы так, чтобы они звучали как утверждения.

— А ты не будешь меня ругать за то, что я назвала твою лучшую подругу сукой? — спрашивает Джус.

— Нет, — говорит Фиби.

Джус озадачена, словно никогда не встречала таких взрослых. Которым насрать. И Фиби понимает: вот одно из главных преимуществ бездетности. Ей и вправду может быть насрать. Ей незачем тревожиться о развитии Джус, о том, не перепрограммирует ли телефон её мозг, хотя, конечно, перепрограммирует. Она не мать Джус, даже не преподавательница больше, уже не стоит перед аудиторией в безупречно уместной блузке и юбке, из-под которой чуть выглядывают колени — но, разумеется, совсем чуть-чуть. Теперь она свободна так, как никогда не будут свободны ни Гэри, ни Мия. Может носить юбку какой угодно длины. Может разговаривать с Джус просто как с другим человеком в машине, потому что Джус и есть другой человек в машине.

— Но мне хочется понять, почему ты так говоришь, — продолжает Фиби. — Чтобы назвать человека сукой, нужно довольно веское основание.

— Честно? По-моему, она просто такой родилась.

— То есть она из тех младенцев, которые вылезают из утробы уже законченными суками?

— Именно, — говорит Джус.

— Лайла выскользнула наружу, а врачи такие: «Поздравляем, мама и папа, у вас… сука!»

— Да! — смеётся Джус. Шутка доходит до неё, и теперь её не остановить. — Сюрприз! У вас здоровенная сука!

— Хотите запеленать вашу

Они выходят из машины. Идут по Бельвью-авеню, и Джус останавливается перед художественной галереей.

— Фу, — говорит она. — Лучше бы папа никогда сюда не заходил.

Международная художественная галерея Уинтроп. Дверь заперта, свет выключен, но сквозь витрину Фиби различает в темноте большие полотна и блестящие рамы. Она пробует представить, как сюда входит Гэри, а за столом сидит Лайла.

— Подожди, это что, картина художника школы реки Гудзон? — спрашивает Фиби.

Джус пожимает плечами.

— Что ещё за школа реки Гудзон?

Они заходят в соседний бутик: у дальней стены Фиби замечает обувь.

— Я правда не понимаю, — говорит Джус. — У меня уже есть обувь!

Фиби смотрит на её армейские ботинки.

— Но нет обуви с открытым носком.

— Какая разница?

— В ботинках не видно пальцев.

— Ну да, потому что мои пальцы, вообще-то, — этоличное.

— Боюсь, ненадолго, — говорит Фиби. — На этой свадьбе пальцы могут быть только общественным достоянием.

— А кто-нибудь когда-нибудь спрашивал себя… зачем? Почему всем так хочется смотреть на чужие пальцы?

— Джус, — говорит Фиби. — Давай я тебе очень упрощу жизнь. Тебе всегда нужна та обувь, какую велит невеста.

— Но почему? Я устала делать всё, что ей хочется.

— Просто есть такое правило.

— Какое такое?

— Ну, например: никто, кроме тебя, не имеет права высмеивать твоего отца. Перед пробежкой нельзя съедать огромный торт. И всегда нужно покупать ту обувь, какую велит невеста.

Джус впечатлена.

— А какие ещё правила ты знаешь?

— Слишком много, — говорит Фиби.

Фиби помогает Джус выбрать золотистые босоножки, которые та ненавидит не сильнее, чем саму жизнь, а себе берёт чёрные. Примеряет — и они так хороши, что она испытывает гордость за собственные ступни.

— Ну как? — спрашивает Фиби, вытянув ногу.

— Похоже на ногу, — говорит Джус. — В босоножке.

— Но тебе нравится?

— Ты прямо как Лайла, — говорит Джус. — Лайла помешана на своих ногах.

— В каком смысле — помешана на своих ногах?

— Во время пандемии она часами смотрела телевизор и отмачивала ноги в педикюрной ванночке, которую купила. А ведь это быламояванночка. Ну, она подарила её мне на день рождения. И такая: «Да, но ты же ею не пользуешься». А я: «Ну да, с чего бы мне ею пользоваться?» Какая вообще разница, как выглядят чьи-то ноги? Она как будто не в курсе, что мы все когда-нибудь умрём.

Джус наклоняется расстегнуть босоножку.

— Ты ей так и сказала? — спрашивает Фиби.

— Один раз, — говорит Джус.

— Жестоко.

— Ну а что, это ненормально. Она помешана на том, как выглядит. Буквально часами решает, что надеть, чтобы сходить… в туалет. Столько времени впустую.

Примерно так же Фиби рассуждала в аспирантуре, когда все приходили на занятия с таким видом, словно целое утро превращали себя в постмодернистскую картину. Ей становилось легче оттого, что сама она просто носит джинсы. Но теперь Фиби уже не кажется, что этим всё исчерпывается.

— Женщину приглашают в гости ради её нарядов не меньше, чем ради неё самой, — говорит Фиби. — Это из романа Эдит Уортон.

Фиби поразила правдивость этой фразы, хотя студентам она всегда казалась поверхностной. Джус тоже.

— Ну, это просто грустно, — говорит Джус. — Нельзя приглашать человека куда-то из-за его одежды.

— Мне кажется, Уортон имела в виду кое-что ещё, — говорит Фиби. — Она хотела, чтобы мы подумали: какие тайны люди выдают выбором одежды? Например, когда нам нравится чьё-то платье или пиджак, на самом деле нам нравится что-то другое.

— Например, тело? — спрашивает Джус. — Или сколько у человека денег?

И да, да. Но нет.

— Я так понимаю, тебе ещё не случалось влюбиться в мужчину за то, что он каждый день носит один и тот же кожаный ремень, — говорит Фиби.

Джус смеётся.

— Погоди, ты влюбилась в мужчину из-за ремня?

— Мой бывший муж пришёл в нём на наше первое свидание, — говорит Фиби. — Мне запомнилась кожа: гладкая, светло-коричневая. А потом я снова и снова замечала на нём этот ремень.

Хороший ремень, сказал Мэтт, когда она наконец о нём спросила. Купил в восемнадцать лет и надеется проносить до самой смерти. И Фиби увидела всю их будущую жизнь: как этот мужчина будет беречь один-единственный ремень, как каждый вечер будет обходить дом, проверяя, заперты ли двери и стоят ли чашки в шкафу в идеальном порядке.

— Так и было? — спрашивает Джус.

— Да, — говорит Фиби.

— Тогда почему вы больше не женаты?

— У него был роман на стороне.

— А. Как у Альберта Скайлера?

— Как у Альберта Скайлера.

— Он тоже построил своей любовнице целое здание?

Фиби усмехается. Как хорошо наконец посмеяться над этим по-настоящему.

— Не совсем, — говорит она.

— Значит, ты ошиблась насчёт ремня, — говорит Джус. — Он не заботился о тебе до конца жизни.

— Нет, — говорит Фиби. — Но насчёт ремня я не ошиблась.

Фиби вспоминает последнюю ночь, проведённую с мужем: как смотрела, пока он раздевался перед сном, скатывал ремень в маленький рулончик. Вот человек, который обо всём заботится, думала она. Складывает бельё с точностью портного. Почему же с этим он тоже не мог справиться? Почему она верила, что он всегда сумеет её спасти, — словно её матка была шкафчиком, в котором все чашки стоят не на своих местах? И муж всё там переставит, если только сумеет добраться.

— Ремень показывал, каким мы оба хотели его видеть, — говорит Фиби. — Но невозможно каждую секунду быть тем, кем хочется. И ничего страшного. Такова жизнь, понимаешь?

Джус берёт свои ботинки и смотрит на них так, словно теперь они выглядят иначе.

— А что, по-твоему, должны говорить о тебе твои ботинки? — спрашивает Фиби.

Джус молчит, и Фиби боится, что девочка перестала её слушать, что всё это для неё слишком сложно, — так же она прежде боялась, что студенты перестают её слушать, когда на занятии наступала тишина. Во время пандемии их молчание было мучительно. В нём слышалось доказательство того, что они её ненавидят. Что им тоже не терпится от неё уйти.

Но не всегда Фиби так относилась к преподаванию. Когда она только начинала, ей настолько нравилось учить, что она часто жалела родителей своих студентов: им не дано было узнать собственных детей так, как порой узнавала их Фиби. У преподавателя есть особая возможность помочь студентам раскрыться. Они словно охотно верили: если Фиби задаёт вопрос, значит, он ведёт к чему-то стоящему. Как хорошо, думала она, что они так часто идут за ней. Верят, что она хороший преподаватель, а она верит, что они хорошие студенты и сидят молча не потому, что ненавидят её, а потому,

И Фиби решает довериться молчанию Джус. Она не берёт вопрос обратно, не извиняется за него. Просто ждёт, и наконец Джус заговаривает.

— Наверное, я хочу, чтобы все знали: мне плевать, как выглядят мои ноги, — говорит она. — Что я совсем не похожа на Лайлу.

— А на кого ты похожа?

— На маму.

— Какая она была?

— Очень весёлая, — говорит Джус. — Мы много рисовали вместе. Она разрешала мне рисовать ладонями и ступнями, ходить по холсту, как обезьяна. А однажды мы все вместе построили маленькую модель нашего дома из блинчиков. И когда всё съели, мама такая: «Ой-ой, где же мы теперь будем жить?» Мы так смеялись. А иногда мне кажется, папа даже не помнит тот день. Будто он совсем её забыл.

— Он её не забыл, — говорит Фиби. — Поверь мне.

— Откуда ты знаешь?

— Он говорил со мной о ней сегодня утром.

— Правда? — спрашивает Джус.

— Правда, — говорит Фиби. — И знаешь, ты можешь сама сказать папе всё это. Необязательно поручать ботинкам говорить за тебя.

— Ну и хорошо, — говорит Джус. — А то в них уже ноги потеют. На улице такая жара.

Фиби смеётся, берёт с полки пару сандалий «Тева» и поднимает их.

— А эти как?

В других бутиках Фиби примеряет платья, облегающие тело. Стоит перед тройным зеркалом примерочной и любуется собой в сливовом платье до пола. Как хорошо носить платье по фигуре, снова видеть очертания собственного тела.

— Ну как? — спрашивает она Джус, выходя из примерочной.

— Не понимаю, зачем ты всё время у меня спрашиваешь, — говорит Джус. — Я не знаю, кому что идёт.

Фиби чувствует, как Джус смущает этот вопрос. Чувствует, потому что раньше смущалась точно так же. Потому и не умела покупать вещи: заранее изводилась от мыслей о будущем смущении и никогда не покупала ничего, что могли бы счесть излишеством, — например, платье с пышными рукавами или три порции выпивки в баре.

— Первое, что пришло в голову.

— Ты похожа на мисс Скарлет из«Клуэдо», — говорит Джус.

— А мисс Скарлет сексуальная?

Джус смеётся.

— Господи, в«Клуэдо»никто не сексуальный.«Клуэдо»вообще не про это, Фиби.

Фиби смеётся. Приятно слышать, как Джус произносит её имя.

— Покупаю, — говорит Фиби.

Поход по магазинам приобретает эпический размах. Фиби нужно практически всё. К концу она покупает ещё пять платьев, одежду на неделю, косметику, два купальника и всё остальное, что, по её мнению, может здесь понадобиться, включая нелепо огромную шляпу от солнца — скорее такую, какую носили бы свадебные люди.

— Этой шляпе полагается полицейский эскорт, — говорит Фиби Джус, но та уже у кассы, и её слышит только продавщица за прилавком.

— Вы выбрали самую красивую во всём магазине, — говорит она.

Фиби испытывает вину: ведь она взяла шляпу только ради шутки. Продавщица смотрит на неё с таким восхищением, что Фиби чувствует себя обязанной её купить. А снаружи, когда Фиби надевает огромную шляпу, Джус говорит:

— О господи. Какая здоровая. Просто позорище.

Но говорит с улыбкой — словно теперь, среди незнакомых людей на улице, под руководством Фиби, опозориться даже приятно. Это смешно. Прохожие отступают в сторону, чтобы не задеть плечом поля Фибиной шляпы, и всякий раз они с Джус переглядываются и прыскают.

— Дорогу! — кричит Фиби, и они идут по булыжной мостовой.

— Освободить улицы! — вопит Джус.

Когда начинается дождь, Фиби говорит:

— Смотри, нам даже зонтик не нужен. Просто залезай под шляпу.

Фиби притягивает девочку к себе.

— Я бы всё равно ни за что не стала ходить с зонтом, — говорит Джус.

— Почему?

— Это же стыдобища.

— Ходить с зонтом?

— Это… унизительно.

Фиби заворожена этим неотступным чувством стыда. Хочет узнать о нём всё, изучить, как книгу. Она привыкла к студентам, которые обычно чуть спокойнее относятся к возможности опозориться.

— Унизительно не мокнуть под дождём?

— Унизительно быть настолько… подготовленной.

Потом они покупают обед в кафе, где им предлагают добавить в латте порцию коллагена. Фиби нравится, как говорит бариста: голос у неё гораздо громче, чем можно ожидать. Фиби отпивает тёплого кофе, и, когда по дороге к машине они проходят мимо галереи, она чувствует, как к Джус возвращается прежняя угрюмость.

— Я правда не понимаю, почему кому-то так важна машина, — говорит Джус, открывая дверцу. — Это же просто груда металла.

— Кто-нибудь мог бы сказать, что твоя собака была просто куском пластмассы, — говорит Фиби.

— Это другое.

— Ты права. Другое, — говорит Фиби. — Потому что ты любила этот кусок пластмассы.

— Ну да, ладно, я любила кусок пластмассы. И что!

— Вот именно! — говорит Фиби. — И что? Люби свой кусок пластмассы. И дай другим любить свою груду металла.

— Ладно, — говорит Джус, но удовлетворения в голосе не слышно. Фиби не позволяет ей делать единственное, что ей хочется: поливать грязью будущую мачеху.

— Но я правда не могу говорить с папой о маме, — продолжает Джус. — Потому что Лайла всё время рядом. И она нам не даёт.

— Она хоть раз говорила вам не вспоминать маму?

— У неё просто делается такое лицо. И мы все понимаем: если заговорим о маме, она расстроится.

— Наверное, расстроится.

— Но почему? Это же моямама. А когда Лайла расстраивается, получается, будто мне больше нельзя иметь маму. Надо притворяться, что её никогда не было. Папа тоже притворяется. Он с Лайлой такой странный. Как будто она королева или что-то вроде. Она выходит из душа, а он ей уже бокал белого вина поставил — ах, бедняжка, столько натерпелась в душе.

— Вообще-то это мило.

— Для мамы он так никогда не делал.

— Может, после её смерти он стал добрее.

— Ну,яне стала.

— Это заметно, — говорит Фиби, и Джус смеётся.

— Я хочу быть доброй, — говорит она. — Просто у нас с ней ничего общего.

— Вы обе любите воздух. И еду.

— Ну да, ладно, мы обе любим дышать. Но ничего важного у нас общего нет.

— Ты права. Воздух совершенно не важен.

— Кому вообще нужен воздух? Я вот лично его ненавижу.

Фиби вставляет ключ в замок зажигания.

— Ну, вообще-то мы обе любим всё диснеевское, — говорит Джус.

— Это уже кое-что, — говорит Фиби и заводит машину. — Уже кое-что.

Всю оставшуюся дорогу Джус просит задавать ей вопросы о том, что она знает, — например, о столицах штатов. На следующей неделе у неё контрольная. Но ей и просто нравится. Ей нравятся карты. Нравится знать, где что находится. Нравится пользоваться навигатором Waze и показывать на что-нибудь по пути — например, на самые внушительные особняки. Они выезжают из исторического квартала, и Фиби ищет парковку, только не прямо у секс-шопа.

— О господи, это судьба, — говорит Джус. — Можно мне собаку?

— Это вопрос к твоему отцу, — говорит Фиби.

— Но он всегда говорит нет. Лайла ненавидит собак.

— Никто не ненавидит собак.

— Я только посмотрю.

— Поверь, в приюте не бывает «только посмотрю», — говорит Фиби.

— Но я уже готова к чему-то большему, чем кусок пластмассы.

— Ладно, хорошо. У тебя десять минут на любование непластмассовыми животными.

— А ты со мной не пойдёшь?

Фиби к этому не готова. Она не вынесет вида всех этих зверюшек, прижимающих носы к клеткам.

— Мне осталось сделать последнее дело. Встретимся у машины.

Джус хлопает в ладоши и одна идёт в приют, а Фиби смотрит в телефон. Наконец прослушивает голосовое сообщение мужа.

Не знаю, что тебе известно про Гарри и где ты сейчас, но я решил, что должен сказать: я похоронил его на заднем дворе. Пожалуйста, перезвони мне, Фиби.

Его голос — он звучит совсем как прежде, хотя Фиби не понимает, почему это должно удивлять. Она плачет, представив, как муж берёт лопату, наверное, старую отцовскую, которую она держит в гараже. Где он его похоронил? У камня возле сосны?

Но она не перезванивает. Теперь она совсем не обязана облегчать мужу жизнь. Он её бывший муж, повторяет она себе. Бывший муж. А она — главная подружка невесты. Фиби вытирает слёзы, бросает телефон в сумочку и входит в секс-шоп.

Фиби сотни раз проезжала мимо секс-шопов на шоссе в Сент-Луисе, но ни разу не останавливалась. Ей и в голову не приходило туда зайти — как не приходило в голову заехать в церковь. Она была замужней женщиной, которая не смотрела порно, не изображала театральных оргазмов и не видела нужды в реквизите. Ничего слишком странного она не любила, так и говорила Мэтту.

Поэтому она удивлена: внутри совсем не странно. Всё устроено как в любом другом магазине, только там, где должны быть блузки, — силиконовые вагины. На стене цепи. Повсюду трусики.

— Вам помочь? — спрашивает продавщица.

— Я ищу столовые приборы с членами, — говорит Фиби, поначалу слегка смущаясь. Помогает то, что продавщица нисколько не смущена. У неё такой скучающий вид, будто она работает в универмаге «Колс».

— У нас есть трубочки в форме членов, — говорит продавщица. — И вон те силиконовые вагины. Их, наверное, можно использовать вместо мисок или ещё как-нибудь.

— А трубочки-члены можно компостировать? — спрашивает Фиби.

— Нет. Но, кажется, можно сдать на переработку.

— Мне нужно, чтобы можно было в компост.

— Ближе всего к этому у нас съедобное бельё, вон там, в глубине. Ну, если съесть его целиком. Безотходное производство.

Разговор такой деловой, что Фиби хочется вернуться в прошлое и научиться так же разговаривать в постели с мужем. Набраться смелости и попросить того, чего ей хотелось, пусть даже это прозвучало бы странно. Потому что она начинает подозревать: на самом деле ей нравятся странности. Всем нравятся странности, потому и секс-шопы открыты среди бела дня в четверг.

Она берёт пластиковые трубочки-члены и думает: может, с Мией Мэтт почему-то может позволить себе быть странным? Может, поэтому она ему нужна? Поэтому он снова почувствовал себя живым? И впервые эта мысль наполняет её не ужасом, а надеждой. Может, однажды и она кого-то найдёт, и они будут странными вместе.

Она платит за трубочки-члены и за несколько красных стрингов из тонких ремешков — просто потому, что, по её представлению, в них невозможно не чувствовать себя сексуальной.

На улице Джус в машине не оказывается. Фиби останавливается перед приютом, смотрит в окно и видит: Джус сидит на стуле с маленьким жёлтым пёсиком на руках. Она выглядит такой счастливой, что Фиби решает зайти. Ей хочется к этому приобщиться. В этом нет ничего плохого, говорил психотерапевт: хотеть к этому приобщиться.

— Ой, Фиби, иди подержи его! — говорит Джус.

И Фиби берёт пёсика на руки. Чувствует мягкие пушистые лапки.

— Как тебя зовут?

— К сожалению, Фрэнк, — говорит Джус. — Но ты ведь можешь его переименовать, да?

— Я? — спрашивает Фиби так, словно это безумие, хотя уже может себе представить. Это Фрэнк, её новый пёс. Они будут подолгу гулять вместе. По утрам, пока все спят, ходить собирать моллюсков. — Я не могу купить собаку. В отель с собаками нельзя.

— Ну, кто-то же должен купить Фрэнка, — говорит Джус и показывает на бигля поменьше в клетке. — Я уже решила, что возьму вон того.

Всю обратную дорогу Джус придумывает новые имена для Фибиной собаки. Но когда они входят в отель, Фиби сообщает ей новость.

— Не знаю, Джус, — говорит она. — Кажется, мне нравится имя Фрэнк.

Глава 14

Перед девичником Фиби идёт вернуть одежду матери Лайлы. Стучит в дверь номера «Ворон».

— Спасибо, что одолжили мне вещи, — говорит она и протягивает пакет.

Патриша стоит с коктейлем в руке и смотрит удивлённо, словно мысленно уже простилась с этим нарядом и не может понять, как он оказался здесь, воскрес из мёртвых.

— Просто положите туда, — говорит Патриша, указывая на мраморный столик с фигурками воронов, словно именно там положено находиться всему мёртвому. Фиби ставит пакет рядом с воронами: все они повёрнуты к стене, будто в наказание.

Хватает одного взгляда, чтобы понять: вороны здесь повсюду. Один нарисован прямо над кроватью, другой устроился под абажуром лампы на тумбочке. Рядом Фиби видит две книги:«Как стать себе лучшим другом»и«Мы умираем в одиночестве».

Патриша поворачивается к своему прежнему месту — вроде бы знак, что Фиби пора уходить, но Фиби почему-то хочется остаться. Может, эта женщина и умрёт в одиночестве, но пить в одиночестве она не обязана.

— Можно выпить с вами? — спрашивает Фиби.

— Вы хотите выпить сомной? — Патриша в равной мере озадачена и обрадована, словно вдруг повалил снег. — Обычно Лайлины подружки не знают, как поскорее от меня сбежать. Боятся бедных старых вдов, как чумы.

Патриша достаёт для Фиби бокал и открывает холодильник с напитками.

— Я сегодня была у вашей галереи, — говорит Фиби. — То есть заглянула в витрину.

— Мы тридцать лет собирали эту коллекцию, — говорит Патриша.

— Должно быть, впечатляет.

— Сначала собирали только живых художников. А потом состарились, и некоторые из наших живых художников, ну, умерли, и мы начали осваивать мёртвых. Это открыло перед нами большие возможности.

Теперь у них огромная коллекция работ художников школы реки Гудзон, не говоря уже об одном Уорхоле.

— У вас есть Уорхол?

— Честное слово, надо подарить его отелю. Будет хоть что-то приличное на стенах, —

Фиби смотрит на изображение ворона, сидящего на засохшем кружочке апельсина.

— Несомненно, картина о смерти, — говорит она.

—Спасибо, — говорит Патриша. — Наконец-то хоть у кого-то есть здравый смысл. Лайла отказывается это признавать — ничего удивительного. Я понимаю, отель пытается соблюсти историческую достоверность, привнести викторианскую мрачность, но обязательно вешать это прямо над кроватью пожилой женщины? Мне и без птицы смерти над головой трудно заснуть.

Патриша поднимает жёлтую бутылку.

— Я сомневалась насчёт этой смеси — острой маргариты с бузиной и гибискусом, — говорит она. — Коктейли с такими длинными названиями вызывают у меня глубокое подозрение. Но вкусно.

Патриша наливает ей бокал.

— Наверняка Лайла уже наговорила вам всякого о том, что я пью среди дня, хотя я всё объясняю: пить днём мне посоветовал врач. Вечером я просто больше не могу. Всего два бокала вина за ужином — и уже ни за что не заснуть.

Фиби берёт бокал и отпивает.

— Вкусно, — говорит она. — Остро.

Но Патриша не слушает.

— Да и чем, по её мнению, я должна тут заниматься целыми днями? Говорит, нельзя прийти с мужчиной на свадьбу собственной дочери. Нельзя произнести речь. Нельзя пить днём. Нельзя пойти на девичник. Я должна просто сидеть здесь без дела. Как Рапунцель. Только похищать меня никто не хочет. И волосы ниже ушей не отрастали с тех пор, как президентом был Буш-старший.

Фиби смеётся.

— Скажите мне, подруга Лайлы, о которой я почти ничего не знаю: почему я не знала вас до этой недели?

— Я не местная, — говорит Фиби.

— Но чтобы даже не слышать о вас, — говорит Патриша. — Самая близкая Лайлина подруга на свете, а мне ни слова?Вот такмы и живём, Памела.

— Вообще-то Фиби.

— Видите? Я даже имени вашего, чёрт побери, не знаю. С тех пор как умер отец, Лайла словно застегнулась на все пуговицы, отгородилась от меня. А раньше рассказывала мне о себе. До болезни отца мы были, можно сказать, подругами. Не то чтобы я верила во всё это «мать и дочь — лучшие подруги». Откровенно говоря, это противоестественно. Но я по ней скучаю. По настоящей Лайле, которая сидела у меня на кровати и болтала без умолку. Вы знаете, какая Лайла на самом деле болтушка?

— Вообще-то да, — говорит Фиби.

— Господи, маленькая она была ещё хуже. Сплошной поток сознания. Всё равно что жить с маленьким романом Сэлинджера. Когда у неё выпадали зубы, я знала все жуткие подробности. Когда начались месячные, она первой сказала мне. После школьного консультанта, но тут уж ничего не поделаешь. Всё случилось у него в кресле — довольно странно, как я сейчас понимаю.

Патриша отпивает из бокала.

— Подождите, к Лайле ведь не приставал школьный консультант? — спрашивает она. — Он не поэтомуздесь?

— Нет-нет, не приставал. Если бы приставал, вряд ли был быздесь, понимаете?

— Какое облегчение, — говорит Патриша. — Нелегко растить дочь, которую всегда тянуло к мужчинам намного старше. В девять лет она влюбилась в своего шестидесятилетнего учителя музыки. Я единственная из знакомых мне матерей, которой пришлось заставить собственного ребёнка бросить фортепиано. И можете не говорить: я знаю, во всём виновата сама. Я, как совсем недавно выразилась Лайла, задала тон.

— Генри был намного старше вас? — спрашивает Фиби.

— На пятнадцать лет, — говорит Патриша. — Я встретила его в двадцать шесть. Господи, совсем ребёнок. Понятия не имела, что делаю, кроме того, что медленно свожу с ума мать. Это было ясно. После помолвки она сказала: «Дочь Пола Уинтропа не выйдет за католика, который называет себя Мусорным королём Род-Айленда».

— Генри сам себя так называл?

— Так называлась его фирма. И так все в Ньюпорте называли Генри, когда он начал сколачивать состояние. Но мать не понимала. Всё спрашивала, не мафиози ли он, а я всё объясняла, что он только прикидывается мафиози. В этом и заключалась вся его рекламная стратегия, и она работала. Но какое матери было дело до того, что он меньше чем за три года практически с нуля создал миллионный бизнес? — говорит Патриша. — Никакого. Моя мать — истинный сноб, и, поверьте, она сочла бы это комплиментом. Она гордится своим снобизмом. Всем рассказывает, как опозорились родственники Джона Кеннеди, явившись на свадебный приём во фраках, тогда как родные Джеки догадались одеться в лён. Но моя юность пришлась на шестидесятые. Я не хотела быть снобом. Не хотела сидеть с матерью и судачить, кто там не надел лён. Хотела носить клёши. Хотела бытьамериканкой. Одной из простых людей. Хотела поехать на Вудсток и выйти за красивого предпринимателя, словно вышедшего из пыльных полей Огайо в ковбойской шляпе только затем, чтобы спасти меня от моей ужасной снобистской семьи. Но не во всём моя мать ошибалась.

— В каком смысле?

— Она всё повторяла одно и то же, — говорит Патриша. — «Патриша, не выходи за этого человека в надежде, что он спасёт тебя от самой себя. Ты Уинтроп. Страшный сноб, как и я. Однажды ты проснёшься и увидишь Мусорного короля Род-Айленда таким, какой он есть». И она оказалась права. Я увидела.

— Каким?

— Смертным! — говорит она. — Всего лишь человеком! Когда первый врач дал ему три месяца жизни, я так потряслась, что прямо в кабинете расхохоталась. Истерически. Я не могла понять. Мой большой, сильный Генри? Я так и сказала: «Но ведь это Мусорный король Род-Айленда!» И на следующий приём Лайла меня не пустила.

— Господи, как я боготворила Генри поначалу, — говорит она и улыбается. — С ним было так интересно. Деловой человек, строит империю. Знаете, первую картину мне купил он. Мы ходили на долгие свидания, много пили, за ужином я слушала про его мусорные полигоны так, будто он рассказывал о леонардовском«Большом коне». У меня, в общем-то, не было шансов. У женщины помоложе никогда нет шансов. С самого начала она обречена на поклонение.

— Но, по-моему, Лайла не боготворит Гэри, — говорит Фиби. — У меня совсем нет такого ощущения.

— Вы бы видели её, когда она вернулась с того приёма у Гэри. У неё глаза сияли, Памела.

— Фиби.

— Простите, если у меня в голове за вами закрепилось имя, вас уже можно так и звать, — говорит Патриша. — Девочка была словно под наркотиками. Без конца рассказывала об этом чудесном враче, который спасёт Генри, нужно лишь немного оптимизма, как у Гэри. Но я иллюзий не питала. Я знала: первый врач прав. Знала, что Генри умирает. Пыталась объяснить ей,

Патриша вздыхает.

— Впрочем, она всегда была такой, — говорит она.

— Какой?

— Каждый мужчина, с которым она встречается, должен решить все её проблемы, сделать её лучше — такой женщиной, какой ей полагается быть. Какой она сама не знает, как стать. Но ни с кем из них она не обручалась.Так далекоещё не заходило. Это просто нелепо, и во всём виноват Генри.

— Почему?

— Он сказал ей, что его единственное предсмертное желание — увидеть свадьбу своей маленькой девочки. И что бы вы думали? Через неделю они помолвлены!

— Вы не верите, что они любят друг друга?

— Моя дочь ещё не умеет любить людей по-настоящему, — говорит Патриша. — Так, как полюбит потом.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Она любит Гэри, как я люблю этот коктейль. Как я полюбила длинную поролоновую подушку. Как любила Генри вначале, когда думала, что любить — значит что-то получать от людей. Я влюбилась в то, что Генри мне давал. А давал он очень многое. Правда. Но такая любовь не делает тебя лучше. Лучше становишься, только когда теряешь.

Фиби думает: может, вот что значит иметь мать — сидеть рядом, пить среди дня, слушать её пространные рассказы о том, что значит любить по-настоящему? Как будто она смотрит на женщину, которая вслух сочиняет свою посмертную автобиографию. Как будто Патриша уже умерла и спасает её только то, что ей каким-то образом известно всё.

— И как потеря Генри сделала вас лучше? — спрашивает Фиби.

— После первого диагноза Генри быстро сдавал, и меня не отпускало жуткое чувство, будто я тоже умираю.

По вечерам она смотрела на обвисшую грудь, на синие вены, на тонкую кожу рук и думала: что с ней случилось? Как кожа стала такой тонкой? Откуда у неё столько картин мёртвых художников? Как она оказалась в правлении Общества охраны исторического наследия? Как превратилась в женщину, которая подводит губы карандашом, точь-в-точь как её мать? Ведь когда-то была такой молодой, такой красивой, что художник из её галереи попросил разрешения её написать. И почему она не согласилась?

— Тогда мне было слишком неловко, — говорит Патриша. — Проще говоря, я считала себя толстой. И думала, что замужней женщине подобное не пристало. Мать была права: я была ужасным снобом. Но как жаль. Ведь теперь я понимаю: я была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время.

Когда Патриша поняла, что в девяносто будет думать точно так же — что в шестьдесят была слишком молода и красива, чтобы не ходить голой всё время, — она связалась с художником.

— Прошли десятилетия, — говорит Патриша. — Но я просто позвонила Уильяму, словно времени и не прошло, и сказала: «Я готова тебе позировать». Господи, вот что меня сейчас поражает больше всего. Что я просто взяла и сделала это. Мне казалось, что я никогда ещё не совершала ничего смелее. Почему-то это было даже страшнее, чем выйти замуж.

— У нас с Уильямом не было романа, — добавляет она. — Хотя я знаю: Лайла наверняка так думает. Я просто хотела, чтобы он меня написал. Мне нужно было, чтобы он запечатлел моё тело таким, каким оно было именно в тот момент. Я, конечно, не учла, что за тридцать лет он стал кубистом. Но не в этом суть. Суть была в том, чтобы стоять в саду и знать: он изучает меня, каждую мышцу, каждую вену. Чтобы тебя вот так увидели всю. Быть перед другим человеком целиком собой и нисколько этого не стыдиться. Даже гордиться.Этоменя спасло. Но уточню: не от самой себя.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает Фиби.

— Я не хотела спасаться от самой себя. Никто не хочет! Всем нам нужно только разрешение стоять голыми и быть, чёрт побери, собой.

Фиби кажется, что это правда. Что именно этого она и хочет, втайне всегда хотела. Читать книги, когда хочется читать книги. Грустить, когда грустно. Бояться, когда страшно. Злиться, когда злишься. Быть скучной, когда чувствуешь себя скучной.

— Лайла, конечно, ужасно стыдилась этой картины, — говорит Патриша. — После того как я принесла её в галерею, она неделями со мной не разговаривала. Закатывала истерики, всё повторяла: «Папа болен, а ты раздеваешься перед другим мужчиной?» Я ей и сказала: «Милая, твой отецобожаеткубизм».

Она тихонько смеётся.

— Теперь-то я, конечно, знаю: Генри тоже понадобилась целая жизнь, чтобы признать правду о себе, — говорит Патриша. — Надеюсь, Лайле не потребуется столько времени.

Она поворачивается к Фиби.

— Она меня ужасно стыдится? — спрашивает Патриша. — Какой унизительный вопрос для матери.

— Она на вас злится.

Патриша снова кивает.

— С тех самых пор, как заболел Генри.

— А вы — на неё.

Эти слова застают Патришу врасплох, словно она ещё не решалась признать это вслух.

— Когда Лайла отдала картину Гэри просто так, это было пощёчиной. Не говоря уже о том, что картины Уильяма Уизерса сейчас уходят с аукциона как минимум за двадцать тысяч. Для меня она была бесценна. Она даже не продавалась, и Лайла это знала. А сказала: «Да, ты всё повторяла, что ей буквально цены нет, вот я и отдала бесплатно».

Патриша вздыхает.

— Нелегко злиться на собственное творение. Всё равно что злиться на себя.

Она боится, что сама виновата: дав Лайле всё, они не дали ей ничего. Лишили самого главного — настоящего человеческого желания. В её жизни ничего не горит. Ничего не стоит на кону.

— Девочка проливает бутылку красного вина на новенький диван — и мы просто покупаем новый. Вот так легко. Всё можно заменить. Окна в спальне, куклы Барби, у которых порой отваливались головы по непонятным мне причинам, — всё заменимо. В её мире миллион Барби. Это мир мультфильмов, где Даффи Дака могут запечь в пироге, где он может свалиться с дерева, но ни капли крови не прольётся. Отец стал первой настоящей потерей в её жизни. Что же ей оставалось, кроме как немедленно заменить его мужчиной, который занимается утилизацией телесных отходов?

Она допивает коктейль.

— В общем, теперь ничего не поделаешь. Прошлое — как«Большой конь». А«Большого коня»ведь не исправишь, правда? Конечно, кому не хочется дорисовать остальную лошадь, а может, и небо вокруг? Но сколько тогда стоила бы картина? Ровным счётом ничего. Так что всё остаётся как есть. Несовершенным, незаконченным. Навсегда. Нам остаётся только двигаться дальше, назвать это шедевром, пусть даже это не шедевр, и приняться за новую чёртову картину.

— Наверное, я не

Патриша качает головой.

— Памела, тутвсёдело в том, чтобы двигаться дальше. Прощаться с той, какой себя считала, с той, какой думала стать. Позвольте продемонстрировать.

Она встаёт, открывает пакет с одеждой. Поднимает свитер к свету.

— Генри всё хотел сделать из меня любительницу пайеток. Но теперь его нет, и я наконец могу признать: я не любительница пайеток. Так что прощайте.

Она бросает кофту Фиби на колени.

— Если уж начистоту, я тоже не любительница пайеток, — говорит Фиби. — На один день было забавно.

— На целую жизнь было забавно, — говорит Патриша. — Но теперь я ношу лён и пью днём, и пусть. С каких пор день стал таким длинным? Господи, пусть уже наступит вечер, а?

