Александр Евгеньевич Цыпкин

Старый добрый Цыпкин. Намек на собрание сочинений. Том 1. Придумано и написано в Питере

от автора

Александр Евгеньевич Цыпкин

Старый добрый Цыпкин. Намек на собрание сочинений

Том 1

Придумано и написано в Питере

Код петербуржца

Петербург мы, разумеется, обожаем. Хотя сам он жителей своих переносит с трудом, и его отношение к горожанам заметно даже плохо вооруженным глазом. Вот представьте себе Париж без людей. Что наблюдаем? Серо желтые коридоры брошенного замка. Рим без людей: раскопки, с которых сбежали археологи. Дубай без людей: город будущего после ядерной войны. Пусто, тихо и страшно. А в какое время суток наш город выглядит лучше всего? Правильно, в «белую ночь», часов в шесть утра. На улицах никого, но чувства одиночества нет, город все равно кажется живым и наполненным. Наш город прекрасен без нас. Отношение к горожанам у Питера, как у благородного кота к хозяину: «Корми, убирай и не мешай. Разрешаю побыть рядом и повосторгаться моей красотой. Будешь плохо себя вести – поедешь в Москву». Но, несмотря на социопатию, город умудряется заманивать на свои улицы интереснейших людей. Они либо выбирают его для своего рождения, либо (если менее удачливы) приезжают сюда после появления на свет. И если внимательно смотреть по сторонам, то можно встретить тех, кто носит в себе «код петербуржца». И не важно, стоит перед вами гениальный писатель или забулдыга с Лиговского. Код проступает на лбу.

Родиться в столице Российской империи

Вместо предисловия

Родиться в столице Российской империи – это как родиться в обедневшей аристократической семье. Есть специфика.

Ну, во-первых, неотъемлемое право гордиться происхождением. Кто из петербуржцев не знает этого пьянящего чувства собственного превосходства в момент ответа на вопрос: «А вы где родились?» Особенно если задают его на какой-нибудь черноморской набережной в большой компании. Если вам повезло и вы с таким анамнезом один, вы моментально прибавляете в росте несколько сантиметров, а участие в общей беседе можете свести к редким кивкам – и все равно будете ощущать себя магистром общей культуры и интеллектуальным ориентиром. Даже если в Мариинском театре были только один раз на вручении какой-нибудь светской премии, а школу закончить не решились и до сих пор не уверены, как все-таки правильно: Иран или Ирак. Вы все равно уже владеете тем, к чему многие идут всю жизнь.

Ты из Питера. Всё. Жизнь удалась. Можно начать спиваться непосредственно в роддоме, но этого не пропьешь.

Ты счастливец по дефолту.

Есть, конечно, и минусы. Что бы ты там ни сотворил в жизни, по большому счету, переплюнуть это достижение будет сложно. Равно как и в ситуации, когда ты аристократ. Трудно гордиться собой, если фамилия у тебя, к примеру, Мальборо, прадедушка герцог, а ты… ну просто хороший менеджер по продажам. Так же и с городом. Любой «неленинградец» спросит тебя с пристрастием: «То есть ты родился в самом красивом городе на Земле, ходил по тем же улицам, что Пушкин с Набоковым, и ты просто руководитель отдела продаж? Ты серьезно? Да ты адов неудачник».

Ты обижен и пытаешься защититься:

«А что в этом такого?! Тут не все гении».

«Вот именно! Вот если бы я тут родился, то был бы как минимум президентом, а ты все спустил в Неву. Весь Божий дар».

Скукоживаешься и идешь увольняться, а потом топиться в Фонтанке. Хотя можно и без увольнения. К черту формальности. Зато, пуская последние пузыри, ты знаешь, что похоронят тебя… да-да, в Питере.

Далее из прирожденных опций – это снобизм. Есть, конечно, исключения, истинная интеллигенция, допускающая право происходить из другого города. Этот снобизм иногда дорого (а у петербуржцев всегда проблемы с деньгами) обходится. Ну не всякий досточтимый помещик или капиталист будет помогать тому, кто его считает более низкой ступенью эволюции. Приходится прятать снобизм до худших времен, когда терять нечего и можешь сказать все, что думаешь. И опять же высокие требования окружающих.

Все та же набережная Анапы. Вы представляетесь окружающим, информируете их о рождении на «брегах Невы», где они-то не родились и не бродили. А вам в ответ: «Ну тогда в театр сегодня не пойдем, наш балтийский друг будет читать Бродского наизусть. Вы же все его знаете наизусть, так ведь?» Из Бродского вы знаете только «Ты еще жива, моя старушка», хотя не уверены, что это все-таки Бродский. Потом на чистом адреналине вспоминаете что-то про убийство на Васильевском острове или о смерти там же, ну хоррор, короче, какой-то. После такого провала вас изгоняют из шашлычной с привычным уже аккомпанементом: «Какого же хрена ты там родился, если Бродского не учил! Зелень ты болотная!»

Но закончим положительным моментом. Равно как и благородный отпрыск всегда может, не достигнув за морем успеха, вернуться в отчий дом и спокойно допивать свой век под сенью фамильных дубов, так и родившийся в бывшем Ниеншанце (кто не знает, на «берегу пустынных волн» без всяких признаков упадка до Петербурга был шведский город, но об этом не принято вспоминать, не патриотично) может в любой момент уехать в любую точку мира и не переживать, что назад дороги нет. Согласитесь, есть разница: свалить покорять Москву из деревни в Тамбовской, к примеру, губернии или с Итальянской улицы города на Неве. На Итальянскую улицу всегда можно вернуться и сказать: дескать, посмотрел я на вашу Москву, не мое, дыра дырой, вот-с и прибыл назад. Многие даже поверят. За такой же пассаж при возвращении в упомянутую выше деревню высмеют всей деревней.

И это только вершина аристократического айсберга. Нет времени на полноценное исследование, ибо живу в Москве и времени ни на что не хватает. В заключение хочу сказать: неимоверно счастлив тем, что всеми предыдущими жизнями заслужил родиться там, мечтаю вернуться, но все оттягиваю этот счастливейший момент; могу, конечно, и оттянуть навсегда, но мечта же живет, мечта же существует.

Первое сентября. Боль

Тяжело в школе оставаться без друзей.

Первое сентября девятого класса. Я приезжаю с дачи и более всего жду встречи со своей компанией. Еще трое таких же оболтусов. За восьмой класс, как мне казалось, мы особенно сдружились. Развлекались безбожно. Ну, к примеру, ездили в Гостиный двор, примеряли идиотские женские шапки

– Здорово, отличники!

Все трое обернулись, равнодушно сказали:

– Привет.

И отвернулись. Мой мир рухнул. Не хотелось плакать в 14 лет, но я был готов. А чего я ожидал и, главное, с чего? Ну потусили в прошлом году. За лето все забылось… Больно, конечно, так их ждал. Парни…

Тут один снова на меня, застывшего в дверях, посмотрел. Глаза округлились:

– Цыпкин, это ты?!

Все трое разом вскочили.

– Ты что, нитратов объелся? Ты где ходишь, мы уже час тебя ждем!

За лето у меня сломался голос, я вырос на двенадцать сантиметров и отрастил волосы.

Я никогда не был таким счастливым.

Деньги маленького мальчика

Мне 11 лет. Лето я проводил на даче, заняться было особо нечем, а в сельпо продавалось много интересного и отчаянно нужного. От безысходности начали с другом собирать бутылки. А кто не собирал?! Двадцать копеек за штуку. Пять бутылок – рубль. Один рубль – э-э-эх! Ну вы помните. Окружные леса никогда не пребывали в такой чистоте, как после наших походов. Людей, разбивавших бутылки, я ненавидел всей душой, а тех, кто их выбрасывал, считал глупцами. Я начал жить, измеряя капитал любого человека количеством бутылок. Даже мамину зарплату младшего научного сотрудника я перевел в стеклотару и визуализировал. Я стал просить покупать мне омерзительный нарзан вместо пепси-колы. Родители удивились, но радостно пошли навстречу. Давясь соленой гадостью, я помнил, что эта бутылка при сдаче стоит на десять копеек дороже. Иногда в лесах мы находили такой стеклянный антиквариат, что приемщики подозревали нас в ограблении музея раннего палеолита.

Надо сказать, что в трех километрах от дачи, где я жил с прабабушкой, находилась дача моего дедушки по еврейской линии, крупного строительного начальника. На выходных я регулярно являлся туда с лицом, выражающим безмерные страдания и очевидную потребность в деньгах. Воспитывали меня в строгости и домой отправляли сытым, но таким же бедным.

День рождения у дедушки был летом и отмечался на даче с большим размахом. Дефицитные деликатесы украшали богатый стол и доводили меня до невроза. Однако в тот день, о котором идет речь, я не обращал внимания на копченую колбасу и красную икру. Меня интересовали бутылки, места скоплений которых узнавались мною по запаху. Еще до начала застолья я подсчитал свою завтрашнюю выручку и осоловел. Это был первый раз, когда я хотел, чтобы праздник поскорее закончился. Мне не терпелось получить активы в собственность. Когда наступил черед «Наполеона» и стало понятно, что опустошены все принимаемые в СССР бутылки, я вылетел из-за стола, примчался на кухню, куда уносили все, что мешало в столовой, и начал складывать стеклотару в припасенную сумку безобразного вида. Праздник был веселый, и мои копания в мусоре никто не заметил. Наконец я собрал все богатство и решил откланяться, так как тащить ночью три километра огромную звенящую сумку не хотелось. Как истинный сумасшедший, я боялся ограбления. Удивительно, как мы теряем разум, занимаясь накопительством и стяжательством, идя на жертвы, чаще всего несоизмеримые с ожидаемым результатом.

Провожать любимого внука собрались все участники банкета, дедушка шел последний. Каждый гость, выходивший меня поцеловать, застывал, разглядывая сумку с бутылками, стоявшую рядом с тщедушным мальчонкой, уходящим в сумерки. Разум, замутненный стеклом, постепенно стал ко мне возвращаться, и я осознал потенциальные интерпретации данной мизансцены. В глазах общественности состоятельный дедушка выглядел окончательным Плюшкиным, который заставляет внука переть на себе обоз с бутылками, чтобы дать хоть как-то заработать ему на пропитание. Сумка была чуть ли не с меня размером, но в ней едва ли набралось на пять-семь рублей. Колбаса и икра на столе стоили значительно дороже.

Гости медленно стали поворачиваться к хозяину праздника. Ожидались едкие шутки, особенно на тему отношения в еврейской семье к русскому внуку.

Дедушку я любил и опозорить его не мог.

– Дедуль, а где у тебя помойка? Я хоть бутылки вынесу, польза от меня будет.

Сердце обливалось кровью, но лицо было безмятежно-беззаботным. Тем более я знал, что помойка где-то далеко, и рассчитывал, что никто меня провожать не пойдет.

– Спасибо. Может, посидишь еще? «Наполеон» вкусный, арбуз, куда тебе спешить?

Душа рванулась, но бизнес есть бизнес.

Неожиданно один из гостей сделал шаг вперед и хладнокровно убил меня:

– Да оставь ты бутылки, Санек. Я в город отвезу на машине, сдам, пропьем с твоим дедом, чего добру пропадать.

Главное было не зарыдать. Огромные, грубые ладони взяли в охапку эти нежные цветки и вместе с кожей оторвали от меня.

Я шел домой через туманные, покрытые августовской ночью токсовские холмы и плакал. Маленький обездоленный мальчик с тонюсенькими ногами, вставленными в тяжелые разваливающиеся сандалии, у которого только что отобрали последние деньги, а с ними – последнюю надежду. Мир казался мне катастрофически несправедливым и бесконечно жестоким. Насладиться летней прогулкой налегке в голову мне не приходило. А ведь сколько счастья было в той теплой ночи беззаботного детства, да и деньги мне были, честно говоря, не нужны. Про упущенный «Наполеон» я вообще молчу.

Удивительно, как мы теряем разум, занимаясь накопительством и стяжательством, идя на жертвы, чаще всего несоизмеримые с ожидаемым результатом.

Вспоминая ту летнюю драму, дедушку, который ушел не так давно, но уже навсегда, детство, сбежавшее, словно ветреная любовница, мне подумалось: а сколько я бы сейчас отдал за машину времени? Сумма мне известна – она равна той, что я готов буду отдать через двадцать пять лет за полет в сегодняшний день. Но я же здесь. Так зачем платить? Вот он – день, в который я захочу вернуться. Это его воздух. Вокруг его люди.

Я не попаду назад, я не буду платить в будущем. Взаимозачет.

Но прочь, рефлексия, следующая история. Очистив токсовские леса от всех пустых бутылок, я не сильно приблизился к Рокфеллерам и решил самодиверсифицироваться. Но чем заняться? Руки у меня обе левые и растут прямо из жопы, физической силой не обладаю, фарцевать в садоводстве некому и нечем. Я, правда, попробовал рубить за деньги дрова, но на второй

Жили мы на полуострове, окруженном дивными холмами значительной, по карельским понятиям, высоты. Зимой даже горнолыжники тренируются. Виды такие, что дух захватывает. Но у холма есть один недостаток: на него тяжело влезать. По старой советской традиции, магазины и другие блага цивилизации удобно разместили на вершине, а дачи у подножья. Хочешь в сельпо – идешь час в гору. А неохота.

Лень. Сакральное русское чувство. Наша лень совершенно иррациональна. Лень наклониться в душе за упавшим шампунем – будем полчаса пытаться поднять его пальцами ног. Лень взять корзинку в супермаркете – будем нести в руках тысячу мелочей, бесконечно их роняя и матерясь. Лень вызвать мастера – сами что-то прикручиваем, приклеиваем, присобачиваем, пока все окончательно не сломается. Лень ходить к врачам регулярно – ждем, пока прижмет, и тратим в итоге в десять раз больше времени и денег. Лень работать – бесконечно празднуем и боготворим проблемы США. И так далее.

На мое подростковое счастье, ряду соседей было лень таскаться на гору, и мое предложение осуществлять доставку продуктов за «долю малую, но справедливую» нашло своего клиента. Но и меня сгубила лень.

Составив список пожеланий и получив финансирование, я сел на велосипед и отправился в путешествие. Покупок набралось много, но ехать два раза мне было, как вы понимаете, лень, и я решил, что как-нибудь все привезу сразу, тем более, деньги я еще не заработал, но уже потратил.

Тоже, кстати, особенность нашего менталитета – отсюда популярность кредитов под космический процент на космическую херню. Устроился на работу, посчитал, сколько получишь за десять лет, и сразу все потратил. Уволили – сидишь критикуешь правительство и ненавидишь банкиров.

Но вернемся к моему бизнесу.

Я все купил и кое-как распихал товар по велосипеду. Небольшая детализация. Двухколесное средство передвижения было огромным, а я, напротив, – ростом с бублик. Мои ноги доставали только до педалей, но я научился запрыгивать на велосипед, как Боярский на лошадь. В цирке выглядел бы забавно – этакий суслик на самокате, а вот на шоссе создавал своим плохоуправляемым агрегатом множество проблем. А тут еще куча кульков, неимоверным образом примотанных к заднему багажнику, мешок, висящий на правой стороне руля, и бидон с молоком, уравновешивающий его слева. Даже для шапито перебор. Особый шик картине добавляли синие тренировочные с незабвенными штрипками. Вспоминая моду СССР, я понимаю, почему секса в той стране не было. И большевиков погубили джинсы, а не ракеты. Уверен.

Итак, я еду. Равновесие держу с трудом, но мысль все-таки разделить ношу на две ходки гоню как можно дальше. Неожиданно штрипка тренировочных попадает в цепь. Ногами до земли я не достаю, ручного тормоза у велика нет, куча скарба на руле во главе с полным бидоном ситуацию не упрощает. Качусь по инерции, думаю, что делать. Метрах в тридцати от меня остановка сельского общественного транспорта. Людей на ней больше, чем физически может влезть в любой автобус, и все это понимают, так что стоят плотно у края и в дождь, и в зной. Автобус в город ходит регулярно, два раза в день, поэтому кто не влез, тот идет пешком три километра до электрички, и там аттракцион повторяется. Маршруток нет в принципе, машин у людей в основном тоже. Так что стоим, товарищи, и не жалуемся.

Перед остановкой лужа широкая, как Волга. Асфальт положили плохо, автобусы тяжелые и колесами выдавили яму, заполняемую водой частых ленинградских дождей. Мой велосипед начинает терять скорость, решения у меня в голове так и нет. На глазах изумляющейся толпы я въезжаю в самый центр лужи, останавливаюсь и закономерно валюсь в это озерцо со всем товаром.

Я – в грязной воде, на мне – велосипед, сверху – россыпью ВЕСЬ ассортимент деревенского магаза: пародия на макароны из «охереть каких твердых» сортов пшеницы, позапозапрошлогодняя картошка, похожая на прошлогоднюю сливу; серая булка, видевшая Ленина; стальные сушки, размокающие только в кислоте; синяя, как тренировочные, и, очевидно, умершая своей смертью курица; леденцы с неотдираемой оберткой. Все это залито двумя литрами молока. Хорошего молока, так как оно от недобитого колхозниками кулака.

Падение мое тянуло на «Оскар» и было встречено бурными продолжительными аплодисментами стоящих на остановке. Лежу.

Помочь особо никто не торопится, так как лужа глубокая, да и место у края остановки терять не хочется. Тренировочные плотно зажаты цепью, велосипед тяжеленный. Мокро, обидно, больно, безнадежно.

Именно в эту минуту подъехал автобус. Водитель остановился перед лужей, в которой, как в ванной, развалился я, высунулся из окна и крикнул:

– Уберите этого идиота от остановки, иначе вообще двери не открою, пешком в город пойдете.

Какой-то тучный мужик спешно снял сандалии, зашел в лужу, оторвал кусок тренировочных, поднял меня с велосипедом, выкинул обоих на обочину и побежал, расталкивая толпу, к дверям автобуса, который безжалостно раздавил заказ моих замечательных соседей. В оборванных трениках с разодранным локтем я смотрел на отражение белых облаков в молочно-серой воде, размышлял о природе лени, мечтал о дефицитном велосипеде «Кама» и думал о том, как найти деньги, чтобы расплатиться с инвесторами.

Не влезшие в автобус стали расходиться, оставив после себя любимые мною бутылки. Я подумал: «Ну ее, диверсификацию». Надо развивать ключевую компетенцию и не вкладывать в непонятные стартапы. За неделю я собрал бутылок достаточно, чтобы компенсировать потери от провала в бизнесе по доставке. От судьбы не уйдешь. Кто-то должен был собирать стекло в готовящейся разбиться вдребезги империи. Так закончилось лето, мне исполнилось двенадцать, и на день рождения мне подарили копилку.

Опустив в классического борова первую монету, я сразу же лишился рассудка. Откуда-то взялась патологическая жадность и развился слух. Тратить деньги я перестал в принципе, а звон выпавшего из кармана чужого медяка я слышал за несколько километров. Мне до дрожи в пятках хотелось поскорее наполнить свиноподобный сундучок и посчитать сокровища. Я даже начал взвешивать копилку на безмене, чем немало озадачил родителей, которые не понимали, как можно перевести силу тяжести в деньги. Незадолго до окончательного заполнения фарфоровый сейф переехал ко мне в кровать. Я засыпал и просыпался с ним в обнимку, так как боялся, что чудовища, вроде бы переставшие жить под кроватью уже как пару лет, вернутся и украдут накопленное.

Наконец наступил день М. Я торжественно расколотил ларец, растекся между монетами, облобызал каждую, посчитал несколько раз, разложил по номиналу

Я, как мне кажется, не самый плохой человек и точно был хорошим ребенком. Меня близкие любили, и я их любил, заботился о них, рисовал открытки, читал с табуретки стихи, писал про семью в стенгазете, гордился, ценил. Но в тот момент, когда я услышал о бабушкином несчастье, темная сторона силы сдула все ростки добродетели с поверхности моей души.

«А что будет с моими деньгами, если…» – я возненавидел эту мысль, как только она появилась, и загнал ее в самый дальний угол головы. Но и оттуда она сверкала пурпурно-фиолетовым. Нет, я, конечно, переживал, даже плакал, но мысль-то проскочила. Мне стало очень стыдно, мерзко и противно из-за ее рождения. Ох эти метания порядочного человека, которые так отравляют спокойное совершение непорядочных поступков!

На мое и общее счастье, скоро выяснилось, что жизни бабушки ничего не угрожает, и я вновь начал ощущать себя достойным сыном своих родителей, пока опять не подслушал о потенциальных проблемах с памятью после случившегося.

Если в вопросах жизни и смерти свет, разумеется, победил и я не думал о деньгах, кроме первой молнии сомнений, то вот сейчас дьявол реально занялся мною всерьез, и он был в мелочах, точнее, в мелочи.

Я живо представил себе, как здоровая и невредимая бабушка возвращается домой. Все счастливы. Она все помнит, кроме своего долга. Воспаленное воображение нарисовало мне именно такую картину частичной потери памяти.

«Лучше она бы что-то другое забыла, например про тройки в четверти или про разбитую вазу, но ведь не вспомнит именно про деньги, уж я-то чувствую» – пару дней я провел, подробно изучая амнезию по имевшейся в доме медицинской литературе. Полученные знания меня не порадовали. Настроение ухудшилось до предела.

Ждать исхода не представлялось возможным, и я напросился на визит в больницу. Разумеется, признаваться в посещавших меня страхах в планах не было, но как-то прояснить ситуацию с бабушкиной памятью хотелось.

По дороге я провел разведку.

– Папа, а что, бабушка может про меня совсем забыть? – голосом, полным трагического сочувствия, поинтересовался я.

– А что ты натворил? – без тени сомнения в моей сентиментальности отреагировал отец, знавший, с кем имеет дело.

– Я ничего, просто так спросил. – Изобразить научный интерес, очевидно, не удалось.

– Ты не волнуйся. Я, если что, про тебя напомню. – После этой фразы я замолчал до самой палаты.

– Ну вот вы зачем ребенка в больницу притащили? – Бабушка была достаточно бодра.

– Сам вызвался, – порадовал папа.

– Спасибо, Сашуль, мне очень приятно. Как дела?

А вот мне не было очень приятно. Вновь стыд и самобичевание.

«Спроси, спроси ее про дни перед больницей», – шептал в ухо внутренний демон, державший в руках коньки, на которые я собирал деньги.

– Хорошо, – выдавил я.

– Очень твоей памятью интересовался, – огрел дубиной и меня и демона смеющийся отец. Я мгновенно вспыхнул.

– Моей памятью? – удивилась бабушка.

Я ненавидел себя, весь мир, деньги, коньки, копилки и особенно папу.

– Ага, вероятно, рассчитывает, что ты о чем-нибудь забудешь. Уж слишком тревожный голос у него был, когда спрашивал. – Отец упивался моментом, не подозревая, насколько противоположными по сути были его подозрения.

– Слушай, а может, у меня и правда с памятью проблемы? Саня, напомни, что я должна забыть? Я не буду ругать, просто я грехов за тобой не помню последнее время.

Если бы я тогда знал, что такое сюрреализм, то точно бы охарактеризовал ситуацию этим словом.

– Ты ничего не должна забыть! Я просто так спросил, когда услышал про болезнь! Я же все изучаю! – Я уже почти рыдал, но это была правда. Я практически жил внутри Большой Советской Энциклопедии, если вдруг узнавал о чем-то новом. – Да ладно, успокойся ты, ну забыла, значит, забыла. Считай, что тебе повезло, – с улыбкой на лице попыталась меня успокоить бабушка.

На этой фразе даже демон внутри меня начал смеяться. Я же был готов взорваться на месте: «Повезло?!»

– Я пошел в туалет, – дрожащим голосом, полным обиды и разочарования, я прикрыл свой отход.

«Деньги – зло. Я тону во вранье. Я больше никогда, никогда…» – и далее целый список, заканчивающийся клятвой не давать в долг больше, чем готов потерять. Вот такие мысли крутились в моей голове всю дорогу из больницы домой.

Вечером папа сдал мне мелочь, как это периодически происходило последний месяц, и спросил:

– Когда копилку-то разбиваешь?

Мне стало совсем нехорошо. В списке «никогда более» ложь находилась на первом месте, а рассказать отцу о судьбе накоплений в нынешних обстоятельствах означало бы катастрофу. Редко когда осознаешь полную безвыходность положения. Похолодевшими губами я пролепетал:

– Я ее уже разбил, так что мелочь больше не нужна. Спасибо.

– О как, и сколько насобирал? – не отвлекаясь от книжки, поинтересовался отец.

Его равнодушие так диссонировало с бурей внутри меня, что мне казалось, этот контраст осязаем и виден невооруженным взглядом, как парашют Штирлица в известном анекдоте.

– Двенадцать рублей. – Обреченность чувствовалась в каждом слове.

– Куда дел?

Я как раз в тот момент читал «Колодец и Маятник» Эдгара По. В рассказе инквизиция создала комнату, в которой сжимаются стены и загоняют жертву в бездонный колодец.

– В долг дал, – выполз ответ.

«Господи, если он не спросит „кому“, я обещаю тебе… Все обещаю, что хочешь!!!» – пронеслось у меня в голове.

– Кому? – папа отвлекся от книги и посмотрел на меня с неподдельным любопытством.

Бога нет. Ок. Я опустил глаза, обмяк, усох и начал сознаваться.

– Баб…

Вдруг зазвонил телефон. Я рванул, как раб с плантации.

– Але!

– Саня, это бабушка, папа дома? И, кстати, не забудь у меня свои двенадцать рублей забрать, когда в следующий раз придешь.

– Да мне не горит, – от щек можно было прикуривать в тот момент. – Пап, тебя.

За время папиного разговора я стремительно почистил зубы, разделся, лег спать и, поняв, что не засну, учился изображать спящего. Папа так и не заглянул. Я вошел в роль и вырубился.

Эпилог

Через два дня я заехал к бабушке, забрал деньги, положил их в варежку, которую немедленно оставил в трамвае.

Окно

Иногда так ошибешься в человеке, что потом еще долго приходишь в себя. Интересное, кстати, выражение, задумался однажды противоположно ли оно по смыслу фразе: «выйти из себя». Так или иначе – поколебал тот случай мою бесконечную уверенность в способности разбираться в людях. Но по порядку. У этой истории даже имеется пролог, чуть ли не длиннее самого повествования.

Самые счастливые люди встречались мне на вокзале. Они вскакивают в последний вагон «Сапсана» за миллисекунду до отправления. Чаще всего у них одышка, дрожь в коленках, пот фонтаном и выражение абсолютного умиротворения на лице.

Даже самые отъявленные аристократы, если их никто не видит, как зайцы скачут по вокзалу, когда опаздывают на поезд. Смотришь, вроде человек, а на самом деле заяц с чемоданом, чаще – с двумя. В момент прыжков он обещает себе: 1) пойти на спорт; 2) всегда выходить заранее; 3) купить ботинки поудобнее.

Но это все в будущем. А сейчас он бежит изо всех своих скудных сил и когда успевает, то нет его счастливее. Даже если цель поездки – развод, похороны, увольнение или теща. Оргазм вбежавшего в последний вагон.

Итак, я именно в этом состоянии. Отхрипевшись на проводницу, я поплелся в свой вагон. Прихожу. Рядом со мной сидит парнишка лет восьми-девяти. Как только я обозначил свое присутствие, его бабушка обозначила свое, одновременно спросив и приказав:

– Молодой человек, вы не возражаете, если мы с дочерью посидим рядом, поговорим? А вы на мое место садитесь, пожалуйста. Спасибо.

Пассажирка закончила со мной и дала распоряжения внуку:

– Митя, веди себя тихо, дяде не мешай, слушай книжку. Нам с мамой поговорить надо.

Я был готов ехать даже стоя, поэтому оккупацию своего места не заметил бы в любом случае, и, разумеется, согласился. Бабушка мне не понравилась. Она мне напомнила фильм «Пятый элемент», в котором чудище натянуло на демоническую голову благообразное человеческое лицо. Глаза все равно выдавали мерзость, а кожа ходила ходуном. Женщина была объемная, с мощными руками, шеей – ошибкой скульптора и мелкими глазами за мелкими очками. Мне в какой-то момент показалось, что у нее раздвоенный язык и третье веко. Никакая она не бабушка. Бабка. Не хотел бы я оказаться на месте Мити или Митиной мамы. В последствии я понял, что они со мной согласны.

Митина мама сидела у окна с потухшим лицом и сцепленными руками. Куцая, худенькая, какая-то заброшенная и безжизненная. Мне показалось, в ее глазах была мольба не соглашаться, когда бабка со мной договаривалась. Повторюсь, реально никто со мной не договаривался, просто известили. Вежливо. Как хороший палач.

Итак, мы расселись. Через минут пять я понял, что за важный разговор. Бабка при рождении проглотила рупор и как бы я ни хотел избавить себя от ее болтовни, все равно погрузился в семейные проблемы моих соседей.

Митиного папу хаяли. С беспощадной любовью настоящей тещи. Исходя из слов бабки-змеи, ее зять был убийцей Леннона, Графом Дракулой, Шариковым и футболистом сборной России в одном лице. Ничтожество и монстр, бабник и социопат, ужасный, равнодушный отец и в то же время плохо влияющий на Митю (так как слишком сильно его любит своей паскудной любовью). Мало зарабатывающий, но слишком много работающий. Я бы хотел таким родиться. Абсолютно все недостатки собрались в одном человеке. Жалкие возражения дочери глушили динамитом.

– Что ты о мужиках знаешь?! Я вон сразу поняла, что твой отец скотина, а то бы так и жила с ним.

– Давай о папе или хорошо, или никак. Мам, я прошу тебя.

– Нет уж, пусть и там все слышит!

Думаю, несчастный мужик отправился в мир иной именно по причине бабкиного замечательного характера. Наслушался, так сказать. Но это всегда наш собственный выбор. Всегда.

Митя в какой-то момент снял наушники и тоже прислушался к разговору. Ему было больно. Он пронзительно смотрел на меня, как бы пытаясь сказать: «Это все не так». Но не решался. Кроме этого, паренек был простужен и периодически чихал. После каждого чиха бабка вставляла свое, с позволения сказать, лицо в проем между креслами и с удовлетворением маньяка в анатомичке чавкала: «Вот, правду говорю», – и продолжала свой выпуск программы «Пусть говорят». Митя сдерживался, чихал внутрь себя, но иногда звук вырывался, и вновь жаба светилась радостью, легитимизируя наброс волею высших сил. Митя видел в своем чихании какое-то предательство отца, он после каждого появления бабки взглядом извинялся передо мной, мол: «Не правду говорит, не правду!»

Каждый безголосый крик сокращал жизнь будущего взрослого Мити, выжигал ему сердце, делал неврастеником, иссушал душу, а вот бабка, уверен, прибавляла еще год к своему очень полезному земному существованию. В какой-то момент мальчик усилием воли справился с рефлексом и затих. Бабка пару раз взглянула в щель крысиными глазками, проверяя, где застряла ее эзотерическая поддержка, но огнемет не выключила.

И тут я тоже вдруг захотел чихнуть. Не знаю, что со мной произошло. Может, аллергия, может, за компанию, но я начал набирать в легкие воздух, морщить лицо, характерно моргать, практически выстрелил и… увидел Митино лицо. Он умолял не делать этого, не участвовать в травле его отца, себя сдержать он-то смог, а меня-то как?! В его глазах застыла беспомощность и какая-то безнадежность. Весь мир был против маленького мальчика. Я понял, что если подставлю паренька, то не прощу себя. Никогда я еще не замораживал воздух внутри носоглотки. Мне казалось я сейчас лопну, неразорвавшийся снаряд крутился волчком у меня в голове, и я ждал, когда мозги разлетятся по вагону. Глаза вылезли из орбит, но мальчик так их гипнотизировал, что вдруг все прошло. Я расслабился. Мы оба улыбнулись. Мы ее победили. Не будет ей поддержки! Наша взяла!

И тут какая-то сука слева чихнула.

Старуха чуть ли не заорала: «Правду говорю». Я и Митя – оба стали искать подонка, но он затихарился и больше не издавал ни звука. И правильно. Убил бы.

Через некоторое время мокрая от слез дочка-мама пошла в туалет. Она с тоской посмотрела на Митю, но не стала брать его с собой. Мальчуган заплакал. Завыл, точнее. Тихо так заскулил, чтобы бабушка не услышала, наверное. Мне показалось, что слезы прожгут его сиденье.

Я сидел с комком в горле. В голове стучало: «Что же ты делаешь, сволочь, что же ты делаешь…» Вспомнилось, что один раз уже повторял эти слова.

Не помню, какой год. Я

Еда квартиру не любила, и поэтому я периодически спускался в окружные шалманы с целью добычи мамонта. В соседнем доме располагался паб, и там я регулярно убеждал себя в полезности для моего здоровья пива с сосисками.

Кабачок невеликий, завсегдатаи узнавали друг друга в лицо и вскоре я познакомился с Бинго. Бинго получил свое прозвище за то, что постоянно говорил: «Бинго». Даже когда ему приносили 0,5. Если честно, я забыл, как его звали в реальности. Да это и не важно. Он был выше меня, уже в плечах и шире в мыслях. Бинго рассуждал столетиями. Как-то мы пили в рюмочной на Пушкинской:

– Вот меня интересует, Пушкину сейчас важно, что он наше всё, или нет? Нет, ну правда, вот он там сидит бухает с Дантесом.

– Почему с Дантесом? – я пытался найти логику.

– Ну а с кем еще ему бухать? Не с женой же. Дантес о нем всю жизнь думал, самые близкие люди, если не брать в расчет дуэль, но кто старое помянет?..

– Разумно.

– Так вот, бухает он с Дантесом, и тут им новости от нас утренние, мол, Пушкин супермен, а Дантес скотина. Мне вот любопытно, это имеет для них какое-то значение, или нет?

– Прости, а почему ты так паришься из-за этого?

– А ты не догоняешь?

– Нет.

– Это же сильно упрощает мою жизнь. Если Пушкину там все равно, то мне уж подавно можно не напрягаться в попытках оставить след.

Бинго залпом убрал очередную сотку. Я воздержался. Мне стало вдруг неуютно от этой темы.

– А ты хочешь оставить след?

– Я начал об этом задумываться.

– Давно?

– С утра.

– Тяжелое утро было?

– Утро легкое, только если ты зря живешь. У нормального человека утро должно быть тяжелым. Да нет, утро было обычное. Деда тут встретил. Хочу комнату свою сдать, вот он меня и грузанул.

Я удивился. Бинго жил в отличной двухкомнатной квартире в соседнем со мной дворе. Она ему досталась от бабушки, и для двадцатипятилетнего историка, рухнувшего в менеджеры какой-то бессмысленной конторы, такая жилплощадь должна быть пределом мечтаний.

– В смысле, свою квартиру сдать?

– Нет, есть маза именно сдать комнату.

– Чтобы с тобой кто-то жил? На хрена?

– Да ты понимаешь, тут какое дело, иду я домой, а во дворе дед гуляет. Приличный такой, в пиджаке, очках и с палочкой. Видит меня и спрашивает: «Молодой человек, вы не в курсе, здесь никто квартиру не сдает во дворе?» Я сначала мимо ушей пропустил, а потом решил: дай разузнаю что к чему. И выяснил я, что хата нужна ему на несколько часов днем. Женат он, я так понял, завел зазнобу. Судя по всему, отель дорого, а квартирка моя в самый раз.

– Так и сказал?

– Ну я спросил: «Из-за бабы?» Он говорит: «Да». Вроде как она тут рядом бывает, и так всем удобнее. Просил не болтать.

– Ты не болтаешь, как я погляжу.

– Ой, да хорош тут мне дворянина включать, кроме тебя, никто не знает. Вот всем интересно, с кем там у деда роман. Короче, подумал я, а чего мне комнату-то не сдать днем, и деньги не лишние, и деда осчастливлю и еще кое-кого, так понимаю.

– А почему в итоге ты про след-то заговорил?

Бинго нахмурился, как будто я ему напомнил о зубном.

– Да мы с дедом разболтались у меня на кухне, когда квартиру показывал. Он какой-то ученый советский. Все, разумеется накрылось, но где-то есть завод, на котором что-то работает, что он придумал. И я так понял, хреновина эта переживет и деда, и нас с тобой, потому что, разумеется, с тех пор ничего не поменялось на заводе. Так он гордится, что, помимо детей, оставил след. А я что оставлю? Ну хорошо, если детей, а в остальном, судя по нынешней ситуации, след будет, как от укуса комара: краткосрочный, но раздражающий. И тут мне показалось: выход есть. Если на том свете мне след не нужен будет, то на этом я как-нибудь с собой договорюсь. А вот если выяснится, что мне и там этот дед с вопросами своими неприятными являться будет, то как задним числом след нарулить? Поэтому я и напрягаюсь с утра. Завтра, думаю, работу по этой причине пропустить.

Я сразу решил, что не надо мне с таким дедом встречаться. Очень вредный для спокойной жизни человек. Тем не менее однажды пересеклись. Эти минуты я запомнил на всю жизнь.

Как вы понимаете, Бинго сдал распутному дедушке одну из своих комнат. Борис Сергеевич устраивал любовь раза два-три в неделю, чаще всего в одно и то же время. Предупреждал заранее о визите и оставлял после себя идеальный порядок. Нам даже как-то становилось стыдно за собственную расхлябанность и бардачность. Присутствие деда мы опознавали по вымытым чашкам, иногда бокалу, какой-то новой еде в холодильнике и открытым занавескам на кухне. Более всего нам хотелось выяснить, кто же его избранница. Ну как так?! Палочка, очки и три раза в неделю. До подглядывания опуститься мы не посмели, но судьба решила все сама.

Борис Сергеевич был до предела педантичен и если предупреждал, что покинет обитель в шесть, то в шесть ноль одну можно было заходить в пустую квартиру. Мы с Бинго на теме следов в истории очень подружились и все чаще заменяли паб либо его, либо моей кухней. И вот как-то, условно в шесть тридцать, идем мы к нему в квартиру, зная, что дедушка полчаса как должен уехать. С нами в парадную заходит миловидная женщина лет тридцати, обычная такая, не описать иначе, кроме как прохожая. Поднимаемся по лестнице и выясняется, что мы в одну квартиру. Сцена немее не придумаешь.

Мы тут же начали нагло изучать объект любви нашего жильца. Нет, ну прям хороша. И главное – никаких стеснений. Лицо даже не изменилось, когда мы встали у одной двери. Мы уже хотели как-то свалить, ну мало ли, ошибся со временем Ромео, но не успели. Дверь открылась. Борис Сергеевич был в расстегнутой рубашке, бледен и измучен.

– Верочка, спасибо что приехала. Мальчики, простите, что задержался. Сейчас мне укол сделают, и я уйду. Извините, нехорошо стало. Да вы проходите в кухню.

Борис Сергеевич был один. Только стакан воды на столе. Вера была строга.

– Борис Сергеевич, убьет это вас когда-нибудь. Ну я же вам уже сто раз говорила, так нельзя. Старый вы для таких волнений.

Мы тоже подумали, что

Вера достала какие-то таблетки, штуку для измерения давления, шприц и увела деда в спальню. Вскоре они вернулись.

– Борис Сергеевич, всё. Хватит. Запрещаю как врач и как друг. Умрете прямо здесь, сгорите, а вы ей еще нужны, как-нибудь все образуется.

Борис Сергеевич опустил голову.

– Ну дай я последний раз, и пойду…

Он подошел к окну, стоял без движения минут пять, смотрел куда-то во двор, хотя я не очень понимал, что там такого интересного.

Я тихо спросил Веру:

– Куда он смотрит?

– Можно я расскажу, Борис Сергеевич?

Дед посмотрел на нас печально-счастливыми глазами и разрешил:

– Да теперь уж можно, все равно уезжаю.

– Внучка там его гуляет. У вас детский сад во дворике. Вот он и приезжает на нее смотреть. Родители так развелись, что их с бабушкой к внучке не пускают, только с судебными приставами, и каждый раз мамаша придумывает, как все сорвать. Вот он и ездит сюда все время. Сидит часами, и смотрит, и смотрит…

Я никогда не слышал до этого, как стучит мое собственное сердце. Стучит в каждом капилляре. И стыд… Такой тупой сверлящий стыд. Я не выдержал:

– Борис Сергеевич… Зачем же… Это же… Это же так больно…

Борис Сергеевич взглянул в окно еще раз, надел пиджак, посмотрел на нас тепло и изменил мой мир:

– Больно в пустое окно смотреть, а в это просто тяжело. До свидания, ребята. Верочка, давайте до метро вместе дойдем.

Борис Сергеевич вышел из квартиры и больше не возвращался.

Каждый раз, проходя этот двор, я смотрю на окно. Мне кажется, оно выгорело, как волосы у маленьких детей, бегающих летом под солнцем. Они не знают, откуда тепло. Да им и не важно. Тепло, и хорошо.

Ну а солнце… Солнце рано или поздно сгорит, пытаясь нас согреть.

Миллионы гениев в мензурке

Мой первый рассказ

Я мнителен. Любой прыщ считаю началом мучительного, но скорого конца. По этой же причине наличие презерватива было для меня единственным условием добрачных отношений.

Но однажды, на втором курсе, вышла осечка. Наутро, протрезвев и осознав все риски произошедшего, я помчался в поликлинику. Доктор сообщил мне о каком-то инкубационном периоде и отправил восвояси.

Следующие несколько дней прошли в тумане, выискивании симптомов, составлении завещания и клятвах всем известным богам принять обет безбрачия в случае выздоровления. В назначенный день, трясясь, как советский трамвай, я сдал все анализы и впал в кому, не дожидаясь результатов. Через сутки врач огорошил меня новостью:

– Здоров!

Стоит ли говорить, что я ему не поверил и потребовал пересмотреть свои лживые показания или порекомендовать мне альтернативные анализы.

Осознав, что один из нас должен умереть, доктор отправил меня сдавать спермограмму. Он сообщил, что, помимо нескольких миллионов копий такого же труса, как я, в ней теоретически могут обитать интересующие меня микроорганизмы.

– Поднимись в лабораторию, там тебе все объяснят.

Слово «лаборатория» меня насторожило. В ней периодически доблестно трудилась МОЯ БАБУШКА. Встречать ее в данных обстоятельствах мне, по понятным причинам, не хотелось, но я рассчитывал на мое обычное везение. Пролетев два этажа, я открыл дверь в нужный кабинет и увидел знакомый профиль. Бабушка. Я зашел, обмяк и торжественно замолчал. Произнести слово «сперма» при бабушке сил не было.

– Ну, что, довеселился? – поинтересовалась Т. Р., протягивая мне нечто среднее между наперстком и маленьким пластиковым стаканчиком. Глаз от микроскопа она не отрывала. Это меня спасло от позорного обморока. (Думаю, врач-венеролог сообщил ей о моем визите по телефону, а как потом выяснилось, все другие мои анализы смотрела тоже она.)