Глава 15

Девичник начинается с «водного путешествия» в соседнем спа.

— Вот если бы они не называли это водным путешествием, — говорит Марла в раздевалке, — я бы даже могла получить удовольствие.

— Тс-с, — говорит Сьюз и показывает на табличку на двери: всё время разговаривать шёпотом. Не только ради других гостей — ради себя самих. Но Марле и Лайле это явно даётся с трудом.

— Вроде как термальные источники в Баден-Бадене, только нет, — говорит Лайла.

— Разве нам не положено брать с собой телефоны, если это наше личное путешествие? — спрашивает Марла.

Фиби ждёт, что ответит Лайла, но тут вспоминает: Лайла почти никогда не обращается прямо к Марле, просто стоит и позволяет ей говорить что угодно.

— Нельзя одновременно исцеляться и заниматься сексом по переписке, — говорит Фиби. Она шутит, но Сьюз понимает её буквально.

— Марла, господи, ты занимаешьсясексом по переписке? — спрашивает Сьюз.

— А разве мы не все им занимаемся? — спрашивает Нэт.

— Разве? — спрашивает Лайла. С её крошечной фигуркой и огромной бутафорской фатой она выглядит так, словно потеряла равновесие.

— Тс-с, — говорит Марла и выразительно смотрит на Фиби. Но Фиби сейчас не до неё.

— Так, женщина на стойке сказала, что можно купаться голыми, раз у нас закрытое мероприятие, — шепчет Фиби.

— Зачем нам купаться голыми? — спрашивает Марла.

— А почему бы и не голыми? — шепчет Сьюз.

Пока женщины спорят то громко, то шёпотом, Фиби просто раздевается. Она цитирует Патришу, не ссылаясь на Патришу.

— Мы слишком молоды, чтобы не ходить голыми всё время, — говорит Фиби, и все женщины, кроме Марлы, снимают одежду.

— Марла, ну давай, — настаивает Сьюз, когда они входят в зал с бассейнами. — Если ты не голая, мы почему-то ещё голее.

— Нельзя быть более или менее голой, чем голая, — говорит Марла.

— Значит, вон там холодные бассейны, — шепчет Фиби. — Тринадцать градусов.

— Звучит болезненно, — говорит Марла.

— Как тут написано, — говорит Фиби, читая брошюру, — холодные бассейны снимают воспаление, укрепляют иммунитет, избавляют от депрессии…

— Налаживают отношения со свекровью, — добавляет Сьюз.

— А иногда ходят за вас за продуктами, — добавляет Нэт.

Женщины расходятся по разным купелям — каждая отправляется в своё путешествие. А может, им просто нужен повод немного побыть в одиночестве. Марла идёт в самый горячий бассейн, а Фиби — в холодный, просто потому, что он обещает избавить от депрессии, хотя она знает: с депрессией так не бывает. Быстрого решения нет, а иногда попытки всё исправить делают только хуже. Йога три раза в неделю лишь подтвердила, что Фиби безнадёжна: даже от йоги ей не становилось легче. Но что ещё остаётся человеку, кроме как пробовать снова? А холодный бассейн — это достаточно просто. Нужно только сидеть в нём и мёрзнуть. Получилось, думает Фиби, когда пальцы на ногах начинают неметь. Она чувствует, что понемногу расслабляется, — и тут к ней присоединяется Лайла.

— Мама Гэри сегодня утром в третий раз загнала меня в угол и спросила, почему на этой свадьбе до сих пор не появился Бог, — шепчет Лайла, едва погрузившись в воду. — А я: «Ой, я совсем забыла его пригласить».

По словам Лайлы, нелегко так раздражаться на женщину, у которой начинается деменция.

— Злюсь на неё и чувствую себя настоящей злодейкой, — говорит Лайла. — Но сколько можно объяснять, что я безбожница? Что я не могу венчаться в церкви, потому что в какой церкви? У меня нет церкви!

Она сказала, что ни во что не верит, кроме денег. И что в этом плохого? Разве не на деньги поддерживают особняки на Бельвью? Разве не на деньги создают искусство? Разве не благодаря деньгам мир становится доступным для людей с инвалидностью? Это Бог сделал? Может быть. Если Бог придумал деньги.

— Но мама Гэри считает, что брак будет недействительным, если я не выйду замуж в церкви. И кто же знал, что родные Гэри —такиеревностные католики? Ни Марла, ни Гэри никогда не говорят о Боге. Наверное, у них какая-нибудь травма.

Фиби смотрит на неё.

— Ты сейчас платишь большие деньги за то, чтобы расслабиться. Советую попробовать.

— Мне всегда не по себе, когда я расслабляюсь, — говорит Лайла. Но всё-таки погружается чуть глубже. — И что нам делать, просто сидеть? Такой холод. Марла права. Я не понимаю.

— Вдохни, — говорит Фиби.

Вода такая холодная, что потрясение ещё не прошло. Но Фиби нравится это потрясение — нравится, что оно напоминает: она жива.

— Ой, напомни мне потом рассказать тебе сон, — говорит Лайла. — Он про Джима. И он былужасный.

— Ещё вдохни, — говорит Фиби, и Лайла глубоко вдыхает. Откидывает голову. Её, кажется, не волнует, что край бутафорской фаты лежит в воде. Вскоре весь зал затихает, и снова становится хорошо. Слышно только воду: она стекает с женщин, когда те выбираются из одного бассейна и переходят в другой. Наконец — покой. Тихое единение: они молча проходят друг мимо друга, пока их путешествия не заканчиваются.

К возвращению в отель Фиби совсем расслабляется. Лайла тоже: по её лицу видно, что мыслями она где-то в своих грёзах. Когда в вестибюле её останавливает Джим, она долго не может понять, о чём он говорит.

— У нас проблема, — говорит Джим. У него красное лицо человека, который весь день пил, или весь день играл в гольф, или и то и другое. — Кто-то выебал ретроавтомобиль на парковке.

Никто не понимает, что это значит. Особенно невеста.

— Кто-то его разъебал? — спрашивает Лайла.

— Нет. Кто-то его выебал.

Остальные женщины слегка машут Лайле на прощание: это, мол, их не касается. Перед тем как

— Я слышу, какие слова ты говоришь, Джим, но я правда не понимаю, — говорит Лайла.

— Я правда не знаю, как ещё это сказать, Лайла. Вот что случилось. Ретроавтомобиль… выебали.

Лайла стоит так, словно он только что вылил на неё ведро красной краски.

— Да, — вмешивается Фиби. — Но, кажется, мы не понимаем… что именно это значит?

— Кто-то буквально сунул член в выхлопную трубу и, ну, сами понимаете.

— Самипонимаем? — спрашивает Лайла.

— Сами понимаете, — говорит Джим.

— Зачем кому-то делать такое с моейсвадебноймашиной?

— Зачем кому-то делать такое с любой машиной? — спрашивает Джим.

— Акакэто вообще делают? — Фиби искренне любопытно. Она с трудом представляет себе эту картину, когда входит Гэри с клюшками для гольфа. Лайла сразу же идёт к нему.

— Кто-то выебал нашу машину, Гэри, — говорит Лайла.

— Прошу прощения? — спрашивает Гэри.

Он ставит клюшки на пол, и человек в бордовом уносит их.

— Расскажи ему, Джим, — говорит Лайла так, словно сама была при этом, словно теперь, перед ничего не знающим Гэри, именно Джим и Лайла — пара, принёсшая дурные вести и рассказывающая Гэри, что случилось.

— Ну, я убирал клюшки в свою машину и увидел, как та стоит на солнышке, и подумал: господи, ну до чего же красивый автомобиль, — говорит Джим.

— Джим, нам не нужна экспозиция, — говорит Лайла.

— Я буквально сказал одно предложение, — говорит Джим.

— Зато какое длинное, — говорит Лайла. — Ближе к делу.

— Я бы уже перешёл к делу, если бы ты не перебила.

— Ладно, просто расскажи, что случилось, — говорит Гэри.

— Ну, стою я, смотрю на машину, любуюсь, и вдруг замечаю какого-то типа прямо за ней, со своей штукой в выхлопной трубе. День, знаете ли, был долгий, я на секунду подумал, что у меня галлюцинации. А потом рявкнул, чтобы он убирался на хрен, и он дал дёру.

Гэри не выглядит потрясённым, но Фиби уже понимает: Гэри никогда ни на что не реагирует бурно. Ему, врачу, единственному родителю, словно важно, едва услышав о проблеме, немедленно приступить к поискам решения. Да, хорошо, машину выебали, но, к счастью, он к этому подготовился.

— Надо сказать на стойке регистрации, — говорит Гэри.

— И что они там сделают? — спрашивает Джим.

— Вызовут полицию! — говорит Лайла.

— И что скажут? «Помогите, кто-то выебал мою машину»? — спрашивает Джим.

— Простите, но я всё-таки не думаю, что машину можновыебать, — говорит Фиби. Тут она намерена стоять насмерть. — Это машина. Её нельзя выебать, как… газонокосилку нельзя выебать, потому что она газонокосилка, а не живое существо.

Но Лайлу это не убеждает. Она садится на бархатный диван. Ещё одна вещь испорчена — стоило только начать расслабляться. Она прижимает пальцы к вискам. Гэри садится рядом.

— У меня, кажется, паническая атака, — говорит Лайла.

— Настоящая? Или в переносном смысле? — спрашивает Гэри.

— Настоящая, Гэри.

Но она не двигается и вообще ничего не делает. Только невозмутимо убирает волосы с глаз. Поправляет фату вокруг лица. Самая элегантная паническая атака в мире.

— Что я могу сделать? — спрашивает Гэри.

— Попроси у Полин другую машину, — говорит Лайла.

— Другую машину? — спрашивает Джим. — Зачем? Эта идеальная.

— Эту машинувыебали, Джим! — говорит Лайла, но вздрагивает Гэри. — Я не могу ехать на ней на нашу свадьбу, зная, что с ней сделали.

— Вообще-то, строго говоря, машина тут как бы потерпевшая, — говорит Джим.

— Потерпевшая тутя, — строго говорит Лайла.

Все молчат. Джим смотрит на Гэри, подняв брови. Но Гэри не отвечает ему таким же взглядом. Не говорит ни слова. Просто обнимает Лайлу за плечи — так же, как обнимал Джус, когда та разрыдалась на причале.

— Ладно, — говорит Гэри. — Я разберусь.

— Хорошо. — Лайла снова поправляет фату, словно это вернёт её в прежнее состояние: расслабленная счастливая невеста, ещё не вошедшая в вестибюль. — Мне надо одеться к девичнику.

Лайла уходит в лифт. Джим, Гэри и Фиби переглядываются.

— Джим, зачем ты ей рассказал? — спрашивает Гэри.

— Потому что это случилось!

— Лайле необязательно знать про каждую неприятность.

— Она не ребёнок.

— Я знаю, что она не ребёнок, — говорит Гэри. — Она взрослый человек, который теперь нервничает без всякой причины. Как будто она бы узнала!

— Рано или поздно узнала бы.

— Откуда? Нет. Не узнала бы.

— Всё будет нормально, — говорит Джим. — Я разберусь.

— Нет, я разберусь, — говорит Гэри.

— Ладно, пойду обратно на улицу. Посмотрю, может, найду этого извращенца.

Джим оставляет Гэри и Фиби вдвоём в вестибюле. Жених и главная подружка невесты остались разбираться с неприятностью, и Фиби кажется, что теперь они — Лайлины родители.

— Но я, честно говоря, всё равно не понимаю, — говорит Фиби. — Выхлопная труба вообще подходит по размеру?

— Наверное, смотря какой мужчина.

— То есть ему пришлось… сначала рукой, а потом уже туда?

— Потому что её ведь не используешь как…

— Нет.

— Чёрт.

Они смеются. Входит бабушка Лайлы.

— Гэри, — говорит Бутси и протягивает ему контейнер «Таппервэр», полный прозрачной жидкости.

На мгновение Гэри приходит в ужас — словно это может быть моча на анализ.

— Это «Гимлет», — говорит Бутси. — Проследишь, чтобы его доставили в Брейкерс на приём?

— Конечно, — говорит Гэри. — Но до него ещё несколько дней, Бутси. И на свадьбе тебе могут сделать «Гимлет».

— У меня правило: не доверять ничему, что выходит из Брейкерса, — говорит она. — И никто не делает его так, как мой мужчина. У него ведь всего-то сорок лет практики. А вы кто, дорогая?

— Я Фиби, — говорит она. — Главная подружка невесты.

Бабушка Лайлы принимает это как данность. Забавно, думает Фиби: люди просто верят, что ты та, за кого себя выдаёшь. Почему она раньше не понимала, какая это сила? Но ведь это правда. Она главная подружка невесты. Фиби кладёт руку Гэри на плечо и говорит: «Я разберусь», — а Гэри одними губами отвечает:«Спасибо».

— Простите, — обращается Фиби к Полин за стойкой регистрации. — Кажется, невесте понадобится другая машина.

— С ней что-то не так? — спрашивает Полин.

Теперь Фиби понимает затруднение Джима: «занялись любовью» — слишком странно. «Занялись сексом» не передаёт духа преступления.

— Кто-то её выебал, — говорит Фиби.

Полин даже не моргает — даже когда одна из её накладных ресниц отваливается. Просто продолжает стоять, словно сейчас тренирует в себе умение больше никогда ни на что не реагировать.

— Это… крайне необычно. Нам очень жаль. Мы… примем это к сведению. Ни одну из наших машин ещё никогда… Мы немедленно организуем другую. И, пожалуйста, передайте невесте: чаша «Коммодорского пунша» сегодня вечером за мой счёт.

Фиби уходит и думает, сколько Полин выждет, прежде

Наверху Фиби долго стоит под душем, смывая масла из спа. Вода — на этой неделе она никак не может ею насытиться. Фиби уверена: если бы можно было всегда оставаться под этим душем, она жила бы вечно. Она гасит весь свет и намыливается средством под названием «Мыло на овсяном молоке для людей». Работает. Она сидит на мокром полу и чувствует себя человеком сильнее, чем когда-либо за последние годы.

Она надевает платье, потом красится купленной сегодня косметикой. Раньше ей казалось, что преподавательский долг требует презирать все эти средства, но, если честно, ей нравится краситься. В пандемию этого не хватало. Приятный ритуал — а если делать что-то достаточно часто, оно им и становится. Ритуалом, способным вызвать в тебе какое-то чувство. Она проводит по губам ярко-красной помадой и вдруг ощущает бодрость. Теперь она готова к вечеру.

Внизу, в баре, женщины сгрудились вокруг Лайлы. На фоне тёмно-синих портьер они кажутся яркими леденцами в своих разноцветных коктейльных платьях. Но, когда Фиби подходит, настроение у всех тяжёлое.

— Думаете, это как-то связано с тем, что машина была такая красивая? — спрашивает Сьюз.

— То есть поэтому человек решает выебать одну машину, а не другую? — размышляет Нэт.

Женщины не знают. Ни одна из них не в силах даже подступиться к психологии автомобилеёбства. Кроме Марлы.

— Это не так работает, — говорит Марла. — Дело совершенно не в том, насколько машина сексуальна.

— Можно не говорить о машине? — спрашивает Лайла, и в голосе появляется резкость. Она звучит как та Лайла, которую Фиби впервые встретила в лифте.

— Давайте возьмём коктейли и пойдём с ними наверх, к Женщине по сексу, — говорит Фиби.

— Где Консьерж по напиткам? — спрашивает Лайла.

Сьюз приходит сообщение — событие общественное, поскольку она упорно держит телефон на столе экраном вверх.

— Уф. Не понимаю, зачем муж пишет мне каждую подробность про какашки Червячка, — говорит Сьюз. — Как будто мне обязательно прямо сейчас узнать, какого они цвета. Я на девичнике!

Но девичником здесь и не пахнет, пока не появляется Райан с пятью бокалами «Коммодорского пунша». Лайла выглядит успокоенной. Она потягивает коктейль, а Марла спрашивает Райана: «Чем Консьерж по напиткам отличается от бармена?» и «А почемуuв имени?»

— Наверное, родители решили, что так оригинальнее, — говорит Райан.

— Господи. Почему сейчас всем так надо быть оригинальными? — спрашивает Лайла.

— Наверное, просто хотели, чтобы я был особенным.

— Но это и есть самое ужасное! — говорит Лайла. — Почему они так боялись, что тыне будешьособенным? Почему тебе нельзя было быть обыкновенным младенцем?

Райан пожимает плечами. Он не знает.

— Получается, они сами себя перехитрили, потому что я ничем особо не отличаюсь.

Райан — сёрфер. Работает здесь, чтобы было на что так жить.

— Больше я буквально ни к чему не стремлюсь, — говорит он. Даже профессиональным сёрфером становиться не хочет. Он реалист. Знает, что это не жизнь. Он хочет просто… кататься.

— И правильно, — говорит Лайла. — Не становись никем. Моя мать тоже хотела, чтобы я была особенной. Ждёт, что я стану её великим шедевром. А она даже не художница!

Райан смеётся, смотрит на её огромную бутафорскую фату и сверкающую ленту.

— По-моему, ты вполне особенная.

Щёки Лайлы вспыхивают, будто она уже пьяна. А может, так и есть.

— Спасибо.

Марла испепеляет Райана взглядом за флирт с невестой. Фиби поднимает бокал.

— За невесту, — говорит Фиби, и Лайла улыбается. — А теперь пойдём к Женщине по сексу.

Когда они приходят, Женщина по сексу уже в бильярдной.

— Вы опоздали, — говорит она.

Она стоит за огромным проектором в серо-бежевом костюме, волосы собраны в низкий хвост. Напоминает Фиби её саму в аудитории: втайне злилась на всех опоздавших студентов и отчаянно старалась этого не показать. Наверное, поэтому Фиби извиняется.

— Очень прошу прощения, — говорит она.

Они садятся с напитками на бирюзовый диван. Лайла широко улыбается всем: ей уже лучше. Она готова веселиться.

— Добрый вечер, дамы, — говорит Женщина по сексу. — И кто же сегодня наша особенная невеста?

Лайла поднимает руку, женщины приветствуют её радостными возгласами.

— Что ж, поздравляю, — говорит Женщина по сексу. — Как вы, наверное, знаете, мы с Вив бывшие коллеги. Ещё недавно мы работали вместе, когда я была в зоопарке Атланты.

Все кивают, будто им это известно.

— Но с начала пандемии я, как видите, несколько сменила род деятельности. Оказалось, на девичниках можно заработать больше, чем в некоммерческом секторе, — шутит она, и все смеются. — А если серьёзно, на случай, если Вив вам не рассказала, позвольте представиться. Я ведущий мировой эксперт по спариваниюAiluropoda melanoleuca, иначе говоря, больших панд. Была главным консультантом трёх национальных зоопарков. Выступала в двух специальных программах PBS об охране природы и лично участвовала в половых актах как минимум четырёх панд в разных частях света.

Нэт и Сьюз смеются. Марла смотрит на Фиби и кивает, словно квалификация Женщины по сексу её искренне впечатлила. Но Лайла озадачена, шепчет: «Это Вив так пошутила?» — и остальные пожимают плечами. Фиби подозревает: будь они школьницами, сейчас разразились бы неудержимым хохотом. Но они не смеются. Они взрослые женщины. Им кажется неправильным высмеивать женщину, которая стоит перед ними, не говоря уже о пандах. Фиби скорее чувствует себя на научной конференции: надо бы поднять руку, спросить про панд. Но это делает Марла.

— Вы участвовали в сексе панд? — спрашивает Марла. — Что это значит?

— Хороший вопрос, — говорит Женщина по сексу. Она выводит первый слайд. — Это Мэй-Мэй.

Показывает на печальную фотографию панды с единственным стеблем бамбука в лапах.

— Я помогла Мэй-Мэй впервые заняться любовью. Пожалуй, на сегодняшний день это одно из главных достижений в моём резюме. Семь лет Мэй-Мэй не проявляла никакого интереса к спариванию с другими пандами зоопарка Атланты. Наши исследования позволяют предположить, что во многом это связано с жизнью в неволе. В неволе большая панда разучилась заниматься сексом. Пытаясь защитить панд, мы их чуть не погубили.

Ещё фотографии панд в отдельных помещениях. Панды выглядят несчастными.

— Вообще-то это очень грустно, — шепчет Сьюз.

Фиби тоже встревожена. Когда же та наконец выйдет из образа, превратится в собственную противоположность, распустит свой низкий хвост, раздаст каждой по вибратору? Как стриптизёрша-полицейская, которая является на мальчишник злая, готовая всех арестовать, а потом снимает брюки.

Но, может, это не образ? Может, она правда пришла сюда поговорить о пандах? Может, Вив была ужасной главной подружкой невесты? Надо было спросить Женщину по сексу по телефону, что значит быть Женщиной по сексу. Но теперь поздно. Лайла

— Во время пандемии, когда мы изо дня в день сидели взаперти дома, я поняла: мы тоже в неволе. И, как Мэй-Мэй, я тоже перестала хотеть секса. В это мрачное время меня поддерживала только вера в то, что где-то есть другие несчастные, лишённые секса люди, которым так же плохо.

Она начала вести в Zoom семинары о сексе, делиться исследованиями и открытиями. Отрывки из её семинаров разошлись по сети, и к концу пандемии она помогла миллионам людей во всём мире снова захотеть секса.

— Изучая панд в неволе, мы поняли, что, по сути, они заперты в раю. Слишком много досуга, слишком много комфорта, слишком много бамбука. Слишком много спортивного канала ESPN, если вы понимаете, о чём я.

Сьюз понимающе кивает.

— Самцы перестали стараться, а самки больше не тёрлись анальными железами о ближайшие деревья, как делали в дикой природе, — добавляет Женщина по сексу, и Сьюз перестаёт кивать. — Все их потребности были удовлетворены. Не стало ни флирта, ни предварительных ласк, ни тонкого танца ухаживания: в неволе мы исключили почти все естественные дарвиновские факторы спаривания панд. Теперь мы знаем — все мы знаем, — что нельзя просто посадить двух животных в одну комнату и ждать, что они займутся сексом. Нельзя даже ждать, что они этого захотят. Почему же мы ждём этого от себя?

Женщина по сексу и её коллеги годами учили панд вспоминать, как это — хотеть секса.

— Мы показывали им видео со спариванием других панд, — говорит Женщина по сексу. — Чтобы их возбудить.

— Типа панда-порно? — спрашивает Сьюз.

— Да.

— Панды правда возбуждаются, когда смотрят, как другие панды занимаются сексом? — спрашивает Нэт.

— Конечно.

— В этом есть что-то прекрасное, — говорит Сьюз и смотрит на остальных. Но Лайлу это не трогает.

— Ничего прекрасного, — настаивает Лайла. — Это порно, Сьюз.

— Да, но порнодля панд.

— Порно не становится прекрасным только потому, что там трахаются два медведя, — говорит Лайла.

— А там… ну… есть сюжеты про панд? — спрашивает Марла.

— Две панды: одна — чемпион по бильярду, а другую надо научить, — говорит Нэт.

Это до странного похоже на ролик, за просмотром которого Фиби однажды застала Мэтта. Он так смутился, что она специально села смотреть вместе с ним. Они сидели, смотрели и критиковали сюжет, будто разбирали телесериал — будто им совсем не нравилось. Но в какой-то момент бильярдной партии замолчали. Смотрели, как мужчина подходит к блондинке сзади, гладит её по руке, сажает на стол. И Мэтт потянулся к Фиби. Впервые за несколько месяцев у них был хороший секс, но потом Мэтт ни разу об этом не заговорил. И она тоже.

— Вы шутите, а для панд это вопрос выживания, — говорит Женщина по сексу. — И для вас тоже, разве нет?

Женщины кивают.

— И это подводит меня к вам, наша невеста, — говорит Женщина по сексу.

— Каким вообще образом это подводит вас ко мне? — спрашивает Лайла.

— Прежде чем вы окажетесь в неволе — то есть в браке, — говорит она и подмигивает, — я хочу научить вас тому, что поможет всегда хотеть секса с мужем. Я хочу, чтобы вы ушли отсюда с уверенностью: вас ждёт не просто хорошая сексуальная жизнь, а самый долгий, самый влажный, самый горячий секс с вашим мужчиной.

Но сначала ей нужно кое-что узнать.

— Напомните, как его зовут?

— Гэри.

Затем она просит Лайлу описать одним словом их нынешнюю сексуальную жизнь.

— Это очень личное, — говорит Лайла.

— Ради личного мы и собрались, наша невеста, — говорит Женщина по сексу.

— Ладно, ну, замечательная, — признаётся Лайла.

— Замечательно! — говорит Женщина по сексу и просит остальных сделать то же самое.

— Развивающаяся, — говорит Нэт.

— Словесная, — говорит Марла.

— Мёртвая, — говорит Сьюз.

— Прорастающая, — говорит Фиби.

— Теперь вспомните, когда вы в последний раз по-настоящему возбудились. Попробуйте понять, что вас так возбудило. Отчего вам действительно захотелось секса? Не потому, что хотелось партнёру, и не потому, что прошли уже недели и вы начали тревожиться: уже недели прошли. А потому, что вас захлестнуло желание. Потому, что вам ничего не хотелось, кроме как трахаться.

Женщина по сексу раздаёт листки бумаги. Все что-то записывают, и наконец она говорит:

— Начнём с невесты. Что в Гэри в последний раз по-настоящему вас возбудило?

Лайла краснеет и смотрит на Марлу.

— Я не могу говорить при Марле.

— Я прекрасно знаю, что Гэри — человек и занимается сексом, — говорит Марла. — Однажды я его даже застукала.

Но Лайла явно смущена. Разница между Лайлой в Фибином номере и Лайлой за его пределами начинает поражать Фиби. Она привыкла к Лайлиной откровенности: ворваться, сесть, тут же признаться во всём, что её мучает. Фиби чувствовала себя священником или психотерапевтом. Но здесь, среди этих женщин, Лайла скрытна. Настороже. Словно при Марле говорить правду слишком трудно. А может, в её сексуальной жизни есть что-то, чего она ужасно стыдится. Только что?

— Да не будь занудой, — говорит Нэт. — Это вообще-тотвойсеминар о сексе.

— Ладно, хорошо, он очень хорошо целуется, — говорит Лайла.

— А можно подробнее? — спрашивает Женщина по сексу. — Помните какой-нибудь определённый поцелуй? В нём было что-то особенное? Он был страстным? С языком?

— Ну, языка было как обычно.

Но тут лицо у неё краснеет, словно она и так призналась в лишнем.

— Давайте пока дальше, — говорит Женщина по сексу и поворачивается к Сьюз. Та долго рассказывает о мужчине, которого встретила на вечере выпускников. О мужчине, который раньше её дразнил, который знал её до Червячка. Потом Нэт говорит что-то про свою жену Лорел в саду, про землю у неё на лице, про страсть, с какой она занималась чем-то совершенно необязательным.

— В последний раз я по-настоящему возбудилась, когда меня душили, — говорит Марла.

— Роберт тебя душит? Вообще не могу себе представить, — говорит Лайла.

—НеРоберт, — говорит Марла и разражается слезами. — Роберт бы меняни за чтоне стал душить. Даже когда я просила.

Роберт — человек, который в открытке на День святого Валентина по пунктам перечисляет три причины, по которым любит её, и причины эти даже не особенно приятные. Человек, патологически неспособный сделать ей комплимент.

— Вы знаете, каково это — никогда не слышать комплиментов от собственного мужа? — спрашивает Марла. — Я всегда думала, это потому, что он судья. Профессиональная беспристрастность. А потом мы на каком-то рабочем мероприятии, я разговариваю с другим судьёй, и он хвалит моё платье — так просто. И вот уже я у него дома на берегу Чесапикского залива, мы смотрим праймериз перед

Все прыскают со смеху.

— Горячо, — говорит Сьюз.

— Лично я люблю, чтобы меня душили под трансляции Конгресса на C-SPAN, — говорит Нэт.

— Аналогично, — говорит Сьюз. — Но подожди, как он тебя душил?

— Просто протянул руку и сжал мне горло.

— Совершенно не понимаю, что в этом хорошего, — говорит Лайла.

Женщина по сексу напоминает: никого не осуждаем.

— Мы просто делимся, — говорит она. — Учимся не терять связь со своими желаниями.

Она поворачивается к Фиби.

— А вы?

— Я разговаривала с совершенно незнакомым человеком, — говорит Фиби. — Впервые после развода мне по-настоящему захотелось секса.

— Подожди, ты разведена? — спрашивает Лайла.

— Как ты можешь этого не знать? — спрашивает Марла. — Она же твоя главная подружка.

— Давайте поменьше о разводе, побольше о том, что вас возбудило в этом незнакомце, — говорит Женщина по сексу.

— Не знаю, — говорит Фиби. Она вспоминает ту ночь, тот миг, когда сидела с ним в розовом свете зари. Когда сказала, что приехала сюда покончить с собой, а он не отвёл глаз. — Мне понравилось, что он смотрел мне в глаза.

— Взгляд в глаза может очень возбуждать.

— Он не боялся смотреть на меня. Не боялся того, что я говорю. Не боялся самого плохого во мне. И от этого мне казалось, что даже с этим плохим всё в порядке. Что я могу говорить что угодно. Быть какой угодно.

От воспоминания Фиби улыбается, и Женщине по сексу становится любопытно.

— Что заставило вас сейчас улыбнуться?

— Я прямо сказала ему, что хочу трахаться. Мне бы следовало смутиться, но меня это ужасно возбудило.

— Говорить о своих желаниях вслух, — говорит Женщина по сексу. — Это может действовать очень сильно. Теперь вы это о себе знаете. Теперь, когда вам не будет хотеться секса, когда почувствуете, что теряете связь с собой, вы сможете спросить себя: в чём я себе не признаюсь?

В оставшееся время Женщина по сексу показывает им короткие обучающие видео о том, как ласкать себя с разными растительными лубрикантами, а под конец — ролик с двумя совокупляющимися пандами.

— Желаю вам всем познать такое же плотское блаженство, — шутит Женщина по сексу, и женщины смеются и хлопают. Затем она без церемоний вываливает на журнальный столик кучу секс-игрушек. Один из членов скатывается на пол.

— Вибратор может помочь вам вспомнить, — говорит Женщина по сексу.

Она объясняет: как и пандам, им важно не терять связь со своими желаниями. Важно замечать свои особые пристрастия, когда те начинают проявляться. Важно прикасаться к собственному телу, если мы забыли, каково это — ощущать прикосновение. Затем смотрит на часы. Только этим она и похожа на стриптизёршу. Преданностью минутной стрелке.

— Мой час истёк! — Она выключает проектор. — Ну что, кто хочет купить член?

Женщины смеются. Все тянутся к столику, Фиби берёт фиолетовый.

— Чуть не забыла! — говорит Женщина по сексу. — Бесплатные Спермосалфетки.

Сьюз держит одну в руке так, будто это кашемир.

— Ого, какая хорошая идея.

— Так экологично, — говорит Нэт.

— Зачем Вив нанялатакуюЖенщину по сексу? — спрашивает Лайла в ресторане.

— Судя по тому, что ты рассказывала нам о Вив, этооченьв её духе, — говорит Сьюз.

Они ужинают в таверне «Белая лошадь». Старейшей таверне Америки, если верить меню. Тёмно-зелёные стены, стулья с высокими спинками, толстые деревянные балки — и при этом вполне модная еда. Тонко нашинкованная брюссельская капуста и капустные салаты. Морские гребешки в лимонном соусе с травами. Два хвоста омара на тарелке у Фиби. Домашнее вино стоит на столе в прозрачных кувшинах, словно они римляне. Слегка разбавленное и тёплое, но в этом, кажется, и смысл.

— Но мы ведьнепанды, — говорит Лайла. — Теперь во время секса я только и буду думать, что я панда. Не понимаю, как это чему-то поможет.

— По-моему, она была отличная, — говорит Нэт. — Ты просто ничем не поделилась, вот она и не смогла тебе помочь.

— А зачем мне помощь? — говорит Лайла. — С сексом у нас всё хорошо.

Всем начинает надоедать, что Лайла не хочет сказать ничего настоящего. Марла поворачивается к Фиби:

— Так почему вы развелись?

— Нельзя вот так просто спрашивать, — говорит Нэт.

— Ничего страшного, — говорит Фиби. — Муж мне изменил.

— Мудак, — хором говорят все, кроме Марлы.

— И вы не смогли его простить? — спрашивает Марла.

— Он даже не просил, — говорит Фиби.

— Атысобираешься разводиться? — спрашивает Сьюз у Марлы.

— По-моему, нам не стоит говорить о разводах, — напоминает Лайла.

— Точно, — говорит Сьюз. — Ладно. Тогда, э-э, что самое странное вы делали в постели? Я первая.

И Сьюз признаётся: в университете один парень поливал её горячим воском, и ей вроде бы даже понравилось.

— Я была не против, но и не особо за, — говорит Сьюз.

Нэт однажды изображала перед камерой медсестру-теннисистку для девушки, с которой встречалась в университете, но только потому, что камера была её и запись можно было удалить.

— Медсестру и теннисистку одновременно? — спрашивает Сьюз.

— Серьёзная актёрская задача, — говорит Фиби.

Все смеются.

— Ей хотелось именно этого, — говорит Нэт. — Спортивную медсестру. Чтобы и в спорте хороша, и жизни спасает.

— А ты, Лайла? — спрашивает Нэт.

— От жениха, — вмешивается официант с бутылкой вина, которую Гэри лично выбрал и прислал на Лайлин девичник. Все хлопают, пока пожилой официант разливает вино по бокалам.

— Гэри такой милый, — говорит Сьюз. — Марк бы никогда так не сделал.

— Ну? — спрашивает Нэт у Лайлы. — Что самое странное ты делала?

— Мне правда неловко говорить об этом при Марле.

— Это настолько странно? — спрашивает Нэт.

— Я не удивлена, — говорит Сьюз. — Все врачи в постели с причудами.

— Не все врачи в постели с причудами, — говорит Лайла. — Нельзя просто так заявлять такие вещи.

— Поверь, в медицинском я переспала с кучей врачей, — говорит Сьюз. — Им так наскучили тела, что всё время требовалось что-нибудь ещё.

— Гэри совершенно не такой, — говорит Лайла.

— А какой? — спрашивает Сьюз.

— Просто расскажи нам, — говорит Нэт. — Мы всего лишь хотим узнать тебя получше. Вот и всё.

— Ну ладно, — говорит Лайла, кажется, тронутая. — Гэри просто очень нежный. В последний раз он остановился прямо посреди секса и сказал, что я так красива в солнечном свете — как картина Вермеера.

За столом замолкают.

— Это не странно, — говорит Нэт.

— Это вообще-то очень красиво, — говорит Сьюз.

— Роберту понадобилось бы лет двадцать психотерапии, чтобы сказать что-то подобное, — говорит Марла.

— Ну я же сказала: мы ничего странного не делаем! — говорит Лайла.

— Тут даже близко ничего странного.

— А почему наш секс обязательно должен быть странным? Он же не становится особеннее оттого, что страннее. Мне нельзя просто заниматься красивым сексом и радоваться?

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашивает Лайла.

— Ты просто говоришь о своём красивом сексе как-то без особой радости, — говорит Нэт.

Лайла смотрит на Фиби, словно отправляет ей личное сообщение. Глазами просит прекратить этот разговор.

— Ой, совсем забыла! — говорит Фиби.

Она достаёт пачку трубочек-членов и расставляет их по бокалам. Но бокалы слишком низкие, трубочки слишком длинные, члены слишком тяжёлые. Кажется, вот-вот выпадут. Выглядят неуместно: слишком яркие, слишком пошлые для этой тихой старинной таверны. Убирая тарелки, официант подозрительно на них косится, но Лайла довольна. Довольна, что секс снова стал просто дурацкой шуткой среди подруг. Она наклоняется и отпивает из члена.

— Теперь настоящий девичник, — говорит Лайла.

Но Марла напоминает, что это бордо купил Гэри. Съездил на настоящую винодельню, удостоенную наград, всё изучил и выбрал.

— Я отказываюсь высасывать пятидесятилетнее бордо через неоново-зелёный член, — говорит Марла. — Это вино нужно смаковать.

— Ну так соси медленно, — говорит Нэт, и все смеются.

— А что бы вы подумали о мужчинах, которые пьют пиво из пластиковых вагин? — спрашивает Марла.

— Можно не говорить о сексе? — спрашивает Лайла и делает большой глоток из маленького члена. — Здесь так… исторично. Мне кажется, надо говорить о чём-то… содержательном.

— Хорошо, о чём? — спрашивает Сьюз.

— О кубизме, например, — говорит Лайла.

— Ты хочешь поговорить о кубизме? — спрашивает Нэт.

— Что такое кубизм? — спрашивает Сьюз.

— Честно говоря, ничего особенно интересного, — говорит Фиби.

— Отлично, ну конечно, Фиби знает. Скажи что-нибудь о кубизме, — требует невеста.

Все смотрят на неё. Фиби тихонько смеётся. Справки о кубизме по первому требованию.

— Ну, это художественное и интеллектуальное течение начала двадцатого века, — говорит Фиби. — Они считали: пока не увидишь предмет со всех сторон, целиком его не увидишь. Мне правда продолжать?

— Боже упаси, — говорит Сьюз, но невеста кивает.

Вернувшись в отель, подружки невесты собираются в синей гостиной: их ждёт местная гадалка на таро.

— Я Тайм, — говорит женщина, сидящая за горящей свечой. И поворачивается к невесте: — Невеста хочет первой?

Лайла кивает, Нэт и Сьюз хлопают.

— Пойдёмте со мной, — говорит Тайм.

Выйдя из гостиной в коридор, подружки невесты переводят дух. Потом, как в спа, каждая отправляется в собственное путешествие. Сьюз звонит мужу. Нэт идёт в номер немного вздремнуть. Марла смотрит на Фиби и говорит:

— Выпьем?

Они едва успевают сесть, а Марла уже переходит к делу.

— Вы меня ненавидите, потому что я изменяла, как ваш бывший муж? — Марла смотрит на Фиби так, будто ждёт приговора.

Фиби не кивает и не качает головой.

— Я вас не ненавижу. Вы не мой бывший муж. И, честно говоря, даже его я не ненавижу.

— Какое облегчение.

— Если честно, единственное, за что я могла бы вас ненавидеть, — это за то, что вы недобры к Лайле.

Марла кивает.

— Это правда.

— Если бы вы потрудились узнать её, то поняли бы, что она вообще-то интересный человек, — говорит Фиби. — И хорошая подруга.

— Очень трудно себе представить.

— Она при вас нервничает, — говорит Фиби. — С вами она другая.

— Послушайте, я понимаю, она ваша подруга и всё такое, — говорит Марла. — Но я не обязана её любить только потому, что она выходит за моего брата. Она ужасно избалованная. И нелепая.

— А вы злая, — говорит Фиби. — И изменяете мужу.

— Вот видите, всё-таки ненавидите меня за это, — говорит Марла. — И я вас не виню. Я сама себя за это ненавижу. Иногда просто не верится, что я так поступила с Робертом.

— Тогда зачем поступили?

— Мне казалось, иначе я умру.

Двадцать лет ходить вместе на мероприятия. Двадцать лет муж смотрит на неё в платье и говорит: «Вполне ничего».

— Значит, у того судьи было что-то, чего не было у вашего мужа? — спрашивает Фиби.

Но Марла видит это иначе. Теперь она понимает: на самом деле дело было вообще не в этих двух мужчинах.

— Скорее в том, чего не было уменя, — говорит Марла. — По крайней мере, так считает наш психотерапевт. Роман на стороне — лёгкий выход. Фантазия о том, что другой человек даст тебе то, чего ты не умеешь дать себе сама.

Фиби думает, что к её мужу это, наверное, тоже относится.

— По-моему, мой муж мечтал потерять контроль, — говорит Фиби. Её муж, туго скрученный, как его ремень. Человек, который ел «Орео» только тайком. — Он не мог до конца раскрепоститься со мной. Не знаю почему.

— Но это не значит, что вы виноваты, — говорит Марла. — Это его вина. Что не мог. Что не попросил у вас того, что ему было нужно.

— Кажется, я начинаю это понимать, — говорит Фиби.

— Я учусь просить Роберта о комплиментах. Он говорит, что не может, и психотерапевт предложил нам секс по переписке. Как лёгкий наркотик, с которого можно перейти на настоящие комплименты. И теперь я на пути к тому, чтобы простить Роберта, а Роберт — на пути к тому, чтобы простить меня, — говорит Марла. — Так это описывает психотерапевт. И когда мы дойдём до конца пути, нам, видимо, разрешат снова заниматься настоящим сексом.

Её тревожит, насколько долгим окажется этот путь.

— Мы переписываемся только со вторника, а у меня уже закончились способы описывать свою вагину, — говорит Марла. — И ещё очень трудно заниматься сексом по переписке одной рукой.

— Помогает? — спрашивает Фиби.

— Пока неясно, — говорит Марла. — В основном мы пишем друг другу непристойности вперемежку с очень практическими вещами. Например: «Оближи мне яйца, грязная девчонка», — а потом: «Мастер приходил посмотреть, почему течёт посудомойка?»

Они смеются.

— Вот это брак, — говорит Фиби.

Фиби вспоминает своё неудачное эротическое сообщение мужу. Как страшно ей было, как она боялась. Столько нежности она чувствует к той себе, которая нажала «Отправить».

— Вы жалеете? — спрашивает Фиби.

— Жалею, что причинила Роберту боль, — говорит Марла. — Жалею, что врала. Жалею, что придётся уйти в отставку. Но доверия не было уже до романа. Мы обманывали себя, думая иначе. За все эти годы мы миллион раз делали друг другу больно, а потом притворялись, что ничего не было. Измена просто вытащила всё наружу. И вот, посмотрите на нас! Занимаемся сексом по переписке! Смотрите! Пока мы с вами разговариваем, мой муж пишет, что хочет отдолбить мне киску!

Она поднимает телефон.

— Прогресс, — говорит Марла. — Может, когда он приедет, мы и правда сможем заняться сексом. Я на это надеюсь.

К тому времени, как подходит очередь Фиби встретиться с Тайм на жёлтом диване, свеча уже оплыла.

— Всё получится и без свечи, — говорит Тайм. Берёт карты. — У вас есть ко мне

— Ой, — говорит Фиби. — Я как-то не придумала.

— Можно сделать общий расклад на какой-нибудь период.

— Нет, — говорит Фиби. Ей хочется иметь вопрос. — Наверное, я всё думаю, что мне делать.

— С чем?

— Вообще со всем. Куда мне отсюда идти? Что дальше?

Она ещё не позволяла себе об этом думать: что будет, когда свадьба закончится? Куда отправится Фиби?

— Хорошо, — говорит Тайм. Вытягивает карты. — О, ничего себе. Выпали именно те две карты, каких я ожидала. Карта детей и карта карьеры. Десятка пентаклей — на этой карте она очень сосредоточена на пентаклях. Больше ни на чём. У вас, похоже, или одно, или другое. Значит, вероятно, вам предстояло принять важное решение. Вам это что-нибудь говорит?

— Да.

— Императрица уходит, и для меня это значит, что беременность тоже уходит. Это таро, понимаете, жизнь ваша, знать можете только вы, но я вижу, что детей у вас сейчас не получается.

Фиби кивает.

— Но здесь у вас Отшельник. Ваша карта. Это вы.

— Звучит не очень хорошо.

— Вообще-то это прекрасный знак. Я очень рада его видеть: он значит, что, что бы ни случилось, вы всегда будете здесь.

Фиби неловко от того, как быстро её это тронуло. Она ведь даже не верит, а всё равно действует. Как в фильмах ужасов: знаешь, что всё понарошку, и всё-таки прячешься под одеяло всякий раз, когда кого-нибудь режут ножом. Кажется таким настоящим.

— Вижу Повешенного, — говорит Тайм. — Ваша родственная душа? Он колеблется. Или вы. Кто-то из вас отступает. Кто-то встревожен. Похоже, у вас был важный разговор? Вы что-то решили?

— Да.

— Что бы вы ни решили, вот Восьмёрка жезлов. Она означает движение. Путешествие. Вам предстоит переезд. Не в духе«Есть, молиться, любить». Нет. Простите, в Индию вы не поедете. Индии в вашем будущем я не вижу. Но вы можете сделать что-то другое. Поменьше. Может быть… купить небольшую недвижимость. И эта недвижимость как-то связана с деньгами. Либо очень много денег, либо в ней есть деньги. Точно не скажу.

Услышать, как эта женщина заново придумывает для неё будущее, — это многое значит. Неважно, сбудется ли оно. Неважно, если всё это чушь. Неважно, что Тайм на самом деле, как в какой-то момент признаётся, начинающая писательница и пытается продать исторический роман об Американской революции. Так долго Фиби не могла представить себе другого будущего — и вот изумляется, как легко эта женщина наколдовывает ей новую недвижимость. Для Тайм совершенно очевидно: Фиби предназначено величие, а ещё много денег и, может быть, дом на две квартиры у воды. И едва она это произносит, Фиби уже хочет, чтобы так и было. Вот как это работает. Вот зачем приходят люди.

Тайм переворачивает ещё одну карту.

— А это что? Вот ваш Король кубков, — говорит Тайм. — Ваша большая любовь. Кубки — это любовь. А у короля их, ну, понятно, больше всех. Но это в будущем. Не сейчас. Кубки движутся к вам, но ещё не пришли. Не торопите события. Понимаете?

— Да.

Она переворачивает последнюю карту.

— И вы! Отшельник. Вы всё время появляетесь. Так необычно. Вас очень много в этом раскладе. Карты словно говорят мне: что бы ни случилось, вы здесь. Простите, точнее не могу. Только это мне и удаётся понять. Вы здесь. Для вас это что-нибудь значит?

Фиби опускает голову к коленям и начинает плакать.

— Да.

В «Убере», по дороге в «Бум-Бум-Рум», женщины рассказывают, что каждой нагадала Тайм.

У Сьюз будет семеро детей.

Марла когда-нибудь преуспеет в электронной торговле.

— Очень конкретно, — говорит Фиби. — Почему не в обычной торговле?

— Она всё повторяла: «Электронная торговля! Вижу, вы выйдете замуж за электронного продавца!» — говорит Марла.

— Они же гораздо сексуальнее обычных продавцов, — говорит Сьюз.

— У нас с женой родится сын, — говорит Нэт. — А потом мы сразу поедем в Италию.

— А я обзаведусь недвижимостью, — говорит Фиби.

Но когда приходит очередь Лайлы, она говорит:

— Со мной она совсем промахнулась.

— Ты же говорила, она потрясающая? — спрашивает Марла.

— Разве? — спрашивает Лайла.

Тон резкий, слишком серьёзный. Так звучит день, который пошёл наперекосяк. Может, для её тела сорок второго размера алкоголя оказалось слишком много. Может, виноваты каблуки и вся эта брусчатка. Фиби чувствует, что у неё самой на ногах уже вздуваются волдыри.

Но вот они входят в «Бум-Бум-Рум», и Лайла говорит:

— Танцевать!

Нэт и Сьюз радостно визжат, будто всё прекрасно, и начинают танцевать вдвоём — совсем как девушки, которых Фиби помнит по университету. Сама она в университете не танцевала. И на собственной свадьбе почти не танцевала. Они с Мэттом были не из танцующих. Правда, брали уроки, учили шаги, научились достаточно, чтобы исполнить фокстрот. Но она никогда не танцевала, как эти женщины, — не думая: ведь они столько раз танцевали вместе, в комнатах общежития, на вечеринках, вскинув руки. Может, так и выглядели их школьные годы: Лайла расстроена, потом Лайла уже не расстроена. А потом — безудержные танцы.

— Давай! — зовёт её Лайла.

И Фиби присоединяется. У неё не осталось другого выхода, кроме как присоединиться: она пыталась отказаться, пыталась отсидеться в стороне, пыталась уйти из этого мира. Но она всё ещё здесь. И она входит в их кружок, а они радуются ей, хлопают и кружатся вокруг. Поначалу она чувствует себя глупо, но с ними всё так легко. Они щедры на восторг. Отдают его Фиби целиком, держат её за руки, толкают бёдрами. К концу песни Фиби настолько переполнена, настолько чувствует себя одной из них, что извиняется и уходит в туалет. Смотрит в зеркало.

Я здесь, думает она.

— Шоты! — восклицает Лайла, когда Фиби возвращается.

Но Марла не понимает.

— Какой смысл пить шоты в нашем возрасте?

— Полагаю, смысл в том, чтобы очень быстро напиться, — говорит Фиби.

— Да. Но зачем? Разве мы все ещё не бывали пьяными?

— Если тебе не хочется очень быстро напиться, я тебе никогда этого не объясню, — говорит Нэт.

— Давай, Марла! — говорит Лайла. — Будь мне сестрой.

Марла, кажется, тронута.

— Ладно, — говорит она с таким видом: а какого чёрта, почему бы и нет? Побуду сестрой. Марла выпивает шот. Потом ещё один. — Давайте очень быстро напьёмся.

— Не верится, что я выхожу замуж! — кричит Лайла, и все возвращаются на танцпол. Лайла встряхивает волосами, показывает движения, заученные в детстве для танцевальных выступлений. Она снова счастливая невеста, такая юная и радостная рядом с подругами. Приятно видеть её такой.

Но вот ночь закончилась, а «Убер» сможет приехать только через час. Слишком много людей одновременно пытаются вызвать такси. На тротуаре мужчина

Они идут домой пешком. Путь оказывается длиннее, чем можно было понять со слов Марлы. Когда доходят до своей улицы, Лайла снимает фату. В ночной тишине, осмелев от выпивки, признаётся: она знает, что Тайм была права.

— Права в чём? — спрашивает Сьюз.

— Что у меня нет личности, — говорит Лайла.

— Она так тебе исказала? — спрашивает Нэт, словно хуже оскорбления нет.

— Она сказала: «Дорогая моя, вы — тысяча разных людей, вращающихся вокруг столба», — произносит Лайла с французским акцентом.

— Но она же не француженка, — говорит Марла.

— Разве мы все не этот столб? — говорит Сьюз. — Я иногда чувствую себя таким столбом.

Фиби тоже.

— Хотя порой я не уверена, что там вообще есть столб.

Они смеются. Лайле явно полегчало. Она успокоилась. Но Нэт смотрит на них с отвращением.

— Серьёзно, да что с вами, натуралками, не так?

— То, что мы натуралки, тут ни при чём, — говорит Лайла.

— Да, при чём тут то, что мы натуралки? — спрашивает Сьюз.

— Я всю жизнь старалась понять, кто я и что мне нравится, чтобы никто не решил этого за меня, — говорит Нэт. — Для меня это важно. А вы будто даже не пытаетесь. Даже не задумываетесь, кто вы и что вам на самом деле может нравиться.

Нэт сердится. У неё такой вид, словно она годами хотела это сказать.

— Ну да, я же только что сказала, — говорит Лайла. — Я понятия не имею, кто я, блядь, такая.

Собственное признание ошеломляет Лайлу, и она умолкает. Нэт тоже ошеломлена. Она разражается смехом, словно счастлива наконец высказать то, что всегда хотела. Обнимает Лайлу за плечи.

— Разберёмся, — говорит Нэт.

И потом до самого отеля — тишина, только стук каблуков по брусчатке.

В вестибюле Лайла словно пугается света, хотя это в основном мягкий свет свечей. Чтобы удержать равновесие, она опирается на Фиби.

— Чёрт, — говорит она. — Меня сейчас вырвет.

Лайлу рвёт в горшок с растением у лестницы. Она остаётся лицом к стволу оливы. Смеётся. Говорит:

— Кто насыпал в эту мискуземлю?

Из-за стойки тихо отвечает Полин:

— Я.

Наверх Лайлу провожает Фиби. Остальные женщины, кажется, благодарны. Они очень устали. Хотят спать. Шесть дней — слишком долго для любой свадьбы.

Но Фиби не устала от Лайлы. Фиби ни от кого не устала. Ей кажется, что она только что вернулась откуда-то очень издалека. Фибиздесь.

— Уф. Мой ключ не работает, — говорит Лайла. — Наверное, это твой.

— А твой не в сумочке? — спрашивает Фиби.

— Не знаю. Я слишком пьяная, чтобы искать. Позвоню Гэри. Я дала ему запасной ключ.

Лайла оставляет ему голосовое сообщение с просьбой помочь. Когда она заканчивает, Фиби собирается предложить самой поискать в её сумочке или спуститься за другим ключом, но Лайла вставляет ключ в замок Фибиного номера.

— Господи, не могу налюбоваться этим видом, — говорит Лайла, открывая дверь.

— Там кромешная тьма.

Лайла забирается на Фибину кровать. Откидывается на подушку, будто вот-вот уснёт, и Фиби снимает с неё туфли. Сзади на пятке у Лайлы кровь.

— Уф. Опять кровь, — говорит Лайла.

От вида крови у неё портится настроение.

— Нэт права, — говорит Лайла. — Я никогда не думаю о том, что мне на самом деле могло бы понравиться.

— Ты о чём?

— Я просто тревожусь, — говорит Лайла. — Я не думаю о том, чего хочу. Только волнуюсь, что со мной может случиться, и придумываю, как этого не допустить. А когда мне кажется, что я знаю, чего хочу, я всё равно толком не знаю, потому что хочу чего-то слишком… странного.

— Ты же говорила, тебе не нравится ничего странного.

— Не в том смысле странного, — говорит она. — Ужасно странного.

— Чего?

— Не могу сказать.

— Просто скажи.

— Слишком страшно.

— Я сказала тебе, что хочу умереть. Что может быть страшнее?

Лайла кивает.

— Ладно. Хорошо. В последний раз меня по-настоящему возбудил Джим. Разве это не ужасно?

— Не обязательно, — говорит Фиби. Снимает с Лайлы серьги. Ленту. Лайла поднимает руки, как ребёнок.

— Вчера после приёма мы жгли костёр на пляже, — говорит Лайла. — И Джим весь вечер был такой красивый — господи, Фиби. Сел рядом со мной у костра, открыл пиво, а я смотрела на него как заворожённая. И он поймал мой взгляд. Такой: «Что?» И не знаю почему, но мы засмеялись. Мы так смеялись, Фиби, я даже объяснить не могу.

— Потом я легла спать, и мне приснился сон. Я в большом доме на пляже. И там Джим. Только это не совсем Джим. Я выхожу из кухни, собираюсь встретиться со своим школьным консультантом, как ни странно, но Джим не выпускает меня из дома. Просто стоит и загораживает дорогу. Говорит: «Нет. Ты не пойдёшь к своему школьному консультанту». Потом прижимает меня к кухонному островку, задирает юбку и говорит такие грязные вещи… но меня возбуждает именно то, какой он мерзкий. Разве это не ужасно?

— Нет, — говорит Фиби.

— Ужасно.

Фиби рассказывает ей о своих фантазиях — тех, в которых бывший муж был с ней жесток.

— Но ты думала о своём муже, — говорит Лайла. — А я никогда не думаю о сексе с Гэри. Даже когда занимаюсь сексом с Гэри. Я думаю о Джиме.

— Мысли о Джиме не обязательно что-то значат, — говорит Фиби.

— Мне кажется, значат.

— Может, тебе нужно его одобрение. Может, это символ. Ты хочешь, чтобы он отошёл в сторону, дал тебе разрешение — из-за Венди?

— Господи, ты сейчас прямо как моя мать.

— В этом был бы смысл.

— А если я просто… хочу с ним трахаться? — спрашивает Лайла. — Иногда я так его хочу, что не могу вынести.

— Значит, ты его хочешь.

— Но я не могу его хотеть! — говорит Лайла. — Я же для Гэри картина Вермеера. А Гэри такой замечательный. Я знаю, что замечательный. Он так хорошо ко мне относится. Он такой умный. Такой хороший отец. Но иногда я его просто ненавижу.

—Ненавидишь? — спрашивает Фиби. — Почему?

— Потому что в тот день в кабинете он положил мне руку на плечо и сказал: «Всё будет хорошо. Новое лечение может помочь». И сказал так, что я ему поверила. Правда поверила. Я его за этополюбила. Правда. А потом папа умер. И ничего не стало хорошо. До сих пор не хорошо. Как Гэри мог просто позволить моему отцуумереть?

От мысли об отце она начинает рыдать, и Фиби обнимает её. Тело хрупкое, ещё худее, чем кажется.

— И мы никогда об этом не говорили. Мы

Лайла объясняет: поэтому она и старается, чтобы они всё время были заняты чем-нибудь потрясающим.

— Но вот мы в Лувре, а мне скучно. В Испании скучно. Во Флоренции скучно. Я всё думала: «Ого, Лайла, ты в Италии со своим женихом. Посмотри на эти здания. На картины. На старую церковь. На брусчатку!» А Гэри был в таком восторге. Всё повторял: «Представь, как строители укладывали каждый из этих камней вручную». А я всё это время, честно говоря, думала только: «Мне всё равно». Кому вообще могут быть по-настоящему интересныкамни?

Она вытирает нос.

— В общем, вот как мне иногда бывает с Гэри.

— Как будто пытаешься заинтересоваться камнями?

— Как будто говорить больше не о чем и поэтому говоришь о камнях, — отвечает она. — А я никогда не умела интересоваться такими вещами. Мать права. У меня никогда не было воображения. Внутри я практически мёртвая. Иногда мне кажется, мне вообще никогда нечего сказать по-настоящему.

Фиби качает головой.

— Нет, — говорит она. — Это неправда. Даже твоя мать на самом деле так не думает.

— Нет?

— Нет, — говорит Фиби. — И я в это тоже не верю.

Столько студентов сидели перед Фиби с похожими признаниями. Не считали себя любителями чтения. Пожимали плечами: «Извините, истории про женщин — не моё». А потом однажды что-то щёлкало. Однажды они уже сидели с ней и обсуждали, какой Рочестер мудак.

— На это нужно время, — говорит Фиби. — Гэри на двенадцать лет старше тебя. У него было гораздо больше времени, чтобы… развить интерес к камням.

— Но тебе же интересны камни.

— Я тоже на двенадцать лет тебя старше.

— Тогда, может, тебе и быть с Гэри.

— Почему ты так говоришь? — спрашивает Фиби, но Лайла не отвечает. И Фиби смотрит на неё. Как солдат, вспоминает свой первый долг перед невестой. Всегда быть честной. Говорить то, чего никто другой на этой свадьбе не скажет.

— Ты хочешь выйти за Гэри? — спрашивает Фиби.

— Я не хочуневыходить за Гэри, — говорит Лайла. — Я не хочу быть одна.

— Можно быть замужем и быть очень одинокой, — говорит Фиби. — Ещё более одинокой, чем когда ты, ну, одна. Поверь мне.

Лайла молчит, но смотрит на Фиби, ожидая продолжения.

— Муж не будет заботиться о тебе так, как ты думаешь, — говорит Фиби. — Никто не может заботиться о тебе так, как ты должна заботиться о себе сама. Это твоя работа — так о себе заботиться.

— Ты это на подушке прочла? — спрашивает Лайла, потом хватает подушку и закрывает ею лицо, словно понимает: она сказала слишком много. Даже Фиби. Ведь произнести что-то вслух — первый шаг к тому, чтобы оно стало реальностью.

— Для подушки длинновато, — говорит Фиби.

— Какая кокосовая подушка, — говорит Лайла. — Уф. Я даже не знаю, что говорю. Просто не понимаю, почему иногда так трудно быть человеком. Не должно быть так трудно. Это бессмыслица.

Некоторое время они молчат. Потом из-под подушки доносится голос:

— А если яне хочувыходить за Гэри?

Фиби пока не решается заговорить: она растеряна. Накануне собственной свадьбы она не сомневалась. Хотела выйти за Мэтта — всей душой, безоговорочно. Потому и растеряна. Она не знает, что полагается чувствовать. Не знает, что гарантирует счастливый брак. Не знает, значит ли Лайлина неуверенность в Гэри, что они обречены, или в этой неуверенности есть место для роста, для уверенности, которая придёт с годами.

Но вот это ясно:

— Я не хочу выходить за Гэри, — снова говорит Лайла.

Фиби убирает подушку с её лица, и Лайле вдруг становится так смешно, что она начинает истерически хохотать. По этому смеху Фиби видит, какой Лайла, наверное, была маленькой, когда её ещё звали Делайлой и она спала у мамы в кровати.

— Господи, — говорит Лайла. Встаёт на кровать. Кричит: — Фиби! Я не хочу выходить за Гэри!

— Хорошо, — говорит Фиби и тянет её обратно вниз. — Только, может, не надо кричать.

— Но мне нужно ему сказать. Нужно, чтобы все знали.

— Утром.

То ли при мысли об утре, то ли заметив в зеркале свою фату, она перестаёт улыбаться.

— Уф. Это ужасно, — говорит Лайла. — Он так расстроится. Все расстроятся. Что мнеделать?

— Сейчас ничего. Завтра проснёмся и вместе всем скажем.

— Ты будешь со мной?

— Конечно, — говорит Фиби. — А сейчас просто поспи.

— Я очень рада, что ты здесь.

— Я тоже.

— И не волнуйся, — говорит Лайла. — Я не храплю.

Лайла храпит.

Храпит так громко, что Фиби не может спать в этой комнате. Слишком напоминает ночи рядом с мужем, когда его громкое гудение заполняло всё вокруг. Фиби раздевается в тёмном углу и кутается в пушистый халат.

Роется в сумочке Лайлы, пока не находит второй ключ, и идёт в номер невесты, в котором нет ничего особенно невестиного. Он называется «Полковник». Ярко-красные цветастые шторы, красные цветы на всём. Чопорный белый ковёр. Вид на берег, несколько испорченный огромным флагштоком, рассекающим его пополам. И портрет мёртвого мужчины на стене — надо полагать, полковника.

Фиби удивляет Лайлин беспорядок. Она бы скорее ожидала воинственной аккуратности. Но бельё валяется повсюду. Вся её жизнь разбросана по комнате.

Фиби начинает подбирать платья Лайлы, чтобы утро не казалось таким непосильным. Оно и так будет тяжёлым: отменить эту огромную свадьбу. Сказать всем правду. Пусть хотя бы проснётся в комнате с чистым полом.

Но тут её пугает стук в дверь. Она открывает.

— О, — говорит Гэри. — Вы не Лайла.

Фиби затягивает пояс халата.

— Лайла уснула у меня в кровати, — говорит Фиби. — Не спрашивайте. Вечер был долгий.

— У нас тоже.

Гэри садится на маленький диванчик в цветочек. Фиби охватывает ужасное чувство — такое же, как в последние недели жизни кота, когда она на него смотрела. Как страшно, думает Фиби, не знать правды о собственной жизни.

— Хоть хороший? — спрашивает Фиби.

— Странный, — говорит Гэри. — Скажем так: я уже не тот двадцативосьмилетний жених, каким меня помнит Джим. И теперь я просто… пьяный.

Разумеется, Фиби не расскажет Гэри, в чём призналась Лайла. Ни за что. Но молчание заставляет её нервничать. Ей не нравится чувствовать себя нечестной с Гэри.

— А почему странный? — спрашивает Фиби.

— Он устроил мне точно такой же мальчишник, — говорит Гэри. — Отвёл в тот же самый сигарный клуб. На то же поле для гольфа. Купил такую же бутылку виски. Честно говоря,

— Зачем ему это?

— Не знаю, — говорит Гэри. — Не могу отделаться от чувства, что он на меня злится.

— За что?

— Что живу дальше. Что забыл его сестру.

— Но вы не забыли его сестру.

— Мне кажется, Джим так думает.

С тех пор как Венди поставили диагноз, Джим был его лучшим другом. А после её смерти по-настоящему поддерживал их всех. Делал всё. Готовил, убирал. Плакал с Гэри на могиле Венди, и это сделало их братьями. Потом они поехали в Вайоминг, срали бок о бок в лесу, а позже до ночи хохотали с Джус. Но с тех пор как Гэри обручился с Лайлой, всё изменилось.

— Я могу снова жениться, — говорит Гэри. — Но новой сестры у него не будет. Тут никто ничего не исправит. Не знаю, как ещё объяснить: иногда мне кажется, я его предаю.

— Вряд ли он так это воспринимает, — говорит Фиби.

— Я обещал заботиться о его сестре до конца её жизни.

— И… заботились.

— Но её жизнь должна была быть дольше, — говорит он. — Я же, блядь, врач.

— Но ведь это был рак лёгких? Это даже не ваша специализация. Специальность? Как у врачей принято говорить?

— Специальность, — говорит он.

Но чувства захватили его слишком сильно, ему не до шуток.

— Она жаловалась на кашель. А я всё говорил: сходи к врачу, будь осторожнее, когда смываешь краски. Ещё с университета я знал, что ей надо быть с этими веществами поосторожнее. Но не хотел пилить. Она терпеть не могла, когда ей указывали, что делать. Особенно когда указывал я.

— Она заболела раком не поэтому, — говорит Фиби. То ли от усталости, то ли оттого, что эти рассуждения слишком похожи на её собственные, она начинает раздражаться. — Иначе все художники умирали бы в тридцать пять. Вообще-то нелепо думать, что вы в чём-то этом виноваты.

— Не нелепо, — говорит он. — Я всё время даю людям медицинские советы.

— Господи, какие же мы все нелепые! Почему мы вечно думаем, что во всём виноваты?

— Наверное, что-то эволюционное.

— Как-то помогает нам выжить, — говорит Фиби. — Даже когда нас разрушает.

— Да.

Фиби больно за него. Гэри потерялся. Застрял где-то между первым браком и вторым.

— Какая она была? — спрашивает Фиби. — Венди.

— Просто человек-вихрь, — говорит он. — Мы познакомились в университете. Она училась на художницу, я готовился поступать в медицинский. По дороге из больницы я проходил мимо открытых мастерских. Там и увидел её в первый раз: стоит перед совершенно красной картиной. И словно поняла, что до меня не доходит. «Здесь тридцать оттенков красного», — сказала она. А я всё равно не видел. Только когда она стала показывать мне каждый. И мне это в ней охрененно нравилось. Она всегда видела то, чего не видел я. Честное слово, для меня это было одно огромное красное пятно. А через несколько дней я увидел столько разных цветов. И это было потрясающе.

— Кажется, это лучшее описание того, как люди влюбляются, какое я когда-либо слышала, — говорит Фиби.

Они жили в Тивертоне, в красивом старом фермерском доме, о котором написал небольшой тивертонский журнал. У них были хорошие друзья — поэты, писатели, художники, актёры, фермеры, приходившие пить пиво на заднем дворе. Джус ходила в какую-то местную частную школу, где подружилась с другими детьми, которым было интересно смотреть, как гусеницы плетут коконы.

— Раньше мы умели веселиться. Однажды не ложились всю ночь и посмотрели все три части «Крёстного отца». Придумывали тематические коктейли, например, ко Дню президентов. И всё было прекрасно. Правда прекрасно. Но жизнь странная: всё время думаешь, что вот это сделает тебя счастливым. А потом получаешь это и, может быть, уже не так счастлив, как представлялось, потому что каждый день всё равно остаётся просто днём. Счастье будто становится таким огромным, что тебе остаётся только жить внутри него, и в конце концов ты уже не видишь его и не чувствуешь. Тогда сосредотачиваешься на чём-нибудь другом: хочешь ребёнка. Потом ребёнок появляется, и это счастье такое огромное, что словно перестаёт ощущаться. Становится просто воздухом вокруг.

Пока, конечно, не исчезнет. Пока ты не похоронишь жену или не разведёшься с мужем — а дальше что? Что делать? Начинать сначала? Устремляться к чему-то новому, что уж точно сделает тебя счастливым? Сколько раз за жизнь человек это проделывает? Может, это и есть жизнь?

— У нас была целая жизнь, — говорит он. — И вся эта жизнь… исчезла. Нелепо, что я должен просто это пережить.

— Не знаю, должны ли, — говорит она.

— Но я должен, — говорит он. — Я не могу так дальше.

— Как?

— После смерти жены наступила такая тишина, — говорит он. — Сложился обычный распорядок, не совсем жизнь, но очень на неё похожий. Я мог прожить день, если сосредотачивался на самых простых делах. Больше всего любил просто чистить картошку к ужину. Клянусь, пока я её чистил, мне было нормально. Но тогда, в джакузи, вы спросили, когда мне стало лучше. На это трудно ответить: я вообще не уверен, что мне лучше. По-моему, я с тех пор так и застрял в этом нейтральном состоянии. Где всё… нормально.

Он говорит, что здесь ему страннее, чем он ожидал.

— Все смотрят на меня и говорят: «Поздравляем, ты, наверное, так счастлив», — говорит он.

— Почему это странно?

— Не уверен, что ещё умею чувствовать счастье, — говорит он. — С тех пор как умерла Венди, я почти не думаю о том, что сделает счастливым меня. Будто в какой-то момент решил: я уже никогда не смогу быть счастлив, значит, надо думать о том, что сделает счастливыми других.

Она кивает. Смотрит в окно на фейерверки.

— На самом деле поэтому я и пошёл тогда в Лайлину галерею, — говорит Гэри. — Джим очень хотел. Я отказывался: было слишком тоскливо. У меня была годовщина свадьбы. Но Джим всё настаивал, а мне хотелось его порадовать. После всего, что он для нас сделал. Не понимал, зачем именно Джиму понадобилось в художественную галерею. Наверное, он думал, что радует меня, занимает чем-то в печальный день. В общем, мы пошли.

Он ходил по галерее Лайлиной матери и злился на Джима, на себя. Знал положенные движения: кивать, всматриваться в цвета, впитывать каждый. Но ничего не чувствовал, вообще ничего, и не понимал, что это значит: с ним что-то не так или с картинами? Художественным критиком у них всегда была Венди — она решала, хорошие они или плохие,

— Но на портрете Патриши цены не было, — говорит он. — Это казалось возможностью. Испытанием. Я так долго на него смотрел и думал: хорошая это картина? Или плохая?

Когда подошла Лайла и заговорила так, словно ждала, что он заберёт картину домой, он почувствовал себя виноватым. Стала рассказывать, где её можно повесить, хотя ему даже не приходило в голову её купить.

— А через несколько дней Лайла входит ко мне в кабинет, — говорит он. — Они пришли за вторым мнением. Такое совпадение, словно нас свели не просто так. Лайла так надеялась, что и я начал надеяться.

Надежда — сильная вещь. Он смотрел на снимки колоноскопии старика, видел опухоль, но ему казалось, что всё это, возможно, ещё поправимо.

— Я знаю, что спасаю жизни, но я их ещё и разрушаю. Скажу несколько слов — и смотрю, как человек превращается в кого-то совершенно другого. Я не понимал этого, пока один врач не сделал это со мной и Венди, — говорит он. — Поэтому предложил ещё один курс химиотерапии. Сказал, что это может помочь. Или хотя бы, возможно, продлить ему жизнь на несколько лет. Они были так счастливы. Господи, как мне понравилось это чувство. Такой подъём. Хотелось ещё. Хотелось снова сделать её счастливой. И я вернулся в галерею и купил картину.

— По крайней мере, попытался, — говорит он. — Но она настояла, чтобы я взял её бесплатно. В подарок за заботу об отце.

Привезти картину домой было приятно. Повесить в ванной, как советовала Лайла. Казалось, это первое, что он сделал после смерти жены. Маленький шаг обратно в мир, добрый жест, борьба с энтропией, возможность побыть человеком для другого человека. Но прежде всего это было решение сказать: я не знаю, хорошая эта картина или плохая, но, по-моему, в ней есть смысл.

— Ведь в этом смысл искусства, правда? — спрашивает Гэри. — Художники смотрят на мир и видят возможность создавать смысл. Венди всегда всматривалась в свои страдания, пыталась что-то в них увидеть. Даже в конце, когда умирала. Наверное, поэтому я всегда завидовал художникам. Каждый день я смотрю в толстую кишку и вижу либо… смерть, либо дерьмо, — говорит Гэри. — Я полагался на Венди: она видела за меня что-то другое, более красивое.

Он откидывается назад.

— Честно говоря, приятно слышать, как вы говорите об искусстве, — говорит Фиби. — Я в последнее время в нём немного разочаровалась.

Она рассказывает, как в последнее время её тревожит мысль: может, она всегда читала книги лишь ради тех чувств, которые они дарили ей в конце? И она не уверена, чем это отличается от чтения порнографии.

— Разве не вы говорили, что вас восхищают такие люди? — спрашивает Гэри. — Те, кто готов прочитать четыреста страниц, только чтобы кончить?

— А, вы о таких, как вы? — спрашивает она, и он улыбается.

— По-моему, это поразительно, — говорит Гэри. — Сколько мы готовы сделать, только чтобы что-то почувствовать. Не знаю ничего более человеческого.

Фиби согласна. Она чувствует к нему такую нежность, но не знает, как об этом сказать, и говорит:

— Мне не хватало таких разговоров.