– Сдашь, и сразу неси мне. Инструкция на двери в наше отделение, – отрезала бабушка.

Вышел я сквозь дверь, как Гарри Поттер.

Посмотрев на мензурку, я наконец осознал, что от меня требуется, но все-таки решил ознакомиться с инструкцией. На двери крупными буквами были даны ответы на все мои вопросы:

«Получить в кабинете 143 пластиковый стаканчик.

Пройти в кабинет 146.

Путем массажа получить эякулят (это слово я прочел трижды, нервно размышляя, то ли это, о чем я думаю).

Сдать эякулят в кабинет 143 в течение 5 минут. (Кхе-кхе… а что будет, если опоздаю???)»

Массаж меня заинтересовал, хотя я, конечно, понимал, что массажистка в данной процедуре не предусмотрена. Развернувшись в поисках кабинета 146, я впервые понял, что это такое – желание провалиться сквозь землю.

Локейшн был следующий: огромный холл, в который выходила дверь бабушкиного отделения с той самой инструкцией, далее – приемная стоматологического отделения и в конце холла – кабинет номер 146. В общем, все сидящие здесь видели, как я читал инструкцию, и понимали, куда и зачем сейчас пойду. Все сидящие – это две женщины, парализованные первобытным страхом перед бормашиной, которым явно не было дела до моего массажа, и две медсестры, стоявшие в регистратуре стоматологии. Этим как раз не было дела ни до чего, кроме моего массажа.

Они смотрели на меня в упор с нескрываемым ехидством. Маскировать стаканчик и изображать праздношатающегося было поздно – от моего лица можно было прикуривать.

Понимая, что при таких свидетелях холл преодолеть я не сумею и тем более не смогу выйти из кабинета 146 в здравом рассудке, я решил ретироваться под крыло старшего поколения. Бабушка вопросительно подняла брови. Собрав силы в голосовые связки, я изрек:

– А нельзя ли заняться таким непристойным делом дома? В окружении друзей и при помощи, так сказать, сочувствующих?

– Нет, нельзя – остынет. Иди сдавай, мне уходить надо.

После этой фразы я завис. Слово «остынет» в устах бабушки ассоциировалось у меня только с супом, овсяной кашей или, в крайнем случае, с ингаляцией.

Я застрял в коридоре, так как выйти обратно в холл, навстречу фуриям с горящими смешливыми глазами, не представлялось возможным. Был вариант минут через пять вернуться к бабушке со словами «не смог», но, во-первых, оставался страх смертельной болезни, а во-вторых, так низко пасть не позволяло тщеславие.

Собравшись с силами, я бодро открыл дверь и пошел на амбразуру. Первый же взгляд на регистратуру убедил меня в том, что «все бабы суки». Их там было уже четыре, и все как одна мерзко хихикали, а стоило мне целиком вылезти на свет, восемь глаз начали меня буравить. Думаю, уже вся клиника знала о моем сольном выступлении. Положение отчаянное. Отбросив стеснительность, я подошел к медсестрам и громко спросил, не хочет ли кто-нибудь из них мне помочь. Измученные болью и

Его я запомнил на всю жизнь.

Внешне он не отличался от других кабинетов советской поликлиники. Я не ожидал бархатной обивки на двери, но возлагал большие надежды на внутреннее убранство помещения. Как-никак, там должен происходить хоть и неполноценный, но акт любви. Воображение рисовало телевизор с недоступной мне тогда порнографией, журналы Playboy на цепи или хотя бы каталог женской одежды, некоторые разделы которого были детально изучены мной еще в школе.

Естественно, предполагались душ и ложе. Реальность превзошла все ожидания – в храме любви не было ничего. Вообще. Стены, окрашенные в противозачаточный темно-зеленый, – и всё. Нет, вру, имелся офисный стул, и он, сволочь, стоял плохо, что было весьма символично. Похолодевшими руками я стал нащупывать задвижку, ибо в данной ситуации еще и кричать «занято» было бы вовсе сюрреалистично. На мое счастье, задвижка имелась. Решив проанализировать ситуацию, я сел на стул и чуть не навернулся.

Передо мной сразу встало несколько проблем. Жалкий виновник этого торжества из комы не выходил и признаков жизни не подавал. Слишком долго сидеть в этом карцере я не мог – бабушке, как вы помните, нужно было уходить!

За дверью находились пристыженные медсестры, и мое долгое пребывание в кабинете 146 вызвало бы у них нездоровые подозрения.

Комната одна, а желающих «помассажироваться» много. Не хотелось услышать стук в дверь и пожелание «быстрее…» – вы сами понимаете.

Не буду посвящать вас в детали следующих 10 минут, скажу лишь, что мое воображение никогда не работало так усердно. Силой мысли я перенес себя из этой тюрьмы в волшебную страну и пребывал бы там счастливо, если бы не пластиковый стакан, узкое горлышко которого требовало точного баллистического расчета.

Усталый, но гордый я вышел из кабинета 146 и, окинув пунцовых медсестер взглядом победителя, строевым шагом отправился к бабушке. Медсестры уткнулись в бумаги.

В кабинет 143 я зашел, конечно, не таким смелым…

Пока бабушка запихивала «эякулят» под микроскоп, я озвучил петицию, посвященную неприспособленности кабинета 146 для указанных целей. Ответ был прост и совершенен:

– В следующий раз пойдешь на улицу. Там все приспособлено.

Бабушка посмотрела в окуляр, подвигала стекляшку, еще раз посмотрела и порадовала:

– Ничего нет.

– Что? Вообще ничего? – насторожился я.

– Что должно быть, то есть. Больше ничего. Здоров. Хочешь посмотреть?

Посмотреть хотелось. Даже очень. Я накрыл глазом черную трубу микроскопа и еще раз поверил в Бога.

Внизу бешено суетились сотни капелек, в каждой из которых невообразимым образом умещался человек и вся информация о его пороках и чертах характера, талантах и заболеваниях, родинках и длине ресниц.

В пластиковом стаканчике их было несколько миллионов. Я даже дышать перестал.

Бабушка прекратила эту рефлексию и одним движением руки уничтожила крупный европейский город, сплошь населенный гениями. Стало грустно. Мне дали побыть Богом, а я тут в кабинете 146…

Мышки по норкам

Иногда нам всем нужна последняя капля. Познакомился я в 2000-х с человеком по имени Артур. Интересное было у него занятие, я бы даже сказал, занятость: интервьюирование, отбор, обучение, прием на работу, разработка программы мотивации и системы оплаты труда, ну и увольнение. Да, вы угадали, Артур занимался кадрами, если точнее – он был сутенером. В Петербурге, особенно в тучные годы, проходило много конференций и форумов. Эти прекрасные события обеспечивали хлебом с напитками значительное количество горожан и гостей Северной столицы. А уж какой праздник происходил в душе девушек, не готовых работать в борделе, но стремящихся тем не менее как-то монетизировать хорошую генетику, и описать сложно. Ведь это какие мужчины со всей страны приезжают!

4У-самцы: ухоженные, упитанные, умные, успешные. В России и бесплатно с такими переспать не зазорно, а уж за деньги – можно сказать, обязанность. Но как их найти? Для этого был Артур, отвечавший в этом подряде за многое, но главным, как я уже сказал, были кадровые решения. Технология следующая: назначался ресторан, его закрывали, пускали слух о кастинге, девицы приходили, располагались за столиками и пили чай. Со стороны – гламурное такое Иваново. Артур подсаживался к тем, кто проходил его визуальное сито, болтал, выяснял, на что барышни готовы, как у них с головой, и принимал окончательное решение.

Одним октябрем случилась в городе какая-то крупная конференция. И приехала на нее дама-начальница с девушкой-помощницей. Руководительнице, консультирующей чиновников на тему частных инвестиций, серьезно за сорок, ассистентке несерьезно в принципе. Прибыли женщины заранее и пошли гулять по городу. Октябрь в Питере такой, что особо не пошляешься, и вскорости они решили согреться. Заходят в ресторан, их спрашивают:

– Вы на конференцию?

– Да.

– Работать?

– Да, а что?

– Тогда проходите.

Женщины переглянулись, но не обратили внимания. Ну мало ли, случайно попали в закрытый для участниц конференции общепит.

А далее случился прелюбопытнейший разговор с Артуром, который в этом кафе как раз оказался по работе.

– Девочки, не возражаете, подсяду, поговорим по душам?

Артур был хорош собою, и возразить ему было сложно. Тем более по душам неожиданные гости этого кастинга говорили только между собой последнее время.

– Конечно!

– Я Артур.

– Мария и Анна.

– О как. Недолго вы имена выбирали, обычно все Марии хотят стать Анжеликами, а вы вот не паритесь.

– Ну, вообще-то, родители выбирали, – засмеялась тронутая вниманием мужчины Мария, привыкшая быть Марией Александровной. Хорош был Артур. Эх, хорош. Точнее, так плох, что не устоять.

– Ого! Редко я общаюсь с девушками, которые представляются своими именами.

– Где же вы их таких находите-то, скрытных? Нам стесняться некого.

В голове включившегося Артура проскочило: «Этой точно некого!»

– Побольше бы таких! Первый раз на конференции работаете?

– Да нет, я уже несколько лет по всему миру болтаюсь, а вот Аня, ассистентка моя, первый раз. Пусть хоть отдохнет, конференция – это ж не в кабинете с утра до вечера пахать.

Артур оценил чувство юмора бойкой представительницы старшего поколения, которая, конечно, чуть выбивалась из возрастных рамок, самим же им поставленных, но выглядела настолько лучше, а точнее, качественнее абсолютно всех пришедших на этот конкурс красоты и чистоты, что он решил взять ее на борт в любом случае. Тем не менее наличие ассистентки разрывало все шаблоны. Он даже потерял ненадолго бронебойную вальяжность и стал похож на лингвиста в магазине сантехники.

– Ассистентка? Ага… м-м-ммм… то

– Да. Аня всегда со мной. С прошлого места забрала, в моем возрасте как-то без ассистентки уже дурной тон, коллеги засмеют. Да и потом, лишние руки, столько же чисто технической работы, у меня уже иногда не хватает сил до конца дело довести.

Артур онемел и понял, что в профессии еще много, чего он не знает, особенно про доведение дела до конца лишними руками.

– То есть Аня с тобой даже с прошлой работы! Завидная преданность. А если не секрет, что за работа была. Как-то мне обычно про тяжелую судьбу приходится слышать. А ты такая жизнерадостная, позитивная, а главное – искренняя!

– Да ладно вам, в моем бизнесе без жизнерадостности никак. Люди верят только счастливым. Я была вице-президентом банка. Но такая тоска и скука, что ушла вот, скажем так, в консалтинг, помогаю в основном госслужащим в решении ряда интимных вопросов.

Артур разное слышал в жизни и, в общем, удивить эксперта было достаточно сложно, но такой дауншифтинг был радикален даже для него. Бог и дьявол питерских куртизанок раскрыл рот и превратился в мальчугана, попавшего на шоу Копперфильда.

– И… давно ты… занялась решением интимных вопросов государственных служащих?

– Года два, и, знаете…

– Можно на ты.

– Ага, спасибо, знаешь, как глоток свежего воздуха! Единственное, конечно, приходится иногда работать психологом. Дел-то у них иногда на пять минут, а вот разговоров – на час. В основном про серую жизнь, жену, детей и любовниц и что с ними со всеми делать.

Артур никогда не думал о работе проститутки как о глотке свежего воздуха, но решил, что просто раньше не смотрел на это явление свежим взглядом, надышавшись свежего воздуха. Он даже себя стал как-то особенно уважать. Все-таки воздух людям несет. Свежий.

– Свежий воздух… это ты так поэтично… а Аня спокойно эту перемену восприняла?..

Мария Александровна продолжила шоу.

– С радостью, да, Ань? Столько новых людей, навыков, ей же потом цены не будет, может, хоть замуж ее выдам. Два раза звали уже, но по возрасту не подходили, богатые, но не настолько старые, долго проживут.

Мария Александровна хохотнула.

– Хотя такими темпами и меня скоро замуж нужно выдавать будет…

Жизнерадостности поубавилось.

– А что так?

Разговор ненадолго вышел из гротеска, и Артур ухватился за соломинку реализма.

– Моя новая работа мужу не очень понравилась. А особенно, что я опять зарабатываю больше, чем он. Если честно, мы считай в разводе.

В голосе была печаль. Не хотела Мария Александровна разводиться. Страх одиночества и привычка. Привычка и страх одиночества. Марии Александровне некому было все это сказать, а тут незнакомец, мужчина, понравился, вырвалось. Как иногда в купе с соседом говоришь о самом сокровенном. Артур одиночество услышал, но решил к нему вернуться позже. В данную секунду его изумляла осведомленность мужа.

– Мужу НЕ ОЧЕНЬ понравилась?..

– Ну, говорит, в принципе, мое право, но я часто допоздна работаю, дома не бываю. Еще ему мои клиенты, видите ли, кажутся ворьем. Он с парочкой знаком, так как мы иногда ужинать вместе ходили.

Говоря языком шоу Копперфильда, маленький Артур только что увидел, как дядя Дэвид превратился в Джона Сноу, отрубил головы всем зрителям, изрыгнул огонь и запел «Как упоительны в России вечера», но на хинди.

Он смог только выдавить из себя:

– А ты что?

– Знаешь, муж может запрещать женщине работать с мультипликатором два.

– Это как? Мульти… что?

– Ну, это если муж готов платить жене в два раза больше, чем жена сама зарабатывает. Тогда имеет право требования на домашний арест и разведение кактусов. Я его честно спросила. Он не может. Поэтому я работаю. Ну, как могу, так и работаю. А он моих денег не выдержал. Знаешь, мне кажется, он даже из-за этого перестал… ладно, не важно, извини.

Мария Александровна поняла, что начинает говорить лишнее. Муж и правда перестал с ней спать. Эта метаморфоза поразительным образом совпала с ростом ее благосостояния. Первый раз, несколько лет назад, когда она сообщила о масштабном повышении своей зарплаты, он чуть ли не нарочито ей не дал, резко бросив: «Не хочу». Ей показалось, что какое-то внутреннее удовлетворение проскользнуло по его лицу в ответ на набухшие от обиды глаза не вовремя ставшей состоятельной тридцативосьмилетней женщины. Муж мстил. Потом появилась молодая, бесцветная в остальном, любовница, даже друзья мужа называли ее мышью, как потом выяснилось. А Мария Александровна ответить тем же не могла в силу принципов. Ей, конечно, предлагали, но… В итоге муж сказал, что хочет пожить один, но разводиться не спешил. Продолжал мстить.

– В общем, не вынес он моей работы, хотя я честно обо всем ему рассказывала. Ладно, прости, ты же жизнерадостных любишь. Я помню.

Аня слушала и делала выводы: «Мой муж ничего не будет знать о моих деньгах, и вообще, карьеру нужно иметь в рамках разумного, как и внешность. Мышки по норкам. Так надежнее».

Тем временем Артур пытался проанализировать, что пил утром, внимательно посмотрел на пачку сигарет, понюхал кофе и сдался понять этот мир. Ушел в бизнес:

– Ну ладно, давай к делу. То есть, я так понял, ты на конференции по полной работать готова, не просто на тусовках постоять, хотя в принципе понятно, конечно, не твой уже вариант.

– К делу… ну давай… по самой полной, тут же все основные клиенты, два часа плотной работы здесь, и он потом все деньги тебе принесет. Я же с самым ценным работаю, все слабые места знаю у человека, жене такого даже не рассказывают.

– Слушай, ты не обижайся, а вот точно Аню нужно брать сейчас? Ты-то как S-класс выглядишь, отпарафинена, а она, ну прости, конечно, не очень проходит. Без обид, но руки, прическа, да и вообще, вялая какая-то. Тут все-таки тебя не все знают, народ новый. Может, ты одна справишься? Маш, что скажешь?

Повисла пауза. Аня опунцовела.

– Ань, нет, ну правда, из тебя можно принцессу сделать за месяц, вот ты на свою, ну… на начальницу посмотри. Не придраться же. Сколько тебе, Маш? Тридцать семь, тридцать восемь?

– Неважно.

Мария Александровна растаяла внутри, но сдавать свою воспитанницу так легко не собиралась. «А, черт возьми, приятно, конечно, на семь лет ошибся! Это он еще грудь не видел… Ее, правда, никто не видел, э-э-эх…»

Артур продолжал:

– Я понимаю, деньги, время, зал, сиськи вон за десятку, но это же бизнес, и нужно соответствовать. Так что давай без Ани. А тебя я беру, у меня человека три-четыре прямо твои пассажиры, работаем пополам.

Ане стало стыдно за то, как она с подругами насмехалась над начальницей и ее несчастьем. Аня тоже не могла простить Марии Александровне ни красоты, ни успеха. А вот в голове Артура поселилось восхищение: «Есть еще женщины в России. Мы их всей страной топим, а они выплывают!»

– Да уж понятно, что ты потом его не отпустишь. Ладно, давай в порядке исключения твои семьдесят процентов. Аню бери, если хочешь, но поверь, она тебе все испортит. Сама потом разгребай. И деньги все с клиентов я получаю заранее, иначе потом вытряси с них чего! Но и еще. Это Питер, тут цены не московские, гости всё же на музеи тратят, душу развивают, на теле потом экономят, ну, ты, думаю, в курсе.

Артур приструнил внутреннюю жабу, вспомнил о восхищении и сделал предложение:

– Максимум трешка за ночь, даже за такую, как ты.

Аня сменила красное лицо на пурпурное и решила не ставить чашку назад, чтобы не разбить звуком застывший воздух. Так и сидела, вечно пьющая чай.

Мария Александровна не зря была когда-то вице-президентом банка. Соображала быстро. Краснела редко. Пауза была короткая. Голос стал титановым:

– Я правильно понимаю, что ты решил, что мы проститутки?

Артур тоже не зря занимал свой пост. Более того, он успокоился. Мир все-таки не сошел с ума. Пауза была короткая. Голос стал неоновым.

– А я правильно понимаю, что понимаю неправильно?

– Мы что, на них похожи?

В вопросе слились негодование и любопытство.

– Все похожи, если на кастинг проституток приходят. Ты вокруг посмотри. Ничего не удивляет? Думаешь, в Питере мужчины закончились? Кстати, помощница бестолковая твоя кастинг не прошла. А ты да. Лучшая в сезоне. Не знаю, обрадует ли это тебя.

Мария Александровна инстинктивно захотела дать Артуру по лицу, но остановилась и посмотрела на ситуацию с другой стороны. Это, пожалуй, основной жизненный навык, который приходит исключительно с возрастом.

– Аня, выйди, подожди меня на улице.

Артур никогда не видел такого моментального испарения человека и задумался о возможности телепортации.

Мария Александровна отличалась способностью убирать из разговора воду. Она задала вопрос.

– Слушай, а ты что, правда считаешь, что я… ну, что кто-то готов три тысячи долларов… за… ну… а то я уже, по-моему, сама скоро готова буду заплатить, если честно. Муж ушел к какой-то мыши, с клиентами нельзя, в метро не езжу.

– Не три, а пять. Я бы тебя на двушку кинул. Да ты в полном порядке! Я бы сам… ну, взаимозачетом, чтобы трешку туда-сюда не гонять, раз ты сама готова платить, говоришь. Честное слово, сидел думал, как бы тебя на тест-драйв развести, но понимал, что не проканает. Вот тебе телефон. Я же все-таки лучше, чем мышь твоего мужа. Звони в любое время.

Мария Александровна потеряла в возрасте еще лет пять, уставилась в пустоту, отчетливо понимая, на кого именно она сейчас смотрит. Победила и, уходя, оставила мост не сожженным.

– Я тебе, Артур, позвоню. Позвоню. Взаимозачет же. Без комиссий?

– Без.

Через месяц она развелась. Через полгода вышла замуж.

Спать с Артуром Мария Александровна не стала. Прислала фотку из ЗАГСа с подписью «Спасибо, Артур».

Артур внутри от этого треснул, что-то сломалось. Что-то самое важное для мужчины. Дядя Дэвид улетел и не взял мальчика с собой.

Он начал искать такую же, а таких одна на миллион, ведь по норкам мышки.

Женщины верят лишь в то, во что хотят верить

Славик-не-звезди (так его звали со школы) был неоднозначен во всем, кроме двух позиций. Стопроцентный коренной москвич и стопроцентный негодяй. Кстати, по первому пункту у окружающих могли возникнуть какие-то вопросы, все-таки у каждого свое определение понятия «коренной». Ряд ультрас уверены, что обе бабушки и оба дедушки должны родиться в городе, чтобы ты имел право смотреть свысока на приезжих. У Славика дедушка родился в Житомире, но уже в десять лет был перевезен в Москву (к несчастью для города, точнее, для его трогательных барышень). Иосиф Михайлович до самой смерти пил кровь из москвичек и чаще всего имел сразу несколько источников такого неоднозначного вдохновения, о чем они, то есть источники, не догадывались, так как ложь выбрала маленького Йосю в приемные дети сразу при рождении. Это свое уникальное свойство предок передал Славику, что и послужило основой второго стопроцентного качества, в котором уж точно никто не сомневался. Молодой человек тридцати восьми лет был, как я уже отметил, абсолютным негодяем. Нет, разумеется, не убийцей и не садистом. Просто у Славика не было ничего святого, и он в это свято верил. Отметим, что, когда дело касалось мужчин, в Славике срабатывал житомирский инстинкт самосохранения, особенно после двух поездок за город. В наручниках. В багажнике. С лопатой. Славик воспринял эти предупредительные туры как знак свыше и сконцентрировался в своей жажде обмана на женщинах. В качестве примера легкой шалости могу привести прекрасную историю о том, как Славик водил любовницу к себе домой, где жил с женой Людмилой и дочерью. Он убеждал девушку, что это квартира его друга и он просто берет ключи. На вопросы, почему друг носит его одежду, он отвечал, что они вместе ходят в магазин. Наличие на тумбочке своих фотографий с женой друга он объяснял тем, что они очень близки с детства. Более того, один раз Славик подарил любовнице пиджак «Шанель», купленный его женой самой себе накануне. Размер у женщин был схожий. Славик увидел дома одиноко стоящий пакет, заглянул, что внутри, и, сказав, что еще вчера его сюда занес, вручил барышне. В краже пиджака была обвинена кухарка, которая работала у них уже два года. Деньги за пиджак Славик попытался с нее вычесть, но не дожал, о чем сильно переживал. Важное дополнение. У Славика водились деньги. Большие. Да и с сексом проблем тоже не было. Обман являлся для него фетишем и искусством. И в нем он достиг серьезных высот. Не раз Славик прикидывался онкологическим больным, у которого завтра химия, отчего его мужская функция угаснет навсегда, и поэтому

– Ты – да, – спокойно ответила жена.

Славик заплакал и сказал, что у него все-таки хоть что-то святое, но осталось, а дочка генерала Хадякова вообще лесбиянка и попросилась в душ, так как пришла со свингерской лесбийской вечеринки. Жена после такого откровения вымыла всю квартиру мирамистином.

На одном из случайных дружеских собраний жена Славика столкнулась наконец с генералом Хадяковым, который вместе со своей супругой спокойно пил шампанское. Славик всех познакомил, о чем моментально пожалел.

– Как у вашей дочери дела? Не надумала насчет квартиры? Славик сказал, она ей понравилась, – скорее всего, дежурно поинтересовалась Людмила.

– У меня нет дочери, только сыновья, ну или я чего-то не знаю.

Генерал Хадяков громко усмехнулся, а вот жена генерала Хадякова – нет. Вероятно, она знала, что чего-то может не знать. Галина Петровна метнула в мужа молнию и ушла.

Славик оценил ситуацию и моментально придумал новую комбинацию, увел жену куда-то и прошипел:

– Ты что, дура?! Не понимаешь, что у него дочка не от жены? О ней никто не знает! Можешь меня не подставлять на ровном месте?! Это секрет!

Люда была, мягко скажем, на взводе.

– Славик, а почему ты в курсе этого секрета? Ты – последний, кому можно доверять секреты, уж прости!

Славик надел драматическую маску.

– Ладно, скажу правду… но… сама решай, что с ней делать. Мать дочки – это троюродная сестра моей мамы.

– Первый раз слышу про троюродную сестру твоей мамы! Мы женаты столько лет!

– Потому что мне можно доверять секреты, поэтому и первый раз слышишь. Представляешь, по какому краю генерал ходит?!

Люда Славику не поверила, устроила скандал прямо на приеме, и они уехали домой, как и разругавшиеся Хадяковы. А потом произошло событие, от которого Славик-не-звезди окончательно уверовал в свою избранность.

Возвращаясь с мероприятия, Славик и Люда молчали.

Тут необходимо сделать лирическо-научное отступление. Люда была… ну, назовем это – реалистом широких взглядов. Она все про мужа понимала, но в ее голове существовал некий кодекс его поведения, и привод любовниц домой кодекс категорически запрещал. Если интересно, я потом подробно остановлюсь на Правилах измен, разработанных Людмилой Корчной для своего супруга, но не сейчас. Лишь скажу, что указанная выше позиция была для нее принципиальной, поэтому Славика-не-звезди ждала серьезная разборка с непредсказуемым финалом, и он об этом знал. При водителе Люда отношения не выясняла, этим и была вызвана тишина, которую вскрыл звонок, как это было ни странно, генерала Хадякова. Жена увидела на экране имя и рявкнула:

– Сучонок, ставь на громкую связь. Хочу послушать, что генерал тебе скажет. Твое вранье и по нему ударило, как я понимаю. Просто я первая в очереди тебя убить.

Выхода у Славика особо не было. Он приготовился умереть молодым.

Из динамика послышалось предельно удивительное. Нервный и испуганный голос генерала Хадякова сообщил следующее.

– Славик! Как ты умудрился познакомиться с моей дочерью?! Про нее никто не знает, а она у тебя квартиру хочет купить! И зачем ей квартира в Москве?! Ты что, не мог меня предупредить?! Убью и тебя, и ее! Она сейчас летит в Нью-Йорк, к телефону не подходит.

Славик почувствовал, как кожа его растянулась по всему телу. Он выдохнул и загадочно произнес:

– Олег Григорьевич, это долгая история. Она вам сюрприз готовит, нашла вот меня, я молчу, как просила. При встрече расскажу вам подробно. Простите, что подвели вас с женой, ничего женщинам доверить нельзя, простите еще раз… Вот она передает вам извинения, мы вместе в машине сейчас.

Славик торжественно-укоризненно посмотрел на жену, застывшую с бутылкой воды, из которой думала сделать глоток, когда позвонил генерал. Она была со Славиком с момента скандала и видела, что он никому не звонил и не писал.

Он и правда не просил генерала ему подыграть. Славику-не-звезди просто инфернально повезло. Он выстрелил в небо и попал в главную утку. У генерала Хадякова действительно была дочка, о которой жена генерала Хадякова не знала, как и практически никто. Жила она за границей и существование никому не портила, иногда приезжала.

Закончив разговор, не веривший в чудесное избавление от смертной казни Славик решил использовать ситуацию по максимуму. Он вбивал в жену комплекс вины, как Петр Первый сваи в Заячий остров. Навсегда.

– Знаешь, что самое неприятное? Не то, что ты мне не веришь, а то, что ты считаешь меня способным на такую низость. Я не святой, ты знаешь, но какие-то понятия у меня еще остались. Наш дом, наш с тобой…

Славик стал подбирать слово.

– Наш с тобой храм любви.

Славика, на радостях очевидно, понесло, но остановиться он уже не мог.

– Прости за громкие слова. Он неприкосновенен. Я никогда не приводил и не приведу в него другую.

Непробиваемая Люда получила торпеду ниже ватерлинии. Чуть ли не впервые за долгие годы семейной жизни.

– Ну прости, Славушка… Ну, я же знаю, что ты… ну… можешь устроить… Прости, правда, забыла, что ты глубоко внутри очень порядочный мужчина.

В тот же вечер Славик позвонил генералу Хадякову и все рассказал. Повинился.

– Слава, ну ты хоть бы предупредил! Мне-то что теперь жене сказать?! Она и так подозревала…

– Дайте ей трубку.

– Зачем?

– Я все улажу. Просто доверьтесь.

Генерал спорить не стал.

– Слава, я не хочу с вами разговаривать!

– Галина Петровна, выслушайте! У меня не было выхода… Это моя дочь. Людмила не знает. Это было еще до нее, я узнал, только когда мы поженились, а у нас тогда ребенок не получался, и я решил ее не травмировать… Скрыл, но всю жизнь поддерживал, вот захотел дом свой показать, и Люда пришла… случайно! Я берегу

Как это часто бывает, оценка моральности поступка мужчины для женщины зависит только от одного. Ее ли это мужчина или нет. Галина Петровна Люду не очень любила за молодость и красоту, поэтому сразу же приняла сторону Славика. Славик, как всегда, все рассчитал верно.

– Славочка, ну что же вы не сказали… Я бы вас, конечно, поддержала! Вы очень благородный человек, чувствительный. Не переживайте, спокойно скажите жене, что… Ну, придумаете, что сказать. Я все подтвержу.

– Спасибо вам большое! Я знал, что вы меня поддержите! Верил в вас! Еще раз простите. И все-таки вопрос… А как мне быть, если я Люде не признаюсь? Она же будет думать, что муж вас обманывает…. что у него ребенок.

– Пусть думает, что хочет, я-то правду знаю, и мне твое спокойствие дороже. Потом когда-нибудь все выяснится, тогда и скажу, что знала. Не переживай. Скажи, что для меня это не секрет, просто я разъярилась оттого, что кто-то еще узнал. Передаю трубку Олегу. До встречи! Привет дочери. Если что, всегда можете на нас рассчитывать, мы о ней позаботимся. Сколько ей?

Славик как-то не подумал о потенциальной очной ставке и что Люда видела «дочку», которой в реальности было двадцать шесть, но делать было нечего, он назвал максимально возможную цифру.

– Девятнадцать.

– Совсем еще юная. Приходите в гости. Или можете нашей дачей распоряжаться. Нам можно доверять тайны. Люда ничего не узнает. Я понимаю, как вам с ней иногда тяжело.

Славик подумал, что в случае чего на дачу к Хадяковым он может приезжать с разными дочками. Галина Петровна очевидно имела на Люду зуб мудрости и также очевидно будет рада любому удару по ее самооценке, даже тайному. Славик всегда ценил женщин именно за любовь к себе подобным. Это был неиссякаемый источник для его комбинаций. В будущем Славик не раз ездил на дачу к Хадяковым. Жене он говорил, что едет с генералом на разговор, и Галина Петровна версию всячески поддерживала. Звал на «инцестную дачу» Славик и генерала, но тот сказал, что честь офицера не позволяет ТАК обманывать жену. Но вернемся к тому разговору.

Трубку взял генерал Хадяков, который предусмотрительно вышел в другую комнату. Генерал пребывал в состоянии абсолютного восхищения и изумления.

– Слава, можешь мне не объяснять. Я все понял. Я даже говорить ничего не буду. Эх, на войну бы тебя… в разведку. Такой талант пропадает. Ну, приходи с «дочкой». Покажешь хоть. И кстати, Люде-то ты что скажешь?

– Ну, как вы понимаете, из-за того звонка Люда про вашу дочку знает от вас…

– Да понимаю уж… Но она спросит, что ты сказал Гале.

– Это уже легче. Скажу то же самое, что Галине Петровне, но только добавлю, что на самом деле это неправда, что пришлось импровизировать и дать вашей жене версию, в которую она поверит. Попрошу поддержать легенду ради вас. Это же Люда язык за зубами держать не умеет, пусть теперь отрабатывает. А вы Галину Петровну попросите никогда эту тему при Люде не поднимать. Как будто нет ее.

– То есть она будет думать, что у меня дочь есть.

– Да.

– Но что Галя про это не знает и думает, что это твоя дочь.

– Да.

– Про которую не знает Люда.

– Именно.

Олег Григорьевич взял паузу и с опаской поинтересовался:

– Слава, а ты в Бога веришь?

Сам силовик верил во что-то среднее между Лениным, Путиным и Николаем-угодником, но этот вопрос он задал с максимальной степенью серьезности. Славик ответил моментально.

– Олег Григорьевич, главное, чтобы Он в меня верил.

– Разумно.

Переведя дух, генерал решил уточнить ряд деталей.

– Слава, а почему ты думаешь, что однажды Люда и Галя не поговорят по душам? И вся конструкция рухнет, уж поверь, я тебя не спасу. Все вместе на дно пойдем.

– Знаю! Но не рухнет. Женщины верят лишь в то, во что хотят верить. И никогда не будут искать доказательства обратного. Уверяю вас, они будут смотреть друг на друга в полной уверенности, что знают правду, но не обмолвятся ни словом.

– Славик, может, все-таки в разведку?

– Хлопотно и платят мало.

– Это точно. Ладно, комбинатор, держись!

Славик был прав. Люде его версия очень понравилась, и она вступила в сговор.

– Ну и хорошо, что ты Галине Петровне все так объяснил, думаю, она «порадовалась» за меня. Я чувствую, как она меня на самом деле терпеть не может. Сейчас будет смотреть и думать о своей тайне, которую только она знает, а я буду знать, что это она дура. И то радость. Ну ничего, пройдет несколько лет, все забудется, и тут я объявлю, что знала все давно. А генералу передай: если что, он всегда в наш дом с дочкой велкам, хороший он мужик, всю жизнь эту грымзу терпит.

Славик восхитился в третий раз.

– Хорошо, передам! Только я тебя прошу, при встрече с Галиной Петровной тему дочки вообще не поднимай, как будто нет ее. Я тебя очень прошу!

– Конечно!

Славик начал расслаблять все напряженные органы – и вдруг Люда вернула в матч интригу.

– Славочка, а у меня вот неожиданный вопрос, на который я тебя попрошу ответить честно.

Славик-не-звезди забыл, когда он отвечал честно, и даже сначала не очень понял, что это значит. Просто промолчал.

– Вот ответь. Ты бы мне сказал, если бы у тебя реально дочка была? В смысле, если бы она родилась в момент нашего брака?

Славик автоматически начал искать скрытые подтексты и ловушки, поэтому отвечал с некоторыми паузами.

– Мне сложно тебе врать в таких серьезных вопросах. Я и в мелочах-то стараюсь…

– Слава! Не… – Тут Люда выругалась, назвав мужа полным именем.

– Сказал бы! Чего с таким грузом жить.

Невеликий комбинатор так устал от этого похода по огненному канату, что немного потерялся и неожиданно вернул Люде вопрос.

– А ты бы сказала?

Люда внимательно посмотрела на мужа и улыбнулась:

– Славик, ты, конечно, у меня тупица непроходимый. Сложно родить ребенка, чтобы муж не заметил. Хотя, зная твою рассеянность… Пойдем ужинать, поднимем бокал за генерала Хадякова. Слушай, а генерал хоть в курсе, что она лесбиянка и по притонам шляется?

Славик понял, что врать больше не может.

– Да хрен их там всех знает, если честно. Не семья, а черт знает что.

Чеширский кот c окровавленной бензопилой

Славик-не-звезди вышел на балкон и начал курить. Через

Славик многое бездарно терял в своей жизни, начиная с девственности, которую надо было, конечно, отдать страждущей умопомрачительной маминой подруге, а он замутил что-то невнятное в пионерском лагере со страшненькой вожатой, заканчивая постиранным накануне свадьбы паспортом. Но сегодня он взял Эверест.

Славик потерял папу… Точнее, урну с его прахом, которая пролетела полмира, чтобы сделать Славика чуть богаче. И это за два дня до похорон. Похорон официальных. Похорон с размахом.

Дата выбрана, место на дорогущем кладбище найдено, родственники в сборе, ВИП-гости подтверждены, нужный актер готов, ресторан для поминок проплачен. Всё есть. Покойника – нет.

Славик задумался о Фрейде и подсознательном. Может, он специально урну потерял, чтобы хоть как-то отомстить папе, заварившему всю эту чурчхелу? Надо сказать, Марк Иосифович поставил всю семью в такую геометрическую позицию, что добрым словом его поминали абсолютно все, но особенно Славик, который «обожал» заниматься семейными делами. В гармоничном сочетании безусловного цинизма и глобального разгильдяйства, трех любовниц, бизнеса (ну как бизнеса – перераспределения взяток) и прочего отягощения Славику не хватало именно этого: завещания, в котором папа просил кремировать его по месту жительства в Балтиморе, а вот закопать прах приказал (именно приказал!) в Москве на конкретной аллее Троекуровского кладбища, в день, согласованный с астрологом, и в присутствии известного Народного артиста России, которого нужно убедить прочесть стихотворение Марка Иосифовича, обращенное к детям. Задание сие усопший в присутствии нотариуса и своего адвоката поручил именно Славику, а не его сестре Маше, что Маша прокомментировала:

– Жаль, папочка не попросил все то же самое проделать на Красной площади, мне кажется, Славик был бы достоин такой задачи.

Маша, как и многие, любила Славика. Было за что. К примеру, он один раз подложил в комнату 15-летней целомудренной девочки использованный презерватив, стуканул на нее и лишил сестру не только свободы прогулок на месяц, но и поездки в зарубежный языковой лагерь. Причем Славик это сделал просто из вредности.

Вы спросите, почему Славик, не имевший, как мы знаем из предыдущих историй, ничего святого, не послал папочку с его посмертной волей к чертовой бабушке, где Марк Иосифович, скорее всего, и так находился? Все просто.

Кончаловский.

Художник, который поднялся в цене, а у папы была коллекция общей стоимостью два, а то и три миллиона долларов.

Семейные драгоценности господин Корн оставил дочке Маше, а вот живопись расписал Славику, но с вышеуказанным условием и комментарием о праве продажи только через десять лет.

Завещание огласил адвокат Марка Иосифовича в присутствии всей семьи. Маша смеялась в голос. Украшения стоили значительно дешевле картин, но их можно носить или продать.

– А десять лет, Славик, еще надо прожить. Да ведь?

Славик после оглашения воли отвел адвоката в сторонку. Сын покойного не то чтобы бедствовал, миллион не являлся для него уж такой невозможной суммой, но дело было в принципе вообще и принципиальной жадности в частности.

– Игорь Сергеевич, я вот думаю…

– Вячеслав Маркович, извините, что перебиваю, я знаю, о чем вы думаете. Вы хотите предложить мне взятку за то, чтобы не хоронить папу, как он просил, и ради этого готовы продать мне коллекцию за полцены.

– Откуда вы знаете?.. – Славик даже смутился. Он хотел отдать картины за семьдесят процентов, но мысленно сейчас согласился на пятьдесят процентов.

– Точнее, вы хотели отдать за семьдесят процентов, а сейчас удивились, промолчали и согласны на пятьдесят процентов, так ведь?

Славик понял, что перед ним Архитектор из «Матрицы», и не стал юлить.

– Да. Вы что, мысли читаете?

– Нет, мысли читал ваш отец, причем ваши будущие мысли. Это он мне сказал, как все будет, – слово в слово, цифра в цифру. Он вас очень хорошо знал.

Славик разозлился.

– А хотите, я теперь прочту ваши мысли?

– Сделайте такую милость.

Игорь Сергеевич был предельно вежлив и напоминал Чеширского кота, но с окровавленной бензопилой, спрятанной в кустах. Именно таким должен быть настоящий адвокат. Даже дьявола, а тем более Марка Иосифовича Корна. Славик пилу почувствовал. Запах крови и металла. Вкус крови и металла. Внутри Славика стало как-то зыбко.

Он улыбнулся, точнее, скривился. Предельно четкое ощущение реальности несколько раз спасало Славику большие деньги и один раз жизнь. Спорить он раздумал.

– Вы меня пошлете подальше с любыми предложениями? Я же правильно понимаю?

– Удивительная проницательность. И кстати, если вы десять лет будете смотреть на прекрасную живопись, душа станет светлее.

– Моя или художника?

– Моя. Меня чужие души не очень волнуют, в основном тела – как живые, так и мертвые.

Славик слышал хорошо, особенно подтексты.

– Игорь Сергеевич, когда я буду писать завещание, я приглашу вас.

– Разумеется, пригласите. Но очень надеюсь, что вы меня переживете. Да, дарить картины вы тоже не имеете права, формально они в собственности моего фонда, там к завещанию небольшое допсоглашение. И будем считать, что мы с вами тоже согласились. Вы же понимаете, что все хитрые идеи, которые придут в вашу голову, давно уже пришли в мою и воля вашего батюшки будет выполнена любой ценой. Уверен, вы знаете значение слова «любой» в контексте Меня и Цены.

Славик хмуро подтвердил кивком.

– Тогда вы свободны. Пока. Шучу. Рад был вновь увидеться.

Неожиданный поклонник Кончаловского вернулся в общую комнату. Сестра спросила не без злорадства:

– Послал тебя? Влип, мой хороший?

Славик автоматически ответил:

– Да не то слово. Еще эту мазню ни продать, ни передарить никому нельзя.

– Славик, ты хоть в Википедии про Кончаловского прочти! Это же не просто дорогой художник! Это легенда!

– Может, махнемся на цацки? Устроишь легендарный музей, я буду за двести рублей приходить всей семьей каждые выходные.

– Ага, а ты прабабкины бриллианты своим курицам подаришь?

– Маруся, ты меня знаешь, я никому ничего никогда не дарю. Могу дать подержать. Все деньги Люде, она заслужила.

– Знаю. Ты безупречный муж. Это меня всегда изумляло. Вот ответь мне, почему они все с тобой спят бесплатно? – злорадство сменилось на обиду.

– А не с кем больше в этой стране. Она проклята. Мне кажется, сюда души самых безбашенных распутниц на перевоспитание отправляют, дают красивое тело и ноль мужиков нормальных. Так как насчет обмена?

– Никак, Славик. Жду приглашения на похороны, не экономь уж. Я приду в бриллиантах. Если надо помочь реально, дай знать…

Маша улыбнулась висками и добавила:

– Я откажу тебе с особым цинизмом.

А дальше для Славика начался «бразильский карнавал» с организацией кремации через океан, поиском концов на Троекуровском (тут помогли папины связи

Славик на секунду задумался, но вспомнил про кота с бензопилой.

– Нет, это как-то не по-божески – волю отца не выполнить.

– Брось ты, Славик, папа был материалистом. Он тебя оттуда не накажет.

– Он и отсюда нормально справляется. – Славик поежился. – Не могу, Борис Дмитриевич… совестно.

– Сентиментальный ты стал. Что тоже хорошо. Ладно. Кладбище устроим. Недешево, но великому человеку – великие траты.

– Я не то чтобы великий. – Славик в кои-то веки сказал правду.

– Я про отца. Твое время еще придет. Да не грусти ты так. К счастью, отцы один раз умирают.