Она любит глубокие, извилистые разговоры, то поднимающиеся, то опускающиеся, — особенно посреди ночи, когда всем полагается спать. Забыла, как разговоры, по-настоящему хорошие, могут преображать её, словно дерево. Иногда оголять, иногда делать пышнее.

— Мне тоже не хватало таких разговоров, — говорит Гэри. — С вами очень легко делиться, знаете? Вы на всех так действуете?

— Судя по прошлому, нет, — говорит она. — Я скорее славилась тем, что после разговора со мной людям ещё неловче, чем былодо.

— Не могу представить, — говорит он. — Мне кажется, я мог бы рассказать вам что угодно.

Эта искренность пронзает её насквозь, и Фиби едва может её вынести.

— Вы пьяны.

— Дело не только в этом, — говорит он, и видно, что она его задела.

Надо встать. Вернуться в свой номер. Но тут она вспоминает Лайлу, стоящую на кровати и кричащую: «Я не хочу выходить за Гэри». Думает: со свадьбой покончено. Этот человек заслуживает услышать что-то правдивое.

— Я знаю, — говорит она. — Я тоже это чувствую.

Он почёсывает бороду — Фиби замечает, что он так делает, когда немного нервничает. Когда свадьбу отменят, думает она, Гэри не придётся её сбривать. Впервые Фиби позволяет себе помечтать об отменённой свадьбе. О будущем, в котором можно протянуть руку и коснуться его лица.

В какой-нибудь другой версии этой истории она бы так и сделала. И они бы поцеловались. А утром проснулись бы и чувствовали себя ужасно. Но теперь Фиби слишком много знает, чтобы так поступить. Ужасных утр у неё было достаточно на целую жизнь. Поэтому она просто стоит и любуется его лицом, даже сединой по краям бороды. Особенно сединой. Она не понимала, что с возрастом происходит вот что: именно то, что отталкивало в молодости, теперь влечёт. Для Фиби есть что-то невероятно сексуальное в седых волосках Гэри, в его усталости, в его искреннем непонимании жизни, и она сама не вполне понимает почему. Её влечёт эта усталость от прожитой жизни. Мужчина, который глубоко любил, внезапно потерял и живёт дальше. Мужчина, который похоронил жену, ушёл с кладбища, проснулся и стал чистить картошку к ужину. Мужчина, который пережил достаточно, чтобы ценить камни под ногами.

— Так когда Лайла сказала, что на картине её голая мать? — спрашивает Фиби.

Приятно видеть, как он смеётся.

— Через три месяца, — говорит он. — Три месяца я принимал душ рядом с голой будущей тёщей.

Она берёт его за руку и сжимает её. Гэри удивлён прикосновением, но не озадачен. Примерно так же он смотрел на неё, когда она стояла перед ним в джакузи и говорила, что хочет трахаться. Словно он тоже хочет, но не может заставить себя признаться.

— Мне пора к себе, — говорит он.

— Спокойной ночи, — говорит она.

Гэри уходит, и Фиби ложится в Лайлину кровать. На этот раз она не фантазирует ни о муже, ни о Мии, ни о девчонках из винного магазина Джо. Думает только о Гэри: какая тёплая у него была рука и как всё время, пока она её держала, он не отводил глаз.

Пятница. Объединение семей

Глава 16

— Ты убралась, — говорит Лайла, стоя над Фиби на следующее утро. — Постараюсь не принять это за оскорбление.

Лайла бросает на тумбочку новый ключ от номера. Фиби садится. Видит аккуратно развешанные в углу Лайлины платья и разом

— В своём приступе уборки ты случайно не наткнулась на «Мотрин»? — спрашивает Лайла.

— Самочувствие, я так понимаю, не лучшее?

— Мягко сказано. Возможно, это худшее похмелье в моей жизни. Хуже, чем после церковного вина.

Фиби ждёт, что Лайла скажет ещё что-нибудь, заговорит о ночных признаниях. Но в дверях кто-то появляется.

— Ты должна была встретить нас в девять в вестибюле, на сёрфинг, — говорит Джус, стоя посреди дверного проёма в одном купальнике и полотенце.

— Точно, — говорит Лайла. — Сёрфинг.

Закрывает глаза, словно уже от него устала.

— Мы опаздываем, — говорит Джус. — Папа уже внизу, в машине.

— Дай мне пару минут снова превратиться в человека, и я спущусь, — говорит Лайла.

— Ты ведь тоже едешь, Фиби? — спрашивает Джус.

Фиби хочется поехать с ними. Но она понимает: им нужно дать побыть без неё. Есть вещи, с которыми им предстоит разобраться.

— Нет, я не умею кататься на сёрфе, — говорит Фиби.

— Никто не умеет! — говорит Джус. — Нас будут учить. Это урок.

— В этот раз я пропущу, малыш, — говорит Фиби.

Джус уходит, а Лайла никак не встретится с Фиби взглядом. Фиби ждёт, но Лайла открывает флакон «Мотрина».

— Откуда «Мотрин» знает, где болит голова? — спрашивает Лайла. — Никогда этого не понимала.

— По-моему, он просто уменьшает боль во всём теле. В голове тоже.

Лайла включает душ.

— Ты собираешься в душ перед сёрфингом? — спрашивает Фиби.

— О нет, сегодня никакого сёрфинга не будет.

— Ты же только что сказала Джус, что поедешь?

— Я не умею кататься, никогда не научусь и устраивать из себя цирковое представление не собираюсь.

— Тогда зачем включила утро сёрфинга в свадебную программу?

— Потому что это единственное, о чём попросила Джус, — говорит Лайла. — И, наверное, я думала, что к свадебной неделе стану человеком, которому захочется кататься на сёрфе.

Под глазами у Лайлы густые следы вчерашнего макияжа.

— Я правда хотела бы быть человеком, который любит сёрфинг. Но, к сожалению, проснулась и вспомнила, что я просто не такой человек.

Лайла никогда не захочет кататься на сёрфе — по тем же причинам, по которым никогда не хотела заниматься спортом, — и готова это признать. Она заворачивает волосы в полотенце, упоминает дядю, который сегодня прилетает из Санта-Фе, и процедуру для лица в полдень. Но говорит без всякого воодушевления. Судя по всему, от собственной свадьбы она окончательно устала.

— Понятия не имею, зачем я запланировала столько всего, — говорит Лайла. — Можешь поехать вместо меня? Урок на троих.

Но Фиби пока не готова сдаваться.

— А что я им скажу, когда тебя не будет?

— Скажи, что у меня расстройство желудка, — это, между прочим, не ложь, — и что увидимся потом на Объединении семей.

Она произносит это как название культурного мероприятия и включает телевизор.

— Разве ты не в душ собираешься? — спрашивает Фиби.

— Я всегда принимаю душ с включённым телевизором.

Лайла находит кулинарный канал Food Network и прибавляет громкость, чтобы слышать, как Джада рассказывает о брускетте, пока она моется.

— Мы правда не будем говорить о вчерашнем? — спрашивает Фиби.

— Вообще-то у меня есть вопрос о вчерашнем, — говорит Лайла. — Мы ели капусту?

— Да, — говорит Фиби.

— Уф, — говорит Лайла. — Не верится, что моя главная подружка позволила мне есть капусту за два дня до свадьбы. От капусты я погибаю.

— Значит, свадьба будет.

— Конечно будет, — говорит Лайла.

Наверное, сейчас Фиби и следует сказать: вообще-то я не могу поехать на сёрфинг. Вообще-то мне не стоит впутываться в эту свадьбу ещё больше. Вообще-то я приехала сюда просто покончить с собой, а сёрфинг — практически противоположность самоубийству. Сёрфинг — занятие для других людей. У неё в голове есть целая коробка таких вещей: танцы под техно, сплав по реке в Большом каньоне — всё то, что она однажды решила оставить жителям Калифорнии. Таким, как Райан. Таким, как её мать до своей смерти.

Но она проделала весь этот путь, чтобы увидеть океан.

— Ладно, — говорит Фиби. — Как хочешь.

Лайла сбрасывает халат. Заходит в душ. Джада поджаривает хлеб. Фиби встаёт, собираясь уйти.

— Ой, заодно купи мне «Газ-Икс», — кричит Лайла, и вчерашнее сочувствие Фиби испаряется. Избалованный ребёнок, выкрикивает распоряжения из своего мраморного душа. Даже спасибо не сказала.

На пляже им выдают гидрокостюмы, с виду вполовину меньше их самих. Фиби и Гэри недоверчиво переглядываются.

— И это должно на нас налезть? — спрашивает Гэри.

— Безусловно, — отвечает инструктор Аспен.

Но Фиби не может натянуть костюм выше бёдер. У Гэри он застревает на икре.

— Это нелепо, — говорит Гэри, дёргая ткань. — Я должен целиком в это влезть?

Он прыгает на одной ноге, пытаясь натянуть костюм на икру, потом валится, как несгибаемый небоскрёб.

— Чёрт. — Ударившись о землю, он смеётся.

Фиби нравится его громкий, раздувающийся, как воздушный шар, смех. Нравится и то, как он ругается. Так легче поверить, что когда-то он был подростком. Что не родился отцом. Или женихом. Он просто Гэри, пытающийся надеть штаны.

— Вы целы? — спрашивает Фиби.

— Об этой части никто не предупреждает, да? — говорит Гэри.

— Нет, — говорит Фиби. — Из фильмов о сёрфинге всегда вырезают все кадры, где сёрферы просто пытаются надеть гидрокостюмы.

— Вот такой фильм о сёрфинге я когда-нибудь и сниму, — говорит Гэри. — Просто невероятно сексуальные люди застревают одной ногой в костюме и падают.

— Хочу отметить: вы только что назвали себя сексуальным.

— Надеюсь, вы простите меня, учитывая, что я сделал это исключительно ради продолжения шутки.

— Мы ценим вашу жертву.

Он смотрит на костюм, присосавшийся к икрам. Фиби думает, откуда у него такие икры. От отца? От школьного футбола? От двадцати лет походов в спортзал после работы? Он не похож на такого человека, но Фиби уже достаточно пожила, чтобы понимать: глупо удивляться чужим тайным увлечениям.

— Впрочем, признаю, сцена очень драматичная, — говорит Фиби. — Сумеют ли они? Или так и останутся навеки на песке?

— Похоже на то, — говорит Гэри. — Я же ни за что, чёрт побери, сюда не влезу.

Подходит Джус, уже в гидрокостюме. Профессионал.

— Что не так? — спрашивает она.

— Не могу натянуть на икры, милая, — говорит Гэри.

— А я — на бёдра, — говорит Фиби.

— Помоги нам, — говорит Гэри.

— Фу, — говорит Джус, глядя на них обоих. — Это странно.

Джус уходит тренироваться вставать на доску. Фиби натягивает костюм, просовывает руки в рукава и торжествует, а Гэри лежит поверженный.

— Так, — говорит Фиби. — В общем, это

— Я не ношу колготки.

— Нужно просто понемногу подтягивать эту штуку, чуть поворачивая туда-сюда.

Фиби становится на колени у его щиколоток. Осторожно тянет ткань — или из чего он там сделан.

— По-моему, вы только что выдрали несколько волосков, — говорит он.

— Сёрфинг — это боль, Гэри.

— Сёрфинг уже слишком трудный.

Она протаскивает костюм через выпуклость икры.

— Ура, — говорит Гэри и без труда натягивает остальное. — Теперь я человек в гидрокостюме.

Фиби застёгивает молнию у него на спине и плотно закрепляет липучку. Жест интимный — как застегнуть ожерелье на шее жены. Какой он славный, думает Фиби. Какой хороший: стоит здесь, готовится кататься с дочерью, хотя у него похмелье и спина ни к чёрту. Он смотрит на Фиби так, словно она, может быть, хорошая ровно по той же причине. Может, они команда. Она легонько даёт ему пять, словно главное дело дня позади. Это дружеский жест, который обеззараживает повисшее между ними мгновение.

— Готовы? — говорит Аспен, втирая в лицо солнцезащитный крем. Объявляет, что в него попал песок. — Скраб!

Потом немного разминается и говорит: «Так, берите доски». Показывает, как на них лечь: живот прижат к доске, ноги по центру, чтобы держать равновесие.

— Равновесие — это всё, — говорит Аспен.

Движения похожи на йогу, думает Фиби. И вдруг радуется всей той йоге, которой пыталась заниматься по Zoom во время пандемии. Может, время всё-таки не пропало зря, если благодаря ему она может быть здесь, в этом мгновении. Может, в этом и суть: сейчас ты делаешь что-то для человека, которым надеешься стать через два года. Не убиваешь себя, когда тебе грустно, потому что однажды, возможно, тебе не будет грустно и захочется покататься на сёрфе с мужчиной, который тебе очень нравится?

Фиби отжимается от доски, выходит в планку, потом прыжком ставит ноги куда нужно. Гэри смотрит на неё с изумлением.

— Очень хорошо, — говорит Аспен.

Они заходят в океан. Фиби нравится, как холодная вода обжигает щиколотки. Она окунает палец в воду и пробует. Всегда было любопытно.

— Правда солёная, — говорит она.

— Этим он, в общем-то, и знаменит, — говорит Гэри.

Волны маленькие, и Фиби благодарна. Аспен первой помогает Джус: с приходом волны подталкивает доску, и девочка сразу встаёт. Гэри и Фиби кричат ей ободряющие слова, хотя Джус, наверное, не слышит. Кричать приятно. В каком-то смысле эти возгласы — для самих родителей. Приятно радоваться за девочку, которая делает то, чего страстно хотела с тех пор, как… Лайла и Гэри обручились. Даже Аспен улыбается.

— Кто следующий? — спрашивает Аспен.

— Дамы вперёд, — говорит Гэри.

Фиби скользит на доску, чувствует, как Аспен берётся за неё сзади.

— Так, гребите! — кричит Аспен, когда подходит волна.

Но Фиби не понимает, что значит это Аспенино «гребите». Работать обеими руками сразу, как длинными вёслами? Или скорее как при плавании? Только кистями? Аспен не сказала. На секунду Фиби чувствует себя глупо, барахтаясь, словно выброшенный на берег кит. Но тут волна подхватывает её, вода скользит по доске, по рукам, и она отжимается, как на песке. Подпрыгивает — и вот она уже стоит на воде. Не может поверить. «О господи!» — кричит она никому, себе, Гэри и Джус. Равновесие есть. Она стоит твёрдо.

А потом падает в воду.

Она так давно не падала вот так. Кажется, никогда в жизни так не падала. Целиком, полностью, безо всякой возможности удержаться. Закрученная завитком волны. И ей нравится в этом всё: холодная вода на лице, океан в ушах. Это жизнь. Она забивается в нос и уши, и Фиби хочется проглотить её всю.

Только очень солёная. Фиби встаёт и выплёвывает воду.

— Ты правда смогла! — говорит Джус.

— Да! — говорит Фиби.

Они смотрят, как Гэри пытается встать на доску, и Фиби чувствует, что Джус молча болеет за отца. Фиби тоже болеет, только вслух. Может, вот каково это — быть частью настоящей семьи? Гэри успевает лишь наполовину подняться, тут же теряет равновесие и исчезает в воде. Выныривает рядом со смехом.

— Ну как прокатилась? — спрашивает он у дочери.

— Потрясающе, — говорит Джус.

— Кажется, у вашей дочери только что появилось новое, очень дорогое увлечение, — говорит Фиби, и Гэри смеётся. Они смотрят на Джус, которая уже пробирается обратно к Аспен, туда, за полосу прибоя.

— Чтобы у меня это получалось, мне нужно совсем другое тело, — говорит Гэри.

Но они пробуют снова. Пробовать просто весело. Весело, когда цель — всего лишь покататься на сёрфе, а не стать счастливее. До конца урока они по очереди подплывают к Аспен, и она помогает им поймать волну.

За этот час волны становятся больше. Пока Фиби ждёт своей очереди, она отплывает чуть глубже, чтобы её не сбило с ног. Ей нравится. Нравится этот драматизм. Тёмный серо-зелёный цвет воды там, где её не освещает солнце. Всякий раз, когда нарастает волна, в Фиби поднимается страх. Она ныряет с головой, как её научила Джус, и поднимается вместе с водой. Чувствует, как легко её могло бы унести в море, но сопротивляется. Плывёт обратно к Аспен. Прокатывается ещё раз. И ещё. И ещё. Каждый раз при падении её захлёстывает белая пена, в уши забивается песок. Но она выныривает.

К концу часа все вымотаны. Фиби слишком устала, чтобы снять гидрокостюм, и, когда он застревает на пятке, на этот раз падает она. Смеётся, ударившись о землю. Чувствует себя переутомлённым ребёнком, играющим в песке. Может и истерически расхохотаться, и разрыдаться от радости. Хочется вечно лежать на этом песке, пока Джус тянет штанину её костюма, пытаясь стащить. С каждым рывком обе смеются всё сильнее.

Наконец Фиби снимает костюм. Без него чувствует себя голой. Гэри протягивает им полотенца. Расстилает одеяло. Все трое так и засыпают, а прохладный ветерок сушит их.

— Мне ужасно понравилось, — говорит Джус, когда они просыпаются.

Фиби тоже. Ей и сейчас нравится. Что бы ни случилось, это останется с ней навсегда.

— Давайте завтра ещё, — говорит Джус.

— Никогда, — говорит Гэри и улыбается.

Потом они идут во «Фло» и едят жареных моллюсков, нарезанных полосками. Гэри и Фиби заказывают большие стаканы воды. Поднимают их за этот день. Рядом сидит пожилая пара в одинаковых флисовых кофтах, и Фиби нравится, как они заказывают один и тот же коктейль, только один — с завитком цедры, а другой — с добавочной порцией оливкового рассола. Говорят так, словно гордятся теми небольшими различиями, какие ещё между ними остались.

— Мне надо пописать, — говорит Джус.

— Необязательно сообщать нам, что именно ты там

Она смеётся. Оставляет Гэри и Фиби вдвоём. В этом мгновении столько возможностей — и в то же время оно обречено. Нога Гэри слегка прижата к Фибиной. Может, случайно, а может, нет. Может, он так устал, что даже не чувствует.

— Было по-настоящему весело, — говорит Гэри.

— Вы будто удивлены, — говорит Фиби.

— Так и есть.

Он смотрит на неё, словно хочет сказать то, чего не может произнести. Просто скажи, думает Фиби. Но сама она сейчас сказать не может. Надо было вчера ночью, когда думала, что свадьбы не будет. Теперь она не знает, что это — трусость или смелость. Не знает, нужно ли ловить мгновение или отпустить его.

— Она замечательная девочка, — говорит Фиби.

— Мне повезло.

— Возможно, дело не только в везении. Не исключено, что вы тоже как-то поучаствовали.

— Пожалуй, несколько часов её детства я всё-таки был рядом.

— О господи, — говорит вернувшаяся из туалета Джус. Руки у неё ещё мокрые. — Там висит табличка: «В ЭТОМ ПОМЕЩЕНИИ НЕ БОЛЕЕ 40 ЧЕЛОВЕК». Зачем сорока людям вообще находиться в туалете? И что ты скажешь сорока людям в туалете?

— Здравствуйте? — говорит Гэри.

Джус смеётся.

— Да! Хорошее начало. Здравствуйте, сорок человек.

— Почему мы все в туалете? — спрашивает Фиби, изображая сорок человек.

— Ребята, чья это была идея? — спрашивает Гэри.

Они смеются, и вдруг Фиби становится неловко от этого смеха. Или страшно. Она не уверена. Что бы это ни было, ей слишком хорошо. Смех соединяет их. Сближает. Словно тёплый свитер, который они надели втроём. Фиби откидывается на спинку стула и пьёт воду. Никогда в жизни она не чувствовала себя за ресторанным столом совершенно как дома. Даже с мужем. Часто тревожилась: что сказать, осталось ли им вообще что сказать друг другу, не застряла ли еда у неё в зубах?

— Пожалуйста, — говорит официантка и кладёт счёт.

Фиби не хочется уходить. Хочется остаться за этим столом: нога Гэри чуть касается её ноги, Джус читает оборотную сторону меню — по сути, короткую историю о том, сколько раз ураганы разрушали «Фло».

— В 1938-м, — читает Джус. — В 1954-м. В 1960-м. В 1985-м. В 1991-м…

— То есть… много раз.

— Очень, очень много раз.

Фиби думает, какая это, должно быть, морока — отстраиваться после каждого разрушения. Особенно такому заведению, как «Фло», где безделушками увешан каждый сантиметр стен. Каждый раз воссоздавать всё с той же бьющей через край, причудливой индивидуальностью — как это делается? Как запомнить, где какая ржавая ложка была наугад прибита к стене? Как не утратить интерес к тому, где висит каждая открывалка, когда вешаешь её в четвёртый раз? Как вести себя так, словно это неповторимое чудаковатое существование совершенно естественно и больше никогда не будет разрушено?

— Ну что, пойдём? — говорит Гэри.

Они встают и выходят. Вот в чём беда, понимает Фиби, когда влюбляешься в незнакомцев. Оставить их себе нельзя. Едва они доходят до парковки, каждый направляется в свою сторону, и Фиби смотрит им вслед.

Какое облегчение, когда Гэри оборачивается и спрашивает:

— Куда теперь?

В аптеке CVS Джус объявляет о своей любви к CVS. Здесь есть буквально всё на свете, говорит она. Всё, что захочешь! Джус покупает маску для сна с зебрами. Потом они с Гэри идут за Фиби к полкам с лекарствами, хотя Фиби всё повторяет: «Я через минуту подойду к вам ко входу».

— А чем ещё нам заниматься? — спрашивает Гэри. — Только ходить за вами на подхвате.

— Да, мы помощники, — говорит Джус. — С почасовой оплатой. Что тебе нужно? Я принесу.

— «Газ-Икс», — говорит Фиби.

Джус и Гэри хохочут так громко, что работник за прилавком оборачивается.

— Мы ели капусту, — только и говорит Фиби.

— Больше ни слова, — говорит Гэри.

На выходе Фиби поднимает глаза и на секунду видит их на мониторе камеры наблюдения. Её поражает неприкрашенность этого изображения, реальность: вот они зашли в обычную аптеку CVS, и история это запечатлела — их всех вместе.

Глава 17

Перед Объединением семей Лайла не заглядывает, хотя Фиби этого ждала. Думала, у Лайлы будут вопросы насчёт платья или жалобы на мать Гэри, которая попросила разрешения прочесть молитву перед репетиционным ужином.

Но к шести отель пустеет, и Фиби начинает гадать, не обиделась ли на неё Лайла. Может, из-за того, что она оставила «Газ-Икс» у её двери без пакета. Может, Лайла каким-то образом знает, как радостно было Фиби весь день с Гэри.

Ей вдруг становится стыдно, но она напоминает себе: Лайла сама велела ей ехать. Это Лайла подарила ей сегодняшний день, и Фиби благодарна. Такой день запомнится на всю жизнь. Он напомнил о чувстве, которое, как ей казалось, было ей уже недоступно, принадлежало только другим людям. Ей хочется чем-то отплатить Лайле, и она спускается в бар — поработать над речью главной подружки невесты.

Но, сев и открыв гостиничный блокнот, понимает, что не знает, с чего начать. После вчерашнего разговора с Лайлой. А потом с Гэри. Писать сейчас речь главной подружки невесты — всё равно что готовить лекцию по дисциплине, в которую не веришь.

Фиби всё яснее понимает: они не влюблены друг в друга. Может, были влюблены, но теперь это два очень растерянных человека. Очень хотят быть влюблёнными, потому что Лайла не хочет быть одна. Лайла — женщина, у которой возникает проблема, а потом находится мужчина, считающий своим долгом её решить. Мужчина, который счастлив только оттого, что может сделать счастливой её. Но она несчастлива — так в чём же смысл?

Фиби заказывает у Консьержа по напиткам пиво.

— У вас приёмные часы, профессор? — спрашивает Джим и садится, не дожидаясь ответа. Фиби закрывает блокнот.

— Пока в основном просто пью, — говорит она.

— Жаль, — говорит Джим. — Я надеялся, вы поможете мне с речью. Оказалось, мисс Финнеган в десятом классе была права: писатель из меня дерьмовый.

— Вам так сказала учительница?

Джим смотрит на её блокнот.

— А вы что написали?

— Вы серьёзно собираетесь списать у меня речь?

Он смеётся.

— А нельзя считать, что мы устраиваем мозговой штурм? Что у нас сценарная группа?

Джим смотрит на неё так, будто они теперь играют в «кто первый струсит». Ведь для главной подружки и шафера ставки высоки. Если они не заявят вслух, что верят в любовь этой пары, кто тогда поверит?

— Обычно консультации идут продуктивнее, если мы сосредоточены на проблеме студента, — говорит Фиби.

— Справедливо, — говорит Джим.

— Так в чём проблема?

Он говорит, что о Гэри мог бы написать

— Но я не знаю этого нового Гэри, который с Лайлой. Я знаю только Гэри, который был с моей сестрой.

— Не упоминайте сестру, — говорит Фиби.

— Тогда что писать?

— В основе хорошего текста — вопрос, — говорит Фиби. — А эссе — лучшая попытка автора на него ответить. С этого и начнём. С вопроса.

— Но какой вопрос?

— Это свадебная речь, значит, вопрос должен быть такой: почему эти двое идеально подходят друг другу?

— А почему вообще люди идеально подходят друг другу?

— Что особенного, неповторимого они пробуждают друг в друге? Чего больше никто в мире пробудить не может?

— Это два вопроса, а не один, — говорит он. — И откуда мне знать?

— Разве не очевидно?

— А разве очевидно? — Он снова смотрит на неё испытующе.

— Гэри никогда не говорил, за что любит Лайлу?

— А Лайла когда-нибудь говорила, за что любит Гэри?

За все их разговоры Лайла в основном перечисляла страхи и жалобы: его борода, седина, семья.

— Он хорошо к ней относится, — говорит Фиби.

— Но Гэри хорошо относится и к кассирам в продуктовом, — говорит он. — Он ко всем хорошо относится.

Фиби кивает. Джим откидывается на спинку стула, признавая поражение.

— Странная свадьба, да? — говорит он.

— Да, — говорит Фиби.

— Знаете, что нам нужно? То, чем, как известно, пользуется каждый писатель в творческом тупике. Наркотики.

— По-моему, это просто миф. — Фиби рассказывает ему о знаменитых писателях, чьи жизни разрушили наркотики. Но Джиму всё равно. Один из двоюродных братьев Гэри подарил ему полкило сладостей с травой: купил больше, чем мог увезти на самолёте.

— Я никогда не употребляла марихуану, — говорит Фиби.

— Так и говорит человек, который никогда не употреблял марихуану, — говорит Джим. — Мне, пожалуйста, две травы.

Фиби смеётся.

— Как вы умудрились ни разу не покурить травы?

— Думаю, всё просто: никто никогда не предлагал. Люди будто смотрят на меня и каким-то образом понимают, что я не хочу пробовать наркотики.

— Первое, что я в вас заметил, — говорит Джим.

У себя в номере Джим даёт ей четвертинку своей сладости с травой.

— И что теперь? — спрашивает Фиби.

— Теперь ждём.

— Сколько ждать? — Фиби смотрит на пакет.

— На упаковке не написано.

— То есть мы даже не знаем, сколько получаем витамина А.

Джим разражается смехом.

— Вы смешная.

— У меня будет паранойя? — спрашивает Фиби.

— Судя по всему, она у вас уже есть.

— По-моему, у меня вдруг началась сильная паранойя из-за того, что может начаться паранойя.

— Если вы доведёте меня до паранойи из-за вашей паранойи насчёт паранойи…

— Чёрт, начинается. Я правда что-то чувствую.

— Вы собираетесь комментировать весь процесс?

— Это проблема?

— Нет, если как в кино.

— В мире, где женщина пробует наркотики после целой жизни без наркотиков, — произносит Фиби. — Господи, во рту сухо. Это нормально?

— Так, давайте установим правила и пресечём паранойю, пока она не захватила власть, — говорит Джим. Он смотрит ей в глаза, берёт за руки. — Повторяйте за мной. Мы в безопасности. Мы взрослые, мать их, люди. Мы сегодня никуда не пойдём, пока не напишем эти речи.

— Мы в безопасности. Мы взрослые, мать их, люди. Мы сегодня никуда не пойдём, пока не напишем эти речи.

— Остаёмся здесь, в этой комнате.

— Никаких перемещений.

— Никакого транспорта.

— Никакого плавания.

— Если проголодаемся, закажем еду.

— Тревожиться не о чем, — говорит он. — Глубоко вдохните. Расслабьтесь. И отпустите себя.

— Хорошо, — говорит она. Садится на пол, ложится, вытягивается во весь рост. — Я ушла.

— Вы ушли.

— Прощайте.

От этого прощания они смеются.

— Странная свадьба, — говорит Джим.

— Вы уже это говорили.

— Потому что настолько странная, — говорит он. — Может, просто потому, что это единственная свадьба, на которой я никого не знаю, кроме семьи своей умершей сестры. И даже с ними не могу поговорить о единственном, что нас объединяет: муж моей сестры женится на женщине, которая отказывается признавать, что она вообще существовала.

— И правда странно, — говорит Фиби.

— И это ещё не всё, — говорит он. Поворачивается к ней. — Если я вам кое-что скажу, запрёте это в сейфе?

— В каком сейфе?

— В таком, какие стоят в швейцарских, мать их, банках. Куда без анализа крови не доберёшься.

Она изображает звук открывающейся двери.

— Это открывается швейцарский сейф.

— Мне Лайла понравилась первому, — говорит Джим.

— В каком смысле?

— Ещё до того, как Гэри с ней познакомился, я работал на улице перед её галереей. Случайная работа: власти штата пригласили консультантом по строительству нового канализационного стока, который собирались там проложить. Я всё время торчал у неё на улице и смотрел, как Лайла ходит туда-сюда. Девушка часто прерывалась на кофе. Выходила и заходила чуть ли не тридцать раз в день, ни разу не поздоровалась, но я видел, что она на меня смотрит. Понимал, что мы друг на друга запали и надо что-то сказать. Только не знал что. Не хотел быть одним из тех типов, которые пристают к женщинам просто потому, что те идут по улице. Но и зайти в галерею со своими замасленными руками и заговорить о Моне не мог. Что я вообще, блядь, знаю о Моне?

— Он был французским импрессионистом.

— Спасибо, профессор. Тогда бы пригодилось.

— И что вы сделали?

— Ничего, — сказал он. — В конце концов Лайла сама вышла и припёрла меня к стенке. В последний день увидела, как я складываю вещи в машину, подошла прямо ко мне и говорит: «Вы серьёзно намерены тысячу раз посмотреть, как я прохожу мимо, и ничего не сказать? Сколько кофе, по-вашему, я пью?» Тут я, считай, и пропал. Я ей: «Я собираюсь с духом, дайте мне время». А она: «У меня времени нет». Я: «Вы что, умираете?» А она: «Если бы я умирала, разве это не был бы очень невежливый вопрос?» Потом сказала, что умирает её отец, врач дал ему три месяца жизни, и расплакалась.

— Посреди улицы?

— Да, — говорит он, посмеиваясь при этом воспоминании. — Просто разревелась прямо передо мной.

— Что вы сделали?

— Обнял, — говорит он. — После смерти сестры мне помогало именно это. Люди, которые просто давали мне, блядь, поплакать. Как Гэри. Он не пытался всё исправить, решить проблему. Мы оба знали, что ничего не исправишь. Мне хотелось просто погрустить, но не в одиночку. Вот я её и обнял, дал поплакать. И странно было то, что это совсем не казалось странным. Вернулся домой и не мог перестать об этом думать. Какая она смелая. Как взяла и расплакалась перед совершенно незнакомым человеком. Передо мной! Она меня даже не знала, я просто какой-то

— Двух зайцев.

— Вот мы в галерее. Мы с Лайлой сразу видим друг друга, но ничего не говорим. Я хожу, делаю вид, что смотрю картины, и это так заводит, понимаете? Мы оба знаем, что заговорим друг с другом, оба знаем, зачем я пришёл. Оба знаем: мне насрать, на какую картину смотрит Гэри, я только втайне придумываю, как попросить её номер. И когда Лайла наконец подошла, мне показалось: вот мой шанс.

— Что вы сказали?

— Сказал: «Так что тут с этой голой женщиной?»

— А Лайла?

— Засмеялась. Говорит: «Честно говоря, никто толком не знает, что с этой голой женщиной».

— Похоже на Лайлу.

— Гэри смутился. Начал задавать всякие очень уместные вопросы: кто художник, акрил ли это, бла-бла-бла. Но я знал, что впервые в жизни каким-то образом сказал то, что надо. Когда надо. Рассмешил женщину — и где, в художественной галерее!

— Подождите, и что было дальше?

— Она дала нам визитку. Сказала позвонить, если передумаем насчёт картины. Я правда думал, что она даёт её мне. Но взял Гэри. Сунул в бумажник, и мы ушли. Через несколько дней я собирался попросить у него эту визитку. Но в пятницу прихожу к ним на день рождения Джус, и Гэри говорит: «Не поверишь, кто сегодня был у меня на приёме. Та женщина из галереи». Чистое, блядь, совпадение. Его прямо потрясло. Сказал что-то про её больного отца, но был настроен оптимистично. Думал, сможет дать ему ещё несколько лет. Потом спросил, не странно ли ему с ней встречаться, а я: «Гэри, если твой комитет по этике — это я, у тебя проблемы». Он засмеялся, они стали встречаться, ну а дальше всё известно.

— Но как же мне было обидно, — говорит он. — Знаю, все считают меня придурком. Может, я им и был. Но пандемия здорово меня переколбасила. Может, к лучшему. Всё время один в квартире. Один, и в какой-то момент мне стало казаться, что я схожу с ума, понимаете?

— Понимаю.

— Я наконец понял, зачем люди женятся и всё такое. Даже если не навсегда — всё равно оно того стоит. Наверное, я уже тогда это почувствовал, когда обнял Лайлу на улице. Такое странное чувство: вот она. Вот твой шанс. Она сама подошла к тебе на улице, так держись за неё, блядь.

— Почему вы никогда не сказали об этом Гэри?

— С тех пор как умерла сестра, я не слышал, чтобы Гэри говорил о другой женщине. И просто… уступил ему. Мне было его жаль, — говорит он. — Он так загорелся. Будто это обязательно что-то значит. Будто всё это доказывает: мир снова стал хорошим. Не мог я у него это отнять. И, честно говоря, у самого тогда ещё своего дерьма хватало. А Лайлу я толком не знал. Откуда мне знать, что это та самая?

— А теперь, когда знаете её?

Он смеётся.

— О, она та ещё штучка.

— Что вам в ней нравится?

— Она просто смешная, — говорит он. — Ждёшь от неё одного. Иногда она такая и есть — при всех, в семье. Но если мы вдвоём, она другая. Честная. Острая на язык. Умная. Видит меня насквозь, спуску мне не даёт. Тараторит со скоростью миллион слов в минуту.

Совсем как Лайла рядом с Фиби.

— Они мало разговаривают друг с другом, — говорит Джим, поворачиваясь к Фиби. — Замечали?

— Да.

Они всё время стояли рядом и разговаривали с другими.

— С ней Гэри другой, — говорит он. — Тихий. Не знаю. Может, это и нормально. Может, он счастлив. А если счастлив, я искренне за него рад. Не хочу, чтобы он вечно мучился.

— Но…

— Но счастливым он не кажется. Не так, как с моей сестрой.

— Может, он просто теперь другой.

— Но ведь нет.

— В каком смысле?

— Я думал, тот Гэри, которого я знал, умер в тот день вместе с моей сестрой, — говорит Джим. — Думал, никогда больше его не увижу. А потом увидел, как вы с ним разговариваете на яхте.

— Да?

— Да. Он говорит с вами так же, как говорил с моей сестрой.

— Как?

— Он снова стал собой, — говорит Джим. — Приятно было смотреть. Видеть, как он снова выходит поиграть. После стольких лет.

— Да, — признаётся Фиби. — Понимаю, о чём вы.

Они молчат, и Джим приходит в замешательство.

— Но всё это, в общем-то, неважно. Не знаю, почему я иногда так радуюсь всему этому у себя в голове. Они женятся.Блядь. Они женятся. А я шафер. И знаете, почему мы произносим речи на репетиционном ужине, а не на свадьбе? Лайла сказала, что не доверяет мне выступать на самой свадьбе. Это, знаете ли, задело. Я думал, уж что-что, а доверие у неё ко мне есть. И теперь мне кажется, что я всё себе придумал. Она меня не хочет. Наверное, никогда не хотела.

Фиби молчит, и Джим смотрит на неё.

— Ведь так? — спрашивает он.

Они снова играют в «кто первый струсит». Но Фиби говорит только:

— Всё не так однозначно, как вам кажется.

— Значит, немножко хочет, — говорит Джим и улыбается. — Хоть буду это знать, когда рухну на своём гидроплане.

В наступившей тишине Фиби слышит, как люди возвращаются в номера. Объединение семей закончилось.

— Лайла и Гэри вернулись, — говорит Джим.

Фиби прикладывает палец к его губам.

— Тс-с, — говорит она. — Это исследование.

Они достают блокноты, держат карандаши наготове и опять смеются. Но слышно только, как Гэри прощается с Лайлой у неё в номере. Тихий голос Лайлы. Потом закрывается дверь. Течёт вода из крана. Звуки женщины, которая одна готовится ко сну. Чистит зубы. Пользуется туалетом. Неизменный порядок её вечера. Но Фиби потрясена этими звуками. Чувствует каждый где-то в глубине головы. Должно быть, её сильно накрыло. Она переворачивается на бок, как на йоге. Замечает что-то под кроватью. Вытаскивает сложенную пополам кредитную карту.

— Джим, — говорит она. — Эта сложенная кредитная карта — 1991 года.

— И что?

— Почему1991-го? Разве не странно?

— Разве?

— Как вы думаете, чтослучилосьс этим человеком?

— По-моему, сосредотачиваться на кредитной

— Но что делает под кроватью эта сложенная карта тридцатиоднолетней давности? Я не могу придумать ни одной разумной, не странной причины, по которой она до сих пор здесь.

Джим смотрит на неё.

— По-моему, приёмные часы закончились.

— Но я ещё не готова домой, — говорит Фиби. — Мне здесь нравится.

— Ну и не идите, — говорит Джим. — Оставайтесь.

Он произносит это так просто, что Фиби кажется: так можно. Она просто останется здесь, на полу у Джима, слушать звуки тихой Лайлиной ночи.

— Она плачет? — спрашивает Джим.

Фиби прислушивается: нет ли всхлипов? Но слышит только тихие волны за окном.

— По-моему, это просто океан, — говорит она.

Фиби смотрит в потолок и думает: о чём думает Лайла, свернувшись в кровати? Жалеет, что задумала такую большую свадьбу? Гордится своим выбором? Чувствует себя пленницей собственного представления? И как свадьбы до этого дошли? Как стали такими огромными, такими важными, что женщина уже не видит из них выхода? Что готова пожертвовать ради них всей жизнью? Это большие вопросы, думает Фиби, а в основе хорошего текста всегда большой вопрос.

— Я знаю, что напишу в своей речи, — говорит она.

Вернувшись в свой номер, она пишет речь и доедает «Орео», которые По Закону Не «Орео». Да, это не диссертация, но целых пять страниц, и, закончив, она чувствует себя победительницей. Впервые за несколько лет она справилась с письменной работой, и теперь ей кажется, что она может всё.

Я могу пойти купить пса Фрэнка, думает она. Могу найти здесь работу.

Она ищет преподавательские вакансии в окрестных колледжах и школах-пансионах. Ищет квартиры на Craigslist, хотя подозревает, что теперь Craigslist существует исключительно для убийства людей.

Находит симпатичное жильё с высокими потолками на Мэри-стрит, где можно остановиться на месяц. Квартиру на Темз-стрит, где можно прожить целый год. Но больше всего её занимает объявление об особняке на Оушен-драйв, принадлежащем человеку по имени Джеффри. Он ищет того, кого называет «зимним хранителем»: жить там до мая и следить, чтобы всю зиму дом продолжал выглядеть как особняк. Фиби никогда раньше не слышала выражения «зимний хранитель», но оно ей нравится.

Она пишет всем.

Суббота. Репетиционный ужин

Глава 18

Утром Лайла заглядывает по дороге к поставщику цветов. Об Объединении семей не говорит ни слова, только об отключении электричества и цветах, которые тают в холодильнике.

— Тают? — спрашивает Фиби.

Но Лайла не объясняет.

— Мне нужно, чтобы ты сегодня повозила Гэри по делам, потому что занятный факт о Гэри: сейчас он едва ходит.

— Почему?

— Опять сорвал спину. На этот раз на сёрфинге. Слава богу, я не поехала. Просто катастрофа. Представляешь, если бы я сегодня не могла ходить? Не знаю, чем думала Прошлая Лайла, когда планировала утро сёрфинга перед свадьбой.

— Хочу заметить, что сейчас только девять утра, а ты уже говоришь о себе в третьем лице, — говорит Фиби, и Лайла смеётся.

— Сегодня Лайла слишком занята, чтобы сейчас об этом беспокоиться.

А вот Фиби беспокоится: она не уверена, что готова провести с Гэри целый день. Она ведь должна его отпустить.

— А почему Джим не может повозить Гэри? — спрашивает Фиби.

— Потому что Гэри надо примерить смокинг и сходить в парикмахерскую, а Джиму я не доверяю. Уверена, с Джимом Гэри каким-нибудь образом вернётся в розовом костюме и с бритой головой.

Фиби хочется сказать ещё что-нибудь, но она не знает что. Лайла поворачивается к двери.

— Речь на вечер готова? — спрашивает она.

— Готова, — говорит Фиби.

— Жду не дождусь.

Лайла уходит, и Фиби снова смотрит на свою речь.

— О нет, — говорит она. В безжалостном утреннем свете речь никуда не годится. Слишком честная. О Гэри и Лайле — ни слова. Отчасти публицистическая колонка, отчасти длинный литературоведческий разбор, отчасти проповедь о самых роскошных, расточительных свадьбах в литературе. «Любая свадьба, даже удачная, — пустая трата», — написала Фиби. Далее следовали литературные примеры, доказывающие, что современная свадьба совершенно вышла из-под контроля. В основном она винила королеву Викторию: до её пышного белого платья свадьбы в литературе девятнадцатого века были скромными событиями, умещавшимися в одну фразу: «Читатель, я вышла за него замуж». А в конце — совершенно случайное отступление о том, как раздражает, когда героиня заявляет, что никогда не хочет замуж, а потом каким-то образом получает самую пышную свадьбу в городе.

Похоже, придётся импровизировать, думает Фиби и удивляется тому, как её воодушевляет эта задача. Лучшие лекции она всегда читала, когда не слишком их планировала, когда была слишком занята, чтобы готовиться. Если планировала чересчур тщательно, заранее всё записывала, то на середине начинала путаться: лекции всегда оказывались длиннее, чем ей представлялось. Она перестаралась. Редко доверяла себе настолько, чтобы просто быть собой, хотя студентам больше нравилось, когда она смотрела на них, стояла перед ними как человек и честно говорила обо всём, что знает и чего не знает.

Гэри ждёт у входа в своей машине — обычном «Хёндае», никаком не ретро. Уже сидит на пассажирском месте. Фиби садится за руль.

— Слышала, вам больно, — говорит Фиби.

— Очень больно, — говорит он. — Хотите услышать все подробности?

— Если от этого боль пройдёт — конечно.

— Тогда боль будет казаться… полезной. Даст нам тему для разговора.

Фиби опускает стекло. Хочет почувствовать океанский воздух.

— Итак, боль, — говорит он.

— Она… болезненная?

— Точно. Вот нужное слово. Болезненная.

Они смеются. Трогаются с места. Он рассказывает о своих болячках, она — о своих. Потом они обсуждают, насколько интереснее оказалось говорить о своих болячках, чем им представлялось в молодости.

— Честно говоря, даже не кажется, что жалуешься, — говорит Гэри. — Просто вполне достойная тема.

— Согласна, — говорит Фиби. — Как нам не говорить о медленном распаде собственных тел?

— Ведь это самое драматичное, что с нами когда-нибудь случится, — говорит он. — По сути, мы на тонущем корабле. Только нам нельзя признавать, что он тонет.

— И все закатывают глаза всякий раз, когда упоминаешь, что корабль, возможно, тонет, — говорит Фиби.

На светофоре рядом останавливается машина, из которой так громко гремит Кеша, что разговор прекращается. Они просто сидят и ждут — двое верных подданных вселенной Кеши.

— Не могу поверить, что люди ездят с такой громкой музыкой, — говорит Гэри, когда Фиби поворачивает направо.

— Может, они думают, нам нравится, — говорит Фиби. — Знаете, когда помешан на любимой песне и не можешь представить, чтобы кто-то не хотел послушать её тысячу раз. Наверное, ездят и думают, что делают нам одолжение: «Всем-всем-все-е-ем нравится моя музыка!»

Последнюю фразу она

— Всем-всем-все-е-е-ем нравится моя музыка!

Это её последний день с Гэри. Она знает. Ей от этого глубоко печально, и в то же время она благодарна за этот день. Даже взволнована. Решает насладиться им, не желать от него ничего, кроме самого дня.

— В каком-то смысле я стремлюсь стать такой же, — говорит Фиби.

— Правда? Я так стесняюсь своих музыкальных вкусов, что даже радио не люблю включать, когда в машине кто-то есть.

— И что бы вы сделали, если бы я сейчас попросила включить музыку?

— Уклонился бы от ответа и спросил, что хотите послушать вы, раз уж вы за рулём. Кто сдаёт, тот выбирает.

— То есть выдали бы свою тревожность за благородное самопожертвование.

— Именно.

Ей хочется дурачиться, всё кажется одной большой шуткой. Даже их болячки — просто общая шутка. То, чем можно поделиться. Она поворачивает налево, на Бельвью-авеню, и если забыть, что он завтра женится, а её жизнь кончена, то поездка прекрасная.

Они останавливаются у винного магазина.

— Это на минуту, — говорит он. — Всё заказано заранее.

Входят, Гэри пытается поднять коробку, но спина не позволяет.

— Чёрт.

— Я возьму, — говорит Фиби. Несёт коробку со спиртным к машине и понимает: она буквально, собственной грубой физической силой, помогает Гэри и Лайле пожениться. Но такова её работа.

Когда они снова садятся в машину, телефон Фиби звякает.

— Это Джеффри! — говорит она. — Craigslist не только для убийц!

— Что? Кто такой Джеффри?

— Хранитель особняка, — говорит она и протягивает телефон. — Тот, что про зиму. Можете прочесть вслух?

— С каким-нибудь определённым акцентом? — спрашивает он.

— Вы умеете изображать акценты?

— Только перед совершенно незнакомыми людьми.

— Из чего можно выбрать?

— Нью-Йорк, — говорит он. — Бостон. Род-Айленд. География у меня ограниченная.

— Раз уж мы в Род-Айленде.

— Здравствуйте, Фиби, — читает он с род-айлендским акцентом, который оказывается лишь более выраженным вариантом речи его матери. — Благодарю за интерес к особняку Ньюкомба. Должен сказать, я с нетерпением жду знакомства: меня очень обрадовало известие о вашей докторской степени по литературе девятнадцатого века. Как вам известно, особняк Ньюкомба был построен в 1845 году героем Гражданской войны Джонатаном Ньюкомбом, так что совпадение кажется счастливым. Надеюсь, мне представится возможность встретиться с кандидатом, обладающим вашими познаниями.

— Подождите, зимний хранитель? — спрашивает Гэри обычным голосом. — Кто такие зимние хранители?

— Люди, которые присматривают за особняками. Зимой, когда владельцы у себя в настоящих домах. Оказывается, в Ньюпорте есть такая работа.

— В особняке Ньюкомба двадцать комнат, — снова читает он с акцентом. — Буду рад показать вам дом. Сегодня после полудня или завтра я свободен в любое время. Надеюсь решить этот вопрос до конца выходных.

— Охренеть! — говорит она. — Напишите, что я могу встретиться с ним позже, когда вас отвезу.

— Нет уж, извините, — говорит он. — Я поеду с вами смотреть этот особняк.

— Но нам надо за вашим смокингом.

— Подождёт. — Он отвечает Джеффри, а она вводит адрес в Waze.

— Подождите, а почему у вас нет род-айлендского акцента? — спрашивает она. — Вы же из Род-Айленда?

— В Йеле ходил на занятия по речи, отучился.

— Надо же, — говорит она. — Предатель.

Особняк Ньюкомба охраняют высокие железные ворота, которые кто-то выкрасил в синий. При их приближении ворота открываются.

— Ну разумеется, — говорит Гэри.

Джеффри ждёт у парадного входа. Невысокий южанин в светло-персиковом костюме. На фоне громадного дома кажется особенно маленьким. Вход такой торжественный, на крыше огромные гаргульи, и, здороваясь, Фиби почти ожидает, что Джеффри поклонится или сделает реверанс. Но он жмёт ей руку как самый обычный американец.

Приглашает её в дом и первым делом объясняет: работа касается исключительно внутренних помещений.

— Территорией занимаются другие люди, — говорит он. — А наш главный смотритель дома, проработавший десять лет, неожиданно уволился.

Он спрашивает, какой у неё опыт ухода за особняками девятнадцатого века. Фиби отвечает, что опыта нет, хотя она изучила немало таких домов для диссертации. Не заостряет внимания на том, что большинство были вымышленными усадьбами, рассматривавшимися главным образом как метафоры колониализма.

— По работе мне приходится много изучать исторические здания, — говорит она. — В моей диссертации есть глава о викторианских жилых интерьерах. Я исследую, как романы девятнадцатого века представляют домашнее пространство преимущественно женским, а мир природы — преимущественно мужским.

Она рассказывает о годах, проведённых в подвальных архивах, и ей приятно снова говорить о своих исследованиях. Обо всех тех часах в аспирантуре, когда она систематизировала влияние каждой комнаты на персонажей«Джейн Эйр»: сидит в библиотеке, поднимает глаза — а уже темно. Она любила ту раннюю пору, когда ещё не знала точно, что пишет, когда вот-вот должна была понять.

— Прекрасно, — говорит Джеффри. — Потому что здесь работа исследовательская. Допустим, эти тканевые обои 1845 года начинают рваться. Что вы сделаете?

— Не знаю, — признаётся Фиби. — Но буду изучать вопрос, пока не узнаю.

Джеффри смеётся.

— Почему-то я вам верю, — говорит он. — Пойдёмте?

Они поворачиваются к двери, и Фиби замечает вырезанное в дереве лицо.

— Это Данте?

— Очень рад, что вы это знаете, — говорит Джеффри.

Он проводит их через просторный внутренний двор. Рассказывает о хозяине, который построил этот дом для своей дочери Элизабет.

— В столовой можно увидеть парижскую живопись из собрания Элизабет, — говорит Джеффри. — В конце концов она вышла за французского банкира, вот он, на этой картине. Но они не поладили, и Элизабет много путешествовала по миру, собирая картины и вазы, которые вы здесь увидите повсюду.

Тут ему звонят.

— Мне нужно ответить, — говорит Джеффри. — А вы пока осмотритесь сами, а потом скажете, что думаете.

Они бродят по дому. Каждый дверной проём обрамлён затейливой деревянной резьбой. В каждом углу — золочёные музы. Над дверью в ванную вырезано лицо Цицерона. А стенки мраморной ванны такие толстые, что она похожа на гроб. Фиби проводит пальцем по раме зеркала.

— Кажется, это сусальная платина.

— Сусальная платина? — переспрашивает Гэри. — Я даже не знал, что такая бывает.

Они заходят в спальню, где продолжается собрание живописи Элизабет.

— Как вы думаете, женщина, которая собирает столько картин, — самая счастливая на свете? — спрашивает Фиби. — Или самая несчастная?

— Вопрос предполагает, что мы вообще можем быть счастливы, — говорит Гэри.

— А разве нет?

— По-моему, мы совершенно неправильно говорим о счастье. Будто это какое-то устойчивое состояние, которого мы однажды достигнем. Будто сможем там поселиться навсегда. У меня со счастьем совсем другие отношения. Оно приходит и уходит. Возникнет — и исчезает, как мыльный пузырь.

— Когда вы в последний раз были по-настоящему счастливы? — спрашивает Фиби.

— Если честно? — говорит он. — Вот

Ей хочется спросить почему. Потому что завтра он женится? Или потому, что они вдвоём стоят в этом особняке? Фиби чувствует себя удивительно счастливой: кажется, такая близость между двумя людьми способна всё исправить. На миг она представляет, как они живут здесь вместе, бродят по коридорам, за завтраком обсуждают парижскую живопись.

— По-моему, в страсти к коллекционированию есть и что-то прекрасное, и что-то отталкивающее, — говорит она.

Коллекционировать — значит ценить что-то сильнее, чем большинство людей. Но это ещё и присваивать. Забирать вещи из мира, чтобы они принадлежали только тебе.

— Для этих людей картины были, в сущности, сувенирами из путешествий, — говорит Фиби. — Съездить в Париж и привезти семь полотен на стену.

Они смотрят на кровать Элизабет.

— Вы бы здесь спали? — спрашивает он.

— По-моему, здесь спит призрак Элизабет.

Он смеётся, и они смотрят на портрет Элизабет над кроватью. Фиби чувствует родство с этой женщиной. Возможно, потому, что та тоже была по-своему одинока — одинока в собственном браке.

— По-моему, вы правы, — говорит Гэри и поворачивается к ней. — Можно ваш телефон?

Она протягивает ему телефон. Ещё до того, как он что-то делает, она уже знает, что он сделает.

— Когда будете здесь жить и в самом деле увидите призрака, позвоните мне, — говорит Гэри, набирая свой номер.

— И что вы с ним сделаете? — спрашивает она.

— Ничего, — говорит он. — Вы правы. Моя беспомощность в борьбе с призраками широко известна. Спросите у Джус.

Она смеётся.

— Но обещаете всё равно позвонить? — спрашивает он.

— Обещаю.

Она опускает взгляд на старый деревянный пол, убирает телефон в карман. Теперь у неё там словно лежит что-то особенное. Будущее, в котором она живёт в этом прекрасном доме и может позвонить Гэри, когда понадобится.

Они переходят в следующую комнату.

— Как вы думаете, что Джеффри имел в виду, когда так сказал: «Верю»? Он хотел меня задеть?

— По-моему, из уст Джеффри это высшая похвала.

— Дело в моём голосе? Или в причёске? — спрашивает она.

— Думаю, дело просто в том, какое вы производите впечатление, — говорит Гэри. — Вы кажетесь… очень умной. Словно вы уже всё изучили и теперь в вас хранятся все знания мира.

— Это раздражает?

— Это чудесно.

Вернувшись, Джеффри коротко извиняется и спрашивает:

— Ну, что скажете?

— Здесь замечательно, — говорит Фиби.

Он ведёт её по коридору.

— Весь дом будет в вашем распоряжении, но спальня у вас будет здесь. Комнату Элизабет мы предпочитаем оставить за ней.

Спальня маленькая, но Фиби всегда любила маленькие спальни. Ей никогда не нравилось, что дома кровать занимала так мало места в комнате. Всё время казалось, будто чего-то не хватает. А эта спальня скромная, в простых жёлтых и синих тонах. Уютное убежище на тот случай, если дом покажется слишком большим.

— Идеально, — говорит Фиби.

— К работе нужно будет приступить через три недели, — говорит он. — Но въехать можно на несколько дней раньше. Сегодня вечером я поговорю со своим партнёром, и завтра мы с вами свяжемся.

Потом он выводит их в сад — регулярный, с самшитами, подстриженными спиралью. Они поднимаются на небольшой холм и садятся на крохотную скамью: отсюда видно океан.

Когда они возвращаются в машину, Гэри смотрит в телефон.

— Чёрт, мне ещё нужно заехать в клинику, подписать кое-какие бумаги. Разобраться с делами до медового месяца. Вы не против?

Медовый месяц. Через три дня Гэри и Лайла будут лететь на Сент-Томас. Уже мужем и женой. Будут пить шампанское, и на пальцах у них будут кольца. А где будет Фиби?

— В субботу? — спрашивает она.

— Мы работаем до полудня.

Клиника Гэри находится в Тивертоне. Выглядит как жилой дом. Стоит у красивой прибрежной дороги — здесь почти все дороги красивые. На самом краю страны. У Фиби от этого чувство, будто она вот-вот свалится за край.

В приёмной администраторы оживляются при виде Гэри. Они соскучились, но ещё им хочется знать, какого чёрта он тут делает.

— Мы же только завтра должны были вас увидеть, на свадьбе! — говорит одна из администраторов.

Как хорошо, думает Фиби, что он пригласил на свадьбу всех сотрудников.

— Не выдержал разлуки, — шутит Гэри и уходит к себе в кабинет.

Фиби садится ждать в приёмной. Пытается представить, как вот так же здесь сидели Лайла с отцом, но не получается. Слушает, как пациенты у стойки непринуждённо излагают вслух трагические истории своих семей: администратор уточняет то, чего не хватает в анамнезе. Бабушек и дедушек скосил рак лёгких. Отец, которого дочь не знает. Много братьев и сестёр, добавляет она.

— Но с ними я тоже не знакома, — говорит женщина без всякого стыда. Просто факт. У неё нет семьи. Потом она садится, и Фиби проникается уважением. Мысленно отмечает: этому стоит поучиться — не стыдиться истории своей семьи, а воспринимать её просто как факт.

На стене — сенсорные экраны, на которых можно почитать о своём диагнозе. В углу — детский игровой уголок. Повсюду украшения ко всем праздникам. Когда они выходят, Гэри объясняет: нет смысла снимать их, чтобы потом снова вешать. И им нравится, что все праздники круглый год с ними.

— Здорово, — говорит Фиби. — А почему бы и нет?

— Именно, — говорит Гэри.

Вот она, жизнь Гэри, думает Фиби.

В ателье портниха говорит, что он сложён как игрок в американский футбол. Просит расставить ноги.

— Хорошо, сидит хорошо, — говорит она и смотрит на Фиби. — А вы что скажете?

Она думает, Фиби — невеста? Гэри тоже смотрит на неё, словно ждёт её мнения. Зачем? Если ей не понравится, он попросит другой смокинг? Не станет жениться? Нет.

— Хорошо, — говорит Фиби. — Вы выглядите как… жених.

На улице, где снова можно говорить честно, они молчат. Вот они вдвоём идут к машине. Вот они — на пороге всей оставшейся жизни.

— То есть, если вы станете зимним хранителем, переедете сюда и уволитесь с работы в Сент-Луисе? — спрашивает он.

— Да, — говорит она.

— Просто всё оставите?

— Такой план.

Он медлит, словно сомневаясь.

— Не будете скучать?

— Конечно, буду, — говорит она. — Но я и там скучала. Всё время по всему скучала.

Они снова садятся в машину. Она думает: может, её чувство к Гэри — какая-то новая, ещё неведомая ей любовь? Любовь без ожиданий. Любовь, которую просто счастлив испытывать. Которой не пытаешься завладеть, как картиной. Но она не знает, бывает ли такое на самом деле. Надеется, что бывает. Оглядывает парковку, будто она ребёнок, которого отец взял с собой по делам, и называет всё, что видит.

— Жутковатый щит, — говорит она. — «Какую музыку любит мамуля?»

— По-моему, там «Какую музыку любитмумия?», а не «мамуля».

Они пытаются угадать, какая музыка могла бы нравиться мумии.

— Барокко?

— Тут многое зависит от того, когда мумия умерла.

— Синти-поп.

— Мумия-постмодернист.

Она заводит машину.

— Готовы? — спрашивает он.

— Готова, — говорит она.

Но они ещё немного сидят на месте, и всё опять как тогда, в джакузи: будто сейчас должно что-то случиться, будто ей нужно сказать слова, с которых начнётся её совершенно новая жизнь. Но какие?

Она не может разрушить свадьбу. Эта свадьба слишком велика, чтобы рухнуть. Эта свадьба — как вращение Земли. Она состоится, скажет Фиби что-нибудь или нет. Любит кто-нибудь кого-нибудь или нет. Какое право она имеет что-то говорить?

— Куда едем? — спрашивает она.

Ей нужно вернуться, нужно выбраться из этой машины, пока она ничего не сказала.

— К парикмахеру, — говорит Гэри.

Они едут к Нику, который стриг его ещё мальчишкой. Это крюк, но оно того стоит, говорит он по дороге. Когда-то Ник выбривал у него на висках молнии. Ник впервые подстриг его под машинку. А потом брил перед первой свадьбой. Но с тех пор прошло много лет: во время ковида Гэри купил всё для стрижки дома и больше к этому вопросу не возвращался. И вот они сворачивают в переулок, а Гэри говорит с таким радостным возбуждением, словно они отправились в прошлое.

— По записи? — спрашивает Ник, едва они входят, не отрываясь от мужчины, которого стрижёт машинкой.

— Ты же не записываешь, — говорит Гэри.

— Теперь записываю, — говорит Ник. — С ковида.

Гэри смотрит на мужчин, сидящих в очереди, и говорит, что записался бы, если бы знал.

— В понедельник есть окошко, — говорит Ник.

— В понедельник поздно. Но всё равно спасибо, Ник.

— Поздно? Тебе что, с британцами воевать пора?

— Женюсь, — говорит Гэри.

— А вы — счастливая невеста?

— Нет, — говорит Фиби. — Просто подруга.

Ник смотрит на них так, словно не очень-то верит. Зачем ещё ей приходить смотреть, как его бреют?

— Для жениха время найдём, — говорит Ник. — Только подождать придётся.

Пока ждут, они не разговаривают. Слушают, как мужчины в телевизоре обсуждают «Селтикс». Потом ветряки, которые ставят на побережье. Потом — велодорожки в Провиденсе, вокруг которых кипят споры. В этом молчании есть что-то привычное: так сидят на церковной скамье, где все знают, что разговаривать нельзя, даже маленький мальчик, который только болтает ногами. Гэри заговаривает лишь тогда, когда Ник зовёт в кресло последнего мужчину из очереди.

— Так вы правда не будете скучать по преподаванию? — спрашивает Гэри, словно они давно об этом разговаривают.

— По кое-чему буду, — говорит Фиби.

— По чему именно?

— По минутам, когда возникает связь со студентами, — говорит она. — Когда они и правда чему-то учатся. По обмену мыслями. По ощущению после действительно хорошего занятия. Поначалу я очень любила преподавать.

— А по чему не будете?

— По притворству, — говорит она. — Я и не подозревала, сколько там приходится притворяться.

— Кем притворяться?

— Притворяться, что тебе интересно. Что ты не рассказывал эту самую шутку уже тысячу раз. Что знание — прекрасное лоскутное одеяло из фактов, которые так удачно сплелись между собой. Что всё происходящее можно выстроить в стройное, последовательное повествование.

— Вы так и сказали на собеседовании?

— Я сказала кое-что похуже. Сослалась на Маркса.

— Сильный ход. Все мечтают нанять марксиста.

— Тогда я очень старательно изображала марксистку. Долго рассуждала, как трудно измерить успехи студентов, что нет никаких гарантий, что они вообще чему-то научились, и что преподаватель тоже отчуждён от своего труда. Мы так редко узнаём, какое влияние оказали на студентов, но всё равно работаем.

Вот почему ей всегда были нужны исследования и работа над текстами.

— Приятно было что-то создавать, — говорит она. Ей нравилось волнение открытия, возможность в конце дня посмотреть на документ и сказать: это сделала я. Наверное, то же чувствует парикмахер. Видит, что у него получилось. Подравнивает мужчине волосы над ушами, потом смахивает с него срезанное. И когда ей расхотелось писать, это была настоящая потеря. Теперь она понимает: она горевала ещё и об этом. О потерянной способности творить.

— Ублюдки понаставили паркоматов, пока мы все спали в ковид, — говорит Ник. Выгребает мелочь из старой пепельницы. — Четыре раза на дню эту штуку корми. Вернусь — твоя очередь.

Они остаются в парикмахерской одни. Молчат. Только бормочет телевизор, грозя притупить остроту этой минуты, свести её на нет.

— А сейчас вы притворяетесь? — спрашивает Гэри.

— Простите?

Её бросает в жар. Да, она притворяется. Притворяется, что рассказывает, как притворялась марксисткой, хотя на самом деле хочет сказать: кажется, она в него влюбилась, ещё ни с кем у неё не было такой близости, даже с мужем, потому что мужу она никогда не признавалась, глядя в глаза, что хочет умереть, никогда не показывала ему себя всю. Вся эта неделя связала её с Гэри, а совместные поездки по делам только усугубляют положение. Что-то есть в том, как она смотрит, как он подписывает бумаги в клинике, ждёт очереди к парикмахеру, просто живёт — обыкновенный Гэри.

Но любовь у неё уже была, большая любовь, и в итоге это ничего не изменило.

— Я притворяюсь, что не растеряна, — говорит Фиби. — Как получается?

— Великолепная игра, — говорит он. — Вы никогда не выглядите растерянной.

— А я растеряна.

— Из-за чего?

— Не знаю, притворяетесь ли сейчасвы.

Он медлит.

— Я притворяюсь, что не хочу вам кое-что сказать. Притворяюсь, что мне от этого совсем не страшно.

— Можно спросить, что в этом страшного?

— Я не знаю, как это сформулировать. Не знаю, как сказать. Не знаю, что будет, когда я это скажу.

Ей кажется: если этот разговор продолжится, случится что-то непоправимое.

— Но, к сожалению, больше мне некому сказать, — говорит он. — Не с кем об этом поговорить… кроме вас.

— Тогда поговорите со мной.

— С вами так легко, — говорит он. — Не понимаю почему.

— Чего вы не понимаете?

— Я почувствовал это ещё в первый вечер, когда мы разговаривали. Я правда не могу перестать думать о том вечере в джакузи. И поверьте, я пытался. Всё пытаюсь понять, почему не могу перестать думать о вас, ведь завтра я женюсь.

— Да, — говорит она. — Завтра вы женитесь.

— Но меня так тянет к вам, — говорит он. — Я просто хочу быть рядом с вами, Фиби. Потому что рядом с вами мне хорошо. Я чувствую, что могу быть честным. Могу быть собой. Будто я, возможно, опять понимаю, что такое жизнь. Знаю, что сказать, — наконец-то, после стольких лет, когда я понятия не имел, что, чёрт возьми, делать

Фиби понимает. Она чувствует то же самое. В точности. И хочет ему сказать. Как же хорошо было бы сказать.

— Это безумие? — спрашивает Гэри. — Вы смотрите на меня так, словно я сошёл с ума.

— По-моему, это не безумие. По-моему, это страшно.

— Страшно, — говорит он.

— Очень страшно, что вы говорите мне всё это накануне своей свадьбы, — говорит она. — Мне кажется, вам не стоит этого делать.

— А когда мне это делать? — спрашивает Гэри. — Если не сейчас, то когда?

Звякает дверной колокольчик. Ник вернулся.

— Теперь им, блядь, кредитку подавай, — говорит Ник. — Ну что, как обычно?

— Как обычно, — говорит Гэри.

Гэри медленно встаёт. Фиби смотрит, как Ник погружает машинку в густую бороду Гэри. Смотрит, как он работает, точно скульптор: снимает с Гэри слой за слоем, пока не получается «как обычно». Фиби тревожно видеть, как куски Гэри падают на пол огромными клочьями. Потом Ник накрывает ему лицо полотенцем, а когда начинает брить, Фиби почему-то не может смотреть. Опускает глаза в журнал. Ей всегда нравился звук бритвы по мужской щетине. Так каменщик намазывает раствор на кирпич.

Когда он почти заканчивает, Фиби поднимает глаза, и они с Гэри встречаются взглядами в зеркале. Несколько мгновений просто смотрят друг на друга. Ник задевает Гэри сзади на шее. Фиби невольно подаётся вперёд, будто собирается помочь остановить кровь. Но Ник справляется сам.

— Сплошь и рядом бывает, — говорит Ник, прикладывая полотенце к порезу.

— Не уверен, что стоит рассказывать об этом клиентам, — говорит Гэри, и оба смеются.

— Всё такой же остряк, — говорит Ник.

Всю дорогу обратно Фиби словно едет с другим Гэри.

— Странно? — спрашивает он. — Эффект бороды?

— Что за эффект бороды?

— Ну, как с очками. Всегда видел человека в очках, а потом он их снимает — и вдруг совсем другой человек.

— Может быть, — говорит она. — По-моему, больше похоже на собаку, которую отвели к грумеру, а обратно она вышла с таким видом, будто её обокрали.

— Ого, спасибо. Обворованная собака. Именно такого эффекта я и добивался.

Они смеются. Он смотрит на себя в зеркало, трёт подбородок, словно никак не может привыкнуть.

— Я и правда чувствую себя немножко обворованным, — говорит он.

Может, сейчас кто-нибудь из них и вернулся бы к разговору у Ника, но Гэри говорит:

— Чёрт, я забыл снять наличные, расплатиться за свадьбу. Простите. Ещё одно дело.

— Ничего, — говорит Фиби.

В первом банке не удаётся снять нужную сумму, и они едут в другой. У второго банка Фиби остаётся в машине. Смотрит, как он скрывается в здании, потом разглядывает прохожих. Семьи на отдыхе. Несвадебные люди едят мороженое. Латте с порцией коллагена. Люди просто ходят по магазинам, живут себе. Люди, которые понятия не имеют, что Лайла и Гэри существуют.

Удивительно: ещё на прошлой неделе Фиби тоже была одной из них. Какой смелой она тогда была — возможно, впервые в жизни делала именно то, чего хотела. Ей хочется снова это почувствовать: то, что чувствовала в лифте, в джакузи, когда гордо встала во весь рост в одном белье; что она совершенно ничего не должна Лайле, что верна только себе. Потому что Фиби знает то, чего Лайла пока знать не может: в двадцать восемь незачем принимать решения против собственной воли. Незачем выходить за мужчину с седыми висками, если тебе противно на них смотреть. Дальше они будут только седеть.

Да, с Лайлой всё будет хорошо, думает она.

Но тут она видит, как Гэри выходит из банка, убирает деньги в бумажник, бумажник — в карман, и в этом есть что-то окончательное. Он выглядит таким женихом: гладко выбрит, кладёт деньги в бумажник, чтобы расплатиться за свою свадьбу. И Фиби опять чувствует себя главной подружкой невесты, с тяжёлой коробкой спиртного на заднем сиденье.

Теперь она верна Лайле. Верна всей этой постановке под названием «свадьба» — вот как обстоят дела.

Вернувшись в машину, Гэри спрашивает:

— Может, закончим наш разговор?

Но Фиби говорит нет.

— Честно говоря, по-моему, тут уже нечего добавить.

Фиби просто ведёт машину.

Когда они входят в вестибюль, отель кажется совсем пустым. Как сцена перед большим спектаклем. Наверное, все доделывают последние дела перед репетицией, переодеваются в костюмы.

В лифте Гэри и Фиби молчат; молчат и в коридоре — он несёт смокинг, она коробку спиртного. Гэри говорит: «Подержите, пожалуйста» — и отдаёт ей смокинг, доставая ключ. В этом столько близости, словно после долгого дня, проведённого в поездках по делам, они открывают дверь своего дома.

Но прежде чем они успевают войти, из своего номера выходит Лайла. Смотрит на Гэри, потом на Фиби. В её глазах что-то мелькает — Фиби уверена, что заметила. Уверена, что Лайла знает. Женщины это чувствуют. Они знают. Фиби знала. Фиби поняла в ту минуту, когда увидела, как её муж смеётся с Мией. Любовь видна — она окрашивает воздух между двумя людьми в другой цвет, и все это видят.

Но Лайла говорит только:

— Гэри, боже мой, у тебя совсем другое лицо!

— В хорошем смысле? — спрашивает Гэри. — Или в плохом?

В плохом, думает Фиби. Теперь он гладко выбритый жених, готовый к церемонии. Человек, которого она, наверное, так и не узнает. К тому времени, когда борода начнёт отрастать, они опять станут чужими.

— В хорошем, конечно, — говорит Лайла.

Фиби ставит коробку на письменный стол. За окном видно, как Карлсон расставляет стулья к сегодняшнему репетиционному ужину. Фиби чувствует, как её окутывает туман горя, как вдруг надвигается тоска — точно послеполуденная гроза. Если сейчас не убежать, она поглотит её живьём.

— Пойду собираться, — говорит Фиби.

Лайла крепко обнимает её, как в первый день знакомства. Может, Лайла ничего не знает. Может, сейчас она чувствует только страх перед тем, чего не хочет, перед всем плохим, что обвилось вокруг неё удавом и сжимается всё туже.

— Две вещи, — говорит Лайла. — Завтра на свадьбу едем вдвоём, ты и я. И можешь проследить, чтобы мама сегодня не напилась? Она, оказывается, с двух часов пьёт. Ну зачем она так?

Вопрос риторический, но Фиби не может удержаться.

— Ей нельзя пить на ночь, — говорит Фиби. — Станешь старше — поймёшь.