Славик задумался о словах бывшего научного сотрудника, ставшего нынешним королем ряда редких металлов, но тот его самокопания прервал:

– Зато я тебе несколько нужных людей на похороны приведу. Очень нужных, особенно для твоего, скажем так, бизнеса. Новенькие на своих постах и пока голодные. Так что продумай все детали. Они люди со вкусом, особенно к похоронам. А вообще жаль твоего папашу, глыба, а не человек. Поэтому и свалил вовремя и тогда и сейчас. Я к нему, кстати, несколько раз за советом летал. Э-э-эх, купил бы я у тебя одного Кончаловского, но Игорь Сергеевич… С ним не договориться.

Борис Дмитриевич тоже поежился. Славик понял, что абсолютно любое существо при воспоминании об Игоре Сергеевиче ежится одинаково. Срабатывает какой-то инстинкт.

Ну а через несколько дней случилась катастрофа.

Славик получил урну в аэропорту, вышел на улицу, собрался сесть в свой спортивный автомобиль, поставил урну у багажника и думал, как ее разместить, но рядом остановилась красотка спросить дорогу. Славик оценил перспективы, девушку уболтал, сказал, что проводит сам, попросил ехать за ним, а об урне вспомнил уже вечером, когда спаивал свою новую подругу перед привозом на конспиративную квартиру. Разводку от знакомства до секса за 24 часа Славик ценил особенно и даже сам с собой соревновался в количестве таких блицкригов в течение года. В этом он шел на рекорд. Мысль про урну пронзила его, как кол из арсенала Ивана Грозного, когда Славик посмотрел на пепел сигареты. Он вышел на воздух, неудачно покурил, позвонил в аэропорт (там сказали: посмотрят по камерам) и вернулся к подруге. Рассказал.

– Батя у тебя зверь, конечно, такой гемор устроить. А он не мог, как понял, что помирает, срочно сюда прилететь? Только об себе люди думают.

– О себе, – сказал Славик автоматически, не вылезая из своих мрачных мыслей.

– Чо?

– Ну не «об себе», а «о себе». Да не важно. Скажи, а ты бы забила на папину последнюю просьбу?

– Я?! – Девушка затянулась электронной сигаретой. – Да я если папашу своего найду, я его живым в крематорий запихаю и конфорочку на единицу поставлю!

Славик понял, что трахаться в таком состоянии он не сможет, слил барышню, договорился с собой, что в зачет этот съем все равно пойдет, заперся дома, вновь позвонил в аэропорт (там ничего не нашли, камера была куда-то не туда направлена или вообще не работала) и набрал Игоря Сергеевича.

– Игорь Сергеевич, я папу потерял.

– Понимаю… Постепенно приходит осознание потери, я сам полгода в себя приходил…

– Игорь Сергеевич, вы не поняли, я его совсем потерял.

– Понимаю, именно необратимость ухода накрывает через…

Славик рванул.

– Я потерял урну с его прахом! Вы единственный, кто знает. Что мы делать будем?! – Славик автоматически разделил ответственность. Он даже сам себе умилился.

Из трубки потянуло свинцом.

– Вячеслав Маркович, а я понимаю, почему папа вас так любил. В чем-то вы единственный в своем роде. Что МЫ будем делать? Прекрасный вопрос. Позвольте полюбопытствовать, почему «МЫ»?

– Вы же не бросите меня одного в такой ситуации?! Мне не на кого больше рассчитывать. – От интонации Славика расплакались бы даже змеи на голове горгоны Медузы.

– Похороны на послезавтра назначены?

– Да.

– Эх, Вячеслав Маркович, боюсь, не успеем мы из другой могилы пепел достать и сюда привезти.

Славика ударило током. Он, конечно, сразу все понял, но решил растянуть пытку и задал риторический вопрос:

– Пепел достать? Откуда?

– Ну… – Игорь Сергеевич закашлялся. – По условиям завещания я мог рассказать об этом только на сороковой день, но с учетом сложившейся ситуации… У вашего отца есть еще одна могила. В Балтиморе. Надеюсь, не нужно объяснять, зачем она нужна.

Славик осел, как асфальт при промыве дороги.

– Не нужно. Я не тупой. И сколько их?

– Могил?

– Я спросил про детей, но давайте и с могилами разберемся. Может, папа в нескольких городах франшизу открыл…

– Могил две: одна в Балтиморе и вот одна в вашей, скажем так, разработке.

– Нашей.

– Ну да, в нашей. А детей в Америке двое. Мальчик и девочка.

Славик открыл виски, налил и выпил залпом за отца.

– Пол, цвет глаз и прочие детали меня не очень интересуют. Интересует возраст и что они знают про нас.

– Семь и двенадцать. Про вас не знают ничего. Марк Иосифович умел хранить секреты.

– Это точно. А почему папа оставил всё нам? – Виски немного промыл извилины, и Славик начал задавать правильные вопросы.

– А почему вы думаете, что он оставил вам всё? – Игорь Сергеевич рассмеялся.

Славик-не-звезди вспомнил, как в детстве папа его наказывал. Он говорил про четыре этапа воспитания: работа, неизвестность, боль, раскаяние. Было очевидно, что Игорь Сергеевич был на границе боли и ждал Славика по ту сторону.

– То есть у папы что-то еще было…

– Было.

– Я не то чтобы удивлен, просто последние несколько лет я высылал ему деньги, так как он говорил о своем бедственном положении… А внукам он передал почти полмиллиона, я думал, он как-то скопил…

– А может, положение и правда было бедственное, ведь все зависит от того, с чем сравнивать.

В голосе опять разлился Чеширский Кот.

– Ваши деньги папа не копил, он их проигрывал в казино, это были единственные деньги, которые он тратил только там. Говорил – откуда пришли, туда отдам. Ему просто было приятно, что вы о нем не забываете. Что касается его собственных финансов, то он оказал настолько неоценимые услуги Родине, что Родина ему кое-что передала в управление. Он вложил деньги в какие-то акции и немного заработал…

– Игорь Сергеевич, не тяните. Сколько?

– Семьдесят пять миллионов долларов.

Славик хотел откусить стакан, но вспомнил, сколько стоят

– И ВСЕ досталось этим двум ублюдкам?

– Марк Иосифович сказал, что вы их назовете именно так. Ну просто как в воду глядел. Как я уже сказал, на сороковой день я бы сообщил всем о главном распоряжении и поведал всем членам семьи друг о друге. Тем детям по пятерке, три Маше, десять поровну внукам в России, по достижении восемнадцатилетия. Обращаю внимание: внукам, родившимся и зачатым на момент его смерти (я знаю, о чем вы опять подумали). Хотя вы имеете право свою сумму потом разделить между нынешними и будущими детьми. Ну и вся семья пожизненно полностью застрахована на случай серьезных заболеваний, сумма покрытия по два миллиона на каждого…

– Я считать умею. Кому остальное?

– Остальное в Фонд борьбы с Альцгеймером.

Удары судьбы Славик переносил, как Овечкин летящие в него шайбы. Но тут прилетел целый метеорит. Славик выдохнул.

– Альцгеймер… Это из-за мамы…

В голосе Игоря Сергеевича вдруг исчез даже намек на доброжелательность.

– Конечно. Он ее по-настоящему любил. Последний ее год был для него адом. Жаль, что вы тогда так и не приехали.

Славик ответил быстро и холодно:

– Она бы меня не узнала, так что ей было бы все равно.

Славик, конечно, все понимал. Истинно циничные люди знают реальную цену настоящим чувствам. Он тогда боялся приезжать. Присылал деньги. Иногда очень значительные, по его понятиям, деньги. Деньги… Как это смешно звучит после новостей о семидесяти пяти миллионах долларов.

Игорь Сергеевич продолжил уже без жестокости, скорее с сожалением:

– Ей да, а вот ему нет. Марку Иосифовичу было бы не все равно. Он вас ждал. Вы знаете, что это значит. Ждать.

Славик опять сорвался:

– Знаю! Мне тоже было не все равно! Поэтому и не приезжал.

Осекся он сразу. Игорь Сергеевич даже не успел ответить.

– Извините, Игорь Сергеевич…. Глупость сказал.

– Почему же глупость, все очень человечно. Я не вправе судить.

– Спасибо… Игорь Сергеевич, у меня два вопроса… важных…

– Давайте, раз важные.

– Как вы думаете, почему он мне оставил только коллекцию? Месть? Урок? Издевательство?

– А второй?

– Почему через сорок дней?

– Почему через сорок дней после смерти разрешил все вам рассказать?

– Да.

– Не знаю, думаю, как это ни странно, он во что-то верил, в том числе в то, что на сороковой день там что-то решается. Может, хотел проверить вашу общую искреннюю реакцию или, наоборот, боялся ее.

– Неужели боялся, что я его прокляну из-за денег, или, наоборот, хотел узнать, насколько я его возненавижу за этот весь цирк с похоронами?

– Мне кажется, он продумывал разные варианты. Я сам удивился, но, когда и астролог всплыл, понял, что Марк Иосифович решил предусмотреть все. Такой он был человек. Помните, как у вас всегда было два школьных портфеля и две формы. Так ведь?

Славик почувствовал укол ностальгии. Попытался про него побыстрее забыть и задал вопрос, ответ на который ничего хорошего ему не сулил:

– Ну а почему мне только коллекцию оставил? Не бойтесь, я ко всему готов.

– Марк Иосифович сказал, что с деньгами у вас никогда не будет проблем, что вы слишком талантливы и беспринципны, чтобы быть бедным. А вот чего-то настоящего, чего-то своего и незаменимого вам явно не хватает. Людей вы не очень любите – может быть, полюбите картины, ну или людей через картины. И потом, он понимал, что так вы минимум десять лет будете о нем помнить. И, помимо Кончаловского, для вас есть еще пара работ… поинтереснее. Я бы сказал, помеждународнее.

Чеширский Кот вернулся, и на этот раз без пилы.

– Уверен, автора даже вы знаете. Его все знают. Но тут я все-таки подожду сорокового дня. Маше тоже будет небольшой ювелирный сюрприз. Мы же никуда теперь не спешим?

Славик вновь ощутил себя ребенком, который впервые сел со взрослыми биться в преферанс и не мог не восхищаться их продуманными решениями. Папа приучал его к своим играм с ранних лет, и, надо сказать, их партнеры по картам могли бы составить отдельную энциклопедию выдающихся личностей своей эпохи. Славик утонул в воспоминаниях и ответил мечтательно:

– Нет. Теперь точно не спешим.

Но быстро вернулся в панику:

– Игорь Сергеевич, а что будем с похоронами-то делать?..

– Попробую за завтра через американских товарищей достать пепел из могилы и переслать сюда.

– А если не успеем?! Перенесем всё?

Славик, при всем своем цинизме, побоялся предложить план «Б». А вот самый близкий Марку Иосифовичу человек, его адвокат, – не побоялся. Он даже впервые за все эти дни пришел в негодование.

– Вячеслав Маркович, вы вообще в своем уме? Что значит «ПЕРЕНЕСЕМ»?! Это вам не свидание с девушкой, это похороны вашего отца и моего ближайшего друга, это событие, оно не переносится! Не успеем – значит, похороним воздух. Чистый московский воздух. Потом довезем прах. Нельзя земные дела отменять в угоду небесным. Это так…

Игорь Сергеевич искал слова и перебирал пальцами. Нашел их не сразу, но зато точные.

– Так не по-московски.

Славик, давай просто дружить

Множество раз Славику-не-звезди все сходило с рук, но у любой сказки бывает конец. В случае со Славиком у конца было прелестное имя – Дашечка.

Ее так звали все. В сташестидесятисантиметровом теле проживал дьявол, и даже он иногда чувствовал себя каким-то бедным, а главное – благочестивым родственником. Славик встретил Дашечку в Питере на полусветском приеме. Он поехал в город на Неве на неделю, развеяться. Не был там года три и рассчитывал на приключения.

Тем более Славик практически впервые выгуливал абсолютно лысую голову. Волосы начали бросать Славика, и он привычно ушел первым.

Новая внешность придавала Славику уверенности и азарта.

Дашечку он заметил сразу. Ее нельзя было не заметить. Черные волосы, бразильская задница и красное платье, практически трещавшее на этой самой заднице по швам. Что еще нужно в таком сером городе, как Питер? На лицо Славик уже не смотрел. Надо отметить, Дашечка в тот момент была в очень разобранном состоянии. Она металась между двумя мужчинами. Хорошим и плохим. Ну как плохим, с недостатками. А вот хороший был предельно положительным. Даша разрывалась и ныряла вглубь себя. Делала она это и в тот момент, когда Славик зашел с тыла.

– Возьмите меня охранником к вашей фигуре. Я готов просто стоять рядом. Как вас зовут?

Дашечка промолчала, посмотрела внимательно на красовавшегося Славика и высказалась:

– Ты, сука, совсем охренел?!

Славик опешил. Продолжение тирады было достойным начала:

– Ты думаешь, я тебя, слизняка, через четыре года не узнаю? Нет, я

Славик понял, что ему выпало «зеро». Как человек, изучавший статистику, он знал, что рано или поздно это должно было случиться. Дашечку он вспомнил. Он не смог тогда устоять против соблазна не отдать Дашечке долг (взял якобы на взятки милиционерам, чтобы его не арестовали). Но он не был бы Славиком-не-звезди, если бы не пошел ва-банк. Тем более, Дашечка стала настоящим секс-динамитом, и было видно, что в тротиловом эквиваленте она скоро выйдет на ядерный заряд. Славик торжественно повернул оба красных ключа. Он покачал головой, уставился в никуда и через долгую паузу произнес:

– Опять. Опять этот Славик… Сколько еще нести этот крест?!

Мучение и безысходность звучали в каждой букве. Дашечка пыталась возмутиться, но начала что-то подозревать.

– Какой крест? Ты что плетешь?!

– Обычный крест, деревянный. Я хотел бы перед вами извиниться…

Славик не знал, что такое искренность, но читал про нее в «Википедии» и попытался изобразить. Дашечка продолжала не понимать.

– Мы теперь на «вы»?.. Ну хорошо. Извиняйся, но лучше деньгами.

– Извиниться за своего брата. Я, видите ли, не Славик… Я его брат-близнец.

Часть Дашечкиной взрывчатки не выдержала.

– Что?!

– Меня зовут Альфред. Так в семье сложилось… ну, знаете, один ребенок удается, а другой… Другой – Славик… Меня в подростковом возрасте отправили в Лондон, а Славик остался здесь… Мы с детства почти не общаемся. И вот я приехал, считай туристом, в Петербург, и такой конфуз: меня, представляете, практически побили вчера за него. Не знал, что он так здесь знаменит. Извините еще раз, давайте, я вам отдам деньги, которые он у вас украл, и, чтобы не вызывать неприятные ассоциации, прервем наше несостоявшееся знакомство. Сколько Славик у вас взял?

Славик произрастал из хорошей почвы своей интеллигентной и образованной семьи, поэтому речь его была, когда надо, богата и, когда надо, предельно насыщена вежливостью. Только вот НАДО ему было очень редко. Дашечка сначала онемела, затем на ровном инстинкте начала с денег, но быстро осеклась.

– М-м-м-м… Тысяч пять долларов… Простите, ради бога, я… Вы… Вы так похожи, разве что лысый… Я правда не хотела…

– Ничего, ничего, как вас завтра найти? Мой водитель привезет деньги. – Артист не выходил из образа печального рыцаря.

Славик-не-звезди решил, что ради Дашечки, которая действительно как-то фантастически расцвела, он готов ВРЕМЕННО расстаться с такой суммой. Махинатор, конечно, был уверен, что найдет, как вернуть ее назад. Хотя даже если не найдет… Славик признал, что секс с Дашечкой стоит этих денег. Плюс к этому, Славик верил в кармическое равновесие. В денежном эквиваленте он развел прекрасный пол на несколько десятков, если не сотню, свиданий и с Дашечкой решил немного вернуть назад.

– Да не надо, что вы… – Дашечка испытала редкое для себя чувство стыда и еще более редкое – симпатии. Да и фраза про Лондон не осталась незамеченной.

– Я Даша, вы Альфред, да?

– Да, имя не лучшее, но дедушка был Альфредом, любил меня. – Славик мысленно извинился перед своим дедушкой, которого звали Иосиф Михайлович; Иосиф Михайлович с того света послал Славику луч восхищения и одобрения.

– А мне нравится! Необычно, и вам очень идет. А вы, а вы… – Дашечка искала тему для продолжения беседы и нашла. – Славика-то видели давно?

– Очень давно… Мы не общаемся. Ну, я не виноват, что меня родители отправили в Гарвард, а его нет.

Славик изобразил еще одно чуждое ему состояние – раскаяние. Но Дашечка неожиданно поставила его в тупик.

– А вы еще и в Гарварде учились после Англии? Ничего себе… Первый раз вижу выпускника Гарварда.

Славик почему-то был уверен, что Гарвард находится в Англии, но не растерялся.

– А куда еще после Англии ехать – только в Гарвард.

И тут Дашечка почувствовала, что Бог решил вернуть не только деньги. Альфред ей начинал нравиться все больше и больше. Она временно отложила свои метания между плохим и хорошим вариантом кавалеров.

– А на кого вы учились?

– На финансиста.

– Надо же, и я! Финэк закончила, не Гарвард, но все-таки, а какая специализация?

Специализация у Славика была примитивная. Найти инвестора и кинуть.

– Я работаю на высокорисковых рынках. Помогаю людям чувствовать жизнь, ведь просто деньги давно уже никого не радуют. Нужен пульс жизни. Вот я и объясняю людям, как рисковать, но не потерять все.

– Не даете жить то есть? – Дашечка усмехнулась.

– Не даю себя обмануть мошенникам.

– Таким, как ваш брат?

– Очень верно подмечено…

И тут Славика потянули за язык. Ему очень захотелось узнать, что о нем думают женщины, в собственной неотразимости он был уверен.

– Даша, а я так понимаю, мой брат вам запомнился. А что вы о нем скажете? Оставим это между нами, обещаю.

– Конченая скотина. Но знаете, что удивительно…

Славик проглотил про «скотину», но заинтересовался, что же в нем удивительного.

– И что же?

– Он уникальный человек.

Славик начал рдеть изнутри. Дашечка продолжила.

– На вид абсолютный лох. Знали бы, как он одевается… Полное отсутствие вкуса при стремлении произвести впечатление.

Челюсти Славика создали давление в несколько атмосфер. Славик сквозь них процедил:

– Наверное, собеседник интересный, раз как-то смог вас очаровать?

– Старые анекдоты и адические штампы, с трудом заставляла себя смеяться.

Славик начал искать нож.

– Что же тогда в нем такого?

Он был близок к истерике. И тут – осенило!

– Может, секс? Ну, не удивлен, он еще в школе только о нем и говорил.

– Секс?! Вы смеетесь?.. Честно, только без передачи: Славик абсолютное бревно, если так можно сказать о мужчине. Ну и анатомически не то чтобы одарен… Ой, простите, вы же близнецы! Но я слышала, в этом вопросе у всех по-разному…

Славик очевидно изменился цветом лица.

– Подождите, вы мне все время не даете сказать самого главного. В вашем брате не было ничего, кроме…

Дашечка стала искать слово.

– Кроме какого-то адского магнетизма негодяя. Вот было ясно, что у человека ничего святого, вообще ничего, и это завораживало. Даже на секс это, оказывается, влияет. Сама начинаешь верить, что тебе хорошо. Конечно, на этом магнетизме долго женщину не удержать, при полном провале во всем остальном. Может, Славик это знал и поэтому уходил всегда первым, но в момент общения…

Даша заулыбалась, очевидно, погрузившись в воспоминания. Славик сжал мандарин, и тот лопнул.

– Простите, если обидела, просто сразу видно, вы – другой. Совсем на него не похожи.

Иосиф Михайлович попросил чертей болтать тише, ему стало очень интересно, да и чертям тоже. Они давно ждали Славика и хотели понять, к чему готовиться.

– А у вас семья, наверное? – с надеждой на отрицательный ответ спросила Дашечка.

Славик был в нокдауне, но кое-как собрался на второй раунд.

– Была. Мы развелись. Дети с мамой в Беверли-Хиллз, а я вернулся в Лондон. Пробую начать новую жизнь, путешествую, вот, видите, до Питера добрался…

Славик сделал глоток, натянул на лицо скуку и использовал запрещенный, но эффективный прием.

– Даша, я, наверное, вас уболтал, да и сам немного устал за день. Если вы не возражаете, я запишу номер вашей карты и завтра переведу вам деньги, все-таки брат за брата отвечает. А сейчас, пожалуй, пойду.

Даша практически в него вцепилась.

– Подождите, мне так интересно с вами! Если вы не против, я вас завтра на ужин приглашу, тем более деньги, я так понимаю, у меня теперь есть.

Она засмеялась и незаметно встала анфас. Славик еще раз оценил изгиб и понял, что до завтрашнего ужина он дотянет с трудом, но из роли не выходил.

– Ну если вы настаиваете… Я буду рад, у меня в Питере не так много друзей.

– Славик, твою мать! – прилетело из угла зала.

Славик скрипнул всем телом: «Ну что ж за день-то такой!»

Он обернулся. Московский друг продирался сквозь толпу. Он был не очень трезв (это если скромно оценить его состояние).

Славик схватил Дашечку за руку и сказал:

– Сейчас я разберусь, подождите меня. Это уже переходит всякие границы.

Славик рванул к приятелю через толпу, врезался в него и зашипел в ухо:

«Костян, срочно прикинься, что ты обознался, у меня фэбики на хвосте, я изображаю своего брата-близнеца. Срочно! И извини, я тебя ударю, не давай мне сдачи».

Славик ткнул Костю в живот и громко рявкнул:

– Какой я тебе Славик, глаза раскрой, животное пьяное!

Славик вернулся к Дашечке, которая пребывала в восхищении. Интеллигент, и ударить может. Это же идеальный человек!

– Даша, простите, но я уже иногда не выдерживаю. И это Питер… Представляете, что в Москве происходит? Я домой, тогда до завтра? Вот мой номер телефона.

На следующий день они поужинали. Славик продолжал игру и не проявлял никакой сексуальной инициативы. Прощаясь, поцеловал руку. Даша потом на нее долго смотрела и пыталась понять свои ощущения. Она впервые расстроилась из-за отсутствия секса на первом свидании. Потом они пообедали. Славик основательно подготовился по линии финансов и на всякий случай перечитал Бродского, даже выучил кое-что. Особенно яростно Славик двигал тему супружеской верности, порядочности, заботы о женщине, чуть в религию не свалился. На «ты» перешел под давлением. Славик был идеальным. Он даже сам в себя влюбился и захотел за себя замуж.

Наконец, он понял, что пора узнать, какова Дашечкина задница на ощупь после стольких лет разлуки, но останавливали слова про его анатомию.

Славик боялся, что его узнают по члену, и решил уточнить, возможно ли это, у близкой женщины, которая от столь откровенного вопроса не упадет в обморок. Таких в окружении Славика не нашлось, и он, как это всегда бывало в безвыходных ситуациях, набрал… жену.

– Привет!

– Славик, ты что, умер? Ты вдруг позвонил из командировки.

– Нет, нет, все хорошо, работаю в поте лица.

– Твое лицо не потеет. Что тебе надо?

– Да тут с Костиком (Славик предусмотрительно встретился с Костиком, ввел его в курс дела и посадил напротив) поспорил на пять тысяч долларов, может ли женщина узнать мужчину по члену.

Ответ последовал моментально.

– Костика – не знаю, а тебя да.

Славик сначала от неожиданности заглох, а потом с какой-то обидой спросил:

– А почему меня-то – «да»?

– Член такого идиота, как ты, хочешь запомнить из антропологических соображений и на всякий случай. Костику привет, я работаю.

Ситуация для Славика легче не стала, но похоть победила. В разговоре с Дашечкой он зашел издалека.

– С радостью посмотрю, как ты живешь, у тебя, мне кажется, чудесный дом.

Славик взял Дашечку за руку. Даша смотрела Славику в глаза с такой нежностью, что он задумался о своей жизни.

– Альфред, слушай… Даже не думала, что когда-нибудь такое скажу… Тебе ведь можно сказать как есть?

– Конечно.

Славик приготовился услышать о Дашечкином желании стать матерью, пожалел, что уже женат, но не изменил себе: параллельно думал, как бы все-таки вернуть после секса пятерку. Его размышления прервало Дашино признание.

– Не могу я. Не могу. Ты прекрасный, замечательный, ты мечта женщины… Но знаешь… Помнишь, я тебе говорила про магнетизм? Прости, но я поняла, что для меня это главное в мужчине. Вот Славик хоть и скотина, и секс с ним был так себе, и я бы ни за что не хотела с ним еще раз увидеться, но я его год забыть не могла… Что-то в нем есть, чего нет в других мужчинах. Этот самый адский магнетизм. А в тебе его нет… Славик – это, конечно, перебор, но и ты уж слишком… чистый, что ли. Слишком хороший. Нет в тебе никакого изъяна, стерильный ты.

Дашечка прослезилась.

– Что ж я за дура-то такая! Мне, наверное, к психологу надо на консультацию. Вечно я влюбляюсь в придурков! А пока, прости, не хочу я тебя, да и себя обманывать. Давай просто дружить. Я буду очень рада. Уверена, ты прекрасный друг.

Иосиф Михайлович лишился дара речи, а черти пошли на консультацию к психологу. Благо, в аду их пруд пруди.

Дашечка после той истории не задумываясь выбрала «плохого». Она все про себя поняла. Вместе они прогуляли деньги, возвращенные Альфредом, и послали ему кучу фотографий из своего свадебного путешествия.

Ну а Славик в результате той встречи потерял не только пять тысяч долларов. Он лишился самого главного – своего адского магнетизма негодяя. Он делал все, чтобы его вернуть, но – тщетно. Магия исчезла. Просто темная сторона силы не любит, когда ей изменяют со светлой, еще и пытаясь всех при этом надуть.

В итоге Славик-не-звезди был оставлен всеми своими женщинами.

Всеми, кроме жены. Она его не бросила. Она его любила просто так. Иногда это случается. Нужно просто верить.

Реальная проблема

Восьмой класс, как мне кажется. Мы подростки, нам весело, каких-то учителей мы любили, каких-то не очень, но все равно относились ко всем тепло. И тут вдруг преподавательница биологии и

– Здоров, прикинь, анатомичка умерла.

Парень меняется в лице. На нем (в смысле – на лице) – боль, трагедия и безысходность. Мне даже стало стыдно. Вот я скот бесчувственный. Сели на ступени. Я быстро «переобулся», «перенастроился», включил печаль и выдал драматическо-философскую тираду на тему конечности жизни и невозможности вернуть ушедшего, далее со всеми остановками. Мир не видел доселе такого скорбящего.

Дружбан молчал и нервно жевал губы.

– Цыпкин, прости, мне сейчас не до твоих переживаний, у меня реальная теперь проблема и волнует меня сейчас только одно: проверила она контрольную или нет. Я второй раз так не спишу, а если анатомию не сдам, могут вообще выгнать. Как не вовремя она, конечно… Родаки меня убьют.

Как Ясир Арафат меня спас

Папа включает на даче канализацию.

Я (рьяно): «Помочь?»

Он (скептически):

«В настройке канализации пиарить нечего, листья сгребай и грабли не сломай!»

В 1991 году, вместо того чтобы, как все школьники, сидеть на даче и ждать путча, я был отправлен в Детский исправительный лагерь в Израиль. В смысле, я поехал к папе на каникулы. Это была моя первая поездка за рубеж. Мечтаний было много, а денег мало, как у всех с серпасто-молоткастым паспортом.

Увидев на первой же израильской бензоколонке жвачку Juicy Fruit и банки Coca-Cola в неограниченном количестве, я впал в экзальтацию и тут же потратил почти все выданные мне в России 20 или 30 долларов. Многим не понять, но я хранил подаренную мне за пару лет до этого банку кока-колы, наливал туда пепси и катался по Ленинграду на трамвае, собирая завистливые взгляды окружающих. В конце концов группа невского пролетариата отобрала у меня и банку, и имевшиеся с собой деньги. Я страдал и ностальгировал по куску крашеной жести целый год, а тут их сотни.

В общем, деньги кончились, а жизнь только началась. Папа, осознав мое психическое расстройство, давал деньги только на музеи, и скоро я стал ощущать себя героем известного анекдота про еврейского мальчика: «Первый день русский, а уже вас, жидов, ненавижу».

Я потребовал с отца «репараций и контрибуций». Папа поступил по шедевральной парадигме «Дадим обездоленным не рыбу, а удочку». Евгений Михайлович, даром что врач, решил приобщить меня к коммерции, а заодно выгнать из дому, в котором я почти круглосуточно ел и смотрел телевизор. Он купил сумку-холодильник на колесиках, двадцать бутылочек кока-колы (особый цинизм, зная о моей страсти к этому бренду) и послал меня продавать ее на улицы Иерусалима.

В Израиле чуть ли не ежедневно теракты. Мне 14 лет. Отцу 33.

Первый день прошел успешно. Я вышел во двор, сел на скамеечку и начал «грозить» Веселому Поселку (мой родной район в Питере), попивая кока-колу у себя в квартале. Так сказать, пошла амортизация основных средств. Раз в час я лениво булькал прохожим: «Кока-кола кара» (холодная кока-кола). К концу дня я выпил десять бутылок, а продал две. Уставший, но довольный пионер прибыл домой. Папа произвел расчет и сказал, что теперь я должен ему 18 шекелей. Антисемитизм начал пускать корни в моей неокрепшей душе. Я решил, что потомок благородной русской фамилии не будет барыжить на этих кровососов, и сказал, что у меня недомогание. И тут папа, что называется, ударил в пах.

– Кстати, хочу тебя с дочкой наших друзей познакомить, вот фотография. Пригласи ее в кино.

Девочка была не такой симпатичной, как модели в каталоге Quelle, страницы с женским бельем которого составляли основу моей жизнерадостности. Но гораздо лучше большинства моих одноклассниц, которые обращали внимание на тощего и локально прыщавого интеллигента.

– Она ждет приглашения в пятницу, и у тебя есть три дня, чтобы вернуть мне долг и заработать на билет. Или я скажу ей, чтобы она тебе билет купила.

«Ничего… попроси у меня в старости воды», – подумалось мне. Папа внимательно посмотрел в мои глаза и решил на всякий случай родить еще двоих детей. Теперь у меня сестры. Очень рассчитываю на них в вопросах воды для папы и себя.

В девять утра следующего дня, надев кепку, очки и взяв для себя воду, я вышел на охоту. Я был неудержим. Вокзал и музеи, синагоги и кладбища. Одинокие полицейские и бабушки. Группа военных и хасидов. Я продавал сладкий лимонад всем и везде. Меня любили и прогоняли. Я понял, что вода идет лучше, и продал собственную. Домой шел пешком, чтобы сэкономить на автобусе. Алчность обуяла меня, но я помнил: «Не заходи в Восточный Иерусалим». В школе я вел политинформацию и знал, что израильтяне аннексировали Палестину: вежливо туда зашли, но референдум не сложился.

В общем, в Восточном Иерусалиме жили палестинцы, евреев они не очень ценили. Попасть туда было легко. Более того, часть еврейских районов находилась за палестинскими, автобус пролетал их особенно быстро. Периодически в автобус кидали камнями. Иногда случались трагедии. Маму папиного друга зарезали прямо на улице. Уехала из беспокойной России…

Судьба.

Но в подростковом возрасте опасность воспринимается по-другому, биологически организм знает, что жить еще долго, и поэтому не боится смерти. Я был из довольно робкого десятка, но иногда терял всякую осторожность.

В итоге я оказался со своим холодильником в Восточном Иерусалиме. Случайно. Я правда не хотел. Просто заблудился. Народу резко поубавилось, прохожие были одеты странно и еще более странно на меня смотрели. Мне стало страшно. А выхода особо не было. Я носился с долбаным холодильником, как Миронов по Стамбулу в «Бриллиантовой руке».

Смеркалось. «Евреи, где вы?! Вернитесь, я все прощу.

Господи, помоги мне». Господь помог.

Два араба с мрачными лицами шли по переулку мне навстречу. Я уже тогда понимал, что стану гуру пиара, потому что придумывать отмазы умел как никто. Тем не менее врать о национальности своего отца не собирался. Я вам не Павлик Морозов. Но ведь не нужно сразу кричать,

Арабы ожидаемо меня остановили: на улице никого, в стране как-никак война. Это вам не про мобильные скорости на ТВ сказку за сказкой рассказывать.

Что-то спросили на иврите – было понятно, что я с другой стороны.

– Языками не владею, ваше благородие. – Смысл фразы был чуть иной, но лицо сияло как у Якина.

– Ты кто? – Террористы сносно говорили по-английски.

– Александр. – Имя не еврейское, плюс 1 балл. – А вы?

Пауза. Не ожидали. Представились. Я долго и крепко жал каждому руку. Переглянулись.

– Ты что здесь делаешь, придурок?

– Кока-колой торгую, хотите, вам продам со скидкой? – глупо хихикнул я.

Торговое предложение отклика не нашло.

– Ты хоть знаешь, где находишься?

– В оккупированном Израилем Восточном Иерусалиме. – 100 % правда, смотри резолюцию ООН.

Арабы подвисли, но их взгляды смягчились.

– А ты сам-то откуда?

– Я приехал из Советского Союза на заработки во время каникул. – 100 % правда.

Нахмурились. Тот, что моложе, встал слева.

«Бежать теперь некуда. Черт, надо было раньше делать ноги, но тогда бы точно спалился».

– А деньги тебе зачем? – Именно так обычно начинала разговор ленинградская шпана.

– Сводить девушку в кино и купить маме цветной телевизор. – 100 % правда, мы жили бедно, и дома был черно-белый квадрат.

– А мама в России живет?

«Уфф, клюнули! Ща должны спросить, кто она по национальности, уже проще будет».

– Да, у меня родители врачи, а врачам в СССР мало платят, хочу маму на старости лет порадовать. – Кроме старости (маме 33), все остальное – чистая правда, плюс я в одной фразе упомянул маму и отца. Таким образом, складывается впечатление, что отец у меня тоже бедный врач в СССР, обычный «пиарный» прием.

– А мама русская? – развязка близка.

– Конечно! – с искренним возмущением сказал я.

Ждать, пока они спросят про отца, я не стал.

– Она, конечно, переживает, что я здесь, но знает, что я работаю на честных и порядочных евреев, – 100 % правда, – и уверена, что мне заплатят. А вы как думаете? Заплатят?

Араб проникся:

– Как повезет, но я бы взял вперед. Я сам на стройке пахал месяц, и ни хрена. А на кого ты рабо…

– А вы не могли бы меня с Ясиром Арафатом познакомить? – нанес я упреждающий удар по выдвинувшимся к Курской дуге немецким войскам.

Мозг арабов застыл, они напомнили мне роботов с планеты Шелезяка. Даже моргать перестали. «Надо добивать».

– Это же герой палестинского Сопротивления, я про него в школе рассказывал на уроках, – 100 % правда. – Если не возьму автограф, учитель расстроится. – 100 % правда. Учитель военного дела так и сказал.

Я смахнул слезу. Роботы начали приходить в себя.

– Да, это наш герой, и мы рады, что есть в мире люди, которые понимают нашу борьбу. Расскажи всем в своей школе, что мы будем бороться и дальше! Пойдем. – Один из арабов крепко взял меня за плечо, и мы пошли.

«Если мы идем к Ясиру Арафату, мне конец. Переиграл…»

Через пару кварталов, когда холод в моем животе превратился в вакуум, они вывели меня на относительно многолюдную улицу, ткнули пальцем в сторону израильских полицейских и сказали на прощание:

– Не заходи сюда больше, наш советский друг.

Только тут я обратил внимание, что они худы, бедно одеты, а во взгляде какая-то простая усталая теплота. Обычные люди, как мой отец и его друзья в то время. Не врачи, не так образованны. Не там родились, не вовремя. Надеюсь, им не пришлось никого убивать и их самих не убили.

P. S. Девушка мне не дала. Телевизор я маме купил.

Среднее. Сексуальное

Речь о юности – времени одинокого проживания в культурной столице. Оба эти фактора не оставляли мне выхода, и приходилось вести разгульный образ жизни. Иногда снисходил до разового киносекса. Зовешь барышню домой смотреть «документальный» фильм, а там как повезет – может, под утро и до искусства дело дойдет.

Помню, как уже в зрелом возрасте знакомая, очень красивая, отмечу, жаловалась на новоявленного ухажера: «Сань, а что, меня уже можно списывать. Представляешь какой хам: позвал после ужина домой смотреть кино и начал, сука, смотреть кино».

Так вот. Мой очередной заход в кассу кинотеатра, ну то есть приглашение пойти погулять с последующим домашним «просмотром». Самое сложное для порядочного человека, пытающегося беспорядочно поступить на первом свидании, – это так пригласить в гости, чтобы не менее порядочная девушка, собирающаяся поступить тем не менее так же, как и я, оставалась чиста перед своей совестью. Игра идет по Станиславскому до последнего. Итак, гуляем мы по парку, ищу нужную светотень для главного предложения, и тут неожиданно в меня стреляют первым.

– Холодно, Саш, поехали ко мне, кино посмотрим, дисков новых тут накупила.

Хотел было повторить часто слышанное мною: «Ну только точно кино, и я домой». Но вспомнил, что роль это не моя, и воздержался. Просто лениво так булькнул:

– А чего смотреть будем?

– «Том и Джерри».

Приходим. Дома нет даже телевизора. Начинаю смутно подозревать. И тут меня сгубило любопытство и жажда правды. Не помню формулировки, но смысл был такой: «А чем вызван настолько прямолинейный интерес к моей персоне?»

Девушка ответила убийственно откровенно.

– Рекомендацию дали.

В те времена по телевизору шла навязчивая реклама под лозунгом: «Рекомендации лучших собаководов». Ощутил себя пуделем.

Но не это было самым ужасным. Я, как хороший пионер, стал париться насчет оправдания возложенных надежд. Кто меня рекомендовал, я не знал, но мерзкое для мужчины состояние «надо не облажаться» поселилось там, где только что порхали похотливые насекомые. И с каждой минутой бабочек было все меньше, а страха все больше.

Воспоминание в тему. В детстве мне, как и всем, периодически приходилось стоять на табуретке и читать стихи. Получалось сносно, пока один раза мама не сказала: «Сегодня будут гости, надо постараться». Я все забыл, зарыдал прямо на сцене, и билеты зрителям пришлось вернуть. С горя и стыда залез под праздничный стол, куда папа решил открыть бутылку шампанского, чтобы пробкой не попасть в гостей. Попал он прямо в мою тихо рыдающую жопу. Мне до сих пор себя жалко, а все потому, что не надо было анонсировать мой успех.

Скажу так. Стихи тогда я прочел лучше, чем выступил в качестве любовника в указанных выше обстоятельствах.

Мост развелся не до конца, все время норовил свестись раньше времени и в итоге рухнул. В такой ситуации настоящему мужчине остается только шутить, а это,

Наконец я собрался домой и, уходя, извинился:

– Прости, рекомендации не оправдал.

– Наоборот, оправдал на сто процентов!

Я стал похож на красную лампочку рентгенолога.

– В смысле?

– Мне так и сказали, секс средний, но очень весело. А мне так грустно последнее время… у меня депрессия полгода уже. Меня никто вытащить не мог, а ты смог за вечер. Спасибо тебе, правда, из такого адища вытащил.

Показалось, что папа опять выстрелил мне в задницу шампанским.

Я лишь задумался о многослойности понятия «средний секс».

Дома до утра смотрел кино.

А ведь осчастливил все-таки девушку! Никогда не знаешь, чего от тебя хотят, за что любят и как именно ты можешь спасти близкого тебе человека в эту минуту.

Цветы

Когда нам было «двадцать плюс», мы любили трахаться. Не заниматься сексом (мы не умели), не заниматься любовью (мы не понимали), а именно трахаться. Сплошное удовольствие и никакой ответственности. Но были и проблемы. С кем и где. С кем – мы кое-как решали, а вот где – оставалось сложной задачей, особенно в осенне-зимний период, когда грядки впадали в спячку и родители бессмысленно торчали дома. Нас спасали машины, и поэтому приобретение авто стояло первым в списке предметов особой необходимости.

Я организовал рекламную акцию по распространению презервативов, как сейчас помню, Durex, заработал на этом благочестивом деле и купил себе ВАЗ-2105. Сразу скажу, не лучшая тачка вообще, и для секса в частности. Но теплая. А что еще зимой нужно? Мне в ней бывало хорошо. Даже очень. Но однажды стало горячо.

У меня случился роман. Длительный. Дня три. Девушка была фигуриста, и я весь изводился. Хотелось очень. Я бы даже сказал – требовалось. Причем не обязательно секса, а просто в руках подержать. Но в том юном возрасте мы же не знали, что женщины принимают решение да/нет в первые три минуты, а потом уже начинаются шахматы. Я-то думал, она не решила, и боялся даже поцеловать, а тем более – предложить что-то более.

Вы бы видели меня тогда… Рост тот же, но минус двадцать килограммов. Спиннинг с лохматой головой. Мне только фигуристой в пару не хватало для бесконечного глумления со стороны друзей.

Итак, катаемся мы по городу, слушаем музыку, печку я в «пятерке» натопил так, что можно было брать веник и париться. Девушка сняла куртку и осталась в свитере с вырезом. Мои глаза так косили, что я был не уверен, что они вернутся назад. Подъехали к ее дому. Она неожиданно предложила посидеть еще в машине. Я стал смутно догадываться, что это неспроста. Но тупил отчаянно. В итоге ей пришлось даже за руку меня взять. Ровно через наносекунду после этого я вцепился ладонями в ее грудь, как щенок бультерьера в резиновый мячик. Были бы силиконовые – лопнули бы. Подруга предложила хотя бы от дома отъехать и найти место немного поукромнее. Я опять стал подозревать ладное.

Помчал, дрожа всем телом, на Крестовский. Тогда его еще не застроили, это был практически лесопарк в самом центре города с редкими домами. Ночами он превращался в лес автосвиданий. Качественные ниши нужно было занимать заранее. Поздним вечером, куда фарами ни посветишь, – везде секс в большом городе. Пришлось покружить. Наконец нашел какой-то глухой кустарник. Осень, темно – хоть глаз выколи. Въехал. Фары выключил, мотор глушить не стал. Не мерзнуть же. Набросился опять. Чуть не разорвал бюстгальтер и не сломал застежку. Держу. Глазам не верю. Рукам тоже. Если честно, мне бы этого хватило, но девушка думала иначе, и я понял, что меня сейчас таки трахнут. Цинично и без чувств, а я ведь другой, я же про любовь, но решил пойти на компромисс с собой и согласился. Грудь я из рук не выпускал, как альпинист страховку. Девушка поняла, что и не отпущу. В итоге я остался на водительском сиденье, а она – сверху, лицом ко мне, так, чтобы не отбирать у ребенка игрушку.

Кстати, тогда я понял, для чего нужны чулки. Удобно.

Процесс идет. Вдруг фонарь – прямо в глаза. Картина прелестная. На мне девушка, я руками впился в ее голую грудь. Зубами открываю окно.

– Ну что, молодежь, нарушаем общественный порядок?