Глава 19

К тому времени, как они приезжают в Брейкерс, мать Лайлы уже трезвая.

— Честно говоря, я бы сейчас поспала, — говорит Патриша Фиби.

В Большом зале свадебные люди выстроены по степени важности, которую определила Нэнси, распорядительница мероприятий Общества охраны исторического наследия. Первым стоит двоюродный брат Гэри Рой

— Стены не трогать. Окна не трогать, — говорит Нэнси. — Здесь можно трогать только собственного супруга! Вообще, по-моему, это хорошее правило и для жизни, и для Брейкерс.

Все смеются.

— Я скоро вернусь, — говорит Нэнси. — И чтобы к моему возвращению все были готовы.

Стоит ей уйти, как все расслабляются. Марла подходит познакомить Фиби со своим сыном Оливером: ведь Фиби преподаёт литературу. Оливеру это интересно гораздо больше, чем обычно бывает интересно двенадцатилетнему ребёнку.

— Я прочитал все книги про Перси Джексона, — говорит Оливер. — Больше всего мне нравится«Проклятие титана». Вы читали?

— Боюсь, что нет, — говорит Фиби.

Оливер выглядит разочарованным, но тут же убегает с Джус выяснять, кто сумеет подойти ближе к стене, не касаясь её.

Бутси начинает показывать Лайле и Патрише всё, что больше всего возмущает её в Брейкерс, а Фиби звонит муж. Она отключает звук. Сегодня ей не хочется слышать его голос. Не здесь, в этом Большом зале, больше похожем на внутренний двор. Не сейчас, не сегодня. Фиби и так достаточно запуталась. Она роняет телефон обратно в сумочку, а Марла достаёт свой.

— Последнее непристойное сообщение я отправила Роберту сегодня утром, перед тем как он сел в самолёт, — шепчет Марла Фиби. — С тех пор он так и не ответил, и теперь я боюсь, что всё это как-то странно.

— Почему странно? Разве это не он? — спрашивает Фиби, глядя на высокого худого мужчину, который подошёл отогнать детей от стен.

— Да, вот поэтому и странно. Я написала, что моя крошечная киска мокрая и ждёт его, а потом мы встречаемся в Брейкерс и сухо целуем друг друга в щёку, — говорит Марла. — По-моему, мы уже должны были миновать эту стадию. Пятнадцать лет женаты.

— Может, сейчас так и должно быть, — говорит Фиби. — Начинать заново так начинать заново.

Возвращается Нэнси и командует: «Давай, давай, давай!» — словно они дети, выходящие на футбольное поле перед решающим матчем. Проходя мимо Нэнси в дверь, Фиби ждёт шлепка по заднице, которого так и не следует.

На улице яркое солнце. Она медленно идёт к перголе. Останавливается перед ней, перед Гэри. Смотрит ему в лицо, но солнце за его спиной слишком яркое. Она опускает глаза и смотрит на блестящие туфли Джима. Интересно, те же самые были на нём на похоронах Венди?

Фиби отходит влево, становится последней в ряд женщин, которые будут стоять рядом с Лайлой. Оттуда смотрит, как Лайла медленно идёт по проходу в своём белом платье для банкета. Лайла так лучезарно улыбается Гэри, что минута в парикмахерской кажется давно забытой. Кажется, всё, что было до этого мгновения, больше не имеет значения. Вот что делает с Фиби свадебный обряд — даже просто его репетиция: ничто с ним не сравнится.

— Так, тут мы выключаем музыку, а вы стоите здесь и смотрите друг другу в глаза со всем чувством, — говорит Нэнси и поворачивается к Рою. — Потом вы произносите те значительные слова, которые собираетесь произнести.

— А потом мы женаты, и ура, — говорит Лайла.

Для верности они ещё и целуются.

Всё кончено, и они уходят по очереди, каждая женщина — в паре с одним из друзей жениха. Фиби берёт Джима под руку. Приятное ощущение. Крепкая рука человека, который наверняка хорошо держит равновесие на горном гребне.

Может, сегодня я пересплю с Джимом, думает Фиби.

Мысль её удивляет. Джим ей скорее как брат. Но, возможно, им обоим нужно направить желание в другое русло. Провести ночь вместе. Она ещё никогда не спала с мужчиной моложе себя. Наверное, дело в том, что слишком много времени проводила со студентами. Их юность её ужасала. Сколького они не знали. Как мало думали об Арденнской операции.

Но Джим — хороший человек. Инженер. Строит гидросамолёт.

— Вы всё-таки закончили речь? — спрашивает Фиби, когда они поворачивают за угол и снова входят в Большой зал, откуда начали.

— Представьте себе, да, — говорит Джим, и в голосе у него гордость.

В отеле патио к репетиционному ужину превратилось в волшебный сказочный лес. Рядами стоят простые деревенские столы из дуба, по краю каменной площадки — факелы. С балконов свисают белые розы. А посреди всего этого Лайла и Гэри разглядывают огромный портрет обнажённой Патриши.

— Кто принёс сюда эту картину? — спрашивает Лайла, когда Фиби с Джимом подходят. — Я не просила её сюда приносить.

— Это идея твоей мамы, — говорит Гэри. — Она хотела сделать тебе сюрприз. Знает, как много эта картина для нас значит.

— Ну да, — говорит Лайла, медленно кивая. — Но здесь жедети.

— Строго говоря, всего двое, — говорит Джим.

— Джус видела эту картину миллион раз, — недоумевает Гэри.

— А Оливер, кажется… развитый, — говорит Фиби.

Фиби впервые видит портрет Патриши. Обнажённая мать, превращённая в кубистическую абстракцию, стоит под ярким солнцем в гиперреалистическом саду. Будь мать не так раздроблена или сад не так мёртв, ничего бы не вышло. Но вышло. Это красиво. И печально. Красиво, потому что печально, или печально, потому что красиво.

— Принесу нам выпить, — говорит Гэри Лайле.

Когда он отходит, Лайла говорит:

— Просто не понимаю, зачем маме дажемою свадьбупревращать в выставку своего голого тела.

Джим подходит к картине поближе, словно надеется разобраться.

— Пожалуйста, не подходи так близко к моей матери, Джим, — говорит Лайла.

Он показывает на книгу, которую Уизерс нарисовал в руке Патриши.

— Эта книга правда называется«Никто не возделывает сад в одиночку»?

— Подожди, серьёзно? — Лайла заливается смехом. Приглядывается к картине. — Я подарила маме эту книгу на день рождения. Подумала, ей, ну, нужно какое-нибудь хобби.

Джим смотрит на неё.

— Видишь? В этом смысле вся картина как раз о тебе.

— Как одна мастерица гнать пургу другому говорю: это лютая пурга, — отвечает Лайла.

Он смеётся.

— Но спасибо за попытку, — говорит Лайла.

Она смотрит на Джима с нежностью, и Фиби отводит глаза, словно стала свидетельницей чего-то слишком личного. Что-то есть в этих репликах, в том, как встретились их взгляды. Странный миг, когда вселенная показывает, как всё должно было сложиться — или хотя бы как могло бы сложиться иначе. Если бы отец Лайлы выбрал другого врача. Если бы Джим в тот день не привёл Гэри в галерею.

Но в этой вселенной она смотрит, как они расходятся. Лайла идёт к бару за своим бокалом, Джим

А Лайла — где к тому времени будет она? Десять лет замужем за Гэри. Возможно, с двумя детьми. В спальне наверху примет уже вторую таблетку снотворного. Начнёт понимать, почему её мать пьёт днём.

— Ну и каково это на самом деле — быть снайпером? — спрашивает Фиби Роя у стола с закусками. Может, лучше выбрать Роя, думает она. Похоже, он здесь единственный мужчина, который не влюблён в другую. И он большой, высокий, как герой боевика, которому мал любой костюм в известной вселенной.

— Феноменально, — говорит Рой.

— Феноменально? — переспрашивает Фиби. — В первоначальном смысле слова?

— То есть в каком первоначальном смысле?

— Ну, раньше феноменальным называли что-то небесное, ставшее зримым.

— А?

— Например, падающая звезда была феноменальным явлением, потому что её считали знамением Божьим.

Рой долго смотрит на неё, словно, возможно, понимает, о чём она. Но потом наклоняется и шепчет:

— Хочешь потрахаться?

Наверное, не такое уж странное предложение: двое на чужой свадьбе. В кино такое сплошь и рядом. Наверное, с Роем такое сплошь и рядом.

— Люди с вами спят просто потому, что вы предлагаете? — спрашивает Фиби с искренним любопытством.

— Те, кто смотрит мне в глаза, — говорит он. — В Ираке мужчинам прямо в глаза смотрят только проститутки.

— Не может быть, — говорит Фиби.

— Может, — говорит он.

Поначалу ему казалось это странным, но потом он привык и подивился тому, к чему только со временем не привыкаешь. Говорит, вернуться в Штаты оказалось очень трудно.

— Здесь женщины запросто смотрят тебе в глаза, — говорит он. — Вот как ты сейчас. Смотришь. Что этозначит?

Говорит, никогда не может понять, кто хочет с ним потрахаться, а кто просто вежливый.

— Наверное, это очень тяжело, — говорит Фиби.

Фиби возвращается к Джиму у бара. Проходит мимо Нэт и Сьюз в платьях до щиколоток, в цветочек. Мимо Марлы с мужем, которые ковыряют оливки и пытаются разговаривать вживую. Потом мимо Гэри с Лайлой — в разгар коктейльного часа они стали недосягаемы. Стоят у двери, встречают прибывающих гостей, держат бокалы с напитками под цвет заката. Когда Лайла смеётся, Гэри кладёт ей руку на спину, как тогда на яхте. Они уже выглядят женатыми. Фиби вспоминает собственную свадьбу: то, как они вместе принимали все эти решения, уже в каком-то смысле сделало их мужем и женой. Каждое рукопожатие было способом сказать: да, да, да.

Фиби заказывает «Маргариту». Сможет ли она когда-нибудь снова пить джин с тоником? Смотрит, как бармен выжимает лайм.

— Авызакончили свою речь? — спрашивает Джим.

— Да, — говорит Фиби. — И поняла, что больше никогда не стану писать речь после двух трав.

Джим взрывается таким хохотом, что, кажется, вполне может умереть, не успев досмеяться. Даже Гэри с Лайлой оборачиваются: он держится за грудь. Все смотрят, как смех выходит из него последними толчками, словно выхлоп из трубы. Но он выживает. Обнимает Фиби за плечи, и Гэри смотрит в их сторону. Они встречаются глазами, но тут ещё один из свадебных людей подходит пожать Гэри руку.

— Умеете вы меня рассмешить, — говорит Джим. — Садитесь сегодня со мной.

— Кажется, у нас места расписаны, — говорит Фиби, беря карточку со своим именем. Впервые в жизни ей достался стол № 1, и она этим гордится: её посадили прямо напротив жениха и невесты. Джим сидит рядом.

— Судьба, — говорит Джим.

Лайла поднимает бокал, звенит по нему ложечкой. Гэри поднимает фужер с шампанским.

— Не передать словами, как мы благодарны вам за поддержку, за то, что всю эту неделю вы были рядом, — говорит Гэри. — Как чудесно быть здесь, в этом прекрасном отеле, вместе со всеми вами.

Когда он обращается к гостям, кажется, тот Гэри, который сидел рядом с ней в парикмахерской, и правда исчез. У этого Гэри нет бороды, и к Фиби он не имеет никакого отношения. Но вот он поворачивается, чтобы показать на великолепный океан за их спинами, и Фиби видит её: крохотную точку крови там, где его порезал парикмахер.

— На ужин будет пять блюд, — говорит Лайла. — Между ними — освежители вкуса. А потом спустимся на пляж: фейерверк и сморы для детей, печенье с шоколадом и жареным маршмеллоу. Так что приятного вечера, пожалуйста, занимайте свои места.

Все садятся, а мать Гэри встаёт.

— Давайте возьмёмся за руки и помолимся перед едой, — говорит она.

Фиби берёт за руку Патришу — рука гладкая и сухая, как камень, и Фиби почему-то боится её раздавить. С другой стороны — Джим.

— Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы по щедрости Твоей сейчас примем. Через Христа, Господа нашего, — произносит мать Гэри. — Аминь.

Пока половина собравшихся крестится, Джус тянется к вину Джима.

— Можно глоточек? — спрашивает она.

— Нет, — говорит Джим.

— Но все остальные пьют, — говорит Джус.

— Вырастешь — успеешь выпить больше, чем тебе когда-либо захочется. Уж тут поверь дяде.

Гэри только наблюдает: попытки Джус повзрослеть всегда немного его ошеломляют. А может, он разглядывает Джима, который сейчас совершенно явно наклоняется к Фиби и что-то шепчет ей на ухо.

— Что за хрень вообще эти освежители вкуса? — шепчет Джим.

— Ну, это такая лимонная штука на ложке, — говорит Фиби.

— А, ну да, тогда всё совершенно ясно.

Фиби смеётся, и здесь, совсем рядом с Джимом, ей кажется безопасным ответить на взгляд Гэри. Но Гэри уже отвернулся, и Фиби удивляется: надо же, люди научились и этому — вовремя отводить глаза.

— А если я умру? Не все успевают, — говорит Джус.

— Ты не умрёшь, — говорит Гэри.

— Ты не знаешь, — говорит Джус.

— Знаю, — говорит Гэри.

— Ты Бог?

— Он взрослый человек, — говорит Джим. — По статистике, большинство детей в Америке доживают до возраста, когда им разрешено пить.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я взрослый человек! Я всякое знаю, — говорит Джим.

Время от времени Марла с мужем общаются друг с другом, предлагая Оливеру сделать что-нибудь совершенно неуместное — например, при всех проспрягать латинское существительное, — отчего всем за столом становится ужасно неловко, хотя все прекрасно это скрывают.

— Давайте возьмёмся за руки и помолимся перед едой, — говорит она.

Лайла смотрит на Фиби, а Гэри с Марлой переглядываются, словно не понимают, что заставляет мать молиться перед каждым блюдом: ранняя стадия деменции или поздняя стадия католицизма. Но никто её не останавливает.

— Благослови нас, Господи, и сии дары Твои, которые мы по щедрости Твоей сейчас примем, — произносит мать Гэри.

Джим проводит пальцем по краю ладони Фиби.

— Через Христа, Господа нашего. Аминь.

После молитвы Джим не выпускает её руку. Гэри и Лайла смотрят на две сцепленные руки, а Фиби пытается шутить о том, в какой момент и сколько раз следует молиться за ужином из пяти блюд.

— Хороший вопрос, — говорит Джим. — Какое из них настоящая еда? Какое именно и есть ужин, за который мы должны быть благодарны больше всего, профессор Стоун?

— Простите, философскими изысканиями я не занимаюсь, — говорит Фиби. — Если хотите обсудить категориальную природу трапезы, вам понадобится мой бывший муж. Философ у нас он.

Они смеются и отпускают руки.

— Тут и без Сократа ясно, что это не еда, — говорит отец Гэри. — Просто суп с выкрутасами. И почему холодный?

— Это гаспачо, — говорит Лайла.

— Гаспачо? — переспрашивает Бутси. — А кто тут испанец?

Гэри передаёт официанту пластиковый контейнер Бутси.

— Можете перелить в красивый хрустальный бокал?

Потом они едят в относительной тишине, которая слишком затягивается. Звон ложек о тарелки становится невыносимым: приходится признать, что семьям нечего сказать друг другу. Только Фиби и Джиму есть о чём поговорить.

— Не верится, что я до сих пор не спросил, — говорит Джим. — Напомните, откуда вы?

— Из Миссури, — говорит Фиби. Она остро чувствует, что все слушают. — А вы?

— Потакет, Род-Айленд, — говорит Джим. — Последний город в Америке, где делали собственные носки.

— То есть? — спрашивает Фиби.

— Фабрика закрылась, и теперь Америка вообще не производит носков, — говорит Джим.

— Нигде в Америке? — спрашивает Фиби. В это одновременно трудно поверить и совсем неудивительно.

— По-моему, это неправда, — говорит Лайла. — Джим почему-то очень любит это повторять.

— Потому что уму непостижимо, — говорит Джим. — Что можно сказать о сверхдержаве, которая не делает себе носков?

— Что-нибудь про обморожение, — говорит Фиби.

— Смерть традиционно начинается с ног, — заканчивает Гэри.

— Мрачновато, Гэри, — говорит Лайла.

Официант ставит следующее блюдо.

— Филе-миньон.

Все ждут, захочет ли мать Гэри помолиться снова, но она уже режет мясо. Блюдо с крохотными стейками кажется ошибкой рядом с льняными костюмами, с белой кружевной отделкой их жизней. У бортиков блюда скапливается немного крови, и Джим спрашивает: «Речи ведь после четвёртого блюда, да?» Но Лайла просит его помолчать.

— Давайте сначала хотя бы доживём до конца ужина, — говорит она.

Фиби замечает, что на блузке Патриши не хватает пуговицы. Что у матери Гэри жёлтые зубы. Что у Оливера, когда он говорит, слишком видны белки глаз. Что от Джус слегка пахнет мокрой травой и спиртным. Что у Лайлы в зубах застряла еда.

— Лайла, — говорит Фиби, пытаясь привлечь её внимание.

Но Лайла следит за временем.

— Четвёртое блюдо уже несут? — спрашивает она официанта.

— Да, — отвечает он.

Лайла беспокоится, что они не успеют на фейерверк, назначенный на девять, и официант обещает передать на кухню, чтобы поторопились. И передаёт. Рыбное филе приносят почти сразу, и мать Гэри снова встаёт.

— Иисусе Христе, — говорит Патриша. — Один раз — нормально, так и положено. Три раза я не могу. Хватит Бога! Бог заплатил за этот ужин? Бог купил все эти крохотные стейки? Нет. Я.

— Вообще-то папа, — говорит Лайла.

— Именно! Вот Генри и надо благодарить, — говорит Патриша, вставая.

— Этой семье никогда не надоест говорить о Мусорном короле? — спрашивает Бутси и отпивает «Гимлет».

— Спасибо Мусорному королю Род-Айленда, — обращается Патриша ко всем. — И, конечно, американскому народу: столько мусора производят и никогда толком не сортируют. Благодаря им мы все сегодня здесь.

— Мам, — шипит Лайла. — Сегодня не твой праздник.

— Я знаю, Лайла, — говорит Патриша. — У меня вообще ничего своего нет. Я в курсе!

Мать Гэри всё ещё растерянно стоит, и Гэри встаёт рядом с ней.

— Давайте все возьмёмся за руки, — говорит он. Лайла закатывает глаза. Но все берутся за руки и в последний раз молятся перед едой.

— Теперь мы опоздаем на фейерверк, — объявляет после этого Лайла.

— А разве на фейерверк можноопоздать? — спрашивает Джим. — Отсюда всё небо видно.

— Да, Джим, на фейерверк можно опоздать, — говорит Лайла. — Потому что на пляже всё приготовлено: костёр, пледы и человек, который уже, наверное, делает всем сморы.

— А разве весь смысл сморов не в том, чтобы делать их самим? — спрашивает Марла.

Кажется, Лайла вот-вот взорвётся, но она поворачивается к Фиби и Джиму.

— Вообще-то, по-моему, ваши речи придётся отменить, — говорит она.

— Отменить речи? — переспрашивает Гэри.

— Господи, Лайла, — говорит Джим.

— Что? — спрашивает Лайла.

— Джим очень старался, — говорит Гэри, явно расстроенный её решением.

Фиби тоже расстроена. Речи у неё не было, но она всё равно ждала, как встанет, выступит перед людьми, скажет что-то хорошее о том, что Лайла значила для неё на этой неделе, и по-настоящему займёт своё место её подруги. Может, поэтому у Лайлы и нет настоящих друзей, думает Фиби. Она не умеет их удерживать. Всё время разменивает их на что-нибудь другое.

— Ну, простите, — говорит Лайла. — Мы платим за этот фейерверк тысячу долларов в минуту. И уже опаздываем. Если хотите, завтра пришлите мне речи по почте.

На миг Джим выглядит совершенно потерянным, вот-вот заплачет, словно наступила та самая минута, которой он боялся. Его и правда вырежут из семейной программы. Но потом он улыбается себе под нос, будто только что понял что-то очень важное. Складывает салфетку, кладёт на стол и выходит произносить речь.

— Джим! — шипит Лайла. Но он не останавливается. Не достаёт листок. Просто начинает говорить.

— Ну что, Гэри, — говорит Джим, — мы многое пережили вместе.

Он начинает перечислять, что они делали за эти годы: катались на лошадях в Вайоминге, строили Джус песочницу на заднем дворе.

— Но самое большое, что нам довелось пережить вместе, — говорит он, — это видеть, как моя сестра… — и тут Джим замолкает.

Он не может закончить фразу без слёз. Лайла крепко сжимает десертную вилку. Гэри смотрит в стол. Фиби вдруг становится тревожно за Джима — так она тревожилась, когда с докладом выступал неподготовленный студент. Джим закусывает край кулака, чтобы не расплакаться, и каждый раз, когда, кажется, уже готов заговорить, снова плачет. Наконец отец Гэри встаёт, начинает хлопать и говорит: «Мы с тобой, Джим». Тут хлопать начинают все, все встают, и

— Я знаю, что не должен стоять здесь и говорить о своей сестре, — говорит он. — Но я не знаю, как иначе говорить о Гэри. Мне никогда не доводилось встречать такой любви, какую Гэри все эти годы дарил мне и моей сестре. Я никогда не видел, чтобы человек переносил такую боль с таким достоинством. И вдобавок он ещё находит время отвечать на все ваши вопросы о том, нормального ли цвета ваше дерьмо…

Все смеются. Лайла краснеет. Джус отпивает вино Джима.

— Он ведь даже уточняющие вопросы задаёт, — говорит Джим. — «Вы бы сказали, что оно скорее лиловое? Или бордовое?»

Гости смеются ещё громче.

— Гэри — лучший. Мы все любим Гэри. Все любят Гэри. Гэри хорош. Но знаете, в чём он плох? В помощи другу с девушками, — говорит Джим. Смотрит на выставленную картину. — Потому что в тот день в галерее я думал, что за Лайлой ухаживаюя.

Гости смеются. Для них всё это шутка — но Лайла замирает. Кажется, Лайла понимает, что это не шутка.

— Я подумал: кто эта обворожительная женщина? Потому что уж это мы о Лайле знаем точно: она обворожительна. Такая яркая. Столько идей. Более взыскательного человека я не знаю, понимаете? Лайла точно знает, чего хочет. Вы только посмотрите вокруг — посмотрите на цветы на столах, на то, как всё потрясающе.

Гремит первый залп фейерверка. За спиной Джима распускается огромная красная вспышка, но Лайла её не видит. Она заворожена словами Джима.

— Слышите этот фейерверк? — говорит Джим, и гости смеются. — Кто ещё устроил бы фейерверк? Кто ещё сумел бы всё это организовать? Кто ещё попросил бы нас приехать на целую неделю?

— На шесть дней, Джим, — поправляет Лайла, и гости снова смеются.

— Не считая дороги, — говорит Джим.

Они хороши вместе. Комический дуэт.

— Видите? Лайла смелая — боже, как же мне это нравится. В этом её великий дар. Вот почему жизнь с ней будет такой весёлой. Куда больше той, о какой остальные смеют мечтать для себя. И я так благодарен за то, что после очень тёмного времени меня позвали сюда, дали возможность стать частью этой мечты, сыграть свою маленькую роль, побыть всем вместе. Именно этого мне не хватало больше всего.

Ещё один залп. Джим умолкает, словно ждёт, пока огни догорят в небе. Потом поднимает бокал. Все растроганы, и Фиби чувствует то же самое.

— За Лайлу и моего брата Гэри, — говорит Джим.

У Гэри красные от слёз глаза. Все аплодируют, Гэри встаёт обнять Джима. Джус успевает ещё раз глотнуть его вина, прежде чем он возвращается на место рядом с Фиби.

— Вы будете доедать своё филе? — спрашивает Джим.

— Нет, — говорит Фиби.

Лайла молча смотрит, как Джим доедает филе.

— Это было так замечательно! — говорят Сьюз и Нэт, а вдали гремит ещё один залп.

Фиби смотрит на Лайлу. Показывает на свои зубы.

— Ой, — говорит Лайла. — Извините.

— Джим что, серьёзно клеился ко мне во время речи шафера? — спрашивает Лайла, едва они входят в туалет. — Ну почему онтакой?

— Потому что любит тебя, — выпаливает Фиби.

— Не любит он меня. С тех пор как мы познакомились, у него было девушек пятнадцать, — говорит Лайла. — Он никого не любит.

— Это неправда, и ты знаешь. Джим вообще-то очень неплохой человек.

Лайла поворачивается к зеркалу.

— Господи, почему у меня всё время еда застревает в одном и том же месте, — говорит она. В этом тоже виновата мать. Зубам тесно у неё во рту. Слишком большие, белые, блестящие. Она ковыряет в зубах, и жест такой знакомый, что Фиби кажется, будто они снова в «Бурных двадцатых» и разговаривают в первый раз.

— Ну, в речи шафера такого просто не говорят, — говорит Лайла. — Он никогда не понимает, что уместно. Как дикий какой-то.

— Но разве не это тебе в нём нравится? — спрашивает Фиби.

— Ты о чём?

— Что он говорит как есть. Что не даёт тебе нести чушь.

— Чушь? Какую чушь?

— Я о том, что он говорит тебе правду. Глупо пошутит про мамин портрет — и ты смеёшься.

Лайла поворачивается к Фиби.

— Если он меня любит, зачем тогда к тебе клеится?

— Потому что завтра ты выходишь замуж! — говорит Фиби. — Я его запасной вариант. Утешительный трах.

— Подожди, ты собираешься трахнуться с Джимом?

— Вероятность довольно велика, да.

— Значит, между вами иправдачто-то происходит? А я всё говорила Гэри, что не могу себе этого представить.

— Почему? — спрашивает Фиби.

— Ну, ты вообще не в его вкусе.

— В каком смысле?

— Ты просто очень умная. Это ужасно мило. Но ты же не из группы поддержки, понимаешь? Ты немножко… ну, суицидальная.

Фиби поражает, как буднично она это говорит. Словно быть суицидальной — ничего особенного. Приехать сюда, чтобы умереть. Словно это просто ещё одна милая странность Фиби.

— Да. А тебе хоть раз было интересно, почему я хотела умереть? — спрашивает Фиби. — Ты хоть однажды спросила: «Слушай, что случилось?»

— Ну, я не хотела лезть в душу.

— Нет, — говорит Фиби. — Ты просто хотела говорить сама. Тебе неинтересно, что я могу сказать.

— Неправда, — говорит Лайла. — Я буквально попросила тебя выступить с речью на моей свадьбе.

— Да, а потом отменила.

— У меня правда нет времени ссориться, — говорит Лайла. — Это мой репетиционный ужин.

Значит, возможно, подругами они не станут. Возможно, всё вернулось к началу: Лайла одержима тем, чтобы ничто не испортило её идеальную свадьбу, а Фиби всё время вот-вот её испортит. Возможно, никакой дружбы и правда не существует — как Фиби и думала дома, в самые тёмные ночи.

Но Фиби не может позволить себе в это окончательно поверить. Вернее, наверное, сказать, что дружить просто трудно. Для этого нужна безоговорочная честность. Та открытость, которую Фиби впервые в жизни почувствовала в вечер приезда в отель, когда была так свободна, ничем не обременена. Так готова покинуть этот мир. Но теперь она уже не свободна: она участница этой свадьбы, и обязанность быть хорошей подругой уже начала её менять. Она чувствует, как ей хочется что-то скрывать от Лайлы. Растить тайные чувства в тёмном уголке сознания — ведь полная честность ужасает. Кажется, она способна всё разрушить. И, может, именно это Патриша имела в виду, когда говорила о том, как спасти себя. Это имела в виду Женщина по сексу, сказав, что Фиби всю оставшуюся жизнь придётся «сверяться с собой». Смотреть в зеркало и снова и снова спрашивать: честна

— Можно я тебе кое в чём честно признаюсь? — спрашивает Фиби.

Фиби не хочет быть как Мия. Не хочет делать вид, будто её чувство к Гэри — не что-то настоящее, что растёт между ними. Но она не знает, что сейчас значит быть честной. Рассказать невесте о своих чувствах к жениху — это верх эгоизма или благородства? Она не знает. Единственное, что приходит ей в голову, — пусть решит невеста.

— А когда ты вообще сдерживалась? — спрашивает Лайла. — Разве это не твоя фишка?

— Разве?

— Когда мы впервые встретились, ты сказала, что хочешь покончить с собой.

Фиби кивает. Невероятно, что она могла сказать такое совершенно незнакомому человеку, но теперь она ясно видит: это был жест отчаяния.

— Прости, что я так с тобой поступила, — говорит Фиби.

— Всё нормально, — говорит Лайла. — Но после речи Джима я сейчас больше никакой честности не вынесу. Мне правда просто нужно, чтобы вечер прошёл гладко. И зубная нить.

— Но я думала, ты хочешь перестать притворяться.

— А я думала, ты моя главная подружка невесты.

— Так и есть, — говорит Фиби.

— Вот и помоги мне.

Фиби открывает сумочку.

— Вот, — говорит она. — Попробуй этим.

— Твоей карточкой со стола? — спрашивает Лайла, но берёт. Острым уголком начинает ковырять между зубами. Получилось. Победа. Она заново красит губы. Причмокивает. Смотрит на Фиби с беспредельной благодарностью.

— Вернёмся — хочу, чтобы ты произнесла свою речь, — говорит Лайла. — Прости, что я её отменила. Я правда хочу послушать. Просто иногда так себя накручиваю, понимаешь?

— Понимаю, — говорит Фиби.

Но, вернувшись в патио, они обнаруживают, что оно почти опустело.

— Я отправил всех вниз, смотреть фейерверк, — говорит Гэри. — Мы их там догоним.

— Но Фиби же ещё не произнесла речь! — восклицает Лайла. — И мы даже не съели эти освежители вкуса, да?

— Освежители вкуса не едят, имиосвежают вкус, — поправляет Марла.

— Господи, Марла, какая разница? — говорит Лайла. — Мы их ни съели, ни освежили ими ничего, я права?

— Не припоминаю никаких освежителей вкуса, нет, — говорит Гэри.

— Оно и к лучшему, — говорит Джим. — Я объелся.

Он гладит живот, словно тот вырос за ужином, хотя ничего подобного.

— Но мы за них заплатили, — говорит Лайла.

Лайла делает знак, чтобы к ней подошли, но приходит не официант. Приходит Полин.

— Да, мне очень жаль, — говорит Полин. — Официант передал мне ваши опасения, и мы решили убрать освежители вкуса, чтобы вы все успели на фейерверк.

— Выубралиосвежители вкуса? — спрашивает Лайла.

— Боюсь, что да, убрали, — говорит она. — Ужин несколько затянулся, и мы приняли управленческое решение.

— А! Ну, еслиуправленческое, тогда ладно, — говорит Лайла.

— Лайла, — говорит Гэри. — Всё в порядке.

— Нет, не в порядке! Это недопустимо. Мы заказали сто шестьдесят освежителей вкуса!

— Надеюсь, вы отдадите их нуждающимся, — говорит Марла.

— А освежители вкуса отдают нуждающимся? — спрашивает Фиби. — Это как-то… жестоко.

— Боже, мне кто-нибудь объяснит, что такое освежитель вкуса? — спрашивает Джус.

— Такая лимонная штука на ложке, — говорит Джим.

— Лимонная штука на ложке?

— Не знаю. Спроси у профессора, — говорит Джим.

— Просто обычно это именно оно и есть, — уточняет Фиби.

— Полин, спасибо, — говорит Гэри. — Дальше мы сами.

Полин кивает и уходит, а без неё разворачивается бурное обсуждение: имел ли отель право убрать освежители вкуса, принять управленческое решение, не посоветовавшись с женихом и невестой.

Гэри, похоже, считает, что как добрый человек обязан простить официанта за любое решение: тот просто оказался в положении, где хорошего выбора не было. А Лайла, похоже, считает своей обязанностью невесты следить, чтобы деньги покойного отца не пропадали на еду, которой им не дали.

— Мы заплатили за этот ужин кучу денег, — говорит Лайла.

— Ну всё, — говорит Джим. — Опять началось.

— В каком смысле «началось»? — спрашивает Лайла.

— В том смысле, что мы знаем, чем всё кончится, потому что всегда кончается одинаково. Так почему бы не пропустить эту часть и не пойти вниз смотреть фейерверк и радоваться вечеру?

— И чем же всегда всё кончается? — спрашивает Лайла.

— Правда хочешь знать?

— По-моему, мы не хотим знать, — говорит Гэри. — Джим, думаю, тебе надо…

— Нет, я правда хочу знать, — перебивает Лайла.

И все остальные, кто смотрит, тоже хотят.

— Ты расстраиваешься из-за какой-нибудь ничтожной мелочи, — говорит Джим. — А Гэри глубоко дышит и говорит: «Хорошо, хорошо, сейчас всё исправим». Потом он всё исправляет, и тебе становится легче — до завтра, когда найдётся новый пустяк, из-за которого можно устроить истерику.

— Это не пустяк, — говорит Лайла.

— Это лимонная штука! На ложке! — говорит Джим. — Да какая разница?

— Мне есть разница! — кричит Лайла. — Мне есть! Что плохого в том, что мне не всё равно? Что плохого в желании, чтобы всё сделали как надо? Так и осуществляют большие мечты, Джим. Так и строят настоящие гидросамолёты. Заказываешь все детали и следишь, чтобы прислали именно то, что нужно, потому что, если не хватает хоть одной детали, гидросамолёт не работает!

— При чём тут мой гидросамолёт? — спрашивает Джим.

— Да нет у тебя никакого гидросамолёта! — говорит Лайла. — Два года ты говоришь так, будто он у тебя есть, а его нет! Ты даже каркас не заказал! Потому что ни к чему не относишься серьёзно, даже к собственным мечтам. Только сидишь и болтаешь обо всём дерьме, которым никогда не займёшься, и обо всех, кого здесь нет. Мне жаль, что твоя сестра умерла, но тебе правда пора жить дальше и начать строить свой гидросамолёт! Всем вам пора.

Семья смотрит на Лайлу с лёгким ошеломлением.

— Это утомительно, — говорит Джим. — Я устал.

— От чего именно?

— От твоих вечных истерик, — говорит Джим. — От того, что ты на всех орёшь. А Гэри просто стоит. Посмотри на него. Просто стоит.

Все смотрят на Гэри, и он откашливается. Но ничего не говорит. Просто продолжает стоять.

— Вы оба лучше, чем ведёте себя сейчас, — говорит Джим.

Вдали гремит ещё один залп. «Спокойной ночи», — говорит Джим и уходит, словно вот она, настоящая речь, которую он всю неделю сочинял у себя в голове. Весь год.

Фиби почти ждёт, что Лайла крикнет Джиму вслед, но та молчит, словно уже пытается стать лучше.

— А вы знали, что креветки съедают себя изнутри? — спрашивает Джус с бокалом вина в руке.

— Тыпьёшь? — спрашивает Гэри.

Марла поднимает руку.

— Я разберусь, — говорит она.

— Джус, — говорит Гэри. — Почему ты пьёшь?

— Яразберусь, — говорит Марла. — Иди на Клифф-Уок, посмотри фейерверк с невестой. Это приказ.

Лайла и Гэри беспомощно переглядываются, словно понятия не имеют, как теперь можно радоваться фейерверку. Но уходят, а Оливер выглядит встревоженным, будто только

Но Оливер всего лишь показывает на портрет обнажённой матери Лайлы.

— Этовы? — спрашивает он Патришу.

— Я, — говорит Патриша.

А взрывается Джус — прямо на стол. Повсюду красная рвота.

— Боже мой, — говорит Марла, прижав ладонь ко лбу.

Марла смотрит на Фиби.

— Простите, я просто не могу, — говорит Марла и впервые с приезда мужа берёт его за руку. — Меня саму рвёт от рвоты.

Фиби обнимает Джус за плечи, словно укрывая крылом, и та молча идёт с ней до самого лифта.

— Мне так жаль, — говорит Джус.

— Знаю, — говорит Фиби.

— То есть мне так грустно.

— Знаю.

— Я скучаю по маме.

— Знаю.

— Хочу, чтобы она была здесь.

— Знаю.

Фиби чувствует, что ничем не может помочь. Наверное, матери часто это чувствуют. Бессилие прилагается. Поэтому она делает что может: приводит Джус в номер, где та живёт с Гэри. Но у двери Джус начинает плакать.

— Я нехочув папин номер, — говорит Джус, и кажется, вот-вот начнёт задыхаться. Как чуть не случилось тогда на причале. — Я просто хочу к маме.

Плач Джус отзывается у Фиби в самой глубине сердца — как её собственный.

— Пойдём ко мне, — предлагает Фиби.

В номере Фиби приносит ей стакан воды. Снимает с неё золотые туфли. Укрывает одеялом. Садится на край кровати и думает: чёрт возьми, я была бы хорошей матерью. И гладит Джус по волосам.

— Мне очень жаль, что твоей мамы больше нет, — говорит Фиби. — Но это не значит, что ты одна.

Джус плачет, сворачивается калачиком, натягивает одеяло до подбородка. Фиби надеется, что Лайла освоится в роли матери. Надеется, что станет хотя бы чем-то вроде сводной сестры. Что они сблизятся за дурацкими фильмами и печеньем по ночам.

— У тебя всё будет хорошо, — говорит Фиби. — Знаю, сейчас ты не веришь. Но будет.

— Но откуда ты знаешь?

— Потому что у меня тоже не было мамы, — говорит она. — И со мной всё хорошо.

— С тобой всё хорошо?

— Со мной всё хорошо, — говорит Фиби, и чувствует, что это правда. Со мной всё хорошо. Я жива. Я здесь.

Когда Джус засыпает, Фиби смотрит в телефон. Три пропущенных от мужа. Он потерял над собой контроль, думает она. Начинает слушать первое сообщение, но тут стучат в дверь.

— Я не мог просто сидеть и смотреть фейерверк, — говорит Гэри. — Джус в порядке?

— Теперь в порядке, — успокаивает его Фиби.

— То есть понятно, что не в порядке, — говорит Гэри.

— Ей тяжело.

Он садится на маленький диван.

— Я всё думал, что в какой-то момент ей станет легче. Что за время помолвки всё, может быть, встанет на свои места. Думал, если я снова женюсь, нам будет лучше.

За окном грохочет фейерверк, но Джус даже не шевелится.

— Похоже, она здорово напилась, — говорит Гэри.

Они смотрят на зелёные, красные и синие вспышки в небе.

— Джим был прав, — говорит Фиби. — На фейерверк не опоздаешь.

— Джим часто бывает прав. — Он вздыхает. — Жизнь никогда не бывает такой, какой ты её представлял, да?

— Нет, — говорит она. — Эта неделя была очень неожиданной.

Он смотрит на неё.

— Вас я уж точно не ожидал встретить.

— А я — никого из вас. Ничего этого.

— Фиби, — говорит Гэри, словно собирается вернуться к их прежнему разговору. — По-моему, я совершаю ужасную ошибку.

Но тут в дверь снова стучат. Она слышит, как муж очень громко спрашивает:

— Фиби, ты там?

Глава 20

— Мэтт, — говорит Фиби, открыв дверь.

— Фиби, — говорит Мэтт.

Её муж здесь. Потому что, если быть до конца честной с собой, он всё ещё её муж. Увидев его, она думает: о, мой муж приехал. Он выглядит как всегда. Стоит в коридоре так, как стоял во всех коридорах, где она когда-либо его видела.

— Здравствуйте, — говорит Гэри. — Я Гэри.

Мэтт, наверное, совершенно растерян: видит её здесь, за её спиной незнакомый мужчина, в её кровати девочка.

— Я муж Фиби, — говорит Мэтт.

Она ждёт, что Мэтт поправится, но он не поправляется. Она не может понять, кто рядом с кем выглядит странно: Мэтт рядом с Гэри или Гэри рядом с Мэттом.

— Приятно познакомиться, — говорит Гэри. Смотрит на Фиби, словно пытается что-то передать взглядом, но она не может уловить. Из-за присутствия мужа в ней что-то замкнуло. — Ну, мне пора отнести дочь к ней в номер.

Они молча смотрят, как Гэри поднимает Джус с кровати и выносит за дверь.

Когда они остаются одни, Мэтт спрашивает:

— Кто эти люди?

Но Фиби не отвечает. Она не станет объяснять ему, кто такие свадебные люди. Они её, не его.

— Ты моймуж? — спрашивает она.

— Иногда я всё ещё так себя чувствую.

Мэтт садится на кровать.

— Стой, — говорит Фиби. — Не садись на кровать.

— Прости, — говорит он.

Фиби хочется защитить свою территорию. Ей не нравится видеть его под балдахином. Это её номер. Её отель.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она.

— Я звонил тебе миллион раз, Фиби, — говорит он. Стоит перед балконной дверью и отвечает, уткнувшись в ладони. — Прости, что вот так явился. Правда, прости. Знаю, это, наверное, выглядит безумием. Но пойми: я несколько дней действительно сходил с ума. Думал, ты, может быть, умерла.

— Я не умерла, — говорит Фиби.

— Вижу.

Он подходит к ней, словно хочет обнять, но боится.

— Ты просто исчезла, Фиби, — говорит он. — В первый день семестра. Ты бы никогда так не поступила.

— Ты уже не знаешь, как бы я поступила, а как нет, — говорит Фиби.

— Я знаю, что ты не сорвалась бы просто так, без крайней необходимости. Мы все извелись от тревоги. Думали, с тобой случилось что-то ужасное. Как с Ларри.

Ларри был преподавателем, который перестал приходить на занятия, никому не написав. Когда его нашли, оказалось, что его уже несколько дней рвёт.

— Ты думал, у меня инсульт? — спрашивает она.

— В голову лезло только самое плохое.

Когда он пришёл проверить, дома её не было, но все вещи оставались на месте — никаких признаков настоящего отъезда.

— А потом я не мог найти Гарри, — говорит он. — Ты

Мысль о Гарри мгновенно возвращает её к прежней себе.

— Спасибо, что ты это сделал, — говорит она.

От одной мысли о Гарри Мэтт начинает плакать.

— Почему ты мне не сказала?

— С чего бы мне тебе говорить? Ты ушёл.

— Я любил Гарри, — говорит он. — Ты же знаешь.

— Ты любил Гарри?

— И тебя любил. И сейчас люблю. И всегда буду. Теперь я это знаю.

Он берёт её за руки.

— Когда я увидел тебя в понедельник, я растерялся. Хотел поговорить, но не знал как. А потом подумал, что ты умерла, и просто… не смог этого вынести. Почему ты вот так уехала?

Она не отвечает. Ей ничего не нужно говорить. Формально он ей больше не муж. Она не обязана открывать ему сокровенную правду о своей жизни.

— Как ты меня нашёл? — спрашивает она.

Он говорит, это было легко. Слишком легко.

— Ты так и не закрыла мне доступ к нашему счёту.

Он увидел списания за самолёт и за отель в Ньюпорте, а название — «Корнуолл» — оказалось знакомым. Не мог вспомнить откуда: может, они там когда-то были, может, собирались поехать.

— Но зачем? Зачем так таинственно уезжать на… свадьбу? И чья это вообще свадьба?

— Лайлы, — говорит Фиби. — И Гэри.

— Гэри? Того мужчины, который только что был здесь?

— Да.

— А, — говорит он. — Просто мне показалось… Я подумал… неважно.

— И ты просто прилетаешь сюда? Два года я жила в пятнадцати минутах от тебя, ты ни разу не пришёл, а теперь летишь через всю страну, чтобы меня найти?

— Я скучал. Сильнее, чем ты думаешь. Со дня развода я каждый день о тебе думал. Хотел позвонить или написать. Хотел что-то сказать, но не мог. Не знал что. Я так ужасно с тобой поступил. А потом ты просто исчезла. Не отвечала ни на сообщения, ни на звонки. И Боб сказал, что письмо у тебя было какое-то загадочное. Прости, я просто должен был приехать. Должен был убедиться, что с тобой всё хорошо.

— Со мной не всё было хорошо, — говорит она. — Мне было… очень плохо. Мне плохо с тех пор, как ты ушёл.

— Знаю. Прости, что я так с тобой поступил.

Но теперь её раздражает, что он считает себя единственной причиной. Да, он был важной частью всего этого, но не всем. Дело было больше, чем в нём. Теперь она знает.

— Дело не только в том, что ты ушёл, — говорит она. — Во всём. В том, какой я была всю жизнь. Я так себя… ограничивала.

— В каком смысле ограничивала?

— В том смысле, что отводила себе так мало места в жизни, — говорит она. — Слишком мало. Была уверена, что прожить её можно только одним способом.

— Мне нравилась наша жизнь, — говорит он.

— Судя по всему, нет.

— У меня был трудный период, Фиби. Но я знаю, это не оправдание. Знаю, что мог поступить иначе.

— Ха! — говорит она. — Можно и так выразиться. Ты поступил ужасно.

— Знаю.

— Ты меня бросил. Господи, никто не обязан быть с человеком вечно. Но не обязательно бросать его на произвол судьбы. Ты оказался таким трусом. Как хорошо, что теперь я это вижу.

— Я был трусом, — говорит он. — Теперь я тоже это вижу.

— Я тебя ненавидела, — говорит она. — И иногда всё ещё ненавижу.

И всё же ей радостно, что он её разыскал. Радостно, что тревожился за неё, радостно узнать, что его любовь не исчезла. Потом ей становится стыдно: она радуется, что мужчина её выследил. Потом она вспоминает, что психотерапевт и Тайм велели ей не стыдиться. Нужно быть к себе добрее, ведь привычка мысленно растаптывать себя каждые три секунды вызывает у неё стыд. Но по крайней мере она это замечает. По крайней мере теперь начинает осознавать такие вещи.

— Я бы не пережил, если бы ты меня ненавидела, — говорит он.

— Вообще-то не ненавижу, — говорит она. — Уже нет. Сейчас мне лучше. Правда лучше.

— Из-за того парня?

— Даже не вздумай ревновать.

Он знает. Ему и за это стыдно. Ему жаль, что ревнует, жаль, что ушёл. Жаль, что изменил. Он поступил совершенно неправильно. Но ему казалось, что он тонет, и это не оправдание, но он не знал, что ещё делать.

— Сказать правду?

— Я не мог, — говорит он. — Когда мы с Мией переспали, я не мог поверить. Не мог поверить, что я это сделал. А когда сделал — не мог представить себе ничего ужаснее.

Он так злился на Фиби за её депрессию, так злился на себя за то, что злится на жену за депрессию, — и, кстати, сам был немного в депрессии, — и так старался не соскользнуть вместе с ней в эту глубокую тёмную яму, что, оказавшись наедине с Мией, увидел в этом возможность.

— Возможность? — кричит она.

— Стать отцом, — говорит он. — Снова быть хорошим партнёром. Я чувствовал, что исчезаю.

— Я тоже! — кричит она. — Ты издеваешься, блядь?

Она кричит так громко, что ей кажется: сейчас кто-нибудь позвонит, может, Полин, а может, отец, и скажет: успокойся, это уже слишком, тебя слишком много. Она ждёт, что муж уйдёт. Но он остаётся. Накричавшись, она чувствует спокойствие. И сожаление тоже. Она знает, каково это — исчезать. Теперь может понять, что он имеет в виду, говоря о возможности. Она чувствует это каждый раз, когда смотрит на Гэри.

— Прости меня, — говорит Мэтт. — Пожалуйста, прости.

— Знаю, — говорит Фиби. — Знаю.

— С ней я почувствовал себя живым. Просто хотел снова почувствовать себя живым и не знал, как ещё. Это…

— Ужасная банальность.

Ей противно слышать от себя эти слова. Она не хочет, чтобы то, что у них с Гэри, оказалось ужасной банальностью. Хочет, чтобы это было чем-то большим, — ведь для неё это так. Но откуда ей знать? Муж тоже думал, что знает. Когда он её бросил, он был так уверен.

А теперь он здесь. Теперь просит прощения. Почему с Гэри должно быть иначе?

— Я понимаю, — говорит она. — Теперь понимаю.

Он подходит ближе.

— Ты прекрасна, — говорит он. — Правда.

От его комплиментов она чувствует себя меньше, чем за всю эту неделю. Вдруг становится совсем другим человеком — не той, что только что уложила Джус спать. В присутствии мужа она опять чувствует себя его женой. Он подходит ближе и касается её плеча. Она отступает.

— Нет, — говорит она. — Я понимаю, но этого не хочу. Я больше не тот человек.

Она смотрит за балкон, пытаясь разглядеть Гэри в

— Я тоже, — говорит он. — Почти каждое утро я просыпаюсь у Мии и думаю: где я, чёрт возьми? Я здесь, с чужим ребёнком, пеку блинчики на чужой плите. На грёбаной электрической плите, которая, считай, целый час разогревается. У нас с Мией всё не так. Не знаю, о чём я думал. Я не думал. Я был эгоистом, я совершил ошибку, и, если совсем честно, наш брак — единственное, что имело смысл в моей жизни.

— Тогда почему за всё это время ты ни разу не позвонил, не отправил сообщение, не написал? — спрашивает она.

— Мне казалось, я не могу, — говорит он. — Мы так тяжело расстались. Так официально. Господи, тот день в Zoom. Фиби, это было ужасно. Я потом несколько часов плакал. Но позвонить тебе не мог. Не хотел морочить тебе голову. Даже не знал, что сказать. Хотел сначала обрести уверенность, а потом уже говорить с тобой. И теперь я уверен.

— В чём уверен?

— Что хочу попробовать снова.

— Попробовать снова? — Она смеётся. — Ты шутишь?

— Я люблю тебя. И всегда буду любить, Фиби. То, что у нас было, — лучшее в моей жизни.

— Но теперь это кончилось.

— Не говори так.

— Это ты так сказал!

— Мы былимужем и женой, — говорит он. — Честно, мне кажется, я не понимал, что это значит, пока не ушёл. Как поймёшь, пока не сможешь оглянуться на то, что было? А когда ушёл, увидел всё так ясно. Увидел, какую прекрасную вещь разрушил.

Он откашливается. Садится на кровать.

— Но пока мы были вместе, я почему-то перестал видеть целое. Думал так узко. Всё казалось, что всё должно происходить строго определённым образом. Будто усыновить ребёнка — это что-то ужасное. Конечно, мы можем усыновить. Конечно, можем найти суррогатную мать. Можем как угодно. Если мы хотим семью, мы справимся. У нас может быть семья, Фиби.

При словесемьяона чувствует, что смягчается. В голове снова появляется вся компания — их маленькая семья. Маленькие носы. Детский смех. Маленькие пальцы, собирающие клубнику. Всегда пальцы, всегда носы, но никогда лица целиком. Когда она пытается представить лица, видит только Джус, которую рвёт за столом. Всё это ярко-красное месиво.

— Может, выпьем? — предлагает Мэтт.

— Нет, — говорит Фиби. — Мне нужно идти.

— Куда?

— Не знаю, — говорит она. Ей хочется позвонить Гэри. Хочется закончить их разговор. Но, подняв глаза, она видит, что Мэтт уже налил что-то янтарное в маленькие стаканы.

— Предупреждаю: это стоит примерно миллион долларов, — говорит она.

— Хорошо, — говорит он.

Может, он теперь тоже другой. Она смотрит, как он отпивает. Они садятся на маленький диван. Каждый раз, когда он наклоняется за стаканом, их колени соприкасаются. Интересно, он нарочно? Ставит стакан на стол всё дальше от себя, чтобы иметь возможность её коснуться? Это так похоже на Мэтта — выглядеть непринуждённым, будто всё даётся легко, но только она, его жена, знает, сколько времени и сил уходит на эту безмятежную лёгкость. По утрам он делает дыхательные упражнения, чтобы выдержать день. Пишет восемнадцать черновиков лекции, чтобы она звучала как экспромт. Смотрит в зеркало и говорит: ну что, поехали.

— Боб совершенно ошарашен твоим отъездом, — говорит он. — Вся кафедра очень за тебя переживает.

— И правильно.

— Переживает.

— Хорошо, — говорит она. — Раньше мало переживали.

— Знаю.

Чем больше муж говорит об их жизни, тем яснее она вспоминает, что он был её мужем. Это Мэтт, который принёс ей пиво на первом свидании. Мэтт, который писал ей письма за столом Эдгара Аллана По в тот месяц, что провёл в Балтиморе. Мэтт, которого брат закапывал в песок и сыпал вокруг головы хлебные крошки для чаек. Она ставит стакан, откидывается назад и знает, что это он, но всё же смотрит на мужа словно издалека. Он немного поправился, щёки стали полнее. Но дело не только в этом. Теперь это человек, который трахался с Мией. Зачёсывает волосы на другую сторону. На нём рубашка, которую он, должно быть, купил после развода. И всё это, как ни странно, вызывает желание его коснуться. Словно её фантазия теперь и правда сбылась: муж — совершенно незнакомый человек.

— Помнишь затмение, когда я сделал тебе предложение? — спрашивает он.

Она кивает. Тогда они тоже смотрели в небо. Она слушает далёкий фейерверк. Чувствует то же, что во время затмения: то же острое желание наделить происходящее смыслом, превратить в метафору. Но не очень получается: фейерверк — противоположность затмению, рукотворный свет, распускающийся в тёмном небе. Она не знает, что это значит.

Он целует её, и она плачет.

— Я люблю тебя, Фиби, — говорит он. — Полюбил с первой секунды нашего разговора.

Она слышит свадебных людей за окном. Слышит далёкий фейерверк. Чувствует, как свадьба продолжается без неё. Знает, что жизнь, настоящая жизнь, ждёт её на пляже. Но здесь тепло. Здесь её муж.

С Мией он научился целоваться по-новому. Слишком много языка. Но, когда она отворачивается, он проводит пальцем по её спине. Она чувствует, как он готов сейчас боготворить её, если она позволит. Ещё до того, как что-то происходит, она видит всё: как он раздвинет ей ноги, как войдёт в неё, как хорошо будет касаться этого совершенно незнакомого человека. Ей одновременно сладостно и тошно. Кажется, его хочет худшая часть её самой. Но ведь так давно ничего не было.

Воскресенье. Свадьба

Глава 21

Утром Фиби просыпается и видит в постели мужа. Вот он снова — человек, который каждую ночь спит ровно восемь часов. Человек, который просыпается без будильника. Человек, который одевается сразу после секса, и, может быть, поэтому сейчас кажется Фиби таким странным — таким голым, — словно какого-то пещерного человека откопали и перенесли в «Корнуолл».

Она смотрит в телефон. Сообщений нет.

Написать Гэри? Позвонить? Вообще что-нибудь говорить?

Она смотрит за балкон, ища хоть каких-нибудь знаков, и видит тётю Джину и дядю Джеральда: в свадебных нарядах пьют кофе. Значит, свадьба состоится. Жизнь идёт как положено. И всё же что-то очень, очень не так. Она совершила ошибку. Упустила возможность. Не говоря уже о том, что предала Гэри, бросила его ради мужа, — но это бессмыслица. Сегодня у Гэри свадьба. А её муж — ей не муж.

— Привет, — говорит он, протягивая к ней руку.

Она выскальзывает из постели.

— Мне нужно в номер невесты, собираться, — говорит она.

Когда Фиби входит в номер невесты, Сьюз и Нэт уже уходят — с высокими причёсками.

— Увидимся в Брейкерс, — говорит

Они целуют воздух у щёк Фиби на прощание.

— Лайла, в следующий раз увидим тебя уже у алтаря! — кричит Сьюз, но Лайла не оборачивается.

Лайлу не разгадать: в шёлковом халате в цветочек, лицом к большому эркерному окну с видом на море, она больше похожа на вдову, которая чего-то ждёт. Сидит спиной к комнате, пока стилист завивает концы её волос.

— Ваша очередь, — говорит Фиби другая стилистка.

Фиби смотрит на женщину с инструментами на поясе. Подводки, кисти, помады и щипцы для завивки. Та вынимает расчёску с видом хирурга. Одета гораздо круче, чем, насколько Фиби помнит, когда-либо одевалась она сама в двадцать с небольшим. Чёрные джинсы с высокой талией, короткий топ и ресницы толщиной с монету. Наверное, выглядеть круто — часть её работы, как частью работы Фиби было никогда не выглядеть круто. Носить твид. Поправлять очки для чтения и говорить: «Надо всё-таки перепроверить источники».

— Я Тифф, — говорит стилистка. — Что бы вы хотели?

— На ваше усмотрение, — говорит Фиби.

Как жаль, что она не видит лица Лайлы. Хочет что-то сказать, но тяжесть всего происходящего давит на неё.

— Уверены?

— Да, — говорит Фиби.

Джус куда требовательнее. Джус всё утро изучала фотографии в инстаграме. Показывает картинку на телефоне. Ни следа похмелья или сопутствующего ему стыда. Сегодня утром она снова просто ребёнок.

— Хочуточно так, — говорит Джус своей стилистке.

Занимаясь волосами Фиби, Тифф высказывает общие наблюдения вроде: «У вас очень высоко начинается линия роста волос», а Фиби спрашивает: «Это плохо?» — и Тифф отвечает: «Ни в коем случае», а потом: «Но вы замечали, какой у вас большой лоб? Или что вы всё время убираете волосы за уши?»

— А разве все люди с волосами так не делают?

— Нет, — в ужасе говорит Тифф. — Вы так делаете, потому что у вас нет косой чёлки.

— Мне нужна косая чёлка?

— По моему профессиональному мнению — да.

— Тогда сделайте мне косую чёлку, — говорит Фиби.

Может, только этого ей всё время и не хватало. Может, это последний штрих великого преображения. Почему она раньше не догадалась? Косая чёлка!

— Вы так открыты новому! Обожаю. — Тифф достаёт ножницы. — Волосы перестанут падать на лицо. Поверьте.

Она вынимает красные ножницы и собирает в руку волосы спереди.

— Вот это интересно. Мне ещё никто не позволял себя стричь в утро свадьбы.

Фиби приятно тепло пальцев Тифф, и она думает, как повезёт её будущей дочери. Мать вроде Тифф будет всегда сама её стричь. С одного взгляда точно поймёт, что ей нужно. Фиби хочется обернуться и обнять её, но это слишком странно.

— Видите? — спрашивает Тифф.

Фиби видит. Потому что сцена преображения всегда срабатывает. Достаточно одной маленькой перемены. Косой чёлки. Ибац— совсем другое лицо. Совсем другое ощущение. Она забыла, как хорошо ей бывает после стрижки. Как тогда, когда они с Мэттом купили новые шторы: окна больше не унылые и голые, а уютные.

Кто-то стучит в дверь, и на этот раз это Джим. Стоит с подносом, на котором, кажется, целая сотня ложек.

— Джим, зачем ты принёс нам ложки? — спрашивает Марла.

— Сто шестьдесят освежителей вкуса, — говорит Джим. — Ну, сто пятьдесят девять, если точно. Один съел в лифте.

Все ждут реакции Лайлы, но та не оборачивается и не произносит ни слова. Сидит неподвижно, пока стилистка закрепляет волосы вокруг её головы.

— Нашёл их утром в холодильнике, — говорит Джим. — И ты была права, Лайла. Они бы пропали! Просто стояли в холодильнике, а повар даже не разрешал мне их забрать.

— И как ты их добыл? — спрашивает Марла.

— Взял, — говорит он.

— Украл?

— Спас.

Они снова ждут, что Лайла что-нибудь скажет, но она молчит.

— В общем, я просто хотел извиниться, что вчера перегнул палку. За многое хочу извиниться. Надеюсь, ты примешь мои извинения в виде… ста пятидесяти девяти ложек. Вообще-то они довольно вкусные. Очень… освежают.

Когда Джим уходит, Джус съедает двенадцать подряд.

— Сколько освежителей вкуса нужно съесть, чтобы полностью освежиться? — спрашивает она.

— Это, пожалуй, вопрос к твоей другой бабушке, — говорит Патриша.

Патриша уже вся взбита и уложена; она предлагает всем шампанское, и все соглашаются, кроме Лайлы.

— На своей свадьбе я хочу быть трезвой, — говорит Лайла, и Патриша недоумённо смотрит на неё.

— Не понимаю, кому такое может прийти в голову, — говорит Патриша и наливает дочери шампанского. Лайла его не пьёт.

Фиби ждёт, что Лайла огрызнётся на мать, но сегодня утром в ней есть какая-то безмятежность и стойкость. Может, это Лайла стала лучше. А может, что-то не так?

Фиби хочется, чтобы остальные ушли. Хочется узнать, что вчера произошло с Гэри после его ухода. Что он сделал, когда спустился обратно к фейерверку? Они сидели на пледе под взрывающимся небом, держались за руки, говорили друг другу честные вещи и заново признавались в любви? Лайла призналась, что ей нравится Джим, а Гэри — что ему нравится Фиби, и эти признания каким-то образом укрепили их союз, как это обычно и бывает? Или они вообще ничего не сказали? Просто держались за руки, улыбались друг другу и продолжали жить как ни в чём не бывало? Поэтому Лайла всё ещё здесь, в халате невесты, с цветами пастельных оттенков в волосах?

Фиби не знает. Не может знать. Она должна сидеть здесь, терпеть горячее дыхание Тифф на лице и отвечать на все её вопросы.

— Преподаватель, — говорит Фиби. — Сент-Луис.

Какое облегчение, когда все волосы собраны наверх и шея открыта. Остальные женщины тоже готовы и уходят: Марла, как обычно, выпрямила перед крошечным зеркалом всё, что в ней могло виться. Волосы Джус собраны в несколько затейливо переплетённых косичек. Три стилистки складывают вещи и прощаются с невестой.

Когда они остаются совсем одни, Лайла наконец оборачивается. Фиби стоит и ждёт обвинения.

— Как сзади выглядит? — спрашивает Лайла.

Фиби часто кажется, что невесты похожи на мультяшных персонажей, и сегодняшняя Лайла не исключение. Слишком много косметики, потому что красят не для людей в комнате. Красят для фотографий.

— Я выбрала классику, — говорит Лайла.

— Красиво, — говорит Фиби.

— А спереди?

— Ещё красивее.

Это правда. Фиби подходит к невесте, помогает надеть платье.

— Викторианское, — говорит Лайла.

Но не настоящее викторианское, думает Фиби. Такого Лайле не нужно. Она хочет быть викторианской невестой, только без всех этих оборок. Винтажной, но сексуальной. А это платье сексуальное. Спина совершенно открыта, грудь прикрывает тонкое кружево, расшитое камнями.

— Только причёску не испорти, пожалуйста, — говорит Лайла, когда Фиби прикрепляет фату.

— Я ничего не испорчу, — говорит Фиби совершенно искренне.

Лайла снова смотрит в эркерное

— Даже дождя не будет. Идеальный день. Не верится.

— Правда идеальный.

— Ничто не испортит мою свадьбу.

— Нет.

— Даже ты.

— Даже я, — говорит Фиби.

— Я была так уверена, что что-нибудь её испортит, — говорит Лайла. — Два года всё время что-нибудь мешало. В какой-то момент я уже решила, что свадьбы вообще никогда не будет. А когда в первый день увидела тебя в лифте, подумала: господи, вот оно. Эта женщина превратит мою свадьбу в место преступления.

— Но я не превратила, — говорит Фиби.

— Потом подумала, что, может, Гэри отменит свадьбу. С ним ведь бывает, понимаешь? Он ни во что толком не вкладывается. Например, собираемся на концерт, опаздываем, тут ещё дождь, всё слишком сложно — и он теряется и говорит: «Ну ладно, давай просто не пойдём? Мы же взрослые! Можем себе позволить такое решение».

— Но свадьбу Гэри никогда бы не отменил, — говорит Фиби и, произнося это, понимает, что так и есть.

— Думаешь?

— Конечно, — говорит Фиби.

— Почему?

Потому что он не нарушает обещаний. У Гэри невыносимо развитое чувство верности. Гэри — врач, которому не очень нравится быть врачом, и всё же он остаётся врачом. Человек, который потерял жену и продолжает растить ребёнка сквозь мучительную депрессию и отрешённость, а потом идёт расчищать снег на подъездной дорожке. Едет куда-то, чтобы попытаться полюбоваться картиной в годовщину свадьбы со своей умершей женой.

— Потому что он тебя любит, — говорит Фиби.

Это и положено говорить главной подружке невесты. Она готова на любую ложь. Значит, превращение завершилось: теперь Фиби — одна из свадебных людей.

— Ты правда так думаешь? — спрашивает Лайла.

Но Фиби не может заставить себя повторить это.

— Неважно, что думаю я. Важно, что думаешь ты.

— Ненавижу, когда так говорят.

В дверь заглядывает Полин. Сообщает то, что им уже известно: новая машина будет внизу через пятнадцать минут. Шампанское загрузят.

— Спасибо, — говорит Лайла. Встаёт. — И правда такой прекрасный день.

— И правда.

Свадьба состоится. А чего Фиби ждала? Гэри не из тех, кто отменяет свадьбы, и Лайла тоже. Лайла потратила на это миллион долларов. Фужеры для шампанского прислали сюда из Франции полгода назад. Невесты, которые планируют такие дорогие свадьбы, в самом деле выходят замуж. Люди делают то, чего от них ждут. Попадают в колею и больше из неё не выбираются. Выбирают узор на тарелках, а потом едят из них до конца жизни. Фиби не может припомнить ни одного реального знакомого, который отменил бы свадьбу в самый день свадьбы. Значит, всё: Лайла выйдет за Гэри.

И всё же по дороге к двери Фиби не может в это поверить. Кажется, она идёт не на то торжество, не в тот мир.

— Ты другая, — говорит Лайла.

— Косая чёлка, — говорит Фиби.

— Нет. Что-то ещё.

Фиби не знает, что сказать. Не знает, как объяснить все маленькие и большие перемены, которые произошли с ней за эту неделю.

— Говорю тебе, косая чёлка, — говорит Фиби.

У самой двери Лайла останавливается. Смотрит на сто пятьдесят девять ложек. Берёт одну. Съедает. Кивает, словно пережила некий опыт.

— В зубах ничего нет? — спрашивает она, улыбаясь Фиби.

— Нет, — говорит Фиби. — Идеально.

Вернувшись к себе, Фиби смотрит на зелёное платье. Шесть дней назад она собиралась в нём умереть. В каких-то версиях этой истории её бы уже в нём похоронили. Но в этой версии Лайла велела сотрудникам отеля отдать его в чистку. Оно мерцает на плечиках. Зелёное — как платья подружек невесты. И удивительно надевать его по другому поводу. Удивительно иметь красивую косую чёлку. Удивительно видеть здесь мужа. Вот он, в душе. Моется, чтобы они вместе пошли на свадьбу. Всё так знакомо: он, сам того не замечая, напевает «Жёлтую подводную лодку». Ноги, всё ещё сильные и мускулистые. Ей кажется, они откажут последними: когда он состарится и начнёт терять себя по частям, ноги останутся, как мраморные колонны Греции. Такие толстые и крепкие, что простоят века.

Но будет ли она рядом, чтобы это увидеть? Она не знает. Будет ли держать его за руку, когда он умрёт? Они всегда представляли, что первым умрёт он: отчасти потому, что мужчина, отчасти потому, что его дедушка и бабушка оба умерли от рака лёгких. Всегда представляли, что никогда не выйдут на пенсию, но будут проводить долгие лета в роскошных круизах, плыть по Нилу и писать книги. Их дети будут счастливы в колледже. И они столько раз об этом думали, что всё словно уже произошло. Она видит их: по утрам читают, зимой выходят гулять в четыре, перед самым закатом. Время от времени спрашивают друг друга: как думаешь, дети счастливы?

Но после всего, что между ними случилось, ей, по правде, уже не хочется такой жизни. Она слишком долго мысленно убивала его. Мысленно убивала себя. И вот они вернулись, но уже другими, потому что из мёртвых никто не возвращается прежним. На тебе всегда остаётся немного подземного мира — рана, шрам, — ведь ты видел невыразимое.

— Я тут понял, что у меня нет ничего достаточно приличного для свадьбы, — говорит Мэтт. — Может, заехать купить?

— По-моему, уже некогда, — говорит она. Хочет предложить ему не ехать. Но это кажется жестоким. Он проделал такой путь. — Просто сядь сзади.

— Потрясающие полотенца, — говорит он и вытирает лицо.

Она в последний раз смотрит на себя в зеркало, и ей хочется плакать. Такое облегчение — как бывало, когда возвращалась домой после изнурительного рабочего дня и включала свет: снова быть дома, видеть, как озаряется знакомое пространство.

Муж подходит и обнимает её. Целует сзади в шею.

— Ты прекрасна, — говорит он.

Кажется, говорит искренне. Он старается больше выражать свои чувства. Начал ходить к психотерапевту. Понял, что никогда не умел толком говорить о том, что думает. Теперь учится говорить об этом чаще. Учится по-настоящему разговаривать. Она поворачивается и смотрит на его ремень. Вот он, на середине своего жизненного пути: где-то гладкий, где-то сморщенный. Она трогает кожу, ожидая, что та будет на ощупь другой, но она всё та же.

— Пойдём, — говорит Фиби.

Внизу, в вестибюле, Мэтт целует её на прощание и вместе с остальными едет на микроавтобусе в Брейкерс, словно с самого начала был участником свадьбы.

Фиби ждёт с невестой в вестибюле новую старинную машину.

— Машина подана, — говорит мужчина в бордовом.

Лайла выходит, и Фиби несёт её шлейф до самого выхода, мимо огромных свечей. Но при виде новой машины Лайла останавливается.

— Простите, что это? — спрашивает она.

— Ваша машина, — говорит мужчина.

— Я в неё не сяду, —

Новая машина — обыкновенный чёрный представительский седан. Примерно такой, на каком Фиби приехала из аэропорта.

— Что с ней не так? — спрашивает Фиби.

— Это какой-то Uber Black, — говорит Лайла. — Разве Гэри не просил старинную машину?

И вдруг кажется, что до свадьбы они никогда не доберутся, словно опять пытаются проехать сквозь пробки к причалу Боуэна.

— Я просила, — говорит Фиби.

— Что-то не так? — спрашивает Полин, выходя из дверей.

— Это Uber Black.

— Уверяю вас, это не Uber Black, — говорит Полин. — Это совершенно новый «Мерседес» 2022 года с самой современной аудиосистемой.

— Но он не старинный.

— Мне очень жаль, — говорит Полин. — За такой короткий срок другой старинной машины найти не удалось.

Они ждут, как отреагирует Лайла. Секунду она не реагирует никак. Потом молча разворачивается. Идёт обратно по ступеням, а Фиби и Полин следуют за ней, стараясь уберечь шлейф.

— Лайла, — говорит Фиби. — Что ты делаешь?

— Я знала, — говорит Лайла. Останавливается на верхней ступеньке. Начинает растирать виски. — Знала, что что-нибудь испортит свадьбу.

— Сомневаюсь, что это испортит тебе свадьбу, — говорит Фиби.

— Никто не может заставить меня сесть в эту машину.

— Формально — верно.

— Нам нужна другая машина.

— Разумеется, — без колебаний говорит Полин.

— Нет, — говорит Фиби.

—Нет? — переспрашивает Лайла.

— Третья машина тебе не нужна, — говорит Фиби. — Тебе нужно вовремя приехать на свою свадьбу. Мы уже опаздываем.

— Ну и что? Без меня не начнут, — говорит Лайла. — Я невеста.

— Именно. Ты невеста. Неважно, на какой машине ты приедешь на свадьбу. Правда неважно. Всем плевать. Все уже внутри. Никто её даже не увидит.

— А мне важно.

— Но почему?

— Просто важно!

— Господи, ну что за глупости, — говорит Фиби.

— Не называй меня глупой! Надоело, что меня все называют глупой!

— Так перестань делать глупости! — говорит Фиби. — Это всего лишь грёбаная машина! Кусок металла! Неважно, как она выглядит!

— Тогда сама в неё садись!

— Хорошо! Сяду, — говорит Фиби. Спускается по ступеням и садится в машину. Совершенно нормальная машина, думает она. — Смотри, салон из настоящей кожи. Пахнет, как внутри кожаной сумки.

— Вообще-то звучит не слишком заманчиво, — говорит Лайла.

— «Вдова Клико» в медном ведёрке со льдом, — вставляет Полин.

Но Лайла в своём платье выглядит такой растерянной. Смотрит на Фиби, как тогда, когда Фиби впервые сказала ей про еду в зубах, — тонет под тяжестью свадебных несовершенств. Не движется ни туда, ни сюда. Фиби поднимает шампанское.

— Ну, идёшь?

Лайла не двигается.

— Эта машина такая… обыкновенная, — говорит она. — Просто всё не так.

Она садится на крыльцо в пышное облако собственного платья. Фиби ждёт, что Лайла встанет, но та не встаёт. Тогда Фиби ставит шампанское, выходит из машины и поднимается по ступеням, чтобы сесть рядом с невестой.