Два милиционера – один постарше, другой совсем пацан – с любопытством рассматривали объект моего вожделения. Фонарь нежно скользил по произведениям искусства. Девушка опешила, а потом резко прикрыла грудь руками. Пип-шоу закончилось.

– А нам с женой сексом заняться негде! Дома дети, теща! – возмущался я достоверно. Отмечу, в двадцать лет я выглядел на подростка-акселерата, не более.

– Дети, значит, жена… И как жену зовут?

Я поплыл. У меня проблема с именами. То есть я до сих пор могу вдруг забыть имя даже близкого мне человека.

Раздался шепот: «Маша, идиот!»

Я как в школе на физике отчеканил:

– Маша.

Сижу жду пятерку. Сияю.

Милиционер оказался с юмором:

– Молодец. Ну а сколько Маше лет? А Маша теперь молчит и не подсказывает.

– Извините, а можно я хотя бы оденусь и слезу с мужа? – женщины в любом возрасте обладают фантастическим самообладанием.

Страж порядка (по-отечески заботливо):

– Ну да, дети, одеваемся и выходим из машины. Сначала парень.

Я вышел.

– Ты что, не мог другого места найти?! Устроил, блин, международный скандал!

– В смысле?

Какой может быть скандал в кустах у темного, как мне казалось, заброшенного здания, я не понимал.

– Зачем ты встал у стен датского консульства?! Вас камеры засекли, охранник их местный подходил, но решил нас вызвать. Постеснялся, говорит.

– Консульство???

Питерцы знают этот массивный замок, который я умудрился не заметить, будучи в «сексзальтации».

– Они тут что-то чинят, работяги забор сняли, расхреначили и не вернули вечером, натянули ленту какую-то, а ты нырнул к ним на задний двор. Ладно, это не важно уже. У тебя документы есть, она совершеннолетняя, где ты ее снял?

– Я никого не снимал! У нас отношения!

– Что ты меня лечишь, имя не помнишь же. Поедем вас обоих оформлять за нарушение общественного порядка, а там, может, и расколется, где работает. Поехали.

Ехать не хотелось. Я начал работать на шведское, считай, консульство, и они не простили бы ни аморальное поведение, ни измену с датчанами.

– Да говорю же, она моя девушка! Имя не помню потому, что у меня побочный эффект от эуфиллина! Я астму лечу. Слышите, как дышу? Вот таблетки. Память

– Доказать? Доказательства мы любим. Давай.

– У меня цветы на заднем сиденье. Думаете, я проституткам цветы покупаю? Я ж не Есенин!

Кролик был очень вежливым и всегда приходил на свидания с цветами.

Особенно на первые, особенно в двадцать лет.

– Цветы… Есенин… Романтик. Это хорошо. Учись, Серега! – обратился он к младшему.

Паспорт Маши подтвердил, что она совершеннолетняя. Мы еще немного поныли, и нас отпустили. Напоследок милиционер шепотом посоветовал одно укромное местечко недалеко. Советский Союз еще тлел в головах, и люди были добрыми, даже милиционеры.

Байка про эуфиллин сработала и с Машей. Грудь мне вернули. Всё кончилось хорошо. Даже очень.

Покупайте девушкам цветы.

Устрицы и секс

Я познакомился с устрицами довольно поздно, лет в двадцать пять. Будучи мнительным и брезгливым, я, как мог, их избегал, но однажды попал на прием, который открывался устричным буфетом. То есть ничего, кроме этих безобразных на вид моллюсков и шампанского, не было, а есть хотелось очень. Лет с четырнадцати. Да-да, именно в этом возрасте я осознал, что если меня и добьет какой смертный грех, так это будет отнюдь не похоть или лень. Я поглощал все, что лежало плохо, средне, удовлетворительно или хорошо. И тут такой вызов. Решил, что пора лишиться буржуазной девственности. Сковырнул странную субстанцию, втянул в рот и замер. Проглотить солоноватую, склизкую гадость не представлялось возможным. Выплюнуть тоже. Вокруг светская общественность. Замер. Обдумываю положение. Приятель, видевший начало устричного конца, поинтересовался:

– Первый раз?

Кивнул.

– Проглотить не можешь?

Кивнул.

– Глотай быстрее, не мучай животное.

Замерз глазами.

– Ну они живые же, подыхают только в желудке.

Замерз всем телом.

– Цыпкин, чего у тебя рожа, как будто это тебя проглотили. Ну да, она живая, не повезло ей. Если прислушаешься – она даже пищит у тебя во рту, так что глотай. Только вторую не сразу.

Я вымычил, от слова «мычать»:

– Почему?

– Они трахаться начнут. Животное если чувствует, что кранты, инстинктивно начинает размножаться; вот они и начнут у тебя в желудке спариваться. Устрицы поэтому и афродизиак, что выделяют перед смертью кучу тестостерона.

Я визуализировал и понял, что умру прямо сейчас с устрицей во рту, причем раньше нее. С ней и похоронят. Лицо отразило всю гамму переживаний.

– Цыпкин, ты что – дебил?! Я тебя развел! Устрицы у него в животе трахаются! Я сейчас сдохну от смеха.

Через минуту о диалоге знал весь состав вечеринки. Я сбежал.

Костюм

У меня огромная семья, человек сто только в близком и относительно близком круге, и надо отметить, многие как следует зажгли в бурной фазе своего жизненного пути. В эпоху соцсетей они стали бы легендами, но родились они в расцвет сетей других, так что придется мне самому их прославлять. Вот один из таких деятелей.

Дядя Сёма. Редкий авантюрист, выступал на социалистической арене в 60—70-х, но, как только в границах образовалась брешь, он в нее юркнул. Потом как-то затерялся в русской Америке, а может, просто понял, что для обретения новой родины надо окончательно потерять старую, а не держать связи с ней натянутыми. Рано или поздно эти канаты или вырвут обратно, или лопнут в самый ответственный момент. Тем не менее мифы о дяде Сёме добрались до моих пальцев и клавиатуры. Один из них рассказывает о том, как он получил костюм, но лишился невесты.

Дядя Сёма родился у состоятельных родителей, которые разбогатели прежде всего в силу неуемной бережливости. Нет хуже, чем быть нищим в богатой семье. Денег дяде Сёме не давали. В школу он приезжал на машине с водителем в сопровождении няни (это в 60-е-то годы!), но занимал у одноклассников на мелкие расходы, а чаще всего менял бутерброды с редкой уже тогда копченой колбасой на что-то более необходимое. Родители удивлялись худобе Сёмы при таком аппетите: он брал в школу еду на пятерых (там все продавал или менял) и приходил домой голодный и съедал опять же за пятерых. Мама Сёмы не ела в принципе, а весила больше папы. Сын иногда вызывал у нее настоящую ненависть, но история не об этом.

Сёма выжил в школе и даже поступил в уже никто не помнит какой вуз, в общем, в тот, в который Сёму взяли с его лицом и соответствующей пятой графой.

В 60-е в страну начали возвращаться человеческие ценности, в том числе мода. Сёма размечтался о хорошем костюме, который в то время, как, впрочем, и сейчас, стоил очень прилично. На стипендию не купишь.

Зачем Сёме был нужен такой оккупант вешалки? Банально: первокурсник справедливо считал, что хороший костюм-тройка послужит афродизиаком. Секса в СССР, как мы помним, не было, оттого его все особенно любили, как любой дефицит. Однако родители Сёмы раскулачиваться на покупку не спешили, уверив сына, что такой изыск нужен мужчине два раза в жизни: на свадьбу и похороны. Сёма уточнил, может ли он сейчас получить костюм взамен на обещание рано или поздно обязательно умереть. Переговоры моментально зашли в тупик. Но космос всегда слышит страждущих, и Сёма влюбился. Его внутренний мир оценила (без всяких костюмов) девушка из нынешнего близкого зарубежья. Она была весьма округла и классово предельно близка рабоче-крестьянскому государству. Ну то есть совсем. Маму Сёмы после встречи с потенциальной невестой хотели отвезти в клинику неврозов. Думаю, если бы ей предложили на выбор: Сёма – гей или Сёма – муж этой девицы, она бы не раздумывая выбрала первое. А сын тем временем намекнул на возможную свадьбу, обещал в качестве акта мира и согласия не требовать большого праздника, предполагавшего приезд всех родственников невесты, но настоял на костюме. На этот раз переговорная позиция была сильная. В сравнении с общей катастрофой расходы на костюм уже не имели никакого значения. Семья пребывала в трауре. Где-то за три недели до предполагаемой даты регистрации Сёма решил поговорить с мамой о будущей семейной жизни; та чуть ли не на коленях стала его умолять одуматься. Пугала его всеми кругами ада неравного брака. Сёма маму очень любил и слушал. Он начал сомневаться, мама, как акула, почуяла кровь и стала добивать. Через пару дней Сёма включил реверс:

– Мам, ты, наверное, права, я что-то поспешил. Решил свадьбу отложить, пока просто повстречаемся.

Еврейская мама практически зарыдала от счастья. Сёма предложил, раз такое

Как вы, наверное, догадались, жениться Сёма не собирался. Он просто хотел костюм любой ценой. Более того, «невеста» была в теме и немного в доле. Сёма убедил маму, что девушке нужна моральная компенсация, и ее одарили какой-то ювелиркой. Аферист еще потом долго расстраивался, что отжал у родителей так мало.

Ну а на костюм в итоге попалась достойная семьи рыбка, в некоторой степени даже золотая, и Сёма женился в первый раз в той самой тройке. Самое смешное, что она, тройка, приказала долго жить прямо на свадьбе. В разгар веселья брюки лопнули на заметно набравшей влияния и веса Сёминой заднице. Думаю, дело было не в качестве ткани, а в карме. Не простил костюм Сёме измену и обман.

Уважение

Недавно я видел, как четыре щенка пуделя (собачница вела их на выгул наполеоновским каре) злостно облаяли здоровенного ротвейлера. Я впервые наблюдал на собачьей морде выражение полного недоумения. Если пес может онеметь, это был именно такой случай. То есть где-то внутри его собачьего разума шевелилась мысль, что надо бы шоблу урезонить, однако они все разом уместились бы в его пасти, при таком раскладе отвечать как-то не по-пацански. В итоге облаянный ротвейлер поплелся за хозяином, а мушкетеры продолжали гордо визжать и даже хором пометили колесо S-класса (долго выбирали). Скажем так, часть колеса. Мудрый пес напомнил мне одного своего собрата по породе и историю об уважении старших в собачьем мире.

В далекие 90-е у моего друга Вити был пес со звонким именем Рембо (ударение на первый слог). Впрочем, с героем боевиков этот фрукт ассоциировался в той же степени, в какой и с поэтом (ударение на последний слог). Пожилая дворняга размером с небольшую лайку, взглядом одновременно печальным, смелым и хитрым. Такие глаза я видел однажды у отсидевшего добрый десяток лет вора, с которым судьба столкнула меня в одной компании.

Подобно герою той встречи, Ремчик, как ласково звал его Витя, был в авторитете. Гулять ходил без поводка, регулярно принимал участие в дворовых разборках и, конечно, почитал маму. Витину маму, разумеется. Кроме пса, на подотчетной территории проживала кошка. Рембо она «видела в микроскоп», что с бабы взять. Мама любила всех, и все любили маму. Социум жил в полной гармонии, но в один, возможно, прекрасный день в судьбе фауны произошли перемены.

В квартиру с особым почетом внесли щенка ротвейлера. Имя аристократического отпрыска было грозным – Джафар. Положение Джафара в обществе стало полной противоположностью его родословной. Иерархия животного мира в этой квартире сложилась следующая: кошка, дворняга, мухи, комары, микробы, Джафар. Ел он последним, спал, где разрешат. Рембо одаривал Джафара взглядом устало властным, кошка не видела вовсе. Надо сказать, ротвейлер сразу все понял, и если мы издевательски кидали ему кусок колбасы, глотая слюни и слезы, сидел около этого куска и ждал, пока Рембо придет и съест свою часть… или всё. Как повезет.

Прошло года два. Джафар изменился – он стал машиной для убийства. Огромный, мощный, с бычьей шеей и ледяным взглядом, он наводил ужас на всех соседей окружных собак. Но дома все осталось по-прежнему. Рембо также заходил в кухню первым и единственным, а еле помещавшийся в прихожей Джафар покорно ждал. И если его морда вдруг проникала в кухню (просто потому, что в прихожую он весь не влезал), Рембо одним движением глаз возвращал голиафа на исходные позиции. Когда, наконец, авторитет заканчивал трапезу и покидал пределы кухни, туда с радостным грохотом несся Джафар. Со стороны это на поминало Терминатора, бегущего 100-метровку с барьерами, которые просто проламывает. Иногда под его лапы попадалась кошка.

Визг, шипение и боязливый взгляд Джафара: «Пардон, мадам, не заметил-с».

«Мадам» придумала изощренную месть. Она садилась на стул, и когда Джафар шел мимо, просовывала лапу между спинкой и сиденьем, царапала монстра и быстро убирала лапу обратно. Изумлению Джафара не было предела.

За взаимоотношениями в данном коллективе можно было наблюдать часами, но хозяин приготовил мне особое зрелище. Мы пошли на прогулку. Рембо, в силу авторитета, без ошейника, Джафар на двойной «якорной» цепи. Как только мы вышли на улицу, Рембо тут же исчез.

– Куда это он?

– Сейчас услышишь!

Минуты через две раздался групповой лай. Голос Рембо даже я узнавал. Джафар натянул поводок так, что мы с Витей стали похожи на героев сказки «Репка», но сдались через полминуты и побежали за ротвейлером, еле удерживая спасительную для всей Петроградки цепь. Через несколько десятков метров мы увидели следующую картину: Рембо стоял в окружении трех дворовых псов и яростно рычал. Собачья братва, обступившая его, самодовольно размышляла, с чего начать бойню. Шансов у стареющего пса было мало. Но в этом мире главное – уважение. И, как говорил Абдулла, кинжал хорош для того, у кого он есть. Кстати, несмотря на быстроту происходящего, я заметил в глазах Рембо полную уверенность в исходе стычки. Это потом я узнал, что все было отрепетировано. В момент, когда трое псов уже начали покусывать Ремчика, в круг с диким лаем ворвался Джафар. От одного рокота, исходившего из его жуткой пенившейся пасти, у бедных дворняг вжались уши. Та, что была ближе всех, взвизгнула, и все трое пустились наутек. Рембо даже не сдвинулся с места. Джафар с подростковой гордостью смотрел на старшего, но тот не удостоил его взглядом, просто начал осваивать покоренную территорию.

Хозяин этой «бригады» сообщил, что данная разводка – поставленный на поток фокус. Рембо заводился, начинал возню, а потом вызывал артиллерию. И если бы не якорная цепь, все заканчивалось бы полным беспределом. Каждый раз Рембо убегал дальше, завоевывая новые пространства.

Джафар набирал мощь, и вскоре банда получила контроль над всем микрорайоном. Рембо старел, дряхлел, уже не всегда мог пробежать хотя бы десять метров, но до конца его дней Джафар смотрел на низкорослого, нескладного пса со страхом и уважением. Ел по команде, дышал в такт и был счастлив от того, что точно знает свое место в жизни. Место чуть пониже старой дворняги и кошки и чуть выше остального мира. Когда Ремчик умер, Джафар уже стал взрослым, и вместе с этой «взрослостью» из его глаз навсегда ушел бесконечный и беспричинный щенячий восторг. Достойный и неизбежный обмен.

О счастье

Помню один из первых диалогов с канадским моим работодателем по случаю майских праздников. Девяностые. Я переводчик, организатор, секретарь, ксерокс, официант, водитель… Все в одном флаконе. Конференцию готовлю, в общем.

– Саша, а в честь чего эти ваши грядущие выходные?

– День труда.

– День чего???

Я был горд из-за того, что, пожалуй, впервые ко мне прислушались, и выступил в притягательной роли «бывалого». Первый шаг к катастрофе почти всегда.

– Труда.

– Вы отмечаете день труда выходным?

– Четырьмя.

– И что вы делаете?

– В основном пьем и бездельничаем, раньше ходили по площади, но теперь как-то… лень.

– И все это в честь труда? Четыре дня?

– Ну да…

Я начал задумываться.

– За свой счет? Это такая традиция? Берете отпуск?

– Не-е, это государственные праздники, плюс выходные.

– То есть государство сознательно дает четыре дня на пьянство и безделье, чтобы отметить важность работы. Это многое объясняет из того, что я наблюдаю.

Майские я провел на работе, как и остальные студенты, искавшие легкие доллары на данном прожекте.

– Цыпкин, сука, культуролог хренов, трепло, тебя кто за язык тянул про день труда Майклу рассказывать? Всех подставил, идиот!

Мне объявили бойкот, и вскоре я уволился. Пошел работать на шведов. Нормальные ребята. Первомай выходной.

А Майкл переехал в Россию и спился счастливым.

Обмани меня, если сможешь, или Самое неудачное свидание

Прекрасным летним днем 200… года я решил пойти в кино. Фильм, как положено, меня не интересовал, а вот спутница – очень. Звали ее не Ира, но пусть будет Ира. Уже месяц я занимался в ее отношении подрывной работой. Накануне вечером она почти сдалась, но опять чего-то не хватило. Я уже был похож на нервного гимназиста и утром опустился до гороскопа.

«У Весов сегодня все будет не так, как вчера». Ванга писала, сразу видно. Но надежда во мне поселилась.

Звоню. Без «приветкакдела» стреляю: «Сегодня в девять идем в кино».

Такой прием обычно срабатывал.

– Идем. На что?

– В «Художественный», премьера, – фильм не помню.

– Я сама приеду.

– Отлично.

Ничего отличного я в этом не видел. Остаться наедине в ее машине – прекрасная возможность для беседы о Канте.

Прусь в кинотеатр, беру билеты.

Приходит СМС с неизвестного номера:

«Ну что, в кино-то все-таки идем?»

Отвечаю: «Конечно, идем!»

А я не знал, что у нее второй номер есть, вот ведь зараза какая.

«Во сколько и куда?»

Пока липкое ощущение подставы обволакивает мозг, автоматически набираю: «Художественный, 21:00». «Заедешь за мной?»

Дело труба. Дубль первый.

Это точно не Ира. Теперь есть два вопроса:

1. Кто это?

2. Что делать с Ирой, если не удастся отмазаться?

«Напомни адрес, пожалуйста».

Сейчас все пойму.

«Ветеранов, 156, у второй парадной».

Что?! Да я в этом Гарлеме не был несколько лет!

Как истинному петербуржцу мне стало очень неудобно перед девушкой. Живет черт-те где, явно я ее в подпитии в баре каком-нибудь позвал в кино, а она поверила. Буду честным и благородным. Да и, мало ли, может, она лучше Иры?! А Ира в следующий раз.

«Заеду в восемь».

«Ок».

Че за «ок»?! А где «целую» там и т. д. Ну ладно! Так, теперь надо от Иры отмазаться. Делаю очень серьезный голос, как будто я д’Артаньян, который прямо сейчас пришивает голову Миледи обратно.

– Але, Ир, привет, тут такое дело…

Очень сонный голос перебивает:

– Сань, я чего-то заболеваю, давай в следующий раз?

– Ну, Ирочка, ну, конечно! – Гороскоп не врал! Это знак.

– Тебе завезти лекарства?

«Нууу, давай… давай… давай, сама… сама».

– Нет, спасибо, врач придет. Это мой день!

– Ну, отдыхай, я тогда поеду к маме, с собакой погуляю. Она как раз звонила, и я думал перенести наше кино на завтра.

– Ну и хорошо, целую.

– Целую!

Отлично! И эта моя, и новая есть!

20:00. Проспект Ветеранов, 156.

В моих мечтах Она – высокая, пышногрудая, в платье на голое тело, выходит и отдается мне прямо в машине, а потом не поднимает головы весь фильм…

Мечты не всегда сбываются.

«Незнакомка» была маленькая, в идиотских шортах и футболке с черепом, с кривыми волосатыми ногами и лысая. Звали «ее» Игорь. Знал я «ее» со школы.

– Здорóво дезертирам! К разврату товсь!

Дело труба. Дубль два.

Какой же я идиот! Он же приехал с военных сборов на один день, и мы собирались в кино пойти кого-нибудь склеить, а это квартира его тетки, мы же обо всем договорились в прошлые выходные, и номер я его новый не записал, болван!

21:00. Входим в зал. Билеты взяли на последний ряд, чтобы видеть все стадо. Начинаю искать замену Ире. На последнем ряду сидит Ира с каким-то парнем.

Очень немая сцена.

Есть несколько проблем:

Ира меня кинула.

Ира меня кинула ради парня.

Ира видит, что я ее кинул.

Ира видит, что я ее кинул ради парня.

Вроде все одинаково, но есть нюанс (с).

– Врач? – кивнул я на Ириного друга.

– Спаниель? – кивнула Ира на Игоря.

Она всегда знала, что сказать в ответ. Игорь и «тот парень» переглянулись.

Школьный друг разрядил ситуацию:

– Мы пришли сюда познакомиться с парой таких же любителей кино, так что вы, ребята, нам частично не подходите.

Игорь захохотал, а я криво захихикал с двумя дырками в голове от Ириного взгляда.

«Тот парень» смотрел на нас с брезгливым недоумением: мало того, что два гея, так еще и пару ищут.

– Удачи, мальчики, – бодро закончила знакомство Ира.

Одиноких девушек в кино не нашлось. Божественно красивая, как мне в тот момент казалось, Ира демонстративно целовалась с «врачом». Игорь не менее демонстративно склеил билетершу, чем спас свою и мою гетеросексуальную репутацию. А я поехал домой. Одинокий, честный и бл… благородный. Наказан я был за вранье. Кроме того, женщины интуитивно ощущают тайную попытку усидеть на двух сразу и этого греха по возможности не прощают.

Томатный сок

Повесть о женщине из другого времени

Я нечасто видел слезы моих друзей. Мальчики ведь плачут в одиночестве или перед девочками (футболисты не в счет, им все можно). При других мальчиках мы плачем редко, и только когда уж совсем плохо.

Тем острее врезались в память слезы моего друга, внезапно появившиеся в его глазах, когда мы ехали в Москву, и я налил себе томатный сок.

Теперь перейдем к изложению сути дела, веселой и поучительной.

В юности у меня было много разных компаний, они переплетались телами или делами, постоянно появлялись и

Мы же, этакая позолоченная молодежь, прожигали жизнь, зная, что генетика и семейные запасы нас не подведут. Семен, надо сказать, пытался что-то делать, работал переводчиком, приторговывал какими-то золотыми изделиями, иногда «бомбил» на отцовской машине. Он был очень старательным, честным и сострадающим, что в те времена едва ли было конкурентным преимуществом. Помню, сколько мы ни занимались извозом, обязательно находились пассажиры, с которыми Сеня разбалтывался и денег потом не брал. А еще он был очень привязан к родне, с которой познакомил и меня. Семьи у нас были похожи.

Молодые родители, тщетно пытавшиеся найти себя в лихом постсоциализме, и старшее поколение, чья роль вырастала неизмеримо в смутное время распада СССР. Эти стальные люди, родившиеся в России в начале ХХ века и выжившие в его кровавых водах, стали несущими стенами в каждой семье. Они справедливо считали, что внуков доверять детям нельзя, так как ребенок не может воспитать ребенка. В итоге, в семье чаще всего оказывались бабушки/дедушки и два поколения одинаково неразумных и бесправных детей.

Бабушку Семена звали Лидия Львовна. Есть несущие стены, в которых можно прорубить арку, но об Лидию Львовну затупился бы любой перфоратор. В момент нашей встречи ей было к восьмидесяти, ровесница, так сказать, Октября, презиравшая этот самый Октябрь всей душой, но считавшая ниже своего достоинства и разума с ним бороться. Она была аристократка без аристократических корней, крепка здоровьем и настолько в здравом уме, что у некоторых это вызывало классовую ненависть.

Час беседы с Лидией Львовной заменял год в университете с точки зрения знаний энциклопедических и был бесценен с точки зрения знания жизни. Чувство собственного достоинства соперничало в ней лишь с тяжестью характера и беспощадностью сарказма. Еще она была весьма состоятельна, проживала одна в двухкомнатной квартире на Рылеева и часто уезжала на дачу, что, безусловно, для нас с Семеном было важнее всего остального. Секс в машине нравился не всем, а секс в хорошей квартире – почти всем. Мы с Семеном секс любили, и он отвечал нам взаимностью, посылая различных барышень для кратко- и средне-срочных отношений.

Кроме того, Лидия Львовна всегда была источником пропитания, иногда денег и немногим чаще – хорошего коньяка. Она всё понимала и считала сей оброк не больно тягостным, к тому же любила внука, а любить она умела. Это, кстати, не все могут себе позволить. Боятся. Бабушка Лида не боялась ничего. Гордая, независимая, с прекрасным вкусом и безупречными манерами, с ухоженными руками, скромными, но дорогими украшениями, она до сих пор для меня пример того, какой должна быть женщина в любом возрасте.

Цитатник этой женщины можно было издавать, но мы, болваны, запомнили не так много:

«Докторская диссертация в голове не дает право женщине эту голову не мыть». – Мы с Семеном соглашались.

«Деньги полезны в старости и вредны в юности». – Мы с Семеном не соглашались.

«Мужчина не может жить только без той женщины, которая может жить без него». – Мы с Семеном не имели четкой позиции.

«Сеня, ты пропал на две недели, этого даже Зощенко себе не позволял». – (Писатель, я так понимаю, в свое время проявлял к Лидии Львовне интерес.)

«Бабушка, а почему ты сама мне не могла позвонить?» – пытался отбояриться Семен.

«Я даже Зощенко не навязывалась, а тебе, оболтусу, уж подавно не собираюсь. Тем более у тебя все равно кончатся деньги, и ты придешь, но будешь чувствовать себя неблагодарной свиньей. Радость не великая, но все же». – Семен чуть ли не на руке себе чернилами писал: «позвонить бабушке», но все равно забывал, и его, как и меня, кстати, друзья называли «бабушкозависимый».

«Я знаю, что здесь происходит, когда меня нет, но если я хоть раз обнаружу этому доказательства, ваш дом свиданий закроется на бесконечное проветривание». – Именно у Лидии Львовны я обрел навыки высококлассной уборщицы. Потеря такого будуара была бы для нас катастрофой.

«Значит так. В этой квартире единовременно может находиться только одна кроличья пара. Моя комната неприкосновенна. И кстати, запомните еще вот что: судя по вашему поведению, в зрелом возрасте у вас будут сложности с верностью. Так вот, спать с любовницей на кровати жены может только вконец опустившийся неудачник. Считайте, что моя кровать, это ваше будущее семейное ложе». – Семен при своем полном разгильдяйстве и цинизме защищал бабушкину комнату, как деньги от хулиганов, то есть всеми возможными способами. Эта принципиальность стоила ему дружбы с одним товарищем, но внушила уважение всем оставшимся.

«Сеня, единственное, что ты должен беречь, – это здоровье. Болеть дорого, и, поверь мне, денег у тебя не будет никогда». – Бабушка не ошиблась. К сожалению…

«Сеня становится похож лицом на мать, а характером на отца. Лучше бы наоборот». – Эту фразу Лидия Львовна произнесла в присутствии обоих родителей Семена. Тетя Лена взглядом прожгла свекровь насквозь. Дядя Леша флегматично поинтересовался: «А чем тебе Ленкино лицо не нравится?» – и стал разглядывать жену, как будто и правда засомневался. Проезд по его характеру остался незамеченным. «Ленино лицо мне очень нравится, но оно совершенно не идет мужчине, как и твой характер». – Лидия Львовна либо и правда имела в виду то, что сказала, либо пожалела невестку.

«Я с тетей Таней иду в филармонию. С ней будет ее внучка. Прекрасная девушка, ты можешь меня встретить и познакомиться с ней. Мне кажется, она захочет подобрать тебя, когда ты будешь никому не нужен». – Внучка тети Тани подобрала другого. И как подобрала!

«Хорошая невестка – бывшая невестка». – Вместе со свидетельством о разводе бывшие жены Сениного отца получали уведомление о наконец свалившейся на них любви бывшей уже свекрови.

«Семен, если ты говоришь девушке, что любишь ее, только ради того, чтобы затащить в постель, ты не просто мерзавец, ты малодушный и бездарный мерзавец».

«Эх мальчики… в старости может быть либо плохо, либо очень плохо. Хорошо в старости быть не может…»

Случилось так, что мне однажды не повезло (точнее, повезло) и я имел счастье общаться с

А начиналось все весьма прозаично. Я был отставлен своей пассией, пребывал в тоске и лечился загулом. Из всего инструментария, необходимого для этого, постоянно у меня имелось только желание. Однако иногда мне удавалось так впиться в какую-нибудь сокурсницу или подругу сокурсницы, что появлялся повод попросить у Сени ключи от бабушкиных апартаментов. По проверенной информации, Лидия Львовна должна была уехать на дачу. С ключами в кармане и похотью в голове я пригласил девушку якобы в кино. Встретились мы часа за два до сеанса, и мой коварный план был таков: сказать, что бабушка просила зайти проверить, выключила ли она утюг, предложить чаю, а потом неожиданно напасть. С девушкой мы один раз страстно целовались в подъезде и, судя по реакции на мои уже тогда распустившиеся руки, шансы на победу были велики.

Знакомить подругу со своими родственниками я не собирался, и поэтому представить апартаменты Лидии Львовны квартирой моей собственной бабушки не представлялось мне такой уж проблемой. Фотографию Семена я планировал убрать заранее, но, естественно, опоздал и поэтому придумал историю о неслыханной любви бабули к моему другу, совместных каникулах и до слез трогательной карточке, которую я сам сделал, и поэтому меня на ней нет. Селфи тогда не существовало.

Все шло по плану. Подруга так распереживалась насчет утюга, что я еле успевал бежать за ней… В общем, лестница была взята штурмом с остановками на поцелуи. С губами в губах, я стал дрожащими руками пытаться запихать ключ в замочную скважину. Ключ не запихивался.

– Дай я сама! – Моя любимая женская фраза. Зацелованная девушка нежно вставила ключ, повернула и… дом взорвался. Точнее, взорвался весь мир.

– Кто там? – спросила Лидия Львовна.

– Это Саша, – ответил из космоса совершенно чужой мне голос.

После этого дверь открылась. Не знаю, что случилось в моих мозгах, но экспромт я выдал занятный.

– Бабуль, привет, а мы зашли проверить утюг, как ты просила.

До сих пор не могу понять, как у меня хватило наглости на такой ход. Знаете, у интеллигенции есть прекрасное понятие «неудобно перед…». Объяснить его другой социальной группе невозможно. Речь не о грубости или хамстве в чей-то адрес и даже не об ущемлении интересов. Это какое-то странное переживание, что подумает или почувствует другой человек, если ты сотворишь нечто, что, как тебе кажется, не соответствует его представлениям о мировой гармонии. Очень часто те, перед кем нам неудобно, искренне удивились бы, узнай они о таких метаниях.

Мне было крайне неудобно перед юной подружкой за то, что я привел ее в чужой дом с очевидной целью. И это чувство победило «неудобство» перед Лидией Львовной.

Думала она ровно секунду. Улыбнувшись уголками глаз, вступила в игру:

– Спасибо, внучек, но, видишь ли, я на дачу не поехала – чувствую себя не очень хорошо, проходите, чаю выпьете.

– Знакомьтесь, это… – со страху я забыл имя девушки. То есть совсем. Такое до сих пор иногда со мной происходит. Я могу неожиданно забыть имя достаточно близкого мне человека. Это ужасно, но именно тогда я придумал выход из столь затруднительного положения.

Я неожиданно полез в карман за телефоном сделав вид, что мне позвонили.

– Извините, я отвечу, – и, изображая разговор по телефону, стал внимательно слушать, как моя девушка представляется моей «бабушке».

– Катя.

– Лидия Львовна. Проходите, пожалуйста.

Я тут же закончил псевдоразговор, и мы прошли на кухню. Я бы даже сказал кухоньку, тесную и неудобную, с окном, выходящим на стену противоположного дома, но это была, пожалуй, лучшая кухня в Петербурге. У многих вся жизнь похожа на такую кухню, несмотря на наличие пентхаузов и вилл.

– Катя, чай будете?

Лидия Львовна учила ко всем обращаться на «вы», особенно к младшим и к обслуживающему персоналу. Помню ее лекцию:

– Когда-нибудь у тебя будет водитель. Так вот, всегда, я повторяю ВСЕГДА, будь с ним на «вы», даже если он твой ровесник и работает у тебя десять лет. «Вы» – это броня, за которой можно спрятаться от жлобства и хамства.

Лидия Львовна достала чашки, поставила их на блюдца, также достала молочник, заварной чайник, серебряные ложки, положила малиновое варенье в хрустальную вазочку. Так Лидия Львовна пила чай всегда. В этом не было надуманности или вычурности. Для нее это было так же естественно, как говорить «здравствуйте», а не «здрасьте», не ходить по дому в халате и посещать врачей, имея при себе небольшой презент.

Катины глаза приняли форму блюдец. Она тут же пошла мыть руки.

– Э-э-эх, Сашка, ты даже имени ее не помнишь… – Лидия Львовна тепло и с какой-то печалью посмотрела на меня.

– Спасибо вам большое… простите, я не знал, что делать.

– Не переживай, я понимаю, ты же воспитанный мальчик, неудобно перед девушкой, она еще молоденькая, должна соблюдать приличия и по чужим квартирам не ходить.

– Имя я случайно забыл, честное слово.

– А что с Ксеней? – Как я уже сказал, я недавно расстался со своей девушкой. Мы встречались несколько лет и часто бывали в гостях, в том числе у Лидии Львовны.

– Ну, если честно, она меня бросила.

– Жаль, хорошая девушка, хотя я понимала, что все этим кончится.

– Почему? – Ксеню я любил и разрыв переживал достаточно тяжело.

– А ей не очень важны хорошие и даже уникальные качества, составляющие основу твоей личности, а принимать твои недостатки, которые являются обратной стороной этих качеств, – она не готова.

Честно скажу, я тогда не понял, о чем она говорит, и потом еще долго пытался изменить в людях какие-то черты характера, не сознавая, что именно они являются неотъемлемым приданым к восхищавшим меня добродетелям.

Вдруг по лицу Лидии Львовны пробежала тревога:

– Сашенька, ты только с Сеней продолжай дружить, он хороший парень, добрый, но нет в нем ярости, а она должна быть у мужчины, хотя бы иногда. Я очень за него волнуюсь. Я скоро уйду. Присмотришь за ним? У тебя все в жизни получится, а у него нет, пусть хоть друзья достойные рядом будут. Обещаешь?

Я впервые видел беспомощность во взгляде этой сильнейшей из всех знакомых мне женщин. Самая большая плата за счастье любить кого-то – это неизбежная боль от бессилия помочь. Рано или поздно это может случиться.

Катя вернулась из ванной комнаты, мы выпили крепко заваренного чая, поговорили о чем-то и ушли.

Через неделю Лидия Львовна сдержала слово и умерла во сне. Сеня так и не успел к ней заехать, потому что мы опять куда-то умотали на выходные.

Месяца через два мы

Открыл, налил полный стакан и взглянул на Сеню. Он смотрел на мой сок и плакал. Ну, точнее, слезы остановились прямо на краю глаз и вот-вот должны были «прорвать плотину».

– Сенька, что случилось?

– Бабушка. Она всегда просила покупать ей томатный сок.

Сеня отвернулся, потому что мальчики не плачут при мальчиках. Через несколько минут, когда он вновь посмотрел на меня, это уже был другой Сеня. Совсем другой. Старее и старше. Светлый, но уже не такой яркий. Его лицо было похоже на песок, который только что окатила волна. Бабушка ушла, и он, наконец, в это поверил, как и в то, что больше никто и никогда не будет любить его так.

Тогда я понял, что, когда умирает близкий человек, мы в одну секунду испытываем боль, равную всему теплу, какое получили от него за бесчисленные мгновения жизни рядом.

Некие космические весы выравниваются. И Бог, и физики спокойны.

Коротко

Одинокая эротика

В спортзале на беговую дорожку пришла принцесса с выпуклой фигурой и в футболке на голое тело. Красивая. Без вариантов. Побежала. Бедный мужик на соседней дорожке так усердно кивал в такт, что потерял равновесие и навернулся с диким грохотом.

Девушка продолжала бежать, так как была в наушниках. Да и, судя по тюнингу, звук падающих мужчин был привычным аккомпанементом в ее жизни. Я еще раз поблагодарил Всевышнего за богатый жизненный опыт и решение свалить на велосипед до аналогичного исхода. Из моей «ВИП-ложи» взлетающие соски были не видны, поэтому я со спокойной душой (и телом) проехал свои километры. Надо отметить, что остальные любители истового забега тоже сошли с дистанции достаточно быстро. В итоге спасательница Малибу осталась одна. Она тут же переместилась на тренажеры и села качать внутреннюю поверхность бедра.

Покалеченный бегун плюнул, рванул от груди максимальный вес и дезертировал. Потом я узнал у ее тренерши, в чем проблема. Оказалось, девушка замужем. Секса нет уже полгода. Точнее, есть, но раз в месяц. Плачет, что муж ее не хочет. Стала бояться, что такого же мнения и остальные мужчины. Вот так.

Игра на понижение

На волне недавних валютных спекуляций я вспомнил искрометную историю про своего школьного друга, которого родители премировали за пятерки. Антоха был очень толковым, поэтому школу закончил круглым отличником и… неврастеником, так как любая четверка рассматривалась родителями как трагедия и причина для санкций. Поступив в политех, гений понял, что в системе пора что-то менять.

В первую сессию он управляемо «опустил рынок» до четверок, во вторую – до троек и двоек, с пересдачами и угрозой отчисления, о которой со всем трагизмом ежедневно сообщал родителям. Один особо умный преподаватель Антоху, что называется, вскрыл: уж слишком хорошо он учился в течение года, а потом вдруг на экзамене превращался в тупицу. Но понять всей глубины замысла он так и не смог.

Родители горстями ели успокоительное, вели жесткие беседы, лишали сына карманных денег, требовали пятерок, но сдались первыми. За то, что второй курс Антон закончил ВСЕГО с двумя тройками, он получил автомобиль. К концу учебы у будущего бизнесмена в зачетке светилось «хорошо», а иногда даже «отлично», и он был одарен квартирой. При этом учиться совсем перестал и открыл свою контору уже к четвертому курсу. Когда денег на раскрутку не хватало, он за несколько дней писал молодежи дипломы и курсовые. В эти моменты запирался в своей комнате, объясняя, что усердно готовится к экзаменам.

Дмитрий Игоревич (папа Антона) говаривал мне, что нет лучше мотивации, чем денежная, и он прекрасно разбирается в том, как с ее помощью манипулировать людьми: «Я смог вытащить своего сына из ямы и заставил учиться, преодолеть себя, и главное, я всегда платил только за реальный результат, за работу на износ».

– Антоха, а ты когда-нибудь расколешься?

– А кому от этого будет хорошо? Странные вы люди, пиарщики.

Шедевры 11-летней сестры гения, то есть меня

Маша стоит у памятника Пушкину и ждет сильно опаздывающую маму. Вскоре она не выдерживает, звонит маме:

– Мама, забери меня скорее, потому что единственный трезвый человек рядом – Пушкин, и, судя по всему, ему тоже скоро начнут наливать…

Маша решила выпросить новый телефон и применила убойную тактику. Оставшись с папой один на один, она сказала ему следующее:

– Папа, мне бы очень хотелось новый телефон, и я знаю, что мама будет возражать, но я надеюсь, у тебя есть САМОСТОЯТЕЛЬНОЕ мнение.

– Маша, как в лагере?

– Неплохо, мне нравится быть командиром отряда. Если бы только не три оппозиционера, мешающие моей диктатуре.

МММ

Кто-то из старшеклассников в школе моей сестры сказал дома, что надо сдать деньги на выпускной, и взял 50 тысяч. Купил доллары. Через три недели продал. 50 тысяч родителям вернул, объяснив, что, дескать, пока не нужно. Прибыль прогулял (много ли в этом возрасте надо?) и спьяну разболтал все школьным собутыльникам. Те ринулись к своим родителям. Меры не знали. Цена выпускного у одного предпринимателя выросла до 100 тысяч. Началась инквизиция. Нашли источник заразы.

Мама с бабушкой зачинщика, питерские научные работники, устроили шельме товарищеский суд с ограничением в правах. Папа, барыга и спекулянт, после оглашения приговора зашел в камеру и тайно премировал сына десятью тысячами за находчивость.

Дама-бомж

Невский проспект. Около двух часов ночи. Я шел пешком от площади Восстания. Где-то в районе Фонтанки рядом со мной из воздуха материализовалась дама-бомж. Описать ее одежду не представляется возможным, но сразу понимаешь, что она бомж и дама в одном лице. В ней было прекрасно все: от туфель до шляпки. Возраст тоже определить было сложно, но думаю, она помнила площадь Восстания еще без нынешней стелы. По направлению ее движения и взгляда стало понятно, что я вызываю живой интерес. Изображать фонарный столб с перегоревшей лампочкой было невежливо по отношению к даме и бессмысленно по отношению к бомжу.

В итоге я был вынужден выслушать следующее:

– Молодой человек, у меня сегодня чрезвычайно низкое давление, в связи с этим не могли бы вы купить мне чашку кофе?

«Молодой человек» ответил:

– Осуществить покупку не готов, рад буду профинансировать.

Точку в разговоре поставила женщина:

– Не возражаю, – с достоинством произнесла она.

Московский аристократ

Как вы знаете, я эксперт в области орфографических эпикфейлов, но однажды зажег и на литературном поприще. После переезда из

Отмечу, что читал я относительно мало, абсолютно бессистемно и не до конца. Тем не менее имена нужных авторов знаю, равно как и названия нужных произведений. Это не раз позволяло мне блеснуть википедийностью знаний. Но всему приходит конец.

Итак, диалог.

Московский аристократ и литературовед:

– Ты читал «Бойню номер пять»?

От страха я забыл, что читал это, а страх быть пойманным на деталях парализовал меня вовсе. Дабы не потерять лицо, я равнодушно-устало ответил:

– У Воннегута я читал только «Над пропастью во ржи».

Аристократ – на то и аристократ, чтобы не подать виду и продолжить беседу. Через минуту смысл сказанного мной догнал меня, и я, ощущая гирю в животе, проникся особенным уважением к старшим и воспитанным москвичам.

Мачи

Москва-Сити. Какой-то верхнепланктоновский шалман. За соседним столом сидят двое лет 25–30. От дна оторвались, но якорь запутался, думаю, надолго. Обсуждают барышень, сидящих через несколько столов от них. Те им кокетливо улыбаются, накручивают волосы на палец, теребят вилки и эротично всасывают макароны. Вполне симпатичные. В какой-нибудь Германии королевами красоты стали бы легко.

Диалог щуплых, кислорожных мачо, которые в той же Германии могли бы претендовать лишь на соцпрограмму «Секс из милосердия»:

– Познакомимся с теми мурзилками?

– На хрен? В декабре глупо знакомиться. Скоро Новый год, потом – Рождество, четырнадцатое февраля, Восьмое марта. Разоришься. Я, наоборот, всех сейчас выслал и в марте начну возвращать, а эти три месяца я – верный муж.

Мистер Вульф

Один из плюсов писательства – тебе рассказывают случаи из жизни, на которые своей фантазии не хватило бы. К герою следующей зарисовки можно относиться по-разному, но в находчивости не откажешь.

Рассказано со слов девушки через год после случившегося, звучало убедительно.

Завела она с тоски и от невостребованности мужем роман с женатым мужчиной. Так бывает, и хватит высокомерно морщить затылок. Суд в другом чате.

Один раз не вовремя (около полуночи) пришло СМС от Виктора, имени в семейных друзьях не значилось. Муж увидел, от кого. Промолчал.

Вроде бы прокатило. СМСы стерли, Виктора из книжки удалили. Так этот хитрый муж, пока жена была в ванной, с ее телефона отправил ее же лучшей подруге СМС:

«Сережа про нас с Витей все узнал».

В ответ через наносекунду, выпрыгивая из экрана, пришло радостное сообщение:

«Совсем все?!»

«Совсем».

«Твою мать, про секс отпирайся до последнего!»

Эту милейшую переписку муж показал жене и сопроводил следующим:

– Я сам виноват, забил на тебя. Разводиться не будем, но чтобы Виктор исчез.

Ошарашенная жена разрыдалась. И даже Гюго с Пелевиным выбросила из библиотеки.

А муж произвел контрольный выстрел в голову. Нашел жену Виктора и написал ей следующее:

«У вашего мужа роман с моей женой. Я свою проблему решил. Решите и вы».

Виктора выгнали из дома и ему ожидаемо стало не до амуров. Кое-как через месяц втиснулся бочком назад к жене.

Поделился я этой историей с парой представительниц прекрасного пола, таки шо ви думаете они сказали?

– Подруги – зло!

Жаль, Зощенко не дожил.

Сексизм

Нас основательно достали цикады. Мы не единственные на острове, кто страдает от этой сирены, более того, не единственные «дорогие россияне». Соседи по пляжу – пара, в которой муж виноват в самом факте своего существования. Их диалог в разгар концерта насекомых:

– Как же они достали… Другого отеля ты, конечно, не мог найти, без цикад?!

Я перекрестился, что не выбирал ни наш отель, ни даже остров.

Муж решил перевести тему в сторону «Что? Где? Когда?».

– А ты знаешь, кстати, я тут вычитал, что звук издают только самцы, у них еще резонатор на жопе.

Я проверил в Википедии. И правда, Господь постарался.

– Жень, ну вот почему как бессмысленный идиот в природе, так самец?

Занятно, что кузнечики заткнулись почти сразу. То ли ветер налетел, то ли некоторые фразы понятны всем атомам во вселенной.

Накипело

Лечу из Израиля. В самолете оживленно. Начали разносить еду. Нигде так не хочется джанкфуда, как в театре и в самолете. Феномен, но не суть. Позади меня исключительно взволнованная пара. Они долго решали, кто сядет у окна, включать ли вентиляцию, кому смотреть айпад… Муж разумно сдался по всем направлениям, но, судя по сопению, обиду затаил. Стюардесса громко сообщила заключенным опцию по баланде: баранина с гречкой и курица с макаронами.

Наша пара услышала издалека эти варианты и тут же начала ругаться, пока полевая кухня медленно к ним приближалась.

Ж: Давай я возьму баранину, а ты курицу.

М: Почему? Я тоже хочу баранину.

Ж: Я не хочу гречку, а хочу макароны. Ну тебе не все равно? Съешь курицу с гречкой.

M: Я не хочу курицу. Возьми себе курицу и будут тебе макароны.

Ж: Ты что, потерпеть не можешь? Я не хочу курицу, я хочу баранину с макаронами. Я вообще не понимаю, о чем мы все время спорим. Какая тебе разница? Ты вообще дома ешь все, что дадут.

М: Можно подумать, у меня дома выбор есть. Могу я хотя бы в самолете съесть, что хочу! Не хочу я курицу! Ты ее готовишь три раза в неделю!

Ж: Так ты до рынка доедь, купи нормальную баранину! Ты, что, жене уступить не можешь?!

М: Да я все время уступаю, можно я (нецензурно) съем то, что хочу. Я ненавижу курицу.

Ж: Ненавидишь?! А дома ешь! Мучаешься, да?!

М: Да!

Ж: Да, я ее тоже ненавижу! Я тебе готовила! Будешь теперь сам себе готовить! Достал меня больше, чем курица. Подавись своей бараниной!

М: И ты меня! И буду готовить! И точно не курицу!

Тележка тем временем подъехала. Дуэт пациентов клиники неврозов орет, выпрыгивая из ремней:

– Баранину, пожалуйста!

– Баранина кончилась. Курицу будете? – железным голосом закрыла еврейскую дискуссию русская женщина.

Из жизни подкаблучников

Итак, товарищ, живущий в постоянном инфернальном ужасе, не расстроил ли он барыню-жену, был ею попрошен разрулить один вопрос уровня покупки крючка в ванную комнату. Бросив обязанности топа крупного холдинга, он со всей пролетарской одержимостью взялся за дело. Молниеносно исполнил, послал отчет Верховному. Оттуда – ожидаемая тишина. Много чести холопам отвечать. Через час сел на совет директоров, выключил телефон. Закончил, оживил связь и упал в обморок. Пять пропущенных вызовов от жены. Отмечу, что за последний год дважды подряд она звонила, лишь когда гражданин не встретил ее в аэропорту.

И вот уже почти в аэропорту снова входящий от жены.

Несчастный решил все-таки ответить, так как не взять трубку при включенном телефоне – это моментальная дистанционная кастрация. У него такой гаджет прикреплен.

– Алё.

– Звонила тебе сказать спасибо, что помог!

– … пять раз звонила?

– Ну я чтобы не забыть в суматохе. Ладно, пока – спасибо, целую.

Бессердечные циники

Меня всегда окружали бессовестные циники. В свое время приятель долго встречался с двумя девушками одновременно. В какой-то момент он задолбался и решил сделать выбор. Долго взвешивал все за и против, советовался, ходил к астрологу, прислушивался к тому месту, в котором у обычных людей сердце, и в итоге определился.

– Ну все, я решил. Выбрал Алёну.

– Почему?

– Не хочу говорить, ты решишь, что я совсем скотина.

– Да ладно тебе, из-за жопы, что ли?

– Нет. Ну правда, пообещай, что не скажешь, что я идиот.

– Ты идиот. Колись.

– Я реально охренел выбирать… Сил никаких нет уже.

– Ты что, издеваешься?! Можешь уже сказать, почему Алёна?

– У нее в душе такой напор!

Женское. Прожитое

Булошная на углу Малого Афанасьевского и Сивцева Вражка.

Захожу. Пустынно. Ассортимент – диета, умри. Пирожные, бублики, круассаны, рулеты, корзиночки, булочки… Я хочу это все. Вожделею. Этот огонь считывают три милейшие продавщицы, и, в силу одиночности моего пикета, они все собираются по ту сторону витрины прямо напротив меня. Со срывающимся с губ азартом я почти безумно начинаю свой, как мне кажется, ЗАКАЗ ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ. Три грации закатали рукава и открыли все прилавки.

– Как все вкусно! Значит, так. Давайте для начала корзиночку с малиной…

Затем я вижу в отражении витрины свой живот. Вспоминаю утреннее взвешивание, клятвы, обеты, споры и пари. Беру себя в руки и скучно заканчиваю:

– … и все.

Разочарование продавщиц осязаемо и видимо. Две просто осыпались, а третья со всей мудростью и прожитой болью пристыдила меня:

– А так все начиналось!.. Нельзя так с женщинами, нельзя.

Детское. Логичное

Абу-Даби. Отель. Мамаша с двумя «неуловимыми». Одному десять-одиннадцать. Второму… ну-у максимум шесть. Старший все больше по телочкам у бассейна. За столом не удержать. Поэтому начальник трудового лагеря сконцентрировал любовь на младшем. В него заправляют весь буфет. Наконец кран отщелкнулся. Бензобак полон.

– Мам, а я хорошо поел?

– Да

– Я молодец?

– Конечно!

– А Федя?

– Федя – нет, Федя плохо поел.

– Ты его накажешь? – с надеждой и любопытством.

– Нет, он потом поест.

Малыш помолчал, посмотрел в небо и спросил то ли у мамы, то ли у облаков.

– А зачем мне тогда хорошо есть?

Мамаша откровенно зависла. Небо затянуло.

Языковое. Убийственное

Сон приснился. Итак, ты позвал ее домой, а она мало того, что богиня, так еще и согласилась. Ждешь к восьми вечера. Срочно убрал все следы разгула и отсутствия домработницы, продал родственников на органы и купил что-то инфернальное, ну не знаю, Шато Лафит. Она пришла, голубое платье, каштановые волосы, глаза морсковолновые, но ты видишь только два торчащих соска. Когда она села на диван, ты понимаешь, что белья нет нигде. Температура растет, руки дрожат, электричество раздирает, и тут твоя мечта наклоняется, прикасается языком к уху и нежно шепчет…

– Сейчас допью винишко и сделаю тебе минет.

Именно так, винишко и минет. Нет более омерзительных по звучанию и прекрасных по сути слов. Но звучание всегда убивает суть. Встаешь спокойно, берешь нож, вонзаешь ей в сердце, вызываешь полицию, допиваешь Лафит уже из горла, как учили великие.

Приезжают, допрашивают. Полицейский смотрит на этикетку.

– Так и сказала «винишко и минет»?

– Ага.

– Ну это самооборона, хорошего вечера.

Школьная история

Рассказал мне чрезвычайно уважаемый ныне врач историю. Перешел он в новую школу уездного города N, восьмой класс. Устроил небольшой дебош, его учительница оставила после уроков, провела беседу и попросила родителей на следующий день зайти.

– Мама не может, она в командировке.

– А папа? Папа завтра может, где он завтра?

Парнишка посмотрел в окно, выдохнул и печально так ответил:

– В тюрьме, не сможет папа завтра и послезавтра не сможет…

Пустил слезу практически. Учительница была душою тепла, нервами слаба, мальчонку пожалела, сняла все обвинения и даже пошла с ним в столовую, купила какой-то пирожок. Отпустила домой. Села сама с компотом, закручинилась. Подошел директор школы.

– Чего грустим, Татьяна Андреевна?

– Да вот с Т. из 8 «А» поговорила. Сначала отругала, отца в школу на завтра вызвала, а он как скажет: «Папа завтра в тюрьме», – у меня аж сердце зашлось. Хороший парнишка такой… Э-э-эх, жаль.

– Конечно, в тюрьме. А где ему еще быть? Он председатель городской коллегии адвокатов.

Клиентское

Старший товарищ благородной внешности и достатка регулярно летает из Европы в Юго-Восточную Азию. Раньше он всегда перемещался при помощи «Эмирейтс», но тут был замечен в «Аэрофлоте».

– А чего ты на «Аэрофлот» пересел?

– Да не сложилось с «Эмирейтс», но они сами виноваты!

– Что случилось?

– Нет, ну представляешь: они три раза подряд в качестве комплимента пересаживали меня из бизнеса в первый класс.

– Ииии?.. Это же прекрасно!

– Что прекрасно?! Ты знаешь, что у них в первом классе на этих рейсах?

– Что?

– Черная икра и «Кристал» без ограничения! Мне лететь восемь часов, что остается? Я ее ем не останавливаясь, запиваю это все двумя литрами шампанского. Мне потом неделю плохо так, что скорую вызывали в прошлый раз. Так и умереть можно. Я уже не в том возрасте! Очень рискованно, чем они думают, идиоты! Вот пересел на «Аэрофлот».

Финиш шампейн

Я думал, так не бывает, чтобы анекдоты оживали.

«Сапсан». Очередь в буфет местной столовки. Бабушка-итальянка с лицом дедушки-француза спрашивает:

– Шампейн, плиз?

– Финиш.

Глаза преобразились.

– Финиш?!

– Йес.

– Финиш шампейн?

– Йес, йес, финиш шампейн.

– Невер херд бифор. Окей. Смол ботл, плиз.

Стоят молча. Смотрят внутрь друг друга. Там пусто.

Бабушка в ожидании финского шампанского не выдержала:

– Окей! Ай эм окей виз финиш шампейн. Хау мач?!

Буфетчица достала огнемет – Ноу шампейн! Нет шампанского! Нет! – здесь беззвучная цитата Лаврова. – Андестенд? Совсем финиш! Ноу ботл!

Я понял, что сейчас будет поножовщина, и помог. Теперь меня все любят.

Женская солидарность

Сен Мартен. Остров метр на метр, поэтому разгружают туристов, как могут.

Порадовала пробирка с местным песком за двадцать долларов вместо магнитика. Беседуем с

Рассказав обо всех фантастических возможностях этого куска коралла, который умудрились еще и попилить французы с голландцами, девушка почему-то не стала рассказывать про зоопарк и развлечения для взрослых, на которые я не то чтобы возлагал надежды, но интересовался из антропологических соображений, разумеется.

– Excuse me and what about the zoo?

– It’s not worth seeing. Two old turtles[3].

Француженка посмотрела на возвращающуюся жену и, не дожидаясь моего вопроса про последний пункт программы, дала исчерпывающую рекомендацию:

– Absolutely the same personnel works in the adult entertainment[4].

Художественное

Подруга-москвичка пару лет назад выпила лишнего и решила, что хочет жить в Питере. Душа какая-то чего-то там потребовала. И немедленно. У москвичек так всегда. Причем я четко спросил – мужик? Она – нет. Говорит – душа. Я долго отговаривал и предупреждал, что хорошо себя чувствуют в психиатрической лечебнице лишь те, кто в ней родился. Уперлась. Вот возвращается. Я поднял злорадство до пятого уровня и съязвил: «А шо так?»

«Да ваш Питер… Ну это как роман с художником. Сначала все круто: искусство, мольберты, духовность, а потом вдруг понимаешь, что живешь в каком-то сарае, именуемом мастерской, дышишь красками, и куча голых баб придурошных вокруг все время твоим мужиком восхищаются. А, да, забыла, мелочь, но все-таки: картины при этом не продаются».

Образование

Только вчера говорили о высоком уровне общей эрудиции в СССР.

Прохожу сейчас границу. Тетушка в очках, надетых на лицо учительницы биологии, которая одновременно завуч, интересуется:

– Цель поездки?

Мне, как всегда, неймется.

– Тунеядство.

Сняла маску завуча, осталась в биологии, то есть чуть меньше диктатуры, чуть больше снисходительности.

Ну а я улыбаюсь, как будто все тычинки с пестиками выучил.

Сопроводила штамп бесценным:

– Тоже мне Бродский, проходите.

На дне, или Добро пожаловать, месье Цыпкин

Заселяюсь в отель. На ресепшен обычный допрос, производимый француженкой скорее преклонного, чем непреклонного возраста:

– Чего приехали?

Я поправил корону и сообщил:

– Книжку презентую.

– Вы же русский?

– Ну да.

Скептический взгляд:

– О чем книга?

– Комедии об отношениях мужчин и женщин.

На меня посмотрели, как будто я подал заявку на «Мистер Олимпия».

– Неожиданно… Очень неожиданно… Хотя после английских шеф-поваров меня уже ничто не удивляет.

Оплачено

На приеме в «Англетере» разжился новой историей от питерской богемы.

Приятель попросил жену сдать в химчистку пиджак. Этот растяпа оставил в кармане наполовину полную пачку презервативов и сто тысяч рублей (нежданный приход), сумму для него чувствительную и, главное, – незамеченную финженконтролем. Ну бестолочь он. Что возьмешь.

Весь день как на иголках. По двум поводам одновременно. К вечеру начал глаз дергаться.

По возвращении домой жена его умиротворила.

– Пиджак сдала.

Перестал жевать.

– Карманы проверила.

Перестал дышать.

– Вроде, в них ничего (пауза, взгляд с улыбкой) не было?

– Нет.

Жаба внутри подала голос, но разумно заткнулась.

– Ну и хорошо.

За все нужно платить.

The iron balls[5]

Товарищ, наслушавшись о кризисе на рынке недвижимости, возомнил себя Баффетом, решил вскрыть паркет, достать зеленый кэш и купить квартиру на Никитской, пока дешево. Нашел. Пришел. Начал душить хозяев – интеллигентную московскую семью, попавшую в ситуацию. Натянул равнодушно-беспощадное выражение лица, но глубоко внутри своего еврейского сознания определился. Хороша квартирка. Ох, хороша!!!

– У вас цена стоит 40 миллионов.

– Да.

– Я готов за 38.

– Мы не торгуемся.

– Ок, я позвоню через неделю, и это будет 36.

– Вы позвоните через неделю, и это будет 41.

Мягко и доброжелательно сбрила спесь с моего друга хозяйка мужа и квартиры.

Охреневший, по-другому не скажешь, покупатель так просто решил не сдаваться. Вежливо откланялся.

Позвонил РОВНО через 168 часов.

– Хорошо, 39.

– 41.

– До свидания.

Он купил ее за 42,5.

Вот обмыли конец ремонта.

Хорошо, что я уже буду старый.

Постправда

Рейс из Таиланда. Прилетел, стою на паспортный контроль. Два центра шума. 100500 детей и один пьяный детина в шортах и зимней куртке, которого пытается усмирить жена, но это – что танку скалкой мешать. Гражданину до всех есть дело, ибо он в совершеннейший фарш.

На мое несчастье, громила в параллельной очереди. Говорит (ну, точнее, барахтается языком) без умолку. Наконец притих. Перед ним мамаша успокаивает парнишку лет четырех-пяти.

– Ну не плачь, сейчас папу увидим, папа ждет.

– Не хочу домой… ы-ы-ыыы…

– Ну мы опять скоро поедем!

– А почему дядя Коля с нами домой не поехал?.. Ы-ы-ыыы…

Мамаша неловко замолкла. Может, просто ответ искала, но детина шанса не упустил:

– А потому что дядя Коля папе бы не понравился… Бугага… Дядя Коля – он для Таиланда…

И залился хохотом под тычки своей жены и вспыхнувшее лицо мамаши.

– Как вам не стыдно! Это муж моей подруги! Они там остались!

Она начала зачем-то оправдываться, и всё перешло уже в неподконтрольный гротеск.

Мужик говорил, заплетаясь, перемежая смех с бульканьем и прочим алкотюнингом:

– Муж подруги… Бугага… Это же так удобно… Ну что ты меня затыкаешь? – Он перевел подобие взгляда на жену. – Я что, дядей Колей никогда не был, что ли? У каждой девушки в Таиланде должен быть свой дядя Коля, вот поэтому ты без меня туда и не ездишь… Бугага… Да ладно, шучу я. Пошутить уже нельзя. Дядя Коля, жду тебя у моря… ла-ла-ла.

Зал рухнул. Дети зарыдали все. А девушка, судя по цвету лица и несчастным глазам, была абсолютно чиста перед браком и совестью, но кого это волнует в эру постправды?

Родители – такие родители

Море. Плюс двадцать шесть. Рядом шведская семья.

Вот сейчас все закончили смеяться. Шведская семья, шведская стенка и шведский стол – это исключительно российские понятия. Скандинавы знать про них не знают.

Итак, обычная шведская семья на соседних лежаках. Папа, мама, дочка, сын. Все блондины, всем сразу хочется дать щит и двуручный топор. Как большому знатоку шведского языка мне неймется произвести впечатление. Обожаю этот момент. Нет, ну, когда шведы узнают, что я из России, у них на лицах выражение такого изумления, как будто их барсук в лесу спросил, что там в новом Шерлоке, а то он еще не посмотрел. Разболтались. Родители в счастье, говорят, впервые здесь, но надо детей на море возить, вот они и поехали, потому что детям очень нравится в тепле.

Сын (12 лет) сидит с постным лицом. Даже на говорящего барсука не реагирует. Потом его уже отдельно спросил, чего рожа такая кислая.

В Лулео сейчас минус 23 и полярная ночь. Родители – такие родители.

Когда папа – бессердечный кардиолог

Я в сорок второй раз собрался умереть от весенней аллергии. Звоню папе уточнить, какие препараты облегчат мой уход. Папа выслушал оду симптомам, назначил пару стандартных колес, от которых я так и не умер прошлой весной. Я загрустил, начал давить на жалость, и тут папа обнадежил:

– И возьми еще вот что… (название лекарства).

Три лекарства для человека, не очень справляющегося с задачей «одна таблетка через день», – это вызов.

Иду в аптеку. Беру указанную хрень. Читаю инструкцию. Треш. Шесть раз в день и в разной дозировке. Принимать месяц.

Звоню папе.

– А вот последнее – обязательно нужно?

– Да.

– Оно поможет?

– Отчасти.

– От какой? Ну правда, зачем мне оно? Тут такой список заболеваний, ты что-то мне не говоришь?

Пауза.

– Это бесполезный набор трав, но я надеялся, что ты так задолбаешься его принимать, что хотя бы какое-то время не будешь меня дергать по ерунде.

Ежовое

Звонок. Сразу по сбивающемуся голосу я понимаю, гражданка на том конце молода и волнуется.

– Александр, здравствуйте, меня зовут… Хотела бы узнать, можно ли вас пригласить прочесть рассказы и лекции в город такой-то.

– Здравствуйте. Можно.

– А с вами обсуждать стоимость?

– Лучше с продюсером, я вам дам контакты.

– Ага, а райдер?

– Обычный человеческий.

– Нет, ну мало ли что-то нужно, чтобы обязательно в номере было или диета какая-то.

И тут у меня загорелись мысли.

– Да, в номере должно быть два ежа.

Тишина. Голос задрожал сильнее.

– Кто, простите?

– Два ежа.

– Каких ежа?

– Обычных, живых, из леса. Это правда важно, – голос сделал максимально серьезным и даже скорбным.

– В смысле, вы с собой возите ежей?

– Нет, вы должны доставить мне в номер после концерта двух ежей, потом увезти.

– Ага… Я не знаю… Я думаю, мы решим этот вопрос. Простите… Ммм… А обязательно два?

– Обязательно два.

Я уже просто сползаю по стене и ухожу в полный сюр.

– Причем два ежа-мальчика, это тоже важно.

– … Ммм… вы серьезно?

– А похоже, что я шучу? Вы не подумайте ничего плохого, просто ежики, когда бегают по номеру, стучат лапками, и это вводит меня в успокоительный транс. Но один еж бегать не будет, ему обязательно нужен друг. Самка тоже бегать не будет, как показали исследования. Вы что, не слышали о ежетерапии? Это сейчас очень модно в Москве, лечат депрессии. Конечно, российские ежи не совсем подходят, лучше немецкие, но их из-за санкций запретили ввозить.

– А они отличаются?!

– Разумеется, ворсистость иголок, вес, размер лапок – все это влияет на топот. Вы что, правда не слышали про этот метод? У нас пол-Москвы теперь живут с ежами, гуляют с ними, в рестораны ходят. Особенно весной, обострения же у многих.

– Я не знала. Ничего себе… До нас еще мода, наверное, не дошла. Спасибо большое, я тогда всё уточню и вашему продюсеру напишу. Очень рада была познакомиться.

– Насчет ежей я пошутил.

– …когда вы приедете, я вас убью.

UBERистическое

Детектор правды

Вызываешь такси. Ты очень важный, успешный и, главное, с безупречным (как тебе кажется) вкусом. Особенно в музыке. Только высшие материи, только известные посвященным имена и мелодии.

И тут карета. В ней на вожжах, разумеется, простолюдин. Приходится дышать с ним одним воздухом. Хорошо, что не долго. Но слушать его колхозную музыку?! Увольте. Не успевает наша высокомерная задница усесться, а уже выпрыгивает изо рта грубо-недовольное:

– Переключите радио, пожалуйста.

Слово «пожалуйста» сказано таким тоном, что слышится: «быстро, твою мать!»

И вот звуки уже слетают со связок, но неожиданно мы замолкаем. По радио (шансон, русское или другая дача) играет та единственная попсовая песня, которая нам нравится. Да, она одна. Да, нам стыдно, но мы знаем наизусть ее слова. Мы смотрим, чтобы окна были закрыты, не отвечаем на звонки, меняемся в интонации, и, снизойдя до вежливости к плебеям, говорим: «А сделайте погромче, пожалуйста». И «пожалуйста» звучит как «братан». Мы подпеваем, неслышно шевеля губами, пританцовываем, беззвучно шевеля ступнями, вспоминаем юность, становимся проще и счастливее.

Песня заканчивается, мы грустим и слушаем, что же будет дальше по этому немыслепожатному радио, а внутренне благодарим судьбу, что иногда посылает нам людей поприземленнее. И таких у водителя десятки в день. Сам он любит джаз или того хуже, «Pink Floyd», но пассажиры все время просят сделать погромче «Иванушек» или «Руки вверх». Вот он и мучается, останавливая любимый диск и включая беспощадно-попсовое радио, как только сажает нового человека.

Новости от водителей Uber.

Артур из Краснодара

Гражданина тормознули нукеры из ДПС. Нашли какое-то мелкое правонарушение. Ждут подношения. Водитель инициативы не проявляет. Пауза.

– Командир, может, договоримся?

– Ну ты сделай предложение.

– Выходи за меня.

Отпустил. В слезах.

Пишут, что диалог популярный, но для меня его открыл именно этот товарищ. Так что вся слава Артуру.

Кимченыра

Часть первая. Позор

Моя подруга Ира пошла договариваться об устройстве сына-оболтуса в вуз. ЕГЭ-егой, но там какие-то еще собеседования надо было проходить и невыдавленный советский опыт подбросил мамаше идею сходить на прием к начальнику. Ректор был предупрежден о ее визите, обещал помочь «на отношениях», то есть обычным питерским взаимозачетом: я вашего сына в институт – вы племянника Петра Сидорыча без очереди в загс на Английской – Петр Сидорыч моего дядюшку, опять же без очереди, на кладбище. Денег никто не видит, но тело движется.

Тем не менее люди мы интеллигентные и всегда берем с собой уважительную бутылку.

Подруга моя – тоже дама приличная и пришла к ученому с коньяком в неимоверно пафосной коробке. Ректор был в прекрасном расположении тела и духа, пригласил заботливую мать в маленький кабинет за большим кабинетом, накрыл фуршет, скакал ланью, шутил и абстрактно надеялся. Ира отрабатывала визит, смеялась и поправляла волосы.

Ученый восторгался подарком, говорил, что это его любимая марка, сокрушался из-за «совершенно необязательных» расходов. Гостья кокетничала, рассказывала, как зашла сейчас в магазин и полчаса искала именно этот коньяк. Профессор предложил, не откладывая, распить подношение, суетливо раскрыл коробку, продолжая трещать как снегирь, достал изящную бутылку и замер.

Ира стала похожа на сливу и хотела одного – провалиться сквозь пол, подвал, землю, магму, ядро земли и далее до горизонта событий.

Бутылка была, как говорят оптимисты,

Джентльмен не растерялся и добродушно пошутил:

– А ректор какого вуза выпил первую половину?

Ира заплакала. Она не плакала давно. Ни в кино, ни от дикой усталости, ни от зубной боли, но тут не выдержала. Было очень обидно. Отмечу, что моя подруга – образец порядочности, особенно в вопросах благодарности. Да, она соврала, что зашла в магазин, хотя взяла бутылку дома в ящике, где хранились годные к передариванию коробочки. И это был ее единственный грех.

Увидев женские слезы, ученый бросился успокаивать несчастную мать, налил чертов коньяк, выпил сам, извинился, налил Ире – она еще сильнее разрыдалась. Он извинился снова, успокаивал, предлагал воду, говорил, что все это пустяки и, мол, бывает. В общем, достойный человек. Более того, он заверил мать, что сделает для ее сына все, что в его силах.

Ира попросила разрешения забрать коньяк с собой, чтобы он не напоминал о позоре и, испугав приемную заплаканным лицом, покинула храм науки. Цель прихода, кстати, была достигнута. Но…

Как виноград неизбежно становится вином, так и женские слезы обязательно обращаются в ярость.

Кто-то должен быть казнен. Ира послала мужу и сыну СМС следующего содержания:

«Есть серьезный разговор. Всем быть дома в восемь».

Часть вторая. Суд

Надо сказать, что моя подруга – живое воплощение классического афоризма: «В нашем доме все решает папа, а кто папа – решает мама». Причем муж ее отнюдь не коала, но все равно в правах ограничен.

А вот дети (по-моему, 13 и 16 лет) – совсем строевые, дышат по расписанию. При этом Ира, разумеется, считает себя мягким человеком с прекрасным характером и очень обижается, когда ее называют Кимченырой.

В восемь вечера Ира в обществе коньяка вернулась с работы домой. Шесть тревожных глаз встретили ее в прихожей. Шесть дрожащих рук пытались помочь снять пальто. По-мужски себя вела только кошка Дуня. Ее, единственную, и наградили теплым взглядом и хоть каким-то словом.

Далее без предварительных ласк состоялся суд.

Ира, по старой российской традиции, одновременно выступала в роли прокурора, судьи, адвоката, следователя, свидетеля и палача. Дуня – секретарь суда. Муж, сын и сын – обвиняемые.

В начале разбирательства мать сообщила о полной бессмысленности существования всех троих мужчин в ЕЕ доме. Все тянет она, никто ни хрена не делает и ни о чем не думает. Все эгоисты и беспомощные бездельники. Кстати, Ирин муж – врач с именем и совсем не бедствует. Но это для справки.

Отец семейства, привыкший к статусу «вечно виновного», спокойно выслушав прелюдию, поинтересовался:

– Ир, случилось-то что?

– Что случилось?!

Ира достала бутылку и, прожигая взглядом воздух, спросила:

– Кто это сделал?!

Далее последовал рассказ об утреннем позоре.

– Мам, а я что, поступаю в NN университет??? – удивленно пролепетал виновник торжества.

О планах на свое будущее он, как и всегда, впрочем, узнал последним.

– Да, поступаешь! – рявкнула Ира. – Если ты, бестолочь, хоть что-нибудь сдашь!

У парня имелась другая мечта, но возражать сейчас было бессмысленно, и он загрустил еще сильнее.

– Итак, кто выпил коньяк?

– Я не пил, можно я пойду? – облегченно выдохнул младший.

– Может, в субботу к брату друзья приходили, а? – Малюта Скуратов в юбке знал, кого спрашивать и о чем. В выходные дети оставались дома одни.

В комнате запахло потенциальным предательством.

Папаша, поведавший мне эту историю, сказал, что в тот момент особенно напрягся, переживая, достойного ли сына он воспитал. В выходные дома, естественно, была тусовка, которую он диагностировал по окуркам на балконе.

Младший молчал.

Однажды брат в компании друзей связал ему ноги и посадил на бюст Лермонтова, если не ошибаюсь, в Александровском саду, и устроил фотосессию. В другой раз та же компания сбросила из окна на голову парню презерватив, наполненный водой… И это были добрые шалости.

– Я спрашиваю, что было дома на выходных? – Гаррота маминого взгляда неотвратимо затягивалась.

Младший молчал.

Дважды его сменная обувь была склеена «Моментом» и один раз отобраны лыжные палки прямо на горе.

– Ты что, оглох?!

– Я пытаюсь вспомнить.

Старший не выдержал:

– Да, ко мне приходили друзья, но, честное слово, мы не трогали коньяк!

– Что ты врешь?! – Око Саурона поменяло объект испепеления.

– Мы коньяк не пьем! – фальцетил подследственный. – Как его вообще можно пить…

Врач успокоился – детей он воспитал хороших.

А вот Ира была готова взорваться миллиардом осколков. К проблеме выпитого коньяка прибавились несанкционированная тусовка и пьющий сын-школьник.

– Надеюсь, ты меня не подозреваешь? Я бы чаем разбавил, чтобы улик не оставлять, – усмехнулся опытный глава семьи. Младший наверняка его слова потом записал. – А коньяк Валера на Новый год подарил, давай я ему позвоню.

Валеру коньячный вопрос огорчил не меньше Иры:

– Так это я ТЕБЕ! подарил!!! Мы целую неделю с женой мучаемся. Она тут спрашивает: «А где мой коньяк?» Я говорю: «Что значит твой? Я его кому-то на Новый год подарил. А что? Он же в коробке стоял!» Она мычит: «Я его вечером по чуть-чуть пью». Я в крик: «А из коробки почему не вытащила, дура?!» И вот деревня, прикинь, чего говорит: «Коробка такая красивая, я не смогла ее выбросить». Прости ради Бога, новая с меня.

Врач поведал об этом Ире. Она в ответ озвучила универсальную женскую позицию:

– Друзья у тебя идиоты, жены у них дуры и ты, болван, не мог проверить, что тебе дарят.

Мысль о том, что она сама не проверила, что дарит, не пришла ей в голову.

Но она девочка, ей все можно.

P. S. А старший брат, говорят, младшего зауважал.

Об этом и история.

Чуйка. Логика

Как-то раз моя подруга нашла мужчину, влюбилась и решила сделать из него мужа. Она была хорошо воспитанной питерской девушкой, то есть никакой морали и никакого стыда. Ревнивостью не отличалась, выступала за свободу самовыражения в отношениях и минимальный контроль друг за другом. Девиц, смотрящих в мужские телефоны, считала ошибкой эволюции и позором перед инопланетянами, которые скоро прилетят. И тут она мне звонит почти в рыданиях.

Чистый диалог, как был, без эпитетов и описаний.

– Цыпа, надо выпить.

– Я на просушке.

– Ничего, высохнешь потом.

– Что случилось-то?

– Этот сука мне изменяет с какой-то [нецензурное], которой от него нужны только деньги.

– Ща зарыдаю…

– Для меня это серьезно! Я, может, замуж собралась! У меня чувства!

– Ну переспит с ней и перестанет. С чего ты взяла, что все серьезно. И вообще расскажи, в чем дело. Откуда ты все узнала?

– Не важно.

– Нет, важно.

– Ну, короче, знаю я.

– Откуда?

– Ну

– Ты что, в телефон влезла?

– Ну ты за кого меня принимаешь?! Понимаешь, он в Канны ездил, вернулся и теперь часто сидит онлайн ночью.

– И???

– Что «И»? Этого, что, недостаточно?!

– Ты совсем чокнулась? Это все, что у тебя есть?

– Я не виновата, что ты такой тупой, чтобы не построить простую логическую цепочку.

– Жги.

– Он никогда раньше онлайн не сидел ночами, а теперь сидит. Я же это вижу, хоть и в разных городах живем. Значит, он кого-то там зацепил и теперь чатится. Просто так чатиться не будет. Значит был секс. Раз он трахался, значит, там все серьезно, он не такой, как все вы тут. А раз все серьезно, то значит, эта овца поняла, что чувак на бабле, и уже его никуда не отпустит.

– Это все паранойя сотого уровня. Но хорошо, допустим, он там кого-то склеил! Почему это не мог быть просто отпускной секс?! Вы даже не женаты еще!

– Ты его видел?! С ним просто так никто в отпуске спать не будет! С ним либо по любви – как я, либо за бабло – как она. Она же не могла его полюбить за три дня.

После такой шедевральной аргументации я сдался.

– А ты уже с ним поговорила?

– Еще как! Такой скандал вчера закатила! Он, конечно, в отказ, но видела страх в глазах, значит, я права. Вот теперь не знаю, что делать дальше. Сразу уходить или подумать.

– А я понимаю, почему у него страх в глазах.

– Почему?

– Потому что он понимает, что с полной психопаткой связался! И пить я с тобой не буду. Я бы на твоем месте заткнулся и надеялся, что он тебя сам не вышлет.

– Думаешь, подождать?

– Уверен.

– Ладно, я подумаю.

Через неделю она мне позвонила.

– Ну Цыпкин, ну у меня всегда чуйка, а ты мне не верил!

– Что случилось?

– Он уже неделю не в онлайне! Скажешь, это совпадение?

– Я тебе перезвоню, у меня встреча.

Я повесил трубку, налил вискаря и, не чокаясь, с зеркалом выпил за чувака.

– «Держись, брат, tobi… Ну, ты в курсе».

Романа, как понятно, у него никакого не оказалось. Просто работал онлайн, а потом перестал.

Племяш – наш, или Куда приводят звонки

Это притча о связях и их роли в жизни отдельного российского человека. И о женщине, разумеется.

Рассказано моим другом лично, с его слов записано верно.

Итак, у меня есть младший товарищ, с которым я иногда делюсь неимоверным жизненным опытом. По натуре мой друг аферист, причем очень талантливый, но приличные еврейские родители приделали к его голове радиатор и регулярно заливают туда тосол. В результате охлаждения мозгов аферы у парня получаются не очень опасные, а в свободное от обувания доверчивых граждан время он даже сделал неплохую для двадцати четырех лет карьеру в медийной отрасли.

Зовут героя Яша Кац, и фамилия вытатуирована на его физиономии как принадлежность к КГБ на лике сами знаете, кого.

Выше я отметил, что у Яши есть родители. Папа математик и мама красавица. Глаз не оторвать. Также от Марии Яковлевны не оторвать и разнообразных мужчин, стремящихся постонать одним с ней воздухом или хотя бы подышать им.

Недавно среди страждущих неожиданно обнаружился генерал. Настоящий. Настолько, что лампасы и погоны проступали сквозь ткань изысканных костюмов. В общем, генерал с возможностями и со вкусом. Звали старого чекиста подобающе – Петр Сергеевич Березин.

Он сразу пошел на штурм Марии Яковлевны, но его облили кипящей смолой на подступах к крепости. Оценив потери, он предложил искреннюю дружбу.

Яшина мама сообщила, что дружить им не о чем, но если он настаивает, может дружить с сыном и быть ему полезным.

Госпожа Кац поступила как еврейская мама, генерал Березин – как русский офицер. Он мгновенно взял Яшу под крыло, причем не из надежды на доступ к телу, а потому что дама попросила.

Раз в два месяца генерал приглашал юное дарование на беседу, спрашивал, все ли хорошо, и учил уму-разуму. Накануне очередного рандеву юному аферисту засветило увольнение на почве личной неприязни, возникшей между ним и одним из «топов». Работал Яша в Москве и «поехать» не собирался. Об этой ситуации он доложил своему покровителю на встрече, проходившей на этот раз в лобби петербургского отеля NN.

Петр Сергеевич задумался. В этот момент случилось чудо. По отелю катилась сфера в дорогом темном костюме, при двух телефонах, в сопровождении пары кубов в дешевых темных костюмах, при наушниках и оружии.

Петр Сергеевич просиял и рявкнул на все лобби:

– Моня! Стой, старая сволочь!

Сфера остановилась и дала полный назад.

– Петюня!

Выдающийся нос уткнулся в солнечное сплетение генерала Березина. Кубы отошли на два метра.

– Ну что, все спекулируем?

– Так ловить некому.

– Знакомься, мой племянник Яша. Яша, это мой старый товарищ Моисей Ефимович.

– Хаймович, Петя, Хаймович.

Моисей Хаймович внимательно посмотрел на Яшу, поднял брови и, не оставляя генералу места для маневра, произнес:

– Петюня, ты кому голову морочишь? Лицо его видел? Он такой же тебе племянник, как Арафат мне дядя.

Генерал надел суровость, вздохнул и отрезал:

– Он мне КАК племянник, и нужно парню помочь с работой в Москве. Задача ясна?

Нос Моисея Хаймовича вырос, а глаза уменьшились и вспотели. Теперь задумался он.

– Племянник, ты не против железной дороги?

– Он не против, – ответил Петр Сергеевич.

– Начнешь проводником, а там посмотрим, – эта шутка показалась новому Яшиному покровителю удачной, и он долго смеялся, набирая номер.

– Алло, Николай Кузьмич, есть минута? Такое дело, у меня тут племянник работу решил сменить. У тебя есть что-нибудь общественно возмездное? Я к тебе обращаюсь не часто и прошу к моей просьбе отнестись с максимальным вниманием.

Яша услышал до предела услужливый голос из трубки и понял, что Николай Кузьмич очень уважал Моисея Хаймовича.

– Племянник – близкий мне человек, талантливейший экономист, так что считайте, что вам всем повезло.

Далее еврейский лоббист, не отрывая трубки от уха, громко спросил у «близкого ему» Яши:

– Как твоя фамилия?

– Кац.

– Фамилия его Кац, так что вашему Когану будет достойная компания, – закончил беседу Моисей Хаймович и обратился к Яше: – Значит так, родственник, завтра дуй в Москву. Приедешь к Николаю Кузьмичу, он тебе все устроит. Номер запиши.

– Моня, куда ты пацана пристроил, дядя хренов? И с чего ты взял, что он экономист? – железным тоном спросил Березин.

– Любой Кац – экономист. Место отличное. Контора при РЖД. Кузьмич там директор. Мало

– Что значит «много денег»? Ты мне парня не порти!

Генерал поднял пудовый кулак и так потряс им перед паспортом друга, что чуть Улисс Нардан скелетон не свалился.

– Да все честно: зарплата, премия. Я же сказал – отличное место, только для своих. Все, Петюня, я побежал.

Обалдевший от скорости происходящих событий всеобщий племянник примчал в Москву, нашел замаскированное под тюрьму здание «отличного места для своих», сделал шаг в будущее, но уперся в проходную. Для проникновения в здание требовался паспорт, сдача норм ГТО, флюорография и справка из психдиспансера. Яша справился.

Коридоры, заключенные, вольноотпущенные, коридоры, приемная.

Секретарша, бравшая Зимний, недоверчиво посмотрела на Яшу и без приветствий клацнула:

– Кац?

– Да.

– Ждите.

Яше не давала покоя мысль: «Если у Моисея Хаймовича такие „свои“, интересно – какие „чужие“?» Секретарша подняла трубку, перенастроила голос и излилась медом:

– Николай Кузьмич, к вам Кац, – и тут же другой голос изнутри одушевленного шлагбаума прошипел: – Заходите.

Николай Кузьмич родился непосредственно в своем кабинете, сразу шестидесятилетним чиновником и будет жить вечно, пока Смерть не найдет способ продраться через проходную. А она не найдет.

В меру богатую комнату украшали три портрета. Два ожидаемых и один – Николая Первого. Также на стене висели икона и календарь от самарского управления ФСБ. Российское духовное оливье начала ХХI века.

Угрюмый Николай Кузьмич встал из-за массивного стола и крепко тряхнул Яшину руку.

– Хороший у тебя дядя, заботливый.

– Николай Кузьмич, он просто решил мне помочь. Я не совсем его племянник, – врать Яша умел блистательно, но сейчас не видел в этом необходимости.

Судя по выражению лица, Николай Кузьмич не знал, радоваться этому известию или нет.

– Мда. Чем занимаешься?

– Рекламой, спонсорством, могу подробнее объяснить.

Железнодорожник скривился, как от зубной боли, и глотнул из стакана, сидящего в медном подстаканнике.

– Ээх, – задумался Николай Кузьмич. Размышляя, он завел разговор о футболе, погоде, буднях отрасли, об Украине, наконец, но к вопросу трудоустройства переходить не спешил. Что делать с Яшей, он не знал, равно как и сам герой. Тюрьма аферисту не нравилась отчаянно. Горячий камень задержался в руках Николая Кузьмича и начал жечь ладошки. Железнодорожник поступил по железнодорожному – перевел стрелку.

Сняв трубку, он спросил у церберши:

– Сергей Евгеньевич у себя? Соедини… Сергей Евгеньевич…

Николай Кузьмич закрыл ладошкой телефон и шепотом спросил:

– У тебя отец жив?

– Да, – со страхом ответил Яша.

– Сергей Евгеньевич, ко мне тут достойный человек сына прислал. Посмотрите, пожалуйста. Давайте найдем ему применение. Спасибо.

– Иди к моему первому заму, он человек молодой, современный. Поговори, дальше думать будем.

– Извините, а можно вопрос?

Отступившая зубная боль вернулась на лицо Николая Кузьмича.

– Давай.

– А почему именно Николая Первого портрет?

– При нем первую железную дорогу в России построили.

Сергей Евгеньевич удивил Яшу. Сорокалетний франт в ботинках, говорящих о владельце все. Подтянутый, не по-зимнему загорелый, сидящий за пустым столом, на котором основное место занимал огромный маковский монитор. Фотографии жены с детьми вместо портретов высочайших особ, и селфи с БГ вместо иконы. Юный аферист был достаточно опытен, чтобы понять, кто перед ним. Смотрящий от руководства и куратор финансового блока.

– Присаживайтесь, рассказывайте, – холодно, но доброжелательно начал беседу поклонник «Аквариума».

Яша удивился обращению на «вы», посмотрел финансисту в прозрачные глаза и быстро поведал всю историю.

Сергей Евгеньевич задумывать не стал. Он был прямолинеен, неподвластен магии дядюшек и честен:

– У вас, как я понимаю, теперь много новых родственников, а у нас теперь одна общая задача. Как вам здесь НЕ работать, чтобы никто при этом не обиделся. Кстати, почему вы хотите уйти с нынешней работы? – дежурным тоном поинтересовался финансист.

– Конфликт с руководством.

– А подробнее?

– Я придумал одну схему, и моему начальнику не понравилось, что я лезу не в свое дело. Ну, я и не сдержался.

– Бывает. А чем зарабатывать собираетесь, пока ищете новое место?

– Доработаю одно приложение для игры на бирже.

– Что за приложение? – Сергей Евгеньевич оживился и не стал нажимать кнопку delete на судьбе племянника всея Руси.

Яша начал рассказывать.

Взгляд финансиста вцепился в цифры и графики, которые рисовал юный аферист. Жизнь стала клокотать в яростных глазах человека, для которого деньги были предметом искусства. Все-таки у каждого – свой наркотик. Он заставляет жить и убивает, если доза слишком велика.

– Да ты талант! И что за идиот у тебя начальник?!

Переход на «ты» вновь удивил афериста.

– Как его зовут?

– Костров Дмитрий Владимирович.

– Вы, по-моему, к банку NN имеете отношение?

– Есть общие акционеры.

– С начальником твоим я разберусь, работай спокойно, и давай на следующей неделе поговорим. Людям мозги нужны, а не родственники, но генералу своему проставься. Семья превыше всего, сам понимаешь.

Вечером Яше позвонил Петр Сергеевич Березин:

– Яшка, я связался с начальником NN-банка, которому ваша контора принадлежит. Шефу твоему все доходчиво объяснят. Людям свои нужны в окружении, а не просто умники, хрен знает, откуда. Так что подожди соглашаться, если этот железнодорожник предложит что-нибудь.

Вскоре удивленный и встревоженный генеральный директор Яшиной компании провел кадровые перестановки, долго благодарил перспективного работника за прекрасные результаты и высказал надежду на длительное сотрудничество. А еще через пару недель Яша начал получать новогодние подарки и поздравления от коллег, ранее не знавших даже, как его зовут. Самый дорогой подарок он получил от Дмитрия Владимировича Кострова, отправленного поднимать региональную сеть.

Петр Сергеевич и Сергей Евгеньевич были горды собой и своими жизненными принципами.

Ну, а Яшина мама, узнав обо всем, усмехнулась, отметив, что масштаб «эффекта бабочки» зависит от того, чьи крылья взмахнули.

Женщины…

Рука

2005. Совершенно случайно оказываюсь в Австрии.

В то время я занимался обелением бесконечно черного имиджа казино. Команда у нас была веселая, чудили как могли. Итак, мы чудим. Купили остров в Тихом океане и разыграли его в рулетку. Предложили гостям ресторана устрицы unlimited, и Николай Валуев съел 62 штуки, обрушив все наши расчеты. Наконец, решили производить свое вино.

Я уболтал какого-то австрийского винодела обсудить этот прожект, и меня вместе с управляющим рестораном отправили в альпийскую страну для знакомства с ассортиментом.

Как сомелье я был профессионален в одном: мог уверенно отличить белое от красного. В остальном – полный провал. Но так как товарища завербовал я, меня «прицепили» к поездке.

От Вены мы ехали еще час на машине и прибыли в совершеннейшую дыру где-то в горах. Деревня, виноградники – и все. Местный секрет в том, что ягодам дают замерзнуть, чтобы получился восхитительный

Все дегустируют – я тупо напиваюсь. Они выплевывают, поболтав во рту – я, разумеется, нет. И через два часа становлюсь похожим на снег. Красивый, но на земле.

Утро. Осматриваем окрестности. Главное отличие России от Европы – именно деревня. У них она почему-то не сильно отличается от столицы. И дело не в столице, а в деревне.

Винодел приглашает нас в какой-то дом. Встречают всей семьей – русских не каждый день увидишь, и даже не каждое десятилетие.

Последней выходит очень пожилая дама.

Знаете, уже после тридцати по женщине можно сказать, станет она бабкой или пожилой дамой.

Именно по этому признаку мудрые старшие товарищи рекомендовали выбирать жен.

Так вот, представляют мне эту австриячку в летах.

Подошла, поздоровалась. Взяла за руку. У нее была мягкошершавая бабушкина ладонь. Долго держала и смотрела в лицо. Вроде бы ничего особенного, только в ее глазах словно пирог остывает. Помните, как в детстве: прибежишь домой с мороза, руки ледяные – в снежки переиграл, а на кухне суета – гостей вечером ждут. Все, включая кота, готовят.

И вот из духовки достали пирог. Отрезать кусок не разрешают, но можно положить ладони на закрывающее его полотенце, греться и вдыхать запах теста. Не знаю, получилось ли у меня описать ее взгляд, но я старался.

Посмотрела она на меня и говорит:

– Теплый… вы русские теплые… И ушла.

Потом наш винодел рассказал мне ее историю.

Думаю, это правда:

Во время войны в деревню зашли советские войска. Несколько дней стояли. Она встретила нашего паренька. Герой, в орденах, мальчишка, правда, совсем. Один раз даже ночевать остался. Говорят, не было у них ничего, – оба скромные, деревенские. Целовались только. Утром провожать пошла, а его машина наша армейская насмерть сбила у нее на глазах. Судьба…

Я был вторым русским, которого она держала за руку.

Ничего в этой жизни из сердца не выкинуть. Разве что заморозить на какое-то время. И слава богу.

Честное Ленинское

Случилось однажды так, что у Ленина отлетела голова. И не просто покинула привычное место на шее, но и разбилась вдребезги. Событие неординарное, сами понимаете. Ясно, что речь не о живой голове вождя и даже не о мертвой, лежащей посреди Москвы как указатель: «Куда приводят мечты». Неприятность произошла с гипсовой частью тела Владимира Ильича. Тем не менее шума она наделала на весь город Ленинград, а главное, наставила на путь истинный одного из, как сейчас говорят, авторитетных предпринимателей.

1983, а может 1984 год. В одной из школ города на Неве завелся музей революции. Будем честны – музейчик. Рационально верующая в большевиков директор школы Янина Сергеевна Сухарева решила организовать на третьем этаж подотчетного учреждения место для коммунистической молитвы под названием «Уголок Октября». Основой экспозиции стала метровая гипсовая копия товарища Ульянова, полученная Яниной Сергеевной в качестве, вы не поверите, взятки, с которыми последователи симбирского студента яростно боролись, как мы все знаем. Возможно, именно этот кармический бумеранг и стал всему виной.

Цель у мзды была тривиальной. Скульптор средней руки очень хотел, чтобы его сын учился в данной школе, нашел дверь к директрисе и чуть ли не сам предложил такой оригинальный ход, как установка памятника Ленину в школе. Янина Сергеевна, женщина практичная и с фантазией, подумала, что такое идолопоклонничество выделит ее среди других директоров и точно приведет к ремонту школы или, по крайней мере, того этажа, где будет находиться статуя. Кстати, вопрос расположения вождя стал неожиданно камнем преткновения. Творец предложил стандартный памятник – Ленин куда-то показывает рукой.

– И в какую сторону должен показывать Владимир Ильич?

Янина Сергеевна в миру была учителем географии.

– В смысле, в какую?

– Ну на север, на юг или не знаю на восток, может быть? Надеюсь, не на запад.

Скульптор подвис.

– А это имеет значение?

– А это я Вас спрашиваю. Вы же их много уже сделали. Должна же быть какая-то логика. Вон я слышала, мечеть и церковь строят в зависимости от сторон света. Может, с Лениным так же? Может, он должен всегда показывать на Зимний дворец. Знаете, не хотелось бы ошибиться. Могут же понимающие люди заглянуть.

– Давайте спросим у кого-нибудь, – предложил мастер.

– У кого? Вы хотите, чтобы я, директор одной из лучших школ города Ленина, кому-то дала понять, что не знаю такого общеизвестного факта?

Тучи над будущим сына скульптора начали сгущаться, но выход был найден.

– Я знаю, что делать. Можно его поставить на крутящуюся подставку и…

Янина Сергеевна скептически посмотрела на скульптора и поняла, что если генетика существует, то новый ученик за места на олимпиадах бороться не будет. Стало очевидно – взяточник может только лепить. Думать ему противопоказано.

– Вы предлагаете из Ленина сделать флюгер или карусель?

– Нет, я просто подумал… А давайте…

– Давайте без давайте.

Янина Сергеевна взяла инициативу с свои руки.

– Вы можете сделать Ленина без указывающий руки?

– Как без руки? Совсем?

Директор школы начала гордиться своими учениками, которые до этого казались ей непроходимыми тупицами.

– Нет, разумеется. С руками, но пусть их он держит в карманах. Так мы решим вопрос стороны света. Смотреть он, я надеюсь, может куда угодно. Сможете?

– Да, конечно!

Восхищению скульптора не было предела.

Пока лепили Ильича, Янина Сергеевна насобирала еще каких-то артефактов. Например, газету «Правда» от 7 ноября 1937 года, дня двадцатилетия революции, и организовала экспозицию. В последующем, кстати, газету убрали. Учитель истории на торжественном приеме в школьной столовой, закусывая компот с водкой винегретом, порадовал Янину Сергеевну тем фактом, что именно в 1937 году почти все участники-организаторы революции принудительно отправились строем в мир иной. Их расстреляли как врагов народа. С революциями всегда такая неразбериха в итоге получается. Лучше не начинать. Янина Сергеевна, наслушавшись, газетку от греха выменяла на копченую колбасу у какого-то товароведа-коллекционера.

Но это все мелочи. Главное, что памятник В. И. Ленину занял свое место в просторной школьной рекреации, справа и слева от него поставили горшки с цветами, вменив учителям, преподающим на этом этаже, следить за их поливанием. Те перепоручили школьникам старших классов, от старшеклассников задание упало к пионерам, от пионеров – октябрятам и наконец, как обычно, – к нянечке, убирающей за всеми. В итоге цветы регулярно засыхали. Назначались новые ответственные, но ничего не менялось, как и во всей стране. Чаще всего гипсовый вождь видел вокруг себя лишь горшки с землей. Думаю, он уже начал искать крестьян, которым бы

Кстати, всегда было интересно, почему теннисные мячи называли арабскими, и знают ли об этом арабы.

Ну да Бог с ней, с этимологией. Для чего нужны в школе рекреации? Правильно. Чтобы детишкам было где играть в футбол любым предметом, кроме кирпича. Обеспечить всех советских детей полями и мячами не удалось. Выкручивались, как могли. Играли всем подряд. Ластики, или, как их там, стирательные резинки, всякие баночки, коробочки, целлулоидные шарики и наконец теннисные мячи занимали детишек часами.

Ленинская рекреация была не маленькой и три семиклассника спокойно дулись в футбол после уроков, не боясь повредить статую. Но у судьбы были иные планы. Проходивший мимо громила из 10 класса, к которому прилетел мяч, со всей дури приложился и изобразил Роберто Карлоса. Мяч, как ракета, полетел в сторону намоленного пионерами уголка Ленина. На то он и десятиклассник, чтобы уметь испаряться, когда дело пахнет керосином. Не успел арабский снаряд влететь в Ильича, как маг исчез.

Семиклассники охнули. Статуя зашаталась. Вождь мирового пролетариата стукнулся затылком об стену и потерял голову. Без всяких Аннушек, отмечу.

Пока голова летела вниз, за эти доли секунды футболисты стали верующими. Бог услышал детские молитвы, и голова Ленина упала в горшок с землей, да так ровно, что стала напоминать кадры из знаменитого фильма «Голова профессора Доуэля». Вождь рос из почвы весьма органично.

– Конец нам.

Прервал молчание несуразный Коля по кличке Болт.

– Старшеклассник слился, кто он – мы не видели. Зато много кто видел, что мы здесь играли. За голову Ленина нам наши оторвут. Чего делать будем?

Шесть глаз смотрели на Ильича в горшке.

– Повезло, что в горшок упал, хоть не разбился. – Долговязый Костя Крынкин начал искать светлую полосу.

– Офигенно повезло. Может, пойдем прямо сейчас к Янине, сдадим целую голову, пятерку получим. Костян, какое на хрен повезло!

– Болт, ты что, тупой? Ее приклеить можно.

Крынкин вынул дедушку из, так сказать, клумбы, отряхнул и приставил назад. Скол был идеальным.

Петька и Болт хором выдохнули:

– Нужен клей. Побежали к трудовику!

– Дебилы, какой трудовик?! Он спросит, зачем клей, или с нами пойдет. Да и вообще не факт, что он у себя. Жёва нужна. Есть у кого?

– Крынкин, ты нормальный? Ты хочешь голову Ленина на жвачку приклеить?

Болт не унимался, но Костя был до предела логичен.

– Есть идеи лучше? До перемены десять минут. Здесь хоть уроков и нет, но народ будет. Пока ты там клей найдешь. На жвачке она день точно простоит, а я из дома клей завтра притащу. Вечером приклеим. У кого жева есть?

Жёвы ни у кого не было. Но Болт почему-то мялся и смотрел в пол.

– Болт, ты чего? У тебя жева есть, а ты давать не хочешь?! – Крынкин практически кричал.

Круглолицый Болт хмуро ответил:

– Это не простая жёва. Это «Дональд».

Надо отметить, что жевательная резинка «Дональд» в советское время приравнивалась к спортивной машине сегодня. За нее продавали душу, тело и прочие человеческие активы.

– Откуда?

Двое друзей на минуту забыли про Ленина.

– Купил.

– У кого?! У Зайцева? Ты же сказал, что у этого барыги никогда ничего не купишь?

Гриша Зайцев был настоящим анфан териблем всея школы. Хулиган, драчун и наконец бессовестный и беспощадный спекулянт. Папа у него был моряком и привозил Грише всякий зарубежный яркий хлам, который от бедности в СССР ценили дороже золота. Много чего продал Зайцев школьникам, но ничего не было притягательнее жевательной резинки «Дональд». Я тоже до сих пор дрожу от ее запаха, а еще в ней были вкладыши, и они стоили отдельных денег. Стыдно сказать, даже у жеванной, секонд-рот, резинки и то была цена.

– Я Зое ее купил. Хочу гулять с ней пойти. Я две недели копил…

Парни замолчали. Чувства Болта к Зое вызывали уважение, тем более все знали, что Болт из очень бедной семьи, но Крынкин набрался смелости на адекватность.

– Слушай, Болт, ты же сам сказал, если башку не прилепим, тебе не до Зои будет…

Болт огорчился еще больше, но согласился.

– Ну давайте хоть пожуем все.

Тотем разделили на троих и впали в негу. Каждое движение челюсти вызывало оргазм. Наконец Крынкин высказался:

– Ладно, хорош жевать, давайте сделаем три точки и прилепим эту голову чертову. Петька, у тебя у одного руки не из жопы. Сможешь ровно поставить?

– Давайте.

Операция прошла успешно. Голова держалась. Крынкин нежно покачал статую.

– Дедушка, ты, главное, головой не кивай, пока я клей не принесу.

В голосе Крынкина слышались забота и уважение.

– Валим, пацаны.

На следующее утро Янина Сергеевна привела к памятнику человека из РОНО. Тот хлопнул Ильича по плечу. Голова накренилась и рухнула. На этот раз мимо горшков. Товарищ из РОНО был атеистом. Ему никто не помог.

Янина Сергеевна стала гипсовой и мысленно подготовила приказ о колесовании сына скульптора.

– Владимир Михайлович, скульптор – начинающий, мог ошибиться в расчетах.

Владимир Михайлович не зря носил свою голову. Осмотрев место преступления, он обнаружил не только две из трех клепок из жвачки, но и обертку, которую паникеры почему-то не забрали с собой. Она валялась за горшком.

– Янина Сергеевна, скульптор ни при чем. Думаю, это ваши ученики на днях его уронили, а скорее – попали в него чем-то, когда в футбол играли. Думаю, что вчера дело было, раз фантик уборщица не подмела еще. На жевательную резинку прилепили, сорванцы, и жвачка как раз – это ключ к разгадке. Это не наша клубничная, – он рассматривал фантик как Пуаро. – Это «Дональд». Странно, что они обертку обронили. Торопились, наверное, что тоже о многом говорит. Значит так, ищите, Янина Сергеевна, кто Владимира Ильича обезглавил.

Последнюю фразу сыщик сказал холодно и резко.

Янина Сергеевна вспыхнула. Она не понимала, шутит чиновник или нет, поэтому решила на всякий случай найти преступника. Проведя опрос общественного мнения, она выяснила, что кто-то видел, как ученики вроде бы какого-то из седьмых классов вчера играли в футбол, ну а «Дональд» привел сразу к Зайцеву.

Янина Сергеевна вошла в класс.

– Зайцев, встань! Ну что, доигрался? Теперь у тебя неприятности крупные. Рассказывай, как ты Владимиру Ильичу Ленину голову отбил.

Крынкин&Co вжались в стулья.

– Янина Сергеевна, я не знаю, о чем вы говорите. Какая голова?

Зайцев был спокоен. Он, скорее, изумился.

– Обычная голова. Вчера тебя видели после четвертого урока играющим в футбол рядом с памятником. А сегодня у него голова отвалилась. Судя по всему,

Янина Сергеевна брала Зайцева на понт. Зайцев ответил равнодушно и убийственно.

– Я не мог этого сделать, у меня алиби.

Янина Сергеевна ушла в плоский штопор. Во-первых, слово «алиби» от семиклассника она услышать не рассчитывала. Во-вторых, понт не прошел.

– Что у тебя? – со смесью раздражения, изумления и неуверенности спросила директриса.

– Алиби. Несколько уважаемых человек могут подтвердить, что вчера меня в школе не было.

– Интересно, почему тебя не было и кто эти уважаемые люди?

– Участковый, к примеру. Вчерашний день я провел в милиции, мне не до футбола было.

Янина Сергеевна вышла из пике, настроение ее ухудшилось до предела.

– Я не удивлена. Хорошо, об этом мы отдельно поговорим. Тогда расскажи, кому из одноклассников ты дал жвачку «Дональд».

Лицо Болта вытянулось. Он посмотрел на Зайцева и снова вспомнил о боге.

– Никому.

– Врешь! И если ты мне правду не скажешь, то будешь за всех отвечать все равно. Так что лучше скажи сам, тебе и так в нашей школе не место.

– Даю честное пионерское и честное ленинское слово.

– Чтоб я от тебя честного Ленинского не слышала!!!

Дальнейшая инквизиция никаких результатов не принесла. Определить виновных не удалось. Зайцева помучили по пионерской линии, но не сильно. Ленина без головы убрали. Скульптор начал лепить нового, что-то там затянул, потом переехал в другой район, и сына в новую школу перевел. Затем началась перестройка и уголок Октября умер.

Крынкин на перемене подошел к Зайцеву.

– Спасибо, что не сдал, должны мы тебе теперь. Слушай, Заяц, тут такое дело, Болт жвачку для девушки купил, для Зои, он ей обещал. Ты же знаешь, что у него с деньгами-то не очень, может, продашь со скидкой?

– Интересная у тебя логика, вы мне должны и при этом я еще и дешевле продавать должен. С хрена ли?

– Ну будь ты человеком, мы же в одном классе учимся. У тебя этих жвачек целая коробка, а Болт не ел дня три, чтобы накопить.

– А ты не считай. Можешь за друга заплатить, если его тебе так жалко. Но честно говоря, у Болта и с жвачкой шансов с бабой нет. Дебил дебилом, а еще и голодранец.

– Заяц, я понимаю, у тебя, кроме денег, в голове ничего нет, но ты за словами-то последи, а то я купить-то куплю, но морду тебе набью.

– Ну попробуй.

Костя попробовал начать потасовку, но Зайцев, чаще участвовавший в драках, чем обедал, с трех ударов отправил его в глубокий нокаут и, уходя, пнул ногой. Жвачку Зайцев продал в итоге с наценкой, сказав, что это за моральный ущерб. Крынкин после того случая записался в секцию бокса, вошел во вкус, натренировался. Через год по какому-то другому поводу как следует отметелил Зайцева, сломав ему нос. После школы сам двинул в ВДВ, чем немало удивил родителей – музыканта и университетскую преподавательницу. Знали бы, кто всему виной…

Зайцева через несколько лет взяли на каком-то мошенничестве. Он никого не сдал. Сел один. На шесть лет. На суде лишь сказал, что ни в чем не виноват, что дело сфабриковано и что он дает честное ленинское. Об этом «честном ленинском» год все гудели. Вышел Заяц по амнистии и начал бизнес. Лихой русский бизнес. Он удался.

На одной из встреч одноклассников он принес Болту коробку «Дональда». Болт, Заяц и Петька поднялись в рекреацию, открыли коробку, напихали в рот по несколько резиновых прямоугольников, обнялись и стали жевать свое детство.

Потом Заяц достал бутылку дорогой водки, три рюмки и они выпили за талантливого и благородного Костю Крынкина, который погиб в никому не нужной и непонятной войне от «дружественного огня», свои что-то напутали и накрыли его роту «градами». От него ничего не осталось. Фрагменты тела, говоря официальным языком. Всё.

Гриша Зайцев взял на содержание Костину жену, ребенка и нищих родителей. Государству было не до них.

Помянули, собрались уходить, и тут Болт неожиданно спросил:

– Заяц, я вот до сих пор не могу понять, на хрена ты тогда, соврав, сказал честное ленинское? Если бы все-таки раскрылось, тебя бы Янина за одно это выгнала.

– Я не соврал.

– В смысле?

– Я же тебе жвачку тогда продал, а не просто дал. Янина спросила, не давал ли я. Есть разница! Я и на суде тогда правду сказал, кстати. Должно быть у человека что-то святое. У меня вот Ленин. Мне папаша всегда говорил, что если бы не Ленин, были бы всей семьей в жопе, а так в люди выбились. Он каждый раз, когда американские ношенные джинсы в СССР за 100 рублей продавал, вечером за Ленина пил. А ты что, Болт, думаешь, в Америке тебя кто-нибудь за «Дональд» поцеловал бы?

Болт усмехнулся, а Зайцев вздохнул:

– Такую страну просрали, конечно. Ладно, пойдем к Янине зайдем.

– Ой, пойдем, она тобой так гордится, особенно после ремонта, который ты в школе отгрохал. Говорит, вырастила настоящего российского купца, еще и невинно осуждённого.

– Осýжденного, Петь, осýжденного.

Список Феди

Иногда приходит письмо с сайта, и ты по первым строчкам понимаешь, что не случайно. Вроде бы и нет ничего, кроме фразы: «Александр, хотел вам кое-что рассказать в связи с одним из Ваших постов последних». Но в предлогах какая-то вибрация…

Вот очередное письмо от человека, попросившего имя его не называть, а с историей поступить по моему усмотрению.

У него был друг. С института. Как это часто бывает, с годами встречались все реже, но тем не менее пересекались регулярно. Он резко взлетел.

А нам всегда сложно видеться как с теми, кто рванул наверх, так и с теми, кто рухнул. Тяжело найти общие темы, если один выбирает самолет настоящий, а другой – игрушечный ребенку, но и тот купить сможет только после зарплаты. Обоим стыдно отчего-то смотреть в глаза. Богатый чаще всего хочет либо поскорее встречу закончить, либо начинает искать, как помочь. Иногда даже что-то получается, и друг детства превращается понемногу в должника. Отдавать, как понятно, особо нечем. Крепкая дружба становится песчаной и рассыпается.

Так в итоге к определенному возрасту люди рассредотачиваются по компаниям схожего достатка и социального статуса. Исключительно разбогатевшие и исключительно обедневшие ожидаемо становятся одинокими. Нет, ну понятно, что деньги притянут приятелей, да и среди новых знакомых могут попасться очень достойные люди. Иногда друзья и вовсе бизнес вместе с юности ведут. Но это, скорее, редкость.

Написавший мне письмо попал в группу умеренно

Все потом устыдились, так как Федя был самым обычным предпринимателем, на трубе не сидел. Понятно, что чист перед законом не был, но перед совестью обычной человеческой, говорят, долгов неоплатных не имел. Ну разве что слыл излишне бережливым. На всякие праздники обычно дарил что-то из того, чем торговал. То все на день рождения микроволновки получают, то часы, то скидки мощные на туры куда-нибудь. Все смеялись, что ждут, когда Федя купит кладбище и будет у всех закрыт достаточно дорогостоящий вопрос. Цитировали классический анекдот: «Место на кладбище нашел, но похороны завтра».

После памятной драки встречаться друзья стали еще реже, но Федя не пропадал, звонил, иногда звал в гости за город. С детьми все, конечно, приезжали. Водные мотоциклы, футбол, шашлык, да и потом дача питерская у Феди была, скажем так, демократична. Не вызывала приступов комплекса неполноценности. Правда, Федя все больше времени проводил в Москве, семью туда перевез, так что дружба становилась празднично-сетевой. Однако про дни рождения новоявленный москвич не забывал. Более того – оставался верен себе и даже практически оправдал кладбищенские ожидания.

В один год друзья по очереди получили на дни рождения сертификаты на посещение модной в городе клиники. Как раз стали появляться программы популярного нынче чекапа. Шутки по этому поводу зашкаливали. Все разумно отметили Федину исключительную расчетливость. Приходишь к нему в клинику проверяться, там, конечно, тебе находят Большую медицинскую энциклопедию, и начинаешь бесконечно инвестировать в бизнес друга юности. В благодарственных СМС и звонках умоляли Федю вернуться в торговлю бытовой техникой. Он даже обиделся на кого-то, ответил, что наконец что-то толковое подарил. Трое друзей, включая автора письма, стали думать, чем Феде ответить. Собрали небольшую сумму и купили Феде подарочный сертификат на десять посещений дорогой московской парикмахерской. Именинник был лысый практически с института. Вручить вызвался автор письма. Накануне даты звонит имениннику, трубку взяла жена.

Оказалось, Федя умер месяц назад. От рака. Болел год почти, боролся, но… никому, кроме семейных, не сказал. Уехал в Германию, там и ушел. Как собаки от хозяев в лес сбегают умирать, чтобы не мучить их, наверное, понимают, что сердца рвутся. Просил и на похороны никого специально не звать, а просто при случае всем сообщить. Так же жена сказала, что он просил передать троице студенческой, пусть они считают его последней просьбой использовать те сертификаты, если еще не нашли времени.

У него не было никакой своей клиники, просто Федин рак практически пропустили. Не факт, что вытащили бы, но шансов было бы больше. Вот он и стал близким дарить на дни рождения один и тот же подарок. Хотел кого-то спасти. Придя в себя, друзья все как один пошли по врачам. У одного и правда нашли полип нехороший в нехорошем месте. Успели. После таких событий они стали либо уговаривать знакомых самих провериться, либо тоже дарить походы на анализы. Никто уже не смеялся над таким презентом. Круги по воде начали расходиться.

Прошло уже восемь лет. С тех пор известно минимум о шестерых, которых благодаря Фединому толчку вытащили, считай, с того света. А эти трое в каждый его День рождения приезжают к нему на могилу. Всегда. Без прогулов. Там, на кладбище, все демократично. Старые друзья вспоминают молодость, и все равны.

Пацанский подход

Подруге муж сделал подарок. Настоящий. Честный.

Можно, конечно, обвинить дарителя в эгоизме. Дескать, это безделушка самому себе, но давайте откровенно, мы всегда делаем подарки самим себе.

Ну вот купили мы женщине утюг. Кому? Ей? А рубашки чьи?

Айфон? Так мы же в него будем слать всякий спам.

Бриллианты? Ну тоже себе, ну чего врать. Вы же будете ходить с женой по приемам, мило прятать глаза в ботинки и елозить губами по воздуху: «Ну да… Я купил, ерунда. Ой пустое, ну побаловал. Нет, не 0,9 карата, что вы!» (не ври – 0,9, единица сразу резко дороже, а сертификат ты уже три месяца на работе забываешь). Или на машину разорились, так ей же вас пьяного и придется возить, или пиво – тоже ясно кому.

Так что сиськи – не исключение. Но по опросам общественного мнения, именно это лучший из возможных подарков даме. Кстати, у него большое преимущество. При разводе хрен распилишь или отберешь. Мужчина уходит из семьи с одним чемоданом, а женщина с высоко поднятой новой грудью. Достойный и нужный знак любви. Два знака.

Встав с операционного стола, подруга моя тут же озаботилась, даже помрачнела. Грудь требовала аплодисментов. Правда, идеальная работа. Срочно нужно эту красоту показать. Кому-нибудь, а лучше всем, а она верная жена и благопристойная девушка. То есть любовника нет, а голые фотки в соцсетях вешать – себя позорить. Домашний кот кастрирован. Остается лук в купальнике. Но не на озере же фотосессию делать. И грядки с турнепсом тоже не лучший локейшн. Дело было в мае, и в голову стремительно пришла мысль. Мальдивы. Пожелание было озвучено дарителю. Тот понял, что коробка к груди будет дороже груди, но остался мужиком и тут же согласился, сразу выдав кешем сумму. Однако после этого задал очень разумный вопрос: «А тебе лететь-то можно? И вообще путешествовать? Может, хоть через пару месяцев».

С момента операции прошло не так много времени.

Так как деньги были уже отданы, подозревать мужа в попытке малодушно скрысить поездку возможности не представлялось, да и скажем прямо, там товарищ такого масштаба личности, что в иерусалимский соккер не играет. Да и про подарок это я, конечно, литературизировал, он просто оплатил необходимое действие и позаботился о здоровье.

Грудедержательница по вышеуказанной причине таки решила сходить к врачу. Тот помял свою работу, потом помял свой подбородок, помолчал, сделал фотку рентгеновскую и слился куда-то из кабинета. Пришел через пять минут с благими вестями. Консилиум ехать разрешил. Скатертью дорога.

Жена примчала домой, схватила чемодан, накидала десять тысяч купленных под новый размер купальников и собралась в аэропорт. Муж пожелал удачи и отметил, что доктор их настоящий пацан. Туристка и грудь зависли. Что бы это значило?

Консилиума, как оказалось, не

Тост за любовь, дружбу и щедрых мужей.

Любовь за две копейки

1990 год. Свен из Швеции на лыжных соревнованиях, проходивших в Финляндии, был катастрофически споен советским спортсменом-любителем. В результате бурной ночи умерли надежды Свена на призовое место и родилась крепкая мужская дружба. Если быть точным – место скандинав занял последнее.

Он сошел с дистанции в сугроб уже на первом повороте. Российский друг даже пытался его вытащить на себе, пили все-таки вместе, но собутыльник влип в снег и не хотел из него просыпаться. Наш же бодрячком всех обставил, дыхнул огнем на награждавшего, передарил кубок горевавшему другу и обязал прибыть к нему в Москву. Обменялись адресами, потом парой писем, и наконец швед собрался в страну страшных, но замечательных людей. Ехал он практически на электричках. Последний этап – ночной в Москву из Питера.

Мама Свена собирала его, как на войну. Войну, правда, с женщинами. Она наслушалась о российских гарпиях, которые точат клюв на беззащитных женихов-иностранцев, и приказала, чтобы он даже не разговаривал с существами без мужских половых признаков. По ее мнению, все женщины в России были хитрыми ведьмами, похожими на героиню фильма «Чужой». Нет, не на Сигурни Уивер, а на то самое чудище. То есть вопьется в мальчика, он в себе перевезет ее через границу, а она вырвется на волю, оставив бездыханное тело Свеночки с разорванной грудью.

Шведы, хоть и викинги, но мамам верят. Свен смотрел на любую барышню, как на собственную смерть. Когда ему улыбнулась великовозрастная проводница с огромным обручальным кольцом, он сразу сообщил ей одну из фраз, выученных на русском языке.

– Я женат и у меня трое детей.

– Экой ты шустрый, внучек, – тепло похвалила боязливого девятнадцатилетнего потомка варягов добродушная русская тетушка.

Ответа Свен не понял и быстро спрятался в купе. Там его ждали. Трое, как водится, с напитками. Но Свен боялся исключительно женщин, поэтому, успокоившись в мужском коллективе, начал русский трип. Попутчики были веселые, язык с грехом пополам знал один, но водка – коннектинг пипл (с).

Как вы понимаете, телефонов мобильных в то время не было и инструкции у Свена были следующие: прибыть и ждать на платформе, пока Слава его встретит. Если в течение получаса никого нет, то найти две копейки и позвонить Славе домой. Мало ли, что случится. Дома будет Славина мама, она даже худо-бедно говорит по-английски. Швед так же выписал себе на бумажку фразу: «Дайте две копейки».

Очнулся наш турыст от ласкового похлопывания по лицу бабулей-проводницей. Свен мгновенно протрезвел, хотел было выпалить про детей и жену, но язык его не слушался.

– Москва! Приехали!

Глаза у Свена не видели, ноги не ходили, легкие не дышали. Кое-как он оделся, проверил вещи, документы и деньги – ничего не пропало. Вышел на платформу и стал ждать. Стоял гость с трудом, опирался на висящий на спине рюкзак. Никто не появился. На шведа начали подозрительно смотреть редкие посетители опустевшего перрона. Свену стало не только плохо, но и страшновато.

Он поплелся на вокзал, здание двоилось, хотелось немедленно умереть. К счастью, он откопал записку с номером телефона, но встал вопрос двух копеек. Прокляв свою безалаберность – он не мог понять, почему не попросил их у своих попутчиков, – иностранец начал бросаться на прохожих, тыкая в них бумажкой и лепеча отдаленно напоминающее: «Дайте две копейки».

А теперь вот представьте. Девяностый год. Вокзал. Вы тихо мирно с котомками, котом и рассадой шлепаете на дачу. За свою жизнь вы не видели ни одного иностранца, более того – уверены, что они пришельцы. И тут на вас помидорно-огуречного бросается нечто бесформенное и бухое. Нечто яростно рычит и тычет в вас каким-то листком, повторяя «копэки, две копэки». Не каждый такое переживет. Можно и в дурку попасть. От Свена народ ожидаемо стал удирать.

Наконец какой-то молодой субъект откликнулся. Он вслушался, впереживался и даже пробулькал что-то на английском. Свен почти рыдал. Он поверил в человечность. Спаситель явился до второго пришествия и предложил поменять страждущему две копейки на десять долларов. Иноземец начал знакомиться с особенностями национальной охоты.

Торговля привела к курсу две копейки – один доллар.

Надеюсь, никому не надо говорить, что первую монету автомат съел. Спаситель, который вызвался проводить Свена до будки, засиял и обнадежил:

– It eats money, it’s normal. Do you need more dve kopeiky[6]?

Свен проклял лыжи.

Его предупреждали, что женщины в России едят мужчин, но о том, что телефон ест деньги, мама не говорила.

– Yes. I need[7].

– Ten dollars, but you are my friend, so five, but not one[8].

Бедолага вспомнил, как от него бежали остальные жители страны, и достал пять долларов. Вот был же курс, ну ведь был же!

На второй раз звонок прошел. Свен взвыл. На том конце женский голос сносно говорил по-английски. После некоторых разъяснений выяснилось, что либо номер записан неверно, либо автомат ошибся, но попал наш швед в другую квартиру. На этой же улице, но соседний дом. Отчаянию туриста не было предела, он посмотрел на мессию и представил, сколько будет стоить его дальнейшая помощь. На удивление голос из трубки (Свен на минуту потерял антиженскую концентрацию) сказал, чтобы он ждал на вокзале и ни с кем не разговаривал. Девушка пообещала, что заберет его через час у памятника.

Валютный махинатор поинтересовался, как дела, расстроился, что все хорошо, и на последок спросил, нет ли у шведа жевательной резинки. Ответ был достоин потомка безжалостных покорителей Европы:

– Ten dollars, but you are my friend, so five[9].

Спаситель немедленно унесся.

Лида приехала. Как обещала. Ей было лет двадцать, не назвать красавицей, но есть в русском языке слово, которое мы чаще всего используем вместо имени, зайки, котика и эй ты, как тебя. Я о словах милый/милая. Мужская версия отдает ранней импотенцией, а вот милая по отношению к девушке – это очень точное определение. Душевная теплота, оформленная в симпатичное, безопасное лицо, лишенное, может, какой-то особой харизмы или сбивающей с ног угловатости, но дающее надежду на спокойствие. С такой девушкой хочется идти за руку по парку и не думать. Просто отключить нейроны от анализа и греться мизинцами.

Свен почему-то забыл мамины наставления и не сообщил, что является многодетным отцом. Он и сам-то

Лида поздоровалась с ним за руку и сказала, что отведет к Славе, который, наверное, что-то перепутал. Слава, как потом выяснилось наконец, переоценил силы и проиграл дуэль водке. В момент, когда его друг торговал валютой, наш гуляка спал. На вокзальной скамеечке. Он приехал за час и решил вздремнуть. Свен и Лида прошагали практически мимо него.

Лида предложила погулять по Москве. Свен немедленно согласился. Последний раз он гулял с девушкой давно. Казалось, что, может быть, и никогда.

Неожиданно после расспросов о знакомстве со Славой Лида застенчиво поинтересовалась.

– Свен, вы, наверное, не женаты?

Образ мамы немедленно нарисовался во всю сталинскую высотку. Она на столицу СССР продиктовала правильный ответ. Сын оглох. Лида ему так нравилась, что он, думаю, бросил бы даже троих детей в тот момент.

– Нет.

– А хотели бы? Мне кажется, мужчинам это не надо, вот скажите честно.

Свен замолчал. Он понимал, что такие вопросы просто так не задают, и не ожидал на первой же встрече обсуждать брак с русской девушкой, но его воспитали честным человеком. Он посмотрел на трогательную, странно одетую Лиду, на ее маленькие пальцы, кудряшки, собранные на макушке, тонкие губы, которые привыкли быть сжатыми, и подумал, а хотел бы он с ней быть вместе, а если да, то разве он не сделал бы предложение прямо сейчас, как честный человек. И вдруг понял, что хотел бы. Говорят, бабочки живут в животе. Нет, на самом деле они летают по позвоночнику. Свен оказался влюбленным. По самые бабочки.

– Да… Очень.

– И что, даже такую, как я, могут позвать замуж… По любви?

Лида спросила с какой-то тоской, точнее – со страхом, и даже не сразу произнесла «по любви».

Роса выпала у Свена по всему телу. Он моментально стал «счастливым и пьяным», от этого набрался мужества и выпалил.

– Я бы позвал хоть сейчас.

Но швед есть швед, разум заставил добавить логичное:

– А почему вы спрашиваете?

Лида не смотрела на Свена и задумчиво-печально отвечала:

– Да меня замуж позвали вчера… А я сомневаюсь, я-то его очень люблю, а он, мне кажется, просто хочет жить в Москве. Я же не очень красивая, а он… Он такой… Зачем я ему… Вот я и переживаю, очень переживаю… Даже сбежала из дома от всех разговоров с родителями, сказала, надо другу помочь. А вам и правда надо было помочь. Спасибо, что поддержали. А у вас, кстати, девушка е…

Затем она наконец взглянула на шведа, по которому было видно, что он впервые услышал треск своего сердца.

Что ж, грудь шведу разорвали, как и было обещано, но мама все-таки оказалась не права. А такое знание всегда стоит достаточно дорого.

Утренний «секс»

2012 год. Зима. Мой приятель Коля очнулся в лондонской гостинице после катастрофического запоя. Детали вечера он представлял смутно. Сам вечер был. Это он знал доподлинно, так как если наступило утро, значит была ночь, а перед ночью обязательно бывает вечер. Но, кроме этого, он не мог вспомнить почти ничего. Да, начали пить еще в офисе, а потом кто-то достал памятестирающий девайс из «Man In Black». Надо сказать, еще в студенчестве Коля удивлял товарищей по счастью. Один раз он в пьяном беспамятстве доплыл от Кронштадта (где были военные сборы у наших друзей с первого медицинского) до какого-то форта рядом, там заснул, а утром пришел в ужас от предстоящего заплыва назад. В общем, пить он умел, а жить пьяным – нет. Но вернемся в Лондон.

Коле было очень плохо, ему снилась пустыня Сахара, через которую течет река из рассола, но он никак не может до нее дойти. Проснулся он как раз, когда начал погружаться в спасительную жидкость с головой. В реальности рассола не было, а Сахара была. На столе стояла бутылка с водой, но до нее пришлось бы полдня ползти, а тело Колю не слушалось. Глаза моргали по очереди, и иногда веки зависали как у сломавшихся Барби. Дышать не хотелось, особенно выдыхать. Неожиданно рядом с подушкой прогремел взрыв. Сработал будильник на телефоне.

«Сегодня суббота, зачем я будильник поставил?!»

В голове что-то булькнуло, веки синхронизировались, дыхание нашло опору и вдруг все остановилось: «Катя же сейчас приедет!»

Мой товарищ жил в командировках и периодически к нему в разные города наведывалась жена, чтобы захватить выходные и вместе потусить. В принципе удивить Катю уже ничем было нельзя, но не привести себя в санитарно-приемлемый вид аристократичный Коля не мог. Он уже собрался встать, как вдруг ощутил холод в животе от неопознанного тепла рядом. В кровати был кто-то еще.

Коля замер и решил не оборачиваться: «Нет, нет, нет, я не мог кого-то притащить, зная о приезде Кати, я же сейчас ничего не помню, но ночью-то я соображал».

Мораль моего товарища прогибается под изменчивый мир, но вот воспитание – никогда.

По Колиным расчетам, у него было минут двадцать – убрать девушку из номера. Параллельно он пытался вспомнить, кто бы это мог быть. Свои? Ну, теоретически, да. Двое из лондонского офиса его банка еще днем заявляли, что сегодня уйдут в разнос. Официантка из русского ресторана? Менее вероятно, но возможно. Они зашли туда на ужин всей компанией, и это он помнил. Он мог позвонить после ее смены. Усилием воли Коля заставил себя вспомнить, как попал в гостиницу. Все кричали, он с кем-то целовался, а вот с кем он зашел в сам отель, нейроны не рисовали.

Неожиданно раздался стук в дверь.

Коля решил спрятаться под одеяло и вообще оттуда не выходить никогда. Ему стало очень страшно, как и любому мужчине, которому светит роль заслуженной скотины. Он живо представил себе, как Катя дает ему по лицу, как кричит: «Я ж просила делать все так, чтобы я ничего не знала».

Бежать было бессмысленно, попытаться соврать – тоже. Решил сказать полную правду: напился до беспамятства, рядом тело, и он не знает, чье оно. И еще он подумал, что если жена простит его, то это будет последний загул. На самом деле Коле не так нужен был секс, как ощущение первого свидания, какого-то юношеского азарта, пинг-понга ледяным шариком, который таял быстрее, чем игра заканчивалась. Но так как юношей Коля уже не был, то убирать секс из программы ему казалось оскорблением по отношению к

Он искренне полагал, что иначе он девушку обидит. В эти доли секунды между первым и вторым стуком, когда мысли проносились в Колиной голове со скоростью света, вышеуказанная мотивация показалась ему наиглупейшей, да и игра перестала выглядеть такой уж захватывающей в сравнении с реальной перспективой потерять жену или хотя бы серьезно испортить с ней отношения. Можно сказать, что с кровати, шатаясь, поднялся новый человек, адепт морали, трезвости и семейных ценностей.

Он встал и пошел на амбразуру голый телом и чистый душой. Неожиданно из-под одеяла недовольный женский голос пробурчал:

– Пусть они номер потом уберут. Дебилы, что за привычка по утрам в выходные людям спать не давать.

Голос Коля узнал. Он принадлежал его жене.

Глаза его снова заморгали несинхронно, колени подкосились. Коля икнул. Затем он автоматически подошел к двери, открыл, посмотрел полумертвыми зрачками на горничную, покачал головой, закрыл дверь и залез обратно под одеяло.

– Катя, а ты что здесь делаешь? – откуда-то издалека прокаркал незнакомый Коле голос.

– Господи, как же от тебя разит. Я время перепутала и приехала раньше, взяла ключ. Я же жена твоя как никак, решила тебя не будить и легла спать.

Колино лицо, судя по всему, было настолько перекошенным, что Катя начала смутно догадываться.

– А ты думал, ты с кем спишь?

– А я вообще ничего не думал, я не могу думать уже часов десять последних, я еще посплю, а потом сразу умру.

Коля проглотил бутылку с водой, залез под одеяло, еще раз посмотрел на свою жену, убедился, что это точно она, поклялся не пить больше никогда и уйти в разрешенный семейным кодексом монастырь. Клятву он ни одну не сдержал. Люди не меняются. Это и хорошая, и плохая новость.

Черная зависть

Пролог

Недавно я был в бане. Общей. Помимо завсегдатаев, в этот раз прибыла группа иностранцев с целью экскурсии «до национального колориту». Они вошли в парную, как в музей, улеглись на самый верх и стали ждать, как мне кажется, мыльного массажа и happy-ending. Банные «дембеля» посмотрели на «салаг» с сочувствием и ехидством. Последним зашел маэстро с опахалом.

– Ну что, мужчины, погреемся?

– Николай Петрович, у нас тут санкционный товар неожиданно в парной обнаружился. Что делать будем?

Все засмеялись, громче всех смеялся хор санкционного товара, так как русского языка не понимал. Меньше всех – «экскурсовод».

– Ну как что, сожжем к хренам.

В бане я редкий гость, стою тихонечко внизу и до реального жара не доживаю, но тут решил продержаться.

Пар пошел, Николай Петрович начал отжигать в прямом смысле этого слова. Опахало разгоняло горячий воздух и даже внизу становилось практически невыносимо. Через минут пять-семь начали раздаваться полуистеричные реплики.

– Петрович, жги! Баня для русских! Янки гоу хоум.

– Холодно что-то, поддай!

Первый иностранец не вытерпел и с какими-то проклятиями на испанском вылетел из парной. Трое оставшихся держались. Наши тоже постепенно сдавались.

– Сдохнешь тут с этими санкциями, – с этими словами из «медного быка» вылез пухлый мужчина с затылком профессора. Вскоре наверху остался один иностранец и горстка бывалых. Наши отчаянно вопили:

– Дожмем пармезан!

Я практически лег на пол, но терпел. Из любопытства. Рядом со мной вжался в доски «экскурсовод».

– Помрет же сейчас…

Он не выдержал и взмолился:

– Я вас очень прошу, предлагаю ничью, убьем парня – меня ж посадят.

– Ну что – ничья?!

Крепкий, сука, ну ладно, дадим гражданство, если что. Ничья!

Испанец стек в душевую, но лицо его светилось счастьем. «Дембеля» жали ему руку и стыдили остальных. Никто ничего не понимал, но было весело и интернационально.

Я гордился теми и другими, думал о простоте международных отношений и вспомнил неоправданно забытую уморительную историю из девяностых о «негре» в бане. Заранее прошу прощения, в данном произведении «негр» используется как исторический эвфемизм и цитата. Обиженные могут назвать меня «снежком». А так, разумеется, мы говорим об афроамериканцах, но в 94 году мы этих слов не знали, и их точно не знали основные герои рассказа.

Переходим к основной части этой предельно романтической истории

Девяностые. Еще недавно американцев мы видели только по телевизору, затем они стали присылать нам гуманитарную помощь и наконец приехали сами. Авантюристы, туристы, экономисты, представители бесконечных фондов и, разумеется, студенты по обмену. Уже сейчас я понимаю, что даже студенты были авантюристами, иначе как объяснить столь необдуманный поступок молодого человека из благополучной страны. В Америке, как мы знаем, есть не только белокожие, но и их антиподы, которые тоже решили попробовать Россию на вкус.

С одним меня свела студенческая судьба. Звали его по нынешним временам эпически – Карл.

Карл, его звали Карл. Карл! Карл!

Тогда его имя вызывало другие ассоциации. Он никак не мог понять, почему его все спрашивают про кораллы, а один из нашей тусы даже попытался перевести скороговорку на английский. Венцом каждой вечеринки с участием Карла было чтение им знакомого всем с детства речитатива.

Мы пили спирт Рояль с вареньем и ухохатывались над дутыми губами, пытающимися произнести заветную Клару & Co.

Я хорошо запомнил Карла. Некоторое время мы переписывались, и каждый раз, заходя в бургерную Carl’s Junior, я думал, что надо бы узнать, как там мой загорелый друг.

Карл был американец, по-моему, из Сиэтла, приехал по обмену чуть ли не в Кулек (Институт Культуры), сейчас не вспомню уже. Был тщедушен и стеснителен. В какой-то несуразной одежде, с грустными глазами и веселыми скулами. Черный как ночное море, то есть с чуть заметным отблеском.

Виделись мы нечасто, он был из другого ВУЗа, и пересекались только на квартирных тусовках. Тем не менее я как большой международник показал парню музей и однажды позвал в баню.

Меня самого туда пригласили, скажем так, спортивного вида товарищи. Они предупредили, что баня общая и будут также дружественные представители организованной преступности, которые тоже любят народные традиции.

Прибыли вдвоем в самый разгар мытья. Встретили нас сначала тишиной, а потом дружной сатирой уровня школьных анекдотов:

– Саня с рубероидом пришел, а крыша у нас вроде не течет, да, Серега? – рука Сереги была размером с пол Карла.

– Свет не выключайте, просрем негра. Как его найдешь в темноте.

– Не мог негритянку братве подогнать?!

– Сейчас мы его отмоем наконец!

– Он по-русски понимает, – предотвращая разгул фантазии, порадовал я общественность.

– И мы понимаем, так что пусть не ссыт. Hello Africa! Sit down. Пусть пожрет хоть нормально, доходяга. Голодаем, недоедаем? Слышали!

– Я из Америка, спасибо.

– Охренеть! И правда говорит!

– У него папа врач, между

– Да ладно, мы шутим, дружба народов, все дела, пойдем париться.

В парной дословно повторилась сцена из московской бани, разве что вместо опахала раскручивали простыню, да шутки про Карла были пожестче, но не обидные. Американец держался молодцом и вскоре все вывалились в душевую. Карл снял простыню в ожидании своей очереди и создал вокруг себя вакуум. Голого Карла мы до этого не видели. Увидели.

Тишина была пронзительной. Грубо говоря, если сложить все, что у нас было, получилось бы то, что имел Карл. Вы помните руку Сереги? Ну вот немногим меньше. Общественность взирала на достоинство с достоинством.

– Н-да… – разрезал воздух самый возрастной товарищ. В этом «н-да» можно было услышать столько оттенков, что хватило бы на отдельный рассказ. – Хорошо, что я это только в старости увидел.

– Саня… А ты на хрена его привел? – с тоской, переходящей в «предъяву», спросил Серега.

Карл, вероятно, не первый раз был в такой ситуации и даже вроде бы покраснел, по крайней мере, белками глаз. Красные глаза. Тщедушный Карл. ОН. Суровые мужчины. Тишина, непробиваемая даже журчанием воды в душевых.

Неожиданно ситуацию разрядил еще пока счастливый человек, выливший на себя ведро ледяной воды и вбежавший в душевую с гиканьем:

– Э-э-э-эх, водичка, аж мозги съежились, х… бы свой найти!

Этого вакуум не выдержал. Смех разорвал в клочья баню и ближайшие здания. Ничего не понимал лишь Карл и тот, кто, как ослик Иа, потерял свой хрен. Но и он скоро догнал. Затем начал смеяться Карл. Смех – это все-таки высший Божий дар. Он нас мирит со всем и со всеми. Последний рубеж.

Но вернемся в реальность.

Вечером я понял, что мужчины не меньшие сплетники, чем женщины. Знакомых мне парней в бане было пятеро. Девушек троих из них я знал. Все трое позвонили мне с однотипным текстом.

– Саш, я все знаю про Карла (звучало, как будто Карл инопланетянин), моя подруга ОЧЕНЬ хочет пригласить его на свидание. Я тебе больше скажу, мы все хотим, чтобы она его пригласила на свидание (я уже полгода безрезультатно обхаживал эту подругу, мне было очень обидно).

Итого, через час три красивые девушки были готовы прибыть безотлагательно.

Серега позвонил сам:

– Слушай, там этот твой друг со шлангом может к нам приехать, мы девчонок вызовем, любых, в смысле любого цвета, но привези его, не отрежем, пусть не очкует! Вези!

От пятого сигнала не было. Оно и понятно.

Я приехал в общагу к Карлу и обрисовал перспективы грядущего разгула. Очень хотелось погреться в лучах славы. Работа на контрасте меня не смущала.

Грустные глаза моего друга терзались. Видна была внутренняя борьба. Он встал, веселые скулы осунулись, дутые губы терлись друг о друга. Я не мог понять, в чем дело.

Не буду утруждать английским. Оказалось вот что – у Карла была девушка. Он ее любил. Будучи совершенно нормальным мужиком, Карл изводился от соблазна, но…

– Сука твой Карл, эгоист и придурок. Два раза нас с дерьмом смешал. Физически и теперь морально. И ты тоже мудак, на хера было всем трещать, что он мол верный. Сказал бы, не стоит! У всех отлегло бы, а ему похер. А теперь у нас только о Карле и разговоров, Ирка о нем всем рассказывает, и на меня при этом смотрит, как на дерьмо какое-то. Не приходи с ним больше, убью на хрен.

– Хорошо, Серега. Прости, затупил…

– Эгоист и придурок. Так и передай.

В эгоизме Карла обвинили все. В эгоизме! Карл!

P. S. Он мне прислал ее фотку. Маленькая счастливая китаянка. Серега кричал: «Как?!» и пытался изобразить соитие.

Через год китаянка его бросила. Серегу эта новость сделала счастливейшим из людей.

– А знаешь почему? Потому что эгоист и придурок, делиться надо с людьми. Его Бог наказал.

Серегина система ценностей пришла в норму. Он успокоился.

Квантовый возраст женщины

Семидесятидевятилетний Соломон Израилевич лежал на больничной койке, находясь, по мнению врачей, в зоне риска летального исхода, и с ужасом смотрел на дверь. Он понимал, кто ее откроет, но не хотел верить. Будучи математического склада ума, он попытался проанализировать свой мистический ужас и пришел к неутешительному выводу: жизнь свою Соломон Израилевич провалил. Точнее, ключевая задача его жизни оказалась, как бы это помягче сказать, далека от выполнения. А надо отметить, что ради этой цели он перепахал свою судьбу, как ураган иногда разбирает на ветки, корни и стволы вековой лес. Разбирает так, что никакой любитель лего потом восстановить не может. Долгие годы Соломон Израилевич боялся умереть в одиночестве, долгие годы он кропотливо строил свою Великую Китайскую стену, отделявшую его от этой ситуации, и вот настало время пожинать плоды трудов, а тут…

Хотя давайте я вас введу в курс дела, чтобы не запутать окончательно.

Впервые страх смерти (и сразу одинокой) Соломон Израилевич испытал в пять лет. Надо отметить, что в столь юном возрасте его не звали так официально. Родные ограничивались Шломо, остальные – опционально от милых детских обращений до вполне себе антисемитских, иногда довольно креативных. Так вот, однажды Шломо обнаружил дома чрезвычайно много людей, а людей он не очень любил непосредственно с зачатия, так как десятки друзей и родственников гладили живот мамы Шломо во время беременности, мешая ему спать, но это к слову.

Помимо толпы гостей маленький мизантроп отметил особую изысканность и новизну еды, не говоря уже о ее количестве.

Соломон Израилевич редко делился этим секретом, но почти все свои любимые блюда он попробовал впервые именно в тот вечер. Бывало, скажет в разгар какого-нибудь праздника: «Э-э-эх, сейчас бы гуся с поминок дяди Семёна, да нет уже таких гусей… Вот ведь несправедливость, дядя Семён был законченным кретином, а на его поминки пришло столько людей, что всем казалось, Сталин воскрес, а затем снова умер, но только уже в нашей квартире. А все потому, что бабушка наконец собралась с силами и выстрелила из всех орудий».

Да, все верно. Смерть предметно познакомилась с Шломо на проводах брата его бабушки в мир иной. Дядю Семёна никто не любил, даже сам дядя Семён, жил он с постоянно меняющимися женами и то появляющимися, то исчезающими детьми. Нет, они, к счастью, не умирали, а просто куда-то девались, иногда к тихой радости самого отца, который, отметим справедливости ради, как мог помогал им, и как раз от этой помощи матери детей чаще всего и сбегали. Они справедливо опасались любого деятельного участия дяди Семёна

Семён Штейн трудился на заводе. В относительной молодости он каким-то чудом ловко научился выполнению одной производственной слесарной задачи. Задачи настолько специальной, что найти второго такого умельца не так-то и легко, поэтому дядю Семёна держали в коллективе, несмотря на то что в остальном он считался законченным растяпой и увальнем. Даже когда началась война и пожилой, но бодрый дядя Сёма захотел уйти добровольцем, директор завода сообщил куда следует, что Советская армия в опасности и лучше товарища Штейна держать подальше от оружия, тем более он приносит такую огромную пользу создающему это самое оружие предприятию.

Но мы отвлеклись. Итак, маленький Шломо спросил у мамы:

– А почему у нас столько гостей и почему так много всего вкусного?

– Дядя Семён ушел. Мы его провожаем.

– Так его же нет. Как же можно провожать того, кто уже ушел? И я не понял, куда он ушел? Неужели он отказался так вкусно поесть и ушел голодный? И когда он вернется?

– Шломо, малыш, я сейчас тебе кое-что расскажу.

Далее на детскую психику вывалили самосвал информации о бренности бытия и конечности жизни. Шломо слушал не моргая и по окончании лекции взял паузу на осмысление. Мария Яковлевна даже испугалась, что ребенок не справится с шоком, и стала подумывать отыграть информацию назад, дескать пошутила, но будущий Соломон Израилевич спокойно уточнил:

– А что, с неба совсем-совсем нельзя вернуться?

– Нет, Шломо, нельзя.

– А как же дядя Иисус?

От этого вопроса в голове Марии Яковлевны перегорел транзистор. И дело даже не в том, что она не знала, как ответить. Стало решительно непонятно, что делать с запустившей корни крамолой в неокрепшую голову еврейского мальчика. Кто предатель, на самом деле, особо искать не пришлось бы. Шломо имел кое-что общее с Пушкиным, а именно – русскую деревенскую няню, которой, впрочем, строго-настрого запретили устраивать ребенку уроки религиозной пропаганды. Вероятно, запрет был нарушен и предстояло провести следствие с последствиями. Однако время на ответ заканчивалось, и мама Шломо, потрепав его за ухо, ласково сказала:

– Малыш, Иисус такой один.

– Поэтому евреи его повесили на крест? И поэтому нас все не любят?

Как вы догадываетесь, в голове Марии Яковлевны взорвался весь жесткий диск.

– Это тебе няня сказала?!

– Нет, это мне сказали в детском саду, когда я им рассказал про дядю Иисуса.

– О господи, нет, – прошептала про себя комсомолка и просто гражданка СССР.

А вот это уже попахивало катастрофой. В советских детсадах было принято верить в Ленина, и конкурирующие концепции не вызывали радости руководства дошкольных учреждений. Странно, что родителей до сих пор не позвали на разговор. Мария Яковлевна одновременно судорожно соображала, чего ждать от детской контрреволюции, как бороться с антисемитизмом – и примиряла Шломо с фактом смерти, с которой он, получается, все-таки познакомился через библейскую историю.

– Шломо, не все так просто с Иисусом, на крест его повесили римляне, и я потом расскажу тебе, кто это… Но это не имеет отношения к уходу дяди Семёна. Так вот, дядя Семён не сможет вернуться с неба, и поэтому мы его провожаем.

– Мама, а почему вы не провожали дядю Семёна, когда он еще не ушел на небо? Он был бы рад всем гостям и всей этой вкусной еде. Это как праздновать мой день рождения, но не позвать меня.

Невинный вопрос заронил в душе Марии Яковлевны зерна сомнений в логичности и справедливости института поминок, и она, будучи и так в панике от целого ряда всплывших проблем религиозно-этнического свойства, ответила сумбурно, хотя и честно:

– Дядя Семён не предупредил, что он собрался уходить. Он жил один в последнее время, и… в общем, к нему не так часто приходили гости… Мы не знали, что он ушел, если честно.

Шломо опять замолчал, давая Марии Яковлевне время на размышления, а потом тихо спросил:

– То есть он умер в одиночестве?

Мария Яковлевна много чего не ожидала от этой экзистенциальной беседы, но вот чего она точно не могла предположить, так это услышать такую фразу от пятилетнего сына. Тем более она, как могла, обходила словасмертьиумиратьи думала, что Шломо их не запомнит.

От удивления она немедленно кивнула. Шломо мгновенно разрыдался. Он плакал часа два и твердо решил сделать все возможное, чтобы не повторить трагическую судьбу дяди Семёна, который и правда пролежал в своей нетелефонизированной квартире пару дней после кончины, так как жена уехала к дочери в другой город, а остальные дети навещали отца редко.

Всем родственникам, особенно бабушке Шломо, сестре дяди Семёна, было стыдно, и это тоже вызвало размах поминок, которые решили, правда, не проводить в наводящей на всех тоску квартире усопшего.

Соломон Израилевич и эту информацию проанализировал. Он понял, что мало детей родить, надо сделать так, чтобы они тебя помнили, любили и заботились о тебе в случае необходимости. К реализации плана по будущему многолюдному уходу к дяде Иисусу Соломон Израилевич приступил еще в школе, классе в шестом, предложив своей соседке по парте выйти за него замуж.

– Ира, давай, как закончим школу, поженимся? – сказал Шломо, списывая химию на контрольной.

– Мне мама не разрешит.

– А ты скажешь, что родишь ей внуков, и она не умрет в одиночестве.

– Хорошо, я спрошу сегодня.

– Так ей и скажи.

На следующий день Ира от Шломо отсела.

Шломо это не остановило, тем более, как нетрудно догадаться, в данном случае Ира была легко заменима. Понятно, что в шестом классе решить проблему не удалось, но уже в двадцать лет Шломо стал отцом и потом повторял это упражнение еще два раза. В детей (двух мальчиков и старшую девочку) он вкладывал всю свою неуемную энергию и предприимчивость.

Лучшие детские сады, лучшие школы, лучшие университеты. Не говоря уже о кружках и спортивных секциях. Масштабные вливания в праздники, проходившие дома у Соломона Израилевича и приносившие с собой беспорядки и разрушения вплоть до локальных пожаров, вызванных здоровым интересом мальчишек к пиротехнике. Бесконечные путешествия, экскурсии, пикники и прочие кратко- и долгосрочные вылазки. А самое важное – море личного времени, потраченного на разговоры с каждым, разговоры, в которые закладывались и воспитание, и восхищение, и строгость, и любовь. И еще он никогда их не трогал пальцем и никому не позволял. Соломон Израилевич искренне считал, что детей бить нельзя, потому что от этого они вырастут

Шли годы, дети, познавшие заботу Соломона Израилевича, выросли и произвели на свет собственных детей. Теперь уже дедушка Соломон повторил тот же путь любви и воспитания внуков. Все внуки и даже правнуки знали, что за защитой от любого родительского насилия надо идти к дедушке Соломону.

Однако Соломон Израилевич не был бы ни Соломоном, ни Израилевичем, если бы не подстраховался. На всякий случай он инвестировал время и деньги в своих племянников разной степени родства и просто в попавших под руку внятных ребятишек. Не буду вас грузить деталями, но к моменту попадания героя повествования в больницу он насчитал минимум восемнадцать человек, которые так или иначе имели безусловные моральные обязательства сидеть с ним в палате, организовывать лечение и, если что, держать за руку на пороге Вальхаллы, или куда там занесет нелегкая.

Дедушка Соломон даже выписал все имена на бумажке, чтобы отмечать. Надо сказать, что в больницу он въехал по весьма неприятному, но не обязательно смертельному поводу. Сначала ему было прямо-таки очень плохо и бесконечно положить на наличие или отсутствие людей рядом, он никого толком не узнавал. В сознание-то приходил редко, но потом кризис миновал, тетка с косой отступила, но села неподалеку, в больничном коридоре.

Соломон Израилевич переехал из реанимации в обычную палату и наконец осознанно огляделся по сторонам. Никого. Тетка с косой сквозь стену с сочувствием посмотрела на своего несостоявшегося клиента, развела руками, как бы говоря: «Люди – сволочи, кто бы сомневался, но я зато всегда рядом, ты только скажи».

Можете представить весь спектр переживаний Соломона Израилевича. Никто не пришел. Ни один из восемнадцати. Шестьдесят лет насмарку, если считать от рождения сына. Торг, гнев, принятие и прочее отрицание устроили калейдоскоп в душе масштабно обманутого вкладчика. Липкий холод одиночества чередовался с горячей жаждой мести. Но Соломон Израилевич был по-настоящему добрым человеком и гнал агрессивные мысли от себя подальше. Искал причины в себе, думал, что, возможно, он слишком акцентированно связал в своей голове само существование детей и их функцию заботы о нем, и за это Бог его наказал. Хотя, будем честны, Соломон Израилевич любил детей, внуков и прочих племянников все-таки бескорыстно. Ну не думал он постоянно о потенциальном душевном комфорте последних дней. Наговаривал он на себя. Тем не менее, окончательно рухнув в тоску, Соломон Израилевич приготовился умереть в одиночестве и поэтому смотрел на дверь в ожидании соответствующей дамы. Ручка повернулась, дыхание замерло, и дама вошла.

Но другая.

Наталья Петровна Глыба – завотделением данной больницы.

Женщина миниатюрная, содержательная, красивая и недавно разошедшаяся. Точнее, выгнавшая из дому бестолкового мужа, который мало того что пил, так еще и намекнул Наталье Петровне на возраст. Цитата следующая: «Может, пора в паспорт посмотреть?! Тебе пятьдесят восемь и мне пятьдесят восемь, но я молодой мужчина, а ты… Ну сама понимаешь, поэтому прекрати мне выносить голову и скажи спасибо, что я не поступаю, как большинство в моем возр…»

На этом месте Наталья Петровна вылила мужу между ног горячий чай. Брюки спасли, но частично. Раздался знатный мужской визг, и через два часа господин Глыба покинул дом в известном направлении. Навсегда.

Случилось это жаркое расставание две недели назад, и Наталья Петровна все еще была в ярости, а это состояние делает женщину особенно красивой. Для Соломона Израилевича, который пару лет уже как вдовствовал, Наталья Петровна казалась совсем девочкой, юной, свежей и, что немаловажно, пришедшей в самый сложный и, получается, нужный момент.

– Напугали вы нас, Соломон Израилевич, напугали…

– Простите, я, наверное, вас должен узнать, но не узнал, не очень помню последние дни…

– Наталья Петровна, завотделением. Я так понимаю, сегодня получше вам, да?

– Две минуты назад стало просто прекрасно. – Соломон Израилевич наглейшим образом уставился на Наталью Петровну, чем даже немного ее смутил.

– А что случилось две минуты назад? – спросила она, вспоминая, как нужно кокетничать.

И Соломона Израилевича прорвало. Он сам себе напомнил юного лицеиста Пушкина с известной картины.

– Вы вошли в палату… Вот что случилось! Все-таки молодость – это прекрасно. Вот смотрю на вас и любуюсь. Вы как только что расцветшая роза. Вот правда, сразу ожил, я бы даже сказал – жить захотел. Я настаиваю, чтобы вы навещали меня раз в час. Минимум! Вы не можете отказать в просьбе умирающему. – Соломон Израилевич магически улыбнулся.

Как вы понимаете, стрела попала в цель. Физики бы восхитились моментом. Возраст, оказывается, тоже целиком зависит от наблюдателя. Наталья Петровна осознала эту простую истину, села на край кровати, взяла Соломона Израилевича за руку, и в этот момент в дверь просунулась детская голова.

– Ну что, можно?

Наталья Петровна отдернула руку и ответила:

– Да-да, конечно! Дедушка вас ждет.

После этой фразы в палату влетело восемь человек. С цветами, пирожными, персиками и криками.

Дети, внуки и т. д. обступили Соломона Израилевича и моментально выдавили из периметра Наталью Петровну. Начался гул из вопросов, признаний в любви, радости исцелению и прочего сентиментального.

Соломон Израилевич моментально вскипел. Как это ни было странно, но в данный момент он менее всего хотел выполнения главной задачи своей жизни, а именно заботы близких. Только что установившуюся чудесную, почти невидимую связь с Натальей Петровной грубо прервали.

– Тихо все! Можете по очереди, и вообще-то я говорил со своим лечащим врачом. Так что выйти всем и зайти через пять минут!

Повисла неприятная тишина, из которой выход быстрее всех нашла дочь, Ида Соломоновна.

– Спокойно, папочка, мы понимаем, что тебе пока еще тяжело, но совершенно необязательно, как ты любишь, абсолютно все обсуждать с врачом. Наталья Петровна расскажет нам в деталях, а мы, что посчитаем нужным, – тебе. Наталья Петровна, давайте выйдем в коридор. Давайте-давайте.

Наталья Петровна оторопела от такого напора и, бросив на Соломона Израилевича беспомощный взгляд, покинула палату.

А дальше для Соломона Израилевича начался неожиданный заботливый ад. Все люди из списка, все восемь человек изъявили желание отдать ему родственный долг, а именно – дежурить в палате. Круглосуточно. Постоянно. Вопрос решился на уровне главврача. Что немаловажно, абсолютно все волонтерили бескорыстно. Никаких мыслей о наследстве. Любовь и воспитание.

В какой-то момент Соломон Израилевич так психанул, что позвонил на охрану и попросил удалить из палаты посторонних. Естественно, никого не удалили, а дедушку Шломо признали немного выжившим из ума и не совсем дееспособным. Наталья Петровна заходила утром и вечером, но находилась под пристальным вниманием иногда трех пар глаз,

Заключенный изнывал. Впервые он влюбился в женщину просто так. То есть не рассматривая ее как способ производства тех, кто не даст ему умереть одному. Напротив, всех не дававших ему умереть одному в эту конкретную минуту он ненавидел, потому что они не давали ему жить одному.

Более того, из разговоров, проходивших у его постели, Соломон Израилевич понял, что выписка не станет спасением. Отпрыски, включая двоюродных племянников, распределили дежурства на ближайшие пару лет, благо квартира Соломона Израилевича позволяла там находиться практически неограниченному кругу лиц. Об этом Соломон Израилевич узнал из разговора Иды Соломоновны с братом.

– Эдик, ну, значит, будем жить у папочки по очереди. Да, все. Все согласились, кроме тебя. Папа заслужил покой и нашу заботу. Вот молодец. Хороший мальчик.

И в этот момент Соломон Израилевич не выдержал. Он встал, взял трость, которую ему принес сын в подарок, и со всей силы ударил резной рукояткой по объемной заднице свою дочь Иду. Ударил впервые в жизни. Она от неожиданности выпустила телефон из рук, и тот плюхнулся в стоящий на столике куриный бульон. Также от неожиданности шестилетний внук Иды Соломоновны уронил на пол банан. Ошарашенная Ида Соломоновна обернулась и услышала следующее:

– А меня спросить не хотите, ансамбль кретинов и бездарностей?! Я вам покажу – жить у меня по очереди! А ну пошла вон из моей палаты! И этого шлемазла забери, все мои бананы сожрал, мартышка цирковая! Чтоб духу вашего здесь не было! Любого, кто придет хоть раз еще, – в окно выкину!

Это все наблюдала Наталья Петровна, которая как раз шла проведать пациента и приоткрыла дверь. Ее девичье сердце было окончательно покорено.

Через неделю Соломон Израилевич выписался. Дети и внуки объявили ему временный бойкот, а вот Наталья Петровна сказала, что искала такого мужчину всю свою жизнь, и переехала к избраннику. Через четыре года Соломон Израилевич умер во сне. Он обнимал Наталью Петровну и не чувствовал себя одиноким.

Наталья Петровна имела право на половину наследства, но все отдала детям и внукам Соломона Израилевича, которые и правда выросли хорошими, заботливыми людьми. Они еще долго поздравляли Наталью Петровну с праздниками и предлагали всяческую помощь и поддержку.

Этюд эпистолярно-бордельный

В домах терпимости тоже отмечают Международный женский день. Ряд клиентов заезжает исключительно поздравить. Цветы, подарки, напутственные речи и никакого секса. Времени нет. Ну к вечеру, конечно, собирается небольшой квартирник отъявленных негодяев, а вот днем все как у секретарши директора: очередь бессмысленная и бесконечная.

Около пяти вечера заехал к одной из фей ее несистемный клиент. Ну, то есть не приличный семьянин, являющийся раз в неделю, а плохо предсказуемый подлец и мерзавец. То неделю не выкуришь из пространства, то целое лето ни слуху ни духу. Cashflow не спланировать. В этот раз тоже ворвался без звонка, на голове – снег, в голове – ветер. Даже имя говорящее. Вася.

– А я мимо ехал. Дай, думаю, поздравлю, и, надо же, твоя смена, а то Новый год-то закосил.

– Я бы даже сказала, задушил.

– Ну не успел я, мы куда-то там срочно улетали, зато сейчас я как восьмимартовский Дед Мороз.

Товарищ приволок какой-то невообразимый косметический набор, сертификат на салон красоты и торт.

– Да я с вами диабет заработаю или прыщами покроюсь. Но худшее – это цветы. Вот что мне с этой оранжереей делать? Лучше бы деньгами, ей-богу, – в комнате у девушки было букетов десять.

Гость, как я уже сказал, был на редкость дезорганизованным и сумбурным человеком, поэтому моментально предложил следующее:

– А давай я у тебя куплю их? Мне куче народа нужно дарить букеты сегодня, а в цветочных очереди на час.

Сделку оформили без нотариуса, о цене не спорили. На следующий день креативный даритель явился с шампанским и рассказал, как он стал чуточку седее.

Выходя из борделя, Вася дал себе слово, что жене все-таки купит букет в нормальном цветочном магазине. Он очень старался обещание выполнить, даже решил, в какой киоск заедет, но не хватило денег. А кредитку принимать отказались. Ломиться куда-то стало неожиданно лень, и это божественное чувство победило разум и совесть. Маэстро решил не поздравлять сестру, один веник у него оставался, и он поехал сразу домой. Букет, надо отметить, был прекрасен. Гораздо лучше, чем могла бы получить половинка нашего героя, если бы он выбирал его сам. Жена была в восторге и сразу же пошла делать из букета икебану – что-то там резать, чистить и закатывать в банки, как грибы, чтобы цветы стояли в вазе года три минимум. Этот женский феномен необъясним. Его просто нужно принять.

Вася переоделся в домашнее, сел за условно-праздничный стол, налил вина и увидел, как жена входит в комнату со слезами на глазах и с запиской в руке.

Как это часто бывает в таких ситуациях, мужское лицо само принимает правильное выражение радостного придурка и не снимает его, пока по нему не начинают бить. В то время как Васино левое полушарие клялось всем богам держать слово, данное хотя бы себе, правое пыталось угадать, что же в записке, и составить сценарий обороны. Но что пишут проституткам на Восьмое марта парень не знал, а время на ответ стремительно заканчивалось.

Жена села напротив, подняла бокал и предложила тост:

– Давай за тебя сначала, за лучшего из мужей.

Лучший из мужей понял, что ситуация гораздо хуже, чем можно представить. Если бы на него сейчас наорали или даже вмазали пощечину, это означало бы, что обида тяжела, но излечима. Такой сарказм свидетельствовал о полном провале.

Лицо все еще не могло ничего выговорить, его хозяин автоматически чокнулся, проглотив вино вместе с бокалом.

– Вот честно, ты хоть и бестолочь, но написал лучшее, что мог. Каждая женщина о таком мечтает, и главное ведь – запрятал записку. Я случайно нашла. И на принтере напечатал, вот лентяй, хотя с твоим почерком я тебя понимаю.

Пока муж прожевывал бокал, оба полушария медленно, но верно осознали, что их не разрубят топором, и записка в букете содержит что-то приятное и универсальное. Но стало любопытно что.

– Что, правда, что ли? – умиление в глазах женщины не проходило.

– Конечно!

– И не думай о деньгах, ну сколько можешь, столько и зарабатываешь, я же, слава богу, не за деньги с тобой сплю.

Василию снова стало дурно.

– А текст в записке отличный, и знаешь, хуже было бы наоборот. Тебе любая женщина скажет.

На Васиных мозгах можно было жарить бекон. Он стремительно напивался, чтобы хоть как-то сбежать от реальности.

– Слушай, а подпиши ее, пусть хоть детям на память останется. Вырастут – отдадим в качестве рекомендации к употреблению.

Уши Васи горели, как кремлевские звезды. Теперь просто стало стыдно. Полупарализованными руками он взял записку.

«Ты мой лучший секс, я твой худший кошелек. Спасибо, что терпишь. С Восьмым марта!»

Этюд спортивно-бордельный

Рано или поздно в мои рассказы о публичных домах должен был вклиниться спорт. Казалось бы, как могут переплестись игры взрослых с мячом и взрослые игры без мяча. Могут, оказывается. Результат – стрельба, полиция и плачущие жрицы любви, лишившиеся места работы. Записана история была в двухтысячных, а когда произошла, кто теперь вспомнит.

Но сначала лирическое отступление. Стеснение. Замечательное и очень человечное состояние. Как вы понимаете, без стеснения в борделе нельзя. Особенно, пока он не стал тебе домом родным. Стеснение приветствует уже при в входе в подъезд.

Петербургские публичные дома средней и средненькой руки расположены в таких же средних и средненьких кирпичных домах постройки счастливого девятнадцатого века. Почти весь двадцатый век в квартирах этого дома были коммуналки – символы СССР. Потом СССР неожиданно умер, а коммуналки выстроились в очередь на новую жизнь. Но стать борделями повезло не всем. Некоторые квадратные метры остались в состоянии «ад на гастролях», другие попали в категорию «ад на ремонте», ну и какие-то переродились в отдельные квартиры. В итоге сам дом становился коммунальным. На разных этажах одной лестницы мог жить авторитетный предприниматель, продавщица овощного, студенческая пара, арендующая комнату у какой-нибудь бабули, иностранец, которому впарили квартиру Лермонтова, и именно в ней он стрелялся с Андреем Болконским, обязательный алкоголик, заливающий всех без разбору и, наконец, десяток проституток в уютной атмосфере постсоветской причудливой роскоши квартиры номер 8.

Все жильцы не идиоты и знают, что квартира номер 8 – это не школа ораторского мастерства, хотя близка по духу. Более того, клиент квартиры номер 8 тоже понимает, что если он стоит у двери, а с верхнего этажа идет бабушка с авоськой, то она в курсе, зачем он здесь: «Паскуда похотливая, кобель бесстыжий». Особо малахольные начинают паниковать, изображать работника собеса или агитатора на выборах. Спрашивать: «В этой ли квартире находится музей кактусов имени Фрунзе?» Но бабку обмануть можно. Авоську нельзя. Авоська смотрит прямо тебе в душу и спрашивает: «То есть с женой мы не можем, с женой у нас только 29 февраля, скотина эгоистичная, а ей каково?»

Ну а если покупатель любви невезучий и напарывается на алкаша, то вообще можно аневризму приобрести. Он же сразу начинает орать на весь подъезд: «Ну что, трахаться пришел, а мне бухнуть не на что». Шантажист либо получает в рупор, либо деньги. Моментально. За годы работы он выучил, от кого что ожидать и вычисляет трусливо-милосердных по шагам.

После парочки таких столкновений посетители притона начинают стесняться еще накануне, зайдя в булочную. Им кажется, что даже рулет с маком догадывается, куда этот фрукт в костюме завтра в пять собрался. Что уж говорить о прохожих на улице в непосредственной близости от заветной квартиры и тем более о жильцах. Очень это все стеснительно и не продумано.

Тем не менее некоторые до искомого будуара доползают. Им открывают двери, предварительно изучив в видеороглазок. Девушки стараются тоже взглянуть, кто пожаловал, а то ведь город маленький. К одной работнице умудрился попасть ее же бывший однокурсник. Сидели час. В итоге ушли оба. Она в слезах. Забрал, говорят.

Но и видеоконтроль можно пройти. Оказываешься в прихожей. Иногда, конечно, бывают логистические конфузы. Уходящий и приходящий клиенты встречаются в дверях. Новички пытаются прикинуться обоями. Бывалые шутят: «В команде „Зенит“ замена».

Затем конвейер отправляет страждущих в гостиную, где все события этого боевика и разворачивались. Однажды осенью на «шикарном» диване дома свиданий у станции метро Чернышевская оказались задницы двоих москвичей. Они закончили все свои столичные дела, собрались в аэропорт, но неожиданно воспылали страстью. Абстрактной. Безадресной. Покопались в Интернете и нашли, где с этим вопросом разбираются. Стеснений не испытали, квест прошли.

Сидят в гостиной, ждут, когда перед ними продефилируют нимфы, свободные в данное время. В эту секунду московский черт нашептал гостям включить телевизор. Показывали футбол. Последние три минуты матча между «Зенитом» и «Спартаком». Потребители платной любви попросили дать им досмотреть игру и впились в экран. Дело к ничьей, но на последней минуте питерские футболисты недоглядели и пропустили. Московские болельщики не подумали, в каком они городе, и бурно стали праздновать победу, параллельно забыв, зачем они пришли. Неожиданно в глубине борделя тревожно хлопнула дверь и в коридоре послышались медленные, но тяжелые шаги. Москвичи всегда знают, когда идет он. Неповторимый, трогательный и неотвратимый русский трындец. Чувствовать его первыми – уникальный дар столичных жителей. Гости поняли, что каменный гость топает к ним и что речь пойдет не о любви.

Коля-Башня вошел в гостиную борделя в черных спортивных штанах, костюмной белой рубашке, тоскующей по утюгу, резиновой тапке на одну босую ногу, другую в носке. В руках у Коли был пистолет, в глазах – тоска, алкоголь и жажда. Жажда событий.

Коля обитал в публичном доме уже третью неделю и прошел все стадии семейной жизни.

Безудержный секс, секс по расписанию, увиливание от секса, ненависть к сексу, пьянство, футбол.

Те же стадии он прошел сначала за три года с женой, потом за год с любовницей, и когда судьба упекла его в храм разврата на неопределенный срок, а дао повторился, Коля отчаялся. Отмечу, что находился он в борделе по весьма прозаичной причине. Его хотели убить, и он прятался.

Коля-Башня, бандит средней руки, не рассчитал прыжок в финансовое будущее и падал. За ним летели на истребителях кредиторы и неубитые конкуренты. Добрые люди сказали ему залечь на дно немедленно, где бы он сейчас ни находился, потому что хвост висел на Коле, как бобровый воротник на шубе Шаляпина. В момент того звонка Коля лежал на моральном дне, а именно на Кристине и Карине, если быть до конца точными, то между ними. Телефон сообщил, что выходить из борделя Коле не следует.

«Зенит» Коля любил. Очень. Всем упитым нутром, уставшим от четырех стен, погони и бесчувственного секса, Коля желал победы любимой команде. Особенно в борьбе с ненавистными москвичами (заказали Колю тоже люди с внутренней стороны Садового кольца). Поэтому, услышав победный вой из гостиной борделя, Коля-Башня остался просто Башней, встал с нар, достал пистолет, загнал патроны в патронник, поленился натянуть носок и открыл дверь в новое будущее.

– Раздевайтесь.

Дуло уперлось в потный лоб одного из гостей северной столицы.

– Зачем? – дребезжащим голосом поинтересовался второй.

– Трахаться будете. Вы же за этим пришли.

– С кем?

– Друг с другом.

Москвичи застыли. Коля дважды выстрелил в потолок. Управделами борделя влетела в комнату:

– Коля, ты что делаешь?! Сейчас менты приедут!

– Приедут.

– Тебя же заберут, а там или комаровские, или, как их, из Москвы, тебя найдут!

– Найдут.

Жизнь Коле разонравилась окончательно, и ему стало все равно.

– Раздевайтесь.

Коля направил ствол на дрожащее колено одного из болельщиков.

Через 28 секунд два дряблых, тридцатипятилетних, обнаженных тела стояли у дешевого рояля, с помощью которого в будуаре периодически устраивали караоке. Коля выкинул одежду в открытое окно.

– Ну давайте. Говорят, вы в Москве все это умеете.

Коля вложил в это «умеете» все презрение настоящего ленинградского гопника к ненавистному городу.

Парни из белокаменной были обычными менеджерами, о пистолетах только читали, на футбол ходили раз в год и то в ложу, но русского человека нельзя прижимать к стене. Особенно при дамах.

Один из нудистов посмотрел в Колины мутные глаза и голосом партизана, идущего на расстрел, отрезал: «Трахаться не буду. „Спартак“ – чемпион». Коля медленно поднял пистолет на уровень глаз своего визави, но между ним и смелым красно-белым встала управделами борделя и со слезами на глазах спасла сразу четыре жизни в этом салоне, включая свою.

– Не надо, Коленька. Не надо… Я тебя только полюбила. Не губи себя и мальчиков, они вон смелые оказались.

Коля пистолет не опускал. Управделами срочно начала работать мистером Вульфом. Менты были свои, разумеется, но вызов проигнорировать не могли, и, значит, минут через пять их можно было ожидать. Одежду москвичей уже выбросили и пришлось импровизировать. Единственного клиента срочно выпроводили, сказав, что грядет облава. Ствол спрятали. Носок на Колю надели. Обнаженным, так сказать, фанатам объяснили, что выход один – либо заткнуться и слушать режиссера, либо уехать с милицией в качестве потерпевших, но потом все будут знать, где и в каком состоянии их взяли. Артисты согласились. Столичным франтам заклеили на всякий случай скотчем рот и розовыми наручниками приковали к батарее.

В дверь постучали.

– Вы тут чего, совсем охренели? Лариса, что за пальба?

Управделами приступила к выполнению служебных обязанностей.

– Это не пальба – это фейерверк.

– В честь чего?

– У меня свадьба! Вот жених – Николай. Он в белой рубашке по случаю праздника.

– Поздравляю! А эти два почему голые и к батарее прикованы?

– BDSM.

– Чо?

– Ну типа кукольного театра для взрослых.

– Кукольный театр, говоришь? А кто Карабас-Барабас?

Женщина вошла в роль, взяла плетку и игриво дала показания.

– Я, но не Карабас, а Госпожа. Не волнуйтесь, никакого насилия, просто маскарад в честь праздника.

– А куклам нравится?

Мент посмотрел на участников мапет-шоу, на плетку в руках управделами, потом на фалоиммитатор, стоящий на рояле. Лариса училась на театрального режиссера, любила художественную достоверность и за пять минут собрала декорации.

– Нравится, я спрашиваю?

Куклы усердно закивали.

– Трындец, что в стране творится, – стал сокрушаться капитан милиции. – Ладно, сейчас комнаты проверим и поехали отсюда.

Кроме девушек, в борделе никого не было, и наряд не стал задерживаться.

– Лариса, мы на субботник к вам в среду. И можно без этого вашего ВЛКСМ?

– BDSM.

– Ну да, без него. По старинке.

Коля отсиделся в борделе и открыл с Ларисой спортивный бар.

«Спартак» в том сезоне что-то выиграл.

Этюд заботливо-бордельный

Быть тоньше – не значит выбирать слова, а лишь выбирать время для слов.

Итак, кто не знает, в юности я изучал петербургские публичные дома (не похоти ради, а токмо волею пославшего меня туда главного редактора). Местные гражданки странного посетителя приняли хорошо, платил я за болтовню как за любовь, и они подробно рассказывали занятные истории из своей неоднозначной трудовой деятельности. Я далек от романтизации данного образа жизни, драм там было предостаточно, но и веселые, даже сказал бы светлые, события происходили регулярно.

Одним из постоянных клиентов борделя на улице Марата был крупный научный деятель. Представим себе, что звали его Арсений Михайлович. Ученому было к семидесяти, милейший дедушка, который считал ниже своего достоинства развращать студенток, а исполнять супружеский долг со своей любовью юности, ставшей женой лет 40 назад, было выше его сил, да и ее тоже. Тем не менее супругу он любил всем сердцем, о чем знал весь бордельный профсоюз, в остальном был ей верен и, более того, даже в публичном доме связал себя узами распутства с одной только девушкой. Звали ее Алиса, в миру Антонина из Луги. Ходил дедушка к Алисе, как на заседание кафедры – раз в две недели, заслужил право звать ее настоящим именем, приносил всем конфеты и даже имел в данной квартире собственные тапочки. Также Арсений Михайлович хранил в местном баре армянский коньяк, который девушки считали дешевым пойлом, а профессорские упоминания Черчилля – ругательством.

Помимо научных трудов, Арсений Михайлович что-то намутил в Перестройку и, в общем, не бедствовал, родной институт даже обеспечил его извозчиком. Как я уже сказал, ученый наш любил свою жену и подходил к вопросу конспирации со всей строгостью науки, так как обоснованно считал, что такого адюльтера старорежимная женщина не переживет и не простит. Водителя отпускал за два квартала, периодически меняя диспозицию. Но так как на улице Марата было несколько имевших отношение к его работе учреждений, подозрений поездки не вызывали. Также внимательно профессор относился и к другим деталям: инспектировал одежду на предмет случайных

Однажды осенью Арсений Михайлович пришел в обычное время, сразу был препровожден в комнату, присел на кровать и попросил свой коньяк. Алиса-Антонина заболталась с другими девушками и появилась в комнате минут через пять.

Профессор спал.

Она попыталась разбудить его, но из уважения к заслугам клиента делала это нежно и заботливо. Арсений Михайлович частично вернулся в сознание:

– Тонечка, я посплю немного, ты только не буди пока, я за все заплачу, просто встал сегодня очень рано…

Он достал из неснятых брюк сумму за два часа, отдал Алисе и засопел. Лужская девушка была сердцем добра, дедушку раздела, накрыла одеялом и попросила работниц соседних комнат стонать вполсилы.

Арсений Михайлович, не выходя толком из сна, продлевал его два раза, и постепенно наступил вечер.

Около девяти в регистратуре борделя раздался звонок:

– Девушка, добрый вечер. Скажите, а Арсений Михайлович до сих пор у вас? Я его жена и как-то уже начинаю волноваться, пятый час пошел. Не нужно только вешать трубку, я все знаю, он у вас бывает через среду. Сегодня он в сером костюме, красном галстуке и на нем белые в зеленую полоску трусы, так что я точно его жена. Просто поймите меня правильно – человек пожилой и обычно он от вас через час выходит, а тут застрял. Водитель порывается к вам подняться, звонит, спрашивает, что делать? а зачем нам всем скандал? Так с ним всё хорошо?

Начальница регистратуры, видавшая на своем веку многое, ненадолго потеряла дар речи и надолго обрела уважение к институту брака.

– Понимаете… он спит… Говорит, устал, но мы только полчаса назад проверяли – с ним все хорошо.

Сидевшая напротив Алиса начала отчаянно жестикулировать, пытаясь перерезать телефонный шнур взглядом.

– Вы уверены? А он уже сделал то, зачем пришел или еще нет? – ровным голосом спросила жена профессора, как будто речь шла о библиотеке.

Потерявшая всякое чувство реальности происходящего управляющая борделем голосом зав. библиотеки ответила:

– Пока нет. Он сразу лег и просил не мешать, мы даже тише себя ведем. Может, разбудить?

– Ладно. Давайте, через полчаса будите его, иначе он совсем застрянет, начнет волноваться и придумывать всякую ерунду, а он такой плохой врун, что мне больно на его мучения смотреть. А раз уж этот разговор состоялся, скажите… как мужчина он здоров, все хорошо? Вы же понимаете, пока к вам ходит, жить будет. – В голосе жены профессора не было ни слезливой сентиментальности, ни лицемерия. Она просто поинтересовалась здоровьем супруга.

– Ну, у нас такие мастерицы, что любой здоровым будет, – пошутила из астрала «заведующая библиотекой». – Но ваш супруг еще в полном порядке, так что жить ему долго!

– Ну и слава богу. Еще момент. Если вы хотите, чтобы Арсений Михайлович и далее продолжал приходить именно к вам, о нашем разговоре ему ни слова. Всего доброго.

После нескольких минут тишины обе девушки начали медленно приходить в себя.

– Кто бы нас так любил, как она его…

– Кто бы нам мозги такие дал… – ответила Антонина.

Через указанное начальством время Арсений Михайлович был разбужен. Посмотрев на часы, он начал причитать, заламывать руки, пытаться придумать объяснение для жены и через десять минут «преждевременно эякулировал» из гостеприимной квартиры. До любви дело не дошло.

Та самая управделами борделя рассказала мне эту историю через полгода после описанных событий. Алиса уже бросила работу, оплатив последний год обучения. Кстати, профессионалы отрасли говорят, что кое-как и не всем, но все-таки выскочить из капкана можно, если только не проработал больше года. Дальше наступают уже совсем необратимые изменения в душе и в мировоззрении. Арсений Михайлович погоревал, но, как истинный джентльмен, замену ей искать в той же квартире не стал.

В память о дивной истории (которая, возможно, озвучена не только мне и не только мною), в баре стоял его армянский коньяк. Я отпил и поспорил с Л. Н. Толстым: все семьи и несчастливы по-разному, и счастливы неодинаково.

Этюд шиномонтажно-бордельный

Проезжая мимо шиномонтажа, подумал, что «развал-схождение» – отличный девиз для семейного психоаналитика.

Организаторы древнейшего промысла чрезвычайно заботливые люди и всегда пеклись о семейных скрепах. Своим клиентам они вручали визитки с асексуальной надписью «Шиномонтаж».

Расчет верный. Такая визитка, лежащая в портмоне, подозрений не вызывает.

Я рассказал об этом чудесном маркетинговом ходе своей девушке и забыл. Оказалось, она не забыла.

Прошла пара месяцев, наступил июнь, и я традиционно задумался о смене зимней резины на летнюю. Поехал в «Шиномонтаж», всё сделали быстро и дешево.

Я взял карточку с адресом и кинул ее на столик в прихожей, где аккуратно валялись все ВАЖНЫЕ документы.

Еще через несколько дней моя девушка в каком-то обычном вечернем разговоре уведомляет меня:

– Прости, не спросила разрешения, но визитку твоего борделя я отдала приятелю – ему иностранцев выгулять нужно.

Я чуть не подавился:

– Какого борделя?

– Ну у тебя лежала визитка «Шиномонтаж», я решила, что это с той журналистской истории.

– Вообще-то это реальный «Шиномонтаж»… – сказал я со смешанными чувствами легкой обиды и облегчения.

– Да? А предупредить нельзя было?! Сейчас туда двух итальянцев приведут! Надо срочно звонить Андрею!

– Не звони, – в моих глазах сверкнул адский азарт.

– Ну ты и скотина… – ответила с улыбкой виновница торжества.

Спать мы не могли и, словно школьники в ожидании взрыва бомбочки, прожигали глазами телефон.

В 1:30 пришла СМС: «Я убью тебя».

Ну а теперь история словами сластолюбца Андрея:

Все шло по обычной схеме для иностранцев половозрелого возраста, попадающих в Россию:

18:00. «Мы поужинаем и спать».

21:00. «А может, сходим в хороший стрип-бар, просто посмотрим».

23:00. «Почему в „Максимусе“ это стоит 1000 долларов?! Есть ли где-нибудь дешевле?»

23:01. Андрей, отчаянно желавший выслужиться и выглядеть человеком, бывавшим на дне, достал волшебную визитку и набрал номер:

– Работаем?

– Круглосуточно.

– Нас трое, примете в гости?

– Мастер один, подождать придется.

Шифруются. Понятно.

– Так мы втроем к одному сразу, – весело пошутил организатор разгула – и вся троица села в такси.

«Шиномонтаж» находился в фешенебельных трущобах Петроградской стороны. Промзона позапрошлого века, плавно переходящая в дома пониженной комфортности. В таких местах русским днем страшно, а уж итальянцам, да еще ночью… Они даже из такси выходить отказались поначалу. Но водитель тоже не очень хотел задерживаться в столь недружелюбном месте, и в итоге троица боязливо вошла в железный бокс.

– Андрей, ты уверен, что мы ТУДА пришли?

Неуверенный Андрей уверенно заявил, что в

Тут стоит отметить, что было Андрею 23, и в публичных домах он до этого не бывал. Но история про мои журналистские похождения до него докатилась, поэтому он и обратился ко мне за советом. То есть он не знал, может ли бордель начинаться с «Шиномонтажа», как театр с вешалки.

Подойдя к единственному в коробке человеку, Андрей проговорил:

– Нам бы отдохнуть…

Мастер отвлекся от своих железяк, озадаченно посмотрел на посетителя, на глупо улыбающихся итальянцев, подумал и решил уточнить:

– Мне бы тоже. Вы чего хотите?

– Ну… хотим поменять деньги на секс. Нам сказали, с вами этот вопрос решить можно, – Андрей подмигнул и похотливо улыбнулся.

– Я тебе, сука, сейчас домкрат в жопу запихаю!! Развелось пидарасов!

Андрей получил легкий удар в живот и тычок в челюсть. Итальянцы немедленно сбежали, потеряв интерес к российским борделям навсегда.

– Мужик, ты чего?! Нам сказали, тут салон с проститутками! У меня визитка есть! – завопил горе-экскурсовод.

Мужик посмотрел на визитку и пнул Андрея еще раз.

– Ты что, дебил? Тут же «Шиномонтаж» написано!

– Мне сказали, это для конспирации!

Мастер подобрел и даже засмеялся.

– Для чего? Тебя кто развел так?

Далее гуру покрышек разъяснил Андрею расположение домов терпимости в данном микрорайоне, налил сто граммов в качестве моральной компенсации и проехался по трусливым итальянцам, бросившим товарища.

А еще через десять минут СМС «Я убью тебя» полетело из «Шиномонтажа» в нашу квартиру. Вслед за СМС полетел оттуда и Андрей. Иностранцев поблизости видно не было. Более того, в округе не было видно никого. Вдалеке светилось что-то, похожее на бензоколонку. Дезертиры ожидаемо оказались там. Красивые, модные, обосравшиеся. Объяснить произошедшее Андрей не мог, поэтому многозначительно сказал: «Извините, парни, это Россия».

Поиски любви кончились, гости были отвезены в отель.

На следующий день итальянцы пожаловались начальнику Андрея, что тот притащил всех в бандитский притон, где русская мафия их чуть не убила, и бросил там одних. Перед итальянцами извинились и подарили по банке икры. Домой они вернулись героями. Через третьи руки до Андрея дошла их интерпретация событий уже со стрельбой и победой итальянцев над десятками бывших спецназовцев.

Наш же товарищ надолго обрел славу специалиста по публичным домам и месяц с нами не разговаривал. Нечего было выслуживаться и пытаться быть тем, кем не являешься.

Кавычки

Как-то я запил в конце девяностых. Пошел дцатый лонгайленд. Прекрасный коктейль. Ничего не понимаешь, когда пьешь. Ничего не понимаешь, когда приходишь в себя через пару дней. В общем, мне было тепло. Рядом обнаружился человек. Разболтались.

Выяснилось, что он еще ребенком уехал в Израиль, но теперь часто наведывается. Я, разумеется, сразу вспомнил историю на тему эмиграции и запутывающимся языком поделился. Текст был приблизительно такой…

Конец восьмидесятых. СССР очевидно разваливается, будущее от этого неочевидно. Граждане семиты, натуральные и фальшивые, уезжают. Власти, разумно полагая, что евреям, кроме мозгов, с собой ничего не нужно, несколько ограничивают возможности вывоза всего, что можно ТАМ как-то продать. Валюта меняется только на срок в камере и поэтому уезжающие пытаются взять хоть что-то для натурального обмена по прибытии. Это сейчас все смешным кажется, а тогда отнюдь. Состоявшиеся, зрелые люди уезжали в нищету и неизвестность. Но, как всегда бывало с избранным народом, изощренность властей всегда проигрывала рискованности и таланту. Чего только и как только не везли контрабандой… Наиболее примитивным решением было экспортировать в чемодане черную икру. Таможня разрешала брать с собой две банки (может, больше, но не суть) и поэтому, если находила сверх лимита, то за отсутствием тогда модных нынче печей, тупо конфисковала.

Разумеется, потом эта «еврейская икра» таможенниками продавалась. Отцовский приятель, будучи пойманным, икру не сдал. Он, глядя в лицо подсчитавшему прибыль вымогателю в погонах, открыл синие банки и съел на глазах у общественности все, что можно было съесть. В самолете ему стало дурно, и он таки вернул икру родному государству, но в непригодном для продажи виде. Случай с ним разошелся по тусовке отъезжающих, но тем не менее с икрой стали аккуратнее. Однако один из рисковых парней как-то замотал в одежду лишние консервы и попытался их вывезти. Не вышло. Чуть ли не пять банок было найдено доблестным сотрудником. Ожидался очередной сеанс уничтожения санкционной еды. Но горе-контрабандист рисковать здоровьем не стал. Он стал просить разрешить ему в виде исключения все взять с собой, так как реально, чем там жить, он не знал. Просил по-человечески. Таможенник сказал, что еврею побыть нищим не помешает. С каждым словом иммигрант унижался все больше, а чиновник давил его со всей сладостью власть имущего.

Наконец слабый сдался. Он с тоской посмотрел на символ родины и попрощался:

– Забирай, смотри не подавись.

– Вали давай, – отрезал антиверещагин, – а то я еще все твои конверты проверять начну, что ни чемодан, то почтовый вагон. Кому вы там все пишите, не лень ведь!

Через два дня таможеннику сломали нос и выбили два зуба. Несчастный отъезжающий оказался достаточно известным в Питере мошенником, он договорился на рыбзаводе и сделал лимитированную версию особой черной икры. Жестянка правильная, а внутри «заморская» баклажанная. Таможенник открывать ничего не стал, а традиционно продал каким-то спекулянтам. Шутки они не поняли.

Нищий провез в той ходке несколько каратных камней. Его же не обыскивали после унижения с икрой.

Мой собеседник рассмеялся, но потом как-то вдруг погрустнел. Спросил, хочу ли я услышать его историю про иммиграцию и письма, не такую смешную, конечно, но искреннюю. Я помню, как он ее начал…

– Ты вот не понимаешь, а в семидесятые уезжали навсегда.

Это очень страшное и какое-то чужое для нынешнего времени словосочетание. Уезжать навсегда. Вот представьте, что вы решили поучиться в Америке, забегаете привычно к бабушке, что-то там болтаете про излишнюю полезность заокеанских наук, про новый опыт, а на ней лица нет. Смотрит на вас, как будто напиться вами хочет, и стареет прямо на глазах. Она знает, что больше никогда вас не увидит. Никогда. Да и вам от этого пусто и холодно вдруг становится. Невыносимо пусто. Невыносимо холодно.

Просто посмотрите сейчас на близкого вам человека. Вы все поймете. Даже в тюрьме разрешены свидания, и у большинства есть право когда-нибудь вернуться домой. У тех, кто эмигрировал из СССР, не было ни прав, ни надежд. Поэтому старались уезжать семьями и поколениями.

Драмы при такой бесчеловечной системе были неизбежны.

София Яковлевна решила остаться. Ее сын Миша с женой Таней решили иначе. Пятнадцатилетнего

Не выдержит.

Почему она осталась? Из-за дедушки Коли. Она его любила, а он уезжать не хотел. Воспитав Мишу как родного, он, разумеется, евреем от этого не стал, хотя несколько раз усердно начищал ноздри всем, кто только подумывал сказать «жидовская морда» в адрес любого из членов его новой семьи.

Дед Коля, кстати, не был истовым большевиком, скорее наоборот, и к отъезду Миши с Таней относился без злости, но с горечью. Своих детей у него было двое, но, как часто это бывает, если любишь женщину всем своим внутренним миром, то и ее детей постепенно начинаешь любить точно так же неуемно и безгранично, иногда даже больше, чем своих, но рожденных от нелюбимого человека. Ну а уж Лёнечка… Лёнечка так вообще был для него родным.

Когда вокруг начали уезжать, дед Коля вспомнил, как на войне попал под артобстрел и остался живой один из взвода. Каждый летящий снаряд он ждал тогда, как последний. Каждый раз, когда Миша с Таней забегали к ним в гости, он боялся, что они скажут: «Мы уезжаем». Из-за этого страха он даже несколько раз просил их не приходить, ссылаясь на болезнь. Но от осколка уйти можно, от судьбы нельзя. В тот вечер все плакали, кроме Софии Яковлевны. Точнее, она плакала внутрь. Никто этого не видел.

Остальные же пытались себе доказать, что безвыходных положений не бывает, что все как-нибудь образуется, врали себе отчаянно. Только по-настоящему смелые люди смотрят правде прямо в зрачки. Смотрят до тех пор, пока либо правда, либо они не отводят глаза в сторону.

Миша, Таня и Лёнечка уехали. Дед Коля долго смотрел вслед самолету, как будто надеясь, что тот развернется, а Лёнечка смотрел в иллюминатор. Он сразу попросил родителей называть его теперь Лёня.

Полетели письма. Власть тогда сделала все, чтобы отрезать людей друг от друга, и даже телефонный звонок за рубеж становился огромной проблемой. Из дома Тель-Авив не наберешь. Специальное место, специальное время – молодым-то сложно, а уж старикам… Значит – письма. Длинные и короткие, теплые и холодные, редкие и частые. Сколько же жизней проживали люди по разные стороны границы в этих листках бумаги, отправленных из одного пожизненного заключения в другое.

Слезы внутрь – это самый сильный яд. Через три года София Яковлевна заболела. Солнце перед закатом особенно быстро бежит по небу. Миша как раз в это же время сломал руку и так неудачно, что письма мог печатать теперь только на машинке.

Каждый раз в письме извинялся, что никак они не могут созвониться, он работал в каком-то пригороде и дома появлялся только на выходных, и то нечасто. Да и София Яковлевна уже не в силах была ходить на телефонную станцию. Так что только строчки и буквы. Она и читать-то уже не всегда могла, больше слушала деда Колю в роли израильского информбюро. Хранила баба Соня письма на тумбочке у кровати, иногда возьмет в руки и спит с ними. Так и умерла с листками в высохшей ладони.

Дед Коля тогда все-таки дошел до телефонной станции и позвонил. Лёнечка ему опять ничего не сказал. Не смог.

Его папа не сломал руку, он по глупости утонул в январском море шесть месяцев назад, как раз когда бабушка вдруг заболела. Сказать бабе Соне правду сил ни у кого не было. А узнав, что ей недолго осталось, решили с мамой придумать историю про руку и про работу в пригороде. Деду Коле тоже ничего не сообщили, конечно. Лёнечка стал писать за себя, и печатать за отца. Через пару недель после смерти Софии Яковлевны от нее пришло последнее письмо.

Почта иногда так безжалостна.

Письмо было Лёнечке. Оно застало его в армии. В нем было всего четыре предложения, написанные неровным, выдыхающимся почерком.

«Спасибо тебе, мой любимый Лёнечка, за папины письма. Я всегда говорила Мише, чтобы он научился у тебя писать без ошибок. Не бросайте дедушку. Он вас так любит. Бабушка».

Лёнечка заплакал. Внутрь. Шла бесконечная арабо-израильская война. А на войне не плачут.

Дед Коля Лёнечку дождался. Пятнадцать лет. Они оба отсидели по полной.

Лёнечка извинился, что загрузил меня и как-то незаметно исчез. А может, просто лонгайленд был таким забористым.

Я лишь подумал, что не хочу в СССР. Никогда.

Еще короче

* * *

Некоторые люди боятся смерти не потому, что придется за все отвечать, а потому, что выяснится, что и ответить толком не за что.

* * *

Когда человек гордо заявляет «Я не продаюсь!» – это некий выход его постоянного внутреннего вопроса «Почему меня никто не покупает?!».

* * *

Лучше долго искать «своего», чем все это время переделывать «чужого», который для кого-то может стать «своим» без всяких кастраций и тюнингов.

* * *

Интересно, сколько раз в истории фраза «Хочу побыть один/одна» НЕ означала «Хочу побыть не с тобой»?

* * *

Умиляет, когда мужчина, пытаясь вернуть ушедшую от него женщину, начинает дарить неистовые букеты. Это как если бы жена в ответ на предложение развестись перемыла бы всю посуду и постирала рубашки.

* * *

Очень трогательно смотреть на парочки в кафе. Целуются, но кладут телефоны экраном вниз, а уходя в туалет, забирают их с собой.

* * *

Деньги пахнут. А московские вокзалы – уникальное место, где в переходах мясо, идущее в столичную мясорубку, встречается с фаршем, выплюнутым Москвой через несколько лет. И те и другие опускают глаза.

* * *

Как показывает история, если страна раскалываeтся надвое, те, кто пытаются удержаться посередине, закономерно падают в пропасть первыми.

* * *

Влюбленность: человек ушел, месяц ты лезешь на стену, потом отпускает. Любовь: первый месяц тебя вроде отпускает, а потом лезешь на потолок.

* * *

Равно удивляют и те, кто хочет исключить похоть из списка грехов, и те, кто не склонны к ней и только поэтому считают себя святыми.

* * *

Обязательно настанет утро, когда ты закроешь глаза на срок годности йогурта, одиноко стоящего в холодильнике.

* * *

Русские женщины постоянно вынуждены «заходить в горящие избы». В основном, чтобы вытащить оттуда пьяных в стельку мужей, которые сами эту избу и подожгли во время попойки.

* * *

Настоящее разочарование – это когда дружишь с человеком, душу вкладываешь, в огонь и

* * *

Похотя обидел девушку.

* * *

Возраст – это когда одинокий мужчина, собираясь в командировку, сначала проверяет, взял ли он с собой все необходимые лекарства, и только потом наличие презервативов.

* * *

Микросекунду легко определить и почувствовать. Ты смотришь в глаза незнакомой женщине именно на этот промежуток времени больше, чем нужно. Но оба его считывают.

* * *

Одно из важнейших качеств по-настоящему близкого человека – чувствовать, когда ему нужно побыть от тебя подальше.

* * *

Когда идешь по наклонной, встречаешь столько интересных людей, идущих в обратную сторону.

* * *

Соцсети создавались, чтобы те, у кого пятеро друзей, обрели сотни. Многие в итоге потеряли пятерых и обрели айфон.

* * *

Мне одному иногда кажется, что некоторые адепты толерантности не прочь посадить на кол всех, кто в их понимании недостаточно толерантен?

* * *

«Сапсан», буфет.

Я (задорно и беспечно):

– А как выглядит десерт «Банановый восторг»?

Официант (сухо и безнадежно):

– Как восторг.

* * *

В ресторане на Крите задаю идиотский вопрос:

– Что порекомендуете, свинину или рыбу?

Официант:

– Вы видите хоть одну плавающую в этом море свинью?

* * *

На президента Ботсваны напал гепард.

Живут же люди!

* * *

В Татарстане 61-летняя жена убила 66-летнего мужа СКАЛКОЙ.

Умирают же люди…

* * *

Из разговора с возрастным петербуржцем:

– Молодость проходит – это полбеды, оказалось – и старость проходит!

* * *

«Он так начал меня раздражать, что пришлось имитировать отсутствие оргазма».

* * *

Чтобы девушка решила выйти замуж просто за хорошего человека, ее жизнь должна складываться очень плохо.

* * *

Друг-филолог: «Настоящий петербуржец больше волнуется о том, не найдет ли вернувшаяся из поездки жена пакет из-под семечек, нежели использованный презерватив».

* * *

Лететь на Марс в один конец согласились уже восемь тысяч человек! Вот ведь кого-то семейная жизнь достала…

* * *

Парочка, держащаяся за руки, это так чудесно, так искренне. Глядя на них, хочется жить! Жаль, на мужской руке кольцо есть, а на женской… нет.

* * *

Соцсети – это демоверсия нашей загробной жизни: никаких телесных ощущений, но столько переживаний! А в реальности ничего нет, только твой аккаунт и другие аккаунты, которые нельзя ни поцеловать, ни ударить…

* * *

Мы с особым рвением и упрямством пытаемся изменить именно тех, кто согласен принять нас такими, какие мы есть.

* * *

Вот все говорят, мол, какой ужас, для одинокой женщины кот рано или поздно станет мужем. И что-то никто не переживает, что для замужней муж настолько же рано или поздно станет котом.

* * *

Занятно все-таки женщины устроены. Полюбить за поступок – это мы не можем, нужен урок химии и божественная лазерная указка, а вот разлюбить за поступок – пожалуйста.

* * *

Ноябрь. Наступил рай легальной прокрастинации, и на любой входящий звонок можно отвечать: «Давай уже после Нового года».

Как можно понять, что человек «свой»

Вы за неделю договорились встретиться по важному делу в воскресенье в три. Накануне подтвердили. Потом он звонит тебе в час, а ты не то что встречаться, ты жить-то не можешь после вчерашнего, но трубку берешь, и только по тому, как слово «алё» с муками выкарабкивается из твоего рта, он сразу делает спасительный вывод.

– Сань, я всё понял. Давай завтра. Отойдешь – напиши.

О женской логике

Задаю в мессенджере вопрос по делу.

Ответ: «Сейчас прожую и напишу».

Это все, что нужно знать о женской логике.

Разговор с женой после очередной свернутой моей головы

– Обратил внимание на хорошую задницу?

– …ну да. – Врать было смешно.

– Неправильный ответ. Должен был обратить внимание на сопутствующие короткие некрасивые ноги.

Учиться, учиться и учиться.

Блондин

Выхожу из «Сапсана». Звоню таксисту узнать, где он.

Ответ:

«Я у вокзала в желтой машине на аварийке».

Не стоит говорить, что ВСЕ стоящие в радиусе километра машины – желтые и на аварийке.

Я все же нашел. Вы не поверите – БЛОНДИН.

Мама научит

Москва. Ресторан средней гламурности. Мама стервозно-образованного вида и дочка лет двенадцати с похожими перспективами. В разговор не вслушивался, но я так понял, у девочки разборка с подругой. Мама учит жизни. В итоге ребенок показывает эсэмэску, которую хочет отправить:

«Всё правильно, но не здохни, а сдохни».

Петербуржец

Обращаюсь к таксисту:

– Может, по Яндексу поедем?

– Я бы с радостью, но в последнее время он БЕСКОНЕЧНО ЛЖЕТ.

Захотелось дать навигатору пощечину.

Wi-Fi

– А чего не загорел?

– Крем хороший.

– Как называется?

– Wi-Fi.

Переночевать

Собираюсь в Питер, живу как всегда в «Англетере/Астории», пишу прекрасной Веронике – PR-начальнику в данном доходном доме:

«Завтра приеду, пустишь переночевать?»

Ответ:

– Два года не появлялся и такой заход. Наглость твою люблю, но нет.

Оказалось, не той Веронике я написал.

Пойдем в кино?

– Маша, пойдем в кино? – я четырнадцатилетней сестре.

– Увы, я обременена таким понятием, как уроки, – точная цитата.

Я обременен исключительно таким понятием, как похмелье и поэтому просто сказал:

– А-а-а.

Не Анатолий

Сижу на Патриках. Жду визави. Подходит дама, которая в прошлой жизни была жалобной книгой или металлоискателем. Мрачно у меня спрашивает:

– Вы не Анатолий?

– Нет, а надо?

– Вот точно не надо. Поверьте.

Анатолию, я так понимаю, жопа.

Порядочность

У зубного врача. Спрашиваю:

– У меня некоторым пломбам более десяти лет. Не пора их менять?

– Обычно пломбы оказывается пора менять, когда доктору пора менять телевизор или кухню. Мне не пора. Идите.

Сегодня его зовут Максим

Иду по Конюшенной. Встречаю подругу с коляской.

– Кто?

– Мальчик!

– Сколько?

– Две недели.

– Как зовут?

– СЕГОДНЯ его зовут Максим.

Девочки…

Семейное

– Мамуль, я в Израиль в итоге не полетел. Прости, забыл тебе сказать.

– А ты забыл сказать, что полетишь. Всё нормально.

Друзья

Есть много чувств, обусловленных кровью. Ряд обусловленных либидо. Избранные, обусловленные деньгами. И единицы – дружбой. Друзья, конечно, идиоты, но… свои идиоты, любимые, родные.

Пьем с англичанином

– У вас лучшее метро в мире, чистое, красивое, но одно мне не ясно. Почему вы показываете не время, оставшееся до прихода поезда, а время, прошедшее с ухода поезда, на который вы, получается, опоздали. В чем логика? Будущее не определено?

Я реально задумался. Ответа у меня нет.

Сестра 15 лет

– Возьми меня на съемки.

– А ты мне

– У меня есть подруги, но ты старый и женатый, поэтому просто возьми меня на съемки.

Чайковский Дунаевскому

Наглость – первое счастье.

Папа вчера порадовал историей. Он, как вы понимаете, когда-то учился. Более того, на врача. В первом меде.

В группе был разгильдяйского склада товарищ по фамилии Чайковский. Проректором (или деканом, сейчас уже не вспомнить) трудился человек по фамилии Дунаевский.

Когда господина студента представили к отчислению, он написал короткое заявление без всяких дат, регалий и ФИО:

«Чайковский Дунаевскому.

Просьба разрешить пересдачу».

Разрешили.

Эпоха созерцания

Услышал сегодня от человека, разглядывавшего меню в ресторане:

– Благодаря кризису в России завершилась эпоха потребления и началась эпоха созерцания.

Любовное

Встречался с новым приятелем/коллегой по кинопроекту. Он ушел в туалет, а телефон оставил. Жужжит входящий. На весь экран характеристика: «Ненормальная из самолета». Во время звонка товарищ вернулся и ответил. По разговору понятно, что жена. Я не сдержался, расспросил. Оказалось, и правда познакомились в самолете, а он не запомнил имя и записал как записал. Поженились. Мнения не поменял. Любовь.

Анализ конкурентов

Встреча. Визави предлагает прям отличный отраслевой проект.

– Слушай, а конкуренты могут сделать то же самое?

– Теоретически – да, практически – нет.

– Почему?

– Идиоты.

Аналитика.

Утреннее посольское

Оформляю визу. Закончил. Пытаюсь выйти. На двери кнопочка, истово тыкаю, молчаливо матерюсь. Сим-сим, сука, мне не дает. Яростно топчусь. Из зала рекомендация такого же просящего, но еще не получившего.

– Вы долго жмите, до щелчка и жужжания, как в тюрьме.

– Я не был в тюрьме.

– Это НАЖИВНОЕ.

I love this game (c).

Россиянин в душе

Дубай. Бранч-буфет. Пью, так как взял сет с вином с какого-то перепугу. Подходит официант, бангладешец, который только успевал доливать.

Шепотом (перевод дословный):

«Мистер Александр, в 16:00 эти жадные люди прекращают разливать вино. Налить вам три-четыре бокала про запас?»

Свой чувак. Россиянин в душе.

Суровый юмор стюардесс «Belavia»

Посадка. Толкотня. Все торопятся, словно у них самолет взлетает раньше остальных.

– Чей ребенок в проходе упал?

Тишина.

– Я спрашиваю, чей ребенок упал. Я понимаю, что ребенок – не кошелек, но можно как-то отреагировать?

Себя не жалко

Удивительно, я всегда думал, что самое сложное будет смотреть на себя в зеркало и видеть, что уже не двадцать. Особенно если вдруг попадаются фотки из универа…

Оказалось, гораздо тяжелее смотреть на тех, кого любишь с юности.

Себя, выясняется, не жалко, за себя не болит. За них – да.

Прогноз погоды

Такой ливень, и на улице ни одной девушки в футболке на голое тело, а могли бы замуж выйти. Прогноз погоды вообще для кого, для Пушкина?!

Подумалось тут

Вот понравилась тебе песня. Сначала слушаешь ее бесконечно, ждешь свободной минуты, чтобы утонуть в мелодии и словах, засыпаешь в наушниках – болеешь, в общем. Потом начинаешь проматывать места, которые нравятся чуть меньше, затем слушаешь только некоторые отрывки, еще через какое-то время оставляешь себе лучшие двадцать секунд из трека и ими относительно регулярно наслаждаешься. Ну и вскоре перестаешь ставить песню вовсе. Просто она у тебя в избранном.

С любовью иногда все то же самое.

Сенека

«Шереметьево». Контроль. Приложил посадочный талон штрихкодом к считывателю.

Сотрудница аэропорта подсказывает:

– Не убирайте сразу. Это не человек, ему подумать надо.

Осуждаю, но не читал

Увидев на мне футболку Personal Jesus с крестом, купленную мной на концерте Depeche Mode в Германии, московский товарищ родом из КПСС серьезно и язвительно спросил:

– В религию ударился? Ну да, теперь это модно…

Ох уж эти москвички

Забегаю в лифт, в котором уже находится барышня.

Шучу:

– Подвезешь?

– Дорогу покажешь?

Антично

– Какой салат посоветуете?

– Новинка – «Брут».

– Почему он так называется?

– «Цезарь» так достал шеф-повара, что он его убил.

Стерли

Модное место. Лифт. Еду. Гламурные девушки улыбаются. Спрашиваю:

– Какое здесь ближайшее метро?

Физически ощутил свое исчезновение из их реальности.

Анти-Масляков

На паспортном контроле в «Шереметьево» сотрудница очень долго смотрит на мою фотографию в паспорте. Там я с длинными волосами и бородкой. Фотография не очень похожа на оригинал. Наконец барышня спрашивает, нет ли у меня еще какого-нибудь документа. Я нашел не самое лучшее время, чтобы повыпендриваться, и вяло посоветовал:

– А вы меня в Гугле поищите.

– Хорошо, вы в Гугл тогда и полетите.

Я быстро нашел в сумке права, свидетельство о рождении, трудовую книжку и флюорографию.

Принц

Избранное воскресное от моих друзей-женщин.

– Он такой замечательный, такой умный и такой добрый, что у меня на него совсем «не встало».

– А что не так?

– Да, сука, твою мать, принц.

Квантовое казино

Мой бывший коллега по работе в казино задумал наконец закрыть вопрос с детьми. Но жены для этого не нашел. Решил на авось, посредством своего регулярно ротируемого гарема. В итоге ждет двоих. От разных девушек. Они обе в курсе. И все довольны, что радует. Ну хороший человек. Ему многое простительно.

Ситуацию он определил профессионально:

– Один раз сыграл… Поставил на красное и на черное, выпало и красное, и черное. Вот такое, блин, квантовое казино!

Чудны дела твои…

Новая знакомая

Сидим в кабинете втроем. Саша (41 год), Серёжа (26 лет), Даша (24 года).

Серёжа: У меня новая знакомая, отлично на выходных пообщались.

Саша: Симпатичная?

Серёжа: Ну-у-у… Ты знаешь, она очень хороший человек.

Даша: Убила бы, нахрен.

Немного передохнул

Из беседы со старшим товарищем, обремененным детьми-студентами, бизнесами, личной жизнью, коллекциями, квартирами, виллами и прочей суетностью: «Честно говоря, я немного задолбался, но не бросишь же всё, вот, слава богу, пару месяцев назад был инфаркт, я хоть передохнул немного, в себя пришел».

Классовая борьба

Одной фразой моя московская подруга сформулировала суть столицы: «Инфинити? Сань, ты чё?! У меня муж эти машины любовницам на прощание покупает, они потом на них в „Ашан“ за картошкой ездят».

Она же: «Пойми, некоторые девушки – как чайные пакетики. Мужчины заваривают их максимум три раза, дальше – совсем бесцветно».

Она же: «Саш, бабе разводиться пора, когда она смотрит в зеркало и думает: „Так ему и надо“».

Трудяги

«Домодедово». Внутриаэропортовый шалман. Подхожу к стойке. Никого. Но вроде есть какая-то движуха внизу. Бодро и задорно спрашиваю:

– Работаем?

Из-за стойки вылезают три тетки в резиновых перчатках, чумазые и мокрые:

– Нет, блин, отдыхаем.

Врач

– А изнутри вы мне нравитесь гораздо больше, чем снаружи. Скажите, вы свечами пользовались?

– Только в церкви…

– Продолжайте, но добавим с диклофенаком.

Тактичный муж

Покупаю подарок крестнице. К миловидной продавщице обращается мужчина лет сорока:

– Нужна игра на развитие эрудиции.

– Сколько ребенку?

– Ребенку-то четырнадцать, но мне

– Может, вы его недооцениваете?

В ответ (грустно):

– С ним-то все в порядке, а вот мою новую жену он все время обыгрывает. А нам на праздники уезжать вместе, не хочу ее ставить в неловкое положение.

Оптимистка

Ресторан «Мансарда» в Питере. Сижу с очень старшими товарищами, которые, в связи со сложностью обсуждаемой темы, заказали водку с икрой.

После 250 граммов икра иссякла. Официантка смущенно, игриво и слегка виноватым тоном:

– Икра кончилась, но у меня есть чем вас порадовать.

Все трое, и даже я, хором:

– Чем?!

– Водка не кончится.

Ирония судьбы

«Гостиный Двор». Девушка покупает подарок, оплачивает картой. Очередь из покупающих новогодние подарки тридцать первого декабря волнуется, продавщица гипнотизирует карточную машинку. Тем не менее все зависло.

Через минуту процессор закряхтел, чек начал выползать и кассирша прокомментировала:

– О-о-о, тепленькая пошла.

…опа

Вечер. Ловлю на Невском машину. Останавливается пожилой «форд», в нем пожилой человек.

– До Биржи, пожалуйста. Но там, на Дворцовом, треш. Так что, если что, я пешком мост перейду.

– Простите ради бога, отстал я от жизни. Я правильно понимаю, что чисто семантически «треш» означает «жопа»?

Фаталист

Ухожу из очереди и говорю стоящему за мной и читающему книгу:

– Я вернусь.

Человек, не отрываясь от чтения:

– Кто знает, кто знает…

Ленинградская учительница

– Хорошая у тебя голова, Цыпкин, а вот жопы, извини за нецензурное слово, нет! А чтобы добиться чего-то в жизни, жопа нужна!

– Простите, а зачем?

– Простите, чтобы сидеть на ней и зубрить!

Ленинградская мама

Мама, зная про мою аритмию, заботливо предупредила перед поездкой на Ибицу:

– Следи за пульсом.

– За чьим?

Мама (со снисходительным умилением):

– За чьим сможешь.

Ленинградский друг

«Сань, мог ли я, простой ленинградский пионер, думать, что когда-нибудь получу письмо из Швейцарии с просьбой оплатить штраф за превышение скорости?»

Вежливость

Забираю машину со штраф-стоянки, говорю:

– До свидания.

В ответ:

– Здесь это слово не очень уместно, лучше – всего доброго.

Отечественный производитель

Казанский экскурсовод убеждал всю группу, что