— Что случилось? — спрашивает Фиби.

— Ты соврала, — говорит Лайла.

— Клянусь, я просила старинную машину. Кажется.

— Я про Гэри, — говорит Лайла. — Ты соврала. Он меня не любит. Не так, как я хочу, чтобы меня любили.

Фиби не открывает рта, не рискует солгать снова.

— И я его не люблю, — говорит Лайла. — Не так, как мне хочется кого-то любить.

Лайла говорит, что думает об этом уже какое-то время. С самой смерти отца сомневалась: не совершают ли они ошибку? Но уверенности не было. Пандемия, жизнь без отца — во всём этом было так трудно разобраться.

— Я думала, может, если свадьба будет идеальной, всё снова станет правильно, — говорит она. — Как в первые месяцы. Но не стало. И я рада, что что-то её испортило.

Она закрывает лицо ладонями, как в ночь девичника. Но теперь всё иначе. Нельзя просто отвернуться, уснуть и надеяться, что утром всё снова покажется нормальным.

— Что мне делать? — спрашивает Лайла.

Фиби чувствует прилив адреналина: вот теперь от неё действительно требуется действовать.

— Ты поднимешься наверх и будешь очень долго лежать в ванне, — говорит Фиби.

— Я могу попросить Карлсона набрать вам ванну, — говорит Полин.

Лайла кивает.

— Но как я сниму платье?

— Полин тебе поможет, — говорит Фиби, и Полин кивает.

— Но это же не её работа, — говорит Лайла.

— Может быть и моей, — говорит Полин. — Только сегодня.

— А потом что? — спрашивает Лайла.

— А потом ты свободна, — говорит Фиби.

— Потом яодна.

— Потом можешь поехать куда захочешь, — говорит Фиби. — Куда ты хочешь?

— Туда, где ещё не была, — говорит Лайла.

Но для невесты это непросто: она была почти везде.

— Разве что в Канаде не была, — говорит Лайла. — И в России.

— Значит, поедешь в Канаду, — говорит Фиби.

— Я могу прямо сейчас по вашей карте забронировать перелёт и номер в одном из наших канадских отелей, — говорит Полин. — У нас есть отель в Монреале. Практически каменный замок.

Невеста кивает. Снимает фату. Держит её в руках.

— Всё впустую, — говорит Лайла.

Так и есть. Впустую. Огромная трата денег — именно об этом Фиби и написала в своей речи главной подружки невесты. И теперь понимает: наверное, Лайле сейчас как раз нужно это услышать.

— Любая свадьба, даже удавшаяся, — пустая трата, — говорит Фиби. — Любая свадьба — это неприличная сумма, которую, да, можно было потратить на куда более полезные вещи: на дом, на первый взнос, на школу в маленьком умирающем фабричном городке. Свадьба всегда мимолётное зрелище, которое совершенно точно однажды спрессуют в крохотный мусорный кубик и отправят на свалку твоего отца.

— Пока не очень утешительно, — говорит Лайла.

И Фиби сразу переходит к последней фразе.

— Но правда и в том, что эта свадьба никогда не будет напрасной, — говорит Фиби. — Потому что я приехала сюда умереть. А теперь посмотри на меня.

Тут они обе начинают плакать.

Нет, Фиби никогда не станет матерью. Никогда не узнает, каково это — создавать жизнь внутри себя. Но есть другие способы создавать. Другие способы любить. Другие причины жить.

— Лайла, всю эту неделю ты каждый день давала мне причину встать утром, надеть красивое платье и стать частью чего-то. И за это я всегда буду тебе благодарна.

Глава 22

Фиби едет в Брейкерс на «Мерседесе» одна. Поездка так хороша, а шампанского столько, что даже без невесты всё равно чувствуется торжественность. Фиби разглядывает по дороге особняки и думает, многие ли из тех, кто в них живёт, счастливы. О чём они мечтают, когда мечтают о другой жизни? Может, именно поэтому её всегда интересовали романы девятнадцатого века о богатых: это огромный эксперимент над человеком. Он задаёт вопрос: чего ещё не хватает тому, у кого всё есть? Чего так отчаянно недостаёт невесте, которая стоит в вестибюле перед своей большой, прекрасной свадьбой?

По проходу

— Лайла не придёт, — шепчет она, оказавшись рядом.

Ну конечно, конечно. Он кивает со стойкостью солдата, в которого только что попали. Кажется, так и рухнет, не выдав себя ни единым движением лица. Кивает, смотрит на свои туфли, снова и снова кивает, словно теперь просто наблюдает, как кровь капает на пол.

Фиби поворачивается. Наверняка свадебные люди тоже уже всё поняли. Но кто-то должен сказать это вслух, сделать официальным.

— Сегодня Лайла и Гэри не поженятся, — говорит Фиби. Хорошая практика: говорить так, чтобы не оставалось сомнений. Говорить прямо. Произносить тяжёлую правду перед свадебными людьми. Фиби хочет научиться делать это лучше. И научится. Она знает: только так и хочет жить. Нужно говорить страшные вещи, даже когда трудно. Нужно думать страшные мысли, даже когда страшно. — Она благодарит вас за поддержку и любовь, за время и деньги, которые вы потратили, чтобы сюда приехать.

По гостям проходит ропот. Интересно, сколько все они потратили. Сколько раз по дороге в аэропорт дядя Джим и тётя Джина скажут: «Пять тысяч! Пять тысяч, чтобы посмотреть, как кто-то не женится!»

— Господи, — говорит Патриша. — Какой спектакль. Где она?

— В отеле, — говорит Фиби. Представляет Лайлу в номере невесты: та медленно раздевается, пока не перестаёт быть невестой. — Но потом поедет в Канаду.

— В Канаду? — спрашивает Сьюз.

— А что в Канаде? — спрашивает Нэт.

К тому времени, как Фиби отвечает на все вопросы свадебных людей — те же, что они задавали бы о ней, покончи она с собой (А она сказала почему? Оставила записку? О чём онадумала?), — Гэри уже нет. Гэри ушёл из Брейкерс. Наверное, выскользнул в другую дверь. Наверное, испытывает что-то ужасное, но что? Фиби хочется пойти за ним, утешить, остаться с ним навсегда, но ей кажется, она не вправе за ним бежать. Слишком рано.

А вот Мэтт: стоит в проходе и ждёт её. Они ждут, пока все свадебные люди выйдут из Большого зала, — как ждали в день собственной свадьбы. Потом Мэтт и Фиби садятся в обыкновенную машину, как муж и жена.

— Так что случилось с невестой? — спрашивает Мэтт в «Мерседесе».

— Я с тобой не вернусь, — говорит Фиби.

Нужно сказать сразу, иначе она не скажет никогда.

— В отель?

— В Сент-Луис, — говорит она. — Я не возвращаюсь. Просто не возвращаюсь.

Её фантазия наконец сбывается. Она уходит от него. Но на фантазию это не похоже, потому что он уже ушёл от неё. И, услышав это, он не кричит «Нет!», и она рада. Не хочет, чтобы ему было больно. Не хочет, чтобы всё напоминало пьесу Ибсена. Хочет, чтобы он просто сказал: хорошо, я понимаю. Впервые с тех пор, как он её бросил, она в самом деле желает ему добра. И это чувство — добрый знак.

— Я боялся, что ты так скажешь, — говорит Мэтт. Задаёт несколько разумных вопросов: ты вообще когда-нибудь вернёшься? Что собираешься делать?

— Возьму отпуск по состоянию здоровья, — говорит Фиби. — Если внештатным преподавателям такое вообще полагается.

Старая шутка, старое чувство — высмеивать свой университет.

— Знаешь, теперь, когда я задумался, уверен, что не полагается, — говорит Мэтт, и они даже немного смеются.

— Уверена, Боб скажет: «Ну, выяснилось, что внештатным преподавателям не разрешается получать медицинскую помощь», — говорит Фиби.

— Выяснилось, что каждый раз, когда внештатный преподаватель заболевает, он должен заплатить администрации небольшой взнос. — Он берёт её за руку. — Я тебя люблю.

— Я тебя тоже, — говорит она. — Но тебе нужно ехать домой.

Он смотрит в окно, пока она рассказывает, чего хочет: продать дом, жить в особняке девятнадцатого века и писать.

— Что писать? — спрашивает он. — Твою книгу?

— Что угодно, — говорит она.

— Может, оно и к лучшему, — говорит он. — Мне завтра и правда кучу работ проверять.

Это шутка, попытка разрядить обстановку, но он кусает палец, чтобы не расплакаться. Похож на ребёнка. На Джима, который встал произносить речь. Маленький мальчик, которому больно. Маленький мальчик, который не ожидал, что жизнь окажется такой запутанной. Она сжимает его руку, и он плачет сильнее, словно сама возможность шутить с ней, вместе смеяться после стольких лет без смеха, снова заставляет его рыдать.

— Чёрт, надо взять себя в руки.

— Зачем? — спрашивает Фиби. — Мне не мешает, что ты плачешь.

— А мне мешает, — говорит он. — Ты же знаешь, как хреново я выгляжу, когда плачу.

— Не уверена, что хоть раз видела, как ты плачешь по-настоящему.

— Не может быть.

— Может.

— Я плакал, когда «Филлис» проиграли Мировую серию.

— Вот именно.

Разбор собственных слёз его успокоил. Вывел из чувств обратно в голову. Там её муж и любит находиться. Там ему удобно. Но Фиби больше не может там жить. Фиби хочет быть в своём теле. Хочет радоваться этому прекрасному платью. И косой чёлке. Чуть не забыла. Ей неловко, что от неё так много зависит. Но всё дело в мелочах. Она наклоняется и берёт шампанское. Откупоривает бутылку. Почему нет? Всё равно теперь никто, кроме них, его не выпьет.

— За что пьём? — спрашивает Мэтт.

— За твои первые взрослые слёзы, не связанные со спортом?

— За это выпью.

Они чокаются.

— Хорошее шампанское, — говорит он.

Она пробует.

— И правда.

Интересно, сколько Лайла на него потратила. Она отпивает ещё. И радуется, что дожила до дня, когда научилась отличать приличное шампанское от по-настоящему хорошего: теперь она знает, что хорошее вкусно не только с первого глотка, но и всю дорогу домой.

Глава 23

Без жениха и невесты настроение в «Корнуолле» совсем другое. Слишком тихо, и теперь, когда свадьба отменена, даже наслаждаться водой с фруктами как-то невежливо. Даже Полин притихла, на вопросы отвечает торжественно-печальным голосом.

«Да, бассейн снова открыт», — говорит она. И: «Нет, мне очень жаль, но деньги за эту ночь мы вернуть не можем». И: «Если бы я знала, что у вашего мужа аллергия на апельсины, мы бы не добавляли их в воду».

Фиби становится в очередь за Нэт и Сьюз, которые уже вернулись к пучку на макушке и подушке на шее и тихим шёпотом выносят суждения о свадьбе.

— Просто не могу поверить, — говорит Сьюз. — И при этом совсем не удивлена.

— Я знала,

— Я не знала, — говорит Сьюз. — Но когда мы были у Женщины по сексу, поняла, что что-то не так.

— Как думаешь, если очень попросить, Полин вернёт нам деньги за эту ночь? — спрашивает Нэт.

— Нет, — говорит Сьюз. — Но хотя бы билеты поменяли.

— Вы сегодня уезжаете? — спрашивает Фиби.

Нэт скучает по Лорел. Сьюз — по Червячку. Потом обе надолго уходят в воспоминания о собственных свадьбах: как было весело, как они были влюблены. Но Фиби ещё не готова уезжать. Фиби хочет остаться в этом отеле навсегда.

— Выезжаете? — спрашивает Полин, когда Фиби подходит.

— Вообще-то я хотела бы остаться ещё и на завтрашнюю ночь, если есть номер, — говорит Фиби.

— Мне очень жаль, но свободных номеров нет, — говорит Полин. — Завтра начинается другая свадьба. Всё забронировано.

— А, — говорит Фиби.

Фиби ошеломлена тем, как Полин сказала «Всё забронировано»: с такой решительностью, что спорить невозможно. Полин тоже преобразилась за эту неделю — на ней свободное платье из воздушной ткани, по плечам рассыпаются волосы мягкими пляжными волнами. Фиби гордится ею, но и теряется: она ещё не готова уезжать. Даёт Полин ещё мгновение, чтобы совершить чудо — посмотреть в компьютер и сказать: «Ой, я ошиблась!» Но Полин только моргает, и густые ресницы похожи на крылья гаргульи. У Фиби кружится голова.

— Тогда останусь только на сегодня, — говорит Фиби.

— Выезд в одиннадцать, — говорит Полин.

Наверху Фиби садится на балконе. Интересно, где Гэри. Думает постучать к нему, думает написать, но потом думает: наверное, сейчас ему хочется побыть одному — как ей хотелось забиться в нору своей постели после ухода Мэтта.

Но потом думает: может, ситуация совсем другая. Может, меньше всего ему хочется оставаться одному. Может, с ним всё хорошо. Может, он уже ныряет с аквалангом на Сент-Томасе. Может, она совсем его не знает, и вот она опять, проблема: Фиби боится, что не знает.

Фиби смотрит, как Карлсон складывает крохотные круглые столики, которые расставлял для вечеринки после вечеринки после вечеринки после свадьбы. Громоздит их друг на друга длинной лестницей — такой высокой, что смотреть страшно. Взваливает лестницу из стульев на спину и скрывается из виду. Следом Райан протыкает белые и сиреневые воздушные шары. В руке у него неприлично большой кухонный нож. От каждого хлопка Фиби вздрагивает.

Но вот и они исчезают, остаётся только шум океана и белая лента, летящая со скалы в темноту. Впустую. Эта мысль всегда прячется за каждой вещью, за каждой минутой. Она представляет, как лента тонет, и на миг чувствует, что сама опускается с ней на мутное дно.

Но потом встаёт и идёт к двери Гэри. Стучит. Никто не отвечает, и она, обернувшись, видит Марлу.

— Где Гэри? — спрашивает Марла.

— Не знаю, — говорит Фиби. — Он уехал из отеля?

— Не знаю, — говорит Марла. — Просто написал, попросил присмотреть за Джус, пока не вернётся. Но когда вернётся, не сказал.

Рядом с Марлой стоит Оливер.

— А почему вы не преподаёте Перси Джексона? — спрашивает он. — Вам не нравятся греческие мифы?

От неожиданности вопроса Фиби и Марла смеются.

— Была немного занята, — говорит Фиби. — Но знаешь что? Скоро прочитаю одну из книг про него и скажу тебе, что думаю.

Вернувшись к себе, Фиби слоняется без дела, пьёт Everybody Water, съедает бесплатный макарон. Странным образом чувствует то же, что в первый вечер: не знает, куда себя деть. Завтра и правда придётся уехать, придумать, куда податься. Купить чемодан.

От мысли об отъезде она начинает тосковать по номеру. Нет, она его любит. Любит эту комнату, высокие потолки, мраморную ванную, старые деревянные полы. Хочет забрать его с собой, навсегда сохранить ощущение, которое испытывает здесь, носить его повсюду.

И, может быть, способ есть. Она открывает блокнот.

Перечитывает свою свадебную речь. Как речь — ужасно. Но как литературный анализ загадочного отсутствия свадеб в викторианских брачных сюжетах — неплохо. Ей нравится место о том, как Джейн Эйр выходит замуж меньше чем за одно предложение. И абзац о несостоявшейся свадьбе Джейн — единственной, которую Бронте описывает по-настоящему подробно. Почему Бронте так поступила? Почему уделила неудавшейся свадьбе больше места, чем удавшейся?

Звякает телефон.

Джеффри хочет предложить ей работу. И да, можно завести маленькую собаку — при условии, что порода была распространена в девятнадцатом веке.

От этого письма Фиби чувствует то же, что однажды, когда отец разрешил ей поехать в летний лагерь. Ей хочется рассказать Гэри. Она пишет и стирает несколько возможных сообщений.

Привет! Меня взяли!

Ну, привет.

Вы в порядке?

Как думаете, из меня выйдет хороший зимний хранитель?

Вместо этого она скачивает на телефон«Джейн Эйр». Перечитывает сцены, предшествующие несостоявшейся свадьбе Джейн. Выписывает в отельный блокнот каждую строку, в которой мерещится предвестие краха. Пытается найти точный момент, когда помолвка превратилась в ловушку: по дороге в город после предложения? Или это началось гораздо раньше, задолго до того, как Рочестер сделал предложение? В конце концов она звонит вниз и просит ещё один блокнот. Пишет всю ночь. Не курит. Не пьёт. Её наполняет силами мысль, что она даже не знает, что именно пишет, и может решать это с каждым новым предложением.

Понедельник. Свадебный бранч

Глава 24

Утром Марла сидит в зимнем саду. Говорит, что не уедет, пока не увидит Гэри. А пока — да, разумеется, она собирается съесть свадебный бранч.

— Это Карлсон всё выставил, — говорит Марла.

— Я ничего и не сказала, — говорит Фиби.

— Есть какое-то правило, что бранч можно есть, только если свадьба состоялась?

— Просто как-то неправильно, нет?

— Неправильно — смотреть, как авокадо темнеет у тебя на глазах.

— Такое чувство, будто кто-то умер, — шепчет Джус.

— Никто не умер, — говорит Марла. — Это просто еда. И кому-то нужно её съесть.

— Это из-за нас тоже? — спрашивает Джус.

— Мы могли бы быть добрее, — говорит Марла.

— Но ушла она не поэтому, — заверяет их Фиби.

Вскоре присоединяются остальные. Мать, отец. Муж Марлы. Джим тоже. Но жениха нет. Они едят дыню и в отсутствие Гэри рассказывают о нём истории, никак не связанные с Лайлой. Истории из его прошлого. Как в старших классах он устроил вечеринку и спрятал статую Давида. Как маленьким мальчиком тайком что-то стащил на кухне. И у Фиби чувство, что рассказывают это для неё.

— Он был прямо-таки влюблён в пончики, — говорит Марла Фиби. — Это действительно было проблемой. Мама прятала их на самой высокой полке над

— С того пожара Гэри и старается быть мистером Совершенство, — говорит Фиби его мать.

Каждый раз, когда приходит кто-нибудь новый, Фиби надеется, что это Гэри. Но всё время не он. Дядя Джим. Рой.

— Тут вся грёбаная семья! — орёт Джим в телефон. — Тащи сюда свою задницу, Гэри.

— Он в порядке? — спрашивает Джима мать Гэри.

— Да оставьте вы человека в покое! — говорит отец Гэри. — Его только что бросили.

Но Фиби достаёт телефон. Она не хочет оставлять его одного. Человека только что бросили. Сейчас он не должен быть один, если сам этого не хочет. У него хотя бы должен быть выбор.

Имейте в виду: семья сейчас рассказывает о вас истории, — пишет она Гэри.

Телефон тут же звякает. Но это всего лишь бывший муж сообщает, что живым добрался до Сент-Луиса. Интересно, когда он перестанет присылать подтверждения того, что жив. Возможно, тогда брак и закончится по-настоящему — когда им больше не нужно будет знать: ты ещё жив?

В вестибюль прибывают новые свадебные люди с чемоданами титановой прочности, ищут, куда поставить их, пока убирают номера, и Фиби вспоминает, что ей нужен чемодан.

— На Темз-стрит есть «Кастом Канвас», — предлагает Полин.

— А что-нибудь вроде «Маршаллс»? — спрашивает Фиби, и Полин записывает адрес. Потом идёт вешать в вестибюле новую табличку: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СВАДЬБУ СОФИИ И СТИВЕНА.

Хорошо, что Лайла этого не видит. Невесте ужасно смотреть, как её место занимает другая, — даже если она уже и не невеста. А просто женщина, которая ест в Канаде с матерью картошку фри с сыром и подливкой.

Мама всё клеится к нашему официанту только потому, что он пишет магистерскую о прерафаэлитах, — сообщает Лайла.

Ранние гости бродят по вестибюлю, у некоторых в руках уже маленькие белые приветственные сумочки. Половина здоровается, половина прощается. Обмениваются номерами, говорят: не пропадайте, давайте через год соберёмся. Интересно, соберутся ли? Фиби надеется, что да, но подозревает, что нет. Может, эта неделя — просто особенное мгновение. Все они здесь вместе, в этом вестибюле, и больше такого не будет.

— Ну и сколько можно ждать, прежде чем звонить, чтобы не прождать слишком долго? — спрашивает Джим.

Фиби улыбается.

— Уверена, Лайла подробно вам объяснит, когда вы позвоните.

— Что ж, Фиби, очень надеюсь, мы с вами ещё не закончили, — говорит Джим.

Фиби тоже надеется. Поэтому делает то, что кажется ей самой совершенно нелепым: даёт ему свой номер, обнимает и говорит:

— Давайте дружить.

Чувствует себя пятилетней — в самом лучшем смысле.

— Только не используйте меня ради моих связей по траве, — говорит он. — Больше ни за что не стану с вами накуриваться.

— Две травы, пожалуйста, — говорит она.

Джим смеётся. Фиби смотрит, как он садится в убер. Шагает в тёмный проём — просто человек в джинсах и футболке. Уже не шафер. Инженер, который едет в Потакет, где, по-видимому, больше нет носков.

Интересно, произошло ли уже это превращение с Гэри. Где и когда он сбросил смокинг. А может, всё ещё где-то ходит в нём?

В «Маршаллс» она стоит в длинной очереди таких же покупателей, когда приходит его сообщение.

Про то, как я спрятал статую Давида, когда устроил вечеринку в старших классах?— спрашивает Гэри.

Да. И ещё про то, как вы подожгли дом.

Так предсказуемо.

Зачем вы спрятали мамину статую Давида?

Это было до Венди. Я ещё не умел видеть искусство, помните? Видел только голого мужика на маминой консоли.

Слово «консоль» вы тогда точно не употребляли.

Нет, я его вообще только недавно узнал. Теперь остановиться не могу. Слушайте, а вы где?

В «Маршаллс», выбираю чемодан.

Какие варианты?

Вы правда хотите сейчас это знать?

Сейчас всё помогает.

Либо жёсткий, способный пережить космический полёт, либо мягкий, который каким-то образом умеет заряжать телефон.

Смотря куда собираетесь. На Луну?

В Сент-Луис.

Она понимает это, только написав. Но прежде чем переехать в особняк, ей нужно вернуться. Проститься с Гарри. Стереть крошки со столешницы. Перекрыть воду. Собрать вещи. Подготовить дом к продаже. Подготовить себя к следующей части жизни. Теперь она чувствует в себе силы со всем этим встретиться.

А, — пишет Гэри. —Та Луна.

Не навсегда, — пишет она. —А вы где?

В джакузи.

Никуда не уходите.

Обратно она едет на такси, но пробки такие, что под конец решает: бегом быстрее. Однако бежать с огромным чемоданом тяжело, и к отелю она добирается взмокшая и усталая.

В вестибюле всё так неподвижно и безмятежно, что она замедляет шаг. Вот он, один из по-настоящему прекрасных моментов, думает она. Вот всё, за что она любит жизнь. Хочется насладиться им сполна. Она оставляет чемодан у Полин. Проводит пальцами по стене, словно уже стала зимним хранителем и проверяет, нет ли грязи. Любуется резьбой на книжном шкафу. Переворачивает книгу, кивает новым свадебным людям. Наливает стакан воды из спа — она знает, что это обычная вода с огурцами. Не волшебная. Но внутри у неё всё кажется волшебством.

На улице — Марла, обе ноги в джакузи. Джус, погрузившаяся по уши. Облака, укрывающие их всех от бескрайней, непостижимой пустоты. А там, под ними, — жених.

Жених больше не жених. Теперь он просто мужчина в джакузи, в оранжевых плавках — таких ярких, что Фиби видит, как они светятся сквозь воду.

— Только не говорите, что вы всё это время были здесь, — говорит Фиби Гэри.

— С медицинской точки зрения это уже опасно, — говорит Гэри.

— У папы спа-день, — говорит Джус.

Они смеются.

— Заслужил, — говорит Марла.

— Конечно, не «Бурлящий бурбон», — говорит Гэри. — Но сойдёт.

Джус встаёт. Лицо у неё раскраснелось.

— Мне надо в бассейн.

— Тебе тоже пора вылезать, Гэри, — распоряжается Марла.

— Вылезу, когда спина перестанет болеть.

— Вернёшься домой — сходи с этим к врачу, — говорит Марла.

— Он иестьврач, — напоминает Джус.

— Но нельзя быть врачом собственной спины, — настаивает Марла.

— Я бы точно не стал так формулировать, — говорит Гэри.

Все смеются.

— Здравствуйте, я Гэри, врач собственной спины, — пробует Джус.

— Вот видишь? — говорит Гэри. — Не звучит.

Марла вылезает.

— Пора идти.

— Пора в бассейн, — говорит Джус и прыгает бомбочкой, прежде чем Марла успевает до неё добраться.

Фиби опускает ноги в воду. На миг ей становится тревожно, но потом она вспоминает: это Гэри. Гэри можно сказать что угодно. Гэри видел, как умирает женщина. Гэри бросили у алтаря. Гэри — просто

— Ну, — говорит Фиби.

— Ну, — говорит Гэри.

Они опять оба смеются.

— Как вы? — спрашивает Фиби. — Если не считать спины.

— О, — говорит он. — Сейчас мне очень странно.

— В каком смысле?

— У меня очень странные мысли.

— Рассказывайте.

— Ну, недавно на руку села бабочка, и я подумал: как мило. Как хорошо. А потом подумал: а вдруг ничего хорошего?

— То есть?

— А мы вообще знаем, зачем бабочки на нас садятся?

— Хочется верить, что наука уже преодолела этот рубеж.

— Ну, я ни одной теории на этот счёт не слышал.

— И это должно нас насторожить?

— Да! Нам же не кажется милым, когда мухи садятся на еду. Потому что мухи каждый раз блюют, когда садятся на еду. Вы знали?

— Это не миф?

— Нет. Им это нужно для пищеварения, — говорит он. — А что, если бабочки тоже? Вдруг они, ну, испытывают оргазм каждый раз, когда садятся вам на руку?

— Думаете, для этого и садятся?

— Похотливые мерзавки.

— А мы думаем: как мило.

— А они такие: ага-а.

— Вижу, дела у вас тут идут прекрасно, доктор.

Он смеётся.

— Теперь ваша очередь.

— Что делать?

— Я сказал странность — теперь вы должны сказать странность. Восстановить равновесие.

— Справедливо. Ладно. Ну… Я не мою спину, если я не замужем.

— Ничего странного. Кто вообще моет спину?

— Ясно, что не вы.

— И это самое страшное? Ваш секрет? Что у вас грязная спина?

— Ага.

— Лично я потрясён.

По бортику джакузи скачет белка.

— Так куда вы вчера уехали? — спрашивает она.

— На кладбище, — говорит он.

Он ездил весь вечер, не зная куда. Просто нужно было выбраться, уехать от всех этих людей. Не мог им показаться.

— Хотел поговорить с вами, — говорит он. — Но всё стало бы слишком запутанно.

Поэтому поехал на кладбище и сидел у могилы жены, пока не уснул.

— Джим был прав, — говорит он. — С Венди я был совсем другим человеком. Лучше. Потому что жил этимпо-настоящему. А с Лайлой я и правда просто стоял рядом. Позволил ей руководить всеми нашими отношениями. Будто она моя вожатая в лагере. И любил её за это. Как тут не любить? Я чувствовал такую… благодарность, если понимаете. Такую признательность. С ней всё происходило. Она прекрасно разыгрывает жизнь. Если день рождения — устраивает вечеринку. Если свободная неделя — заказывает большой тур по Европе. Если выходит замуж — закатывает самую грандиозную, чёрт побери, свадьбу, какую только можно. Благодаря этому я снова чувствовал себя… частью мира. Частью чего-то большего, чем я сам, понимаете?

— Понимаю.

— Но потом все расходились или мы садились в самолёт — и говорить было не о чем. Или мне казалось, что всё, что я говорю, её раздражает или утомляет. Наверное, я продолжал стараться, потому что чувствовал себя виноватым. Может, я и правда раздражаю? Или ужасно скучный? А тут такая прекрасная женщина даёт мне второй шанс на нормальную жизнь, такая прекрасная женщина только что заказала нам поездку в Париж, в Германию, во все места, куда я мечтал попасть, — так не испорти всё. Не сиди в самолёте и не плачь по умершей жене. Вместо этого я сидел в самолёте и придумывал, о чём поговорить за ужином. Буквально составлял список тем. Будто упражнялся в том, чтобы быть человеком. И она правильно сделала, что от всего этого сбежала. Лайла оказалась смелой. Я сказал ей это в отеле. Сказал, что она очень смелая.

Фиби приходит в голову, что, может быть, в каком-то смысле смелыми были все. Даже её муж — не когда лгал, не когда изменял, в этом смелости не было. А когда пошёл за тем, чего хотел. Когда смог признать, что что-то не так. Когда собрал чемодан и вышел из дома, потому что дом был болен.

— И Лайла всё мне рассказала, — говорит он. — Что ей на самом деле нравился Джим, а Джиму — она, и как сильно она ненавидит искусство. Честно говоря, вот это озадачило меня больше всего. Она всё повторяла, что не хочет брака, в котором от неё будут ждать ежедневных разговоров о кубистах. Я очень удивился, потому что, по-моему, за всю жизнь ни слова не сказал о кубистах.

— Теперь сказали.

— И захотела в Канаду? Говорила что-то про горные лыжи — научиться кататься.

— Она разве ещё не умеет?

— Вот и я удивился, — говорит Гэри. — Сказал: «Подожди, ты всё это время не умела кататься на лыжах? Знал бы — ещё несколько месяцев назад отменил бы свадьбу».

— Само собой.

— Меня пугает, — говорит он, — что я не отменил свадьбу. Когда пришёл к вам после репетиционного ужина, я знал, что что-то не так.

— И что произошло?

— Я не доверял себе. Не доверял тому, что чувствовал.

— Забавно: проживёшь достаточно долго, переживёшь достаточно много — и научишься себе не доверять.

— Под «забавно» вы, полагаю, имеете в виду «страшно», — говорит Гэри. — Я ведь не был счастлив, но не считал это проблемой: был уверен, что счастья вообще не существует. Пока не встретил вас. Но и этому чувству не доверял. Мы только познакомились. Шла неделя моей свадьбы. А потом появился ваш муж, и, когда я ушёл из вашего номера, несколько часов ждал, напишете ли вы. Будто это всё решит. Будто вселенная устроила мне проверку. Если она напишет — значит, всё по-настоящему. Если напишет — я отменю свадьбу. Решусь.

— Но я не написала.

— А мне всё равно надо было отменить.

Нелегко уйти от того, что построил, и спасти себя. Для Фиби разрушение брака было словно разрушением её самой. Уйти из аудитории — словно убить ту двадцатидвухлетнюю девушку, которая пыталась спасти свою жизнь, поступив в аспирантуру. Куда проще сидеть в том, что есть, и ждать спасения. Последние два года Фиби сидела среди своих бед так, как в детстве сидела в снегу. Проходил час, и встать становилось очень трудно. Наконец она смотрела на пальцы ног и недоумевала: почему они замёрзли? Отец поднимал её и говорил: пора домой. Но теперь ей самой нужно научиться понимать, когда пора домой. Научиться проверять, как там её пальцы, когда никто другой не смотрит. Заботиться о них, когда больше некому.

На площадку у бассейна выходит новая невеста.

— Дождь нам помешает, — говорит она. — Но к вечеру шатёр поставят здесь?

— Да, — говорит Полин, делая пометки.

Невеста смотрит на них двоих в джакузи с подозрением: чужие люди, которым плевать на её свадьбу. Они способны одним взглядом превратить свадьбу в полную нелепость, сделать так, что вся суета

Но Фиби улыбается, и невеста улыбается в ответ. Слишком легко увидеть в невесте всё, чем мы хотим стать, или всё, чем когда-то были и больше никогда не будем. Слишком легко забыть, что она тоже смелая: стучит каблуками, обходя бассейн, придумывает себе целую жизнь.

— Кажется, нам пора вылезать, что ли, — говорит Гэри.

— До выезда ещё двадцать минут, — говорит Фиби.

— Хорошо.

Гэри откидывает голову на бортик джакузи и смотрит в небо, а Фиби оглядывает всё, что перед ней. Чувствует ветер на щеке и тепло в пальцах ног. Радуется дождю, который скоро пойдёт. Слушает птиц на деревьях и чужих детей, плещущихся в бассейне. Джус, которая однажды вырастет и забудет, за что так любила отельные бассейны. Будет жить в прекрасных отелях по всему миру и ни разу не зайдёт в бассейн. Посмотрит в зеркало и подумает: кто я, чёрт возьми? Зачем я вообще хотела, чтобы меня называли Джус? Меня зовутМелани. Ей придётся учиться произносить своё полное имя — всем им придётся. Потому что Гэри прав: стать тем, кем хочешь, — то же, что и всё остальное. Нужна практика. Нужна вера, что однажды проснёшься и это будет получаться естественно и легко.

— Я стану зимним хранителем, — говорит Фиби.

— Поздравляю, — говорит Гэри. — Хотя я знал, что Джеффри вас возьмёт.

— Потому что это в духе Джеффри?

— Потому что это в вашем духе, — говорит он, и от этих слов захватывает дух. От того, что он говорит о ней так, словно знает её. — Кто лучше вас сумеет жить в особняке с пугающе огромными гаргульями на крыше?

— По идее, гаргульи будут меня защищать, — говорит она.

— Это у них в контракте?

— С тринадцатого века.

— Мне нравится, что вы знаете, когда изобрели гаргулий, — говорит он.

Фиби смеётся.

— А мне нравится, что вы сказали«изобрели».

— Ну, так и было, — говорит Гэри. — Какой-то маленький мальчик в тринадцатом веке мечтал вырасти и изобрести гаргулий — и изобрёл. Не портите мне всё, Фиби.

— Поначалу это, в сущности, был просто водосток, — говорит Фиби. — Безобидные средневековые желоба.

— Средневековые желоба в виде чудовищ, — говорит Гэри. — И как вам не страшно?

— Не знаю. Может, будет страшно, — говорит Фиби.

Выбравшись из джакузи, Гэри смотрит на неё, и она отвечает на его взгляд.

— Знаете, я серьёзно говорил: если увидите призрака — звоните.

— А если не увижу? Некоторые представители научного сообщества утверждают, что доказательств их существования нет.

— Всё равно звоните, — говорит Гэри.

Наверху она собирает чемодан. Ей нравится новый чемодан, его прочность. Уходя, она легко катит его по коридору мимо медного бра. К тому времени, как входит в лифт, уже уверена: он выполнит всё, что обещано на этикетке.

В вестибюле она останавливается у книжного шкафа. Возвращает на полку«Миссис Дэллоуэй», корешком наружу. Она так хорошо умеет предсказывать, что произойдёт в книгах, и так плохо — что произойдёт в жизни. Поэтому всегда предпочитала книги: жить гораздо труднее. Чтобы жить, ей нужно покинуть этот отель, несмотря на полную неизвестность. Зимой идти по длинному коридору того особняка, не зная, что с ней будет, — а это её действительно пугает. Но вместе с тем её волнует мысль о свечах, которые она будет зажигать по вечерам. О Фрэнке, жёлтом псе девятнадцатого века: он будет спать у неё на кровати, пока она пишет. О снеге, припорошившем океан.

Она идёт через мраморный вестибюль, и кажется, что заканчивается что-то огромное, но она знает: нет. Знает, что всю оставшуюся жизнь будет снова и снова рассказывать эту историю, а однажды расскажет её как начало. Какие-то подробности к тому времени давно забудутся, а какие-то будут оживать всякий раз, когда они с Гэри станут препираться из-за самых несущественных вещей: что же такое «прибрежный деловой кэжуал», почему все книги стояли задом наперёд и правда ли кокосовые подушки лучше обыкновенных?

— Спасибо, Полин, — говорит Фиби, останавливаясь у входных дверей попрощаться. Но Полин занята новыми свадебными людьми, так пристально смотрит одному из них в глаза, что не замечает, как Фиби машет рукой и выходит сквозь тяжёлые бархатные портьеры на яркий свет.

— Ваша машина, — говорит швейцар и берёт её чемодан.

Фиби на мгновение задерживается на крыльце. Хочется увидеть всё так, как в первый день: будто люди, кирпичная дорожка и деревья — реквизит в спектакле. Но потом она даёт чаевые мужчине в бордовом и шагает в мир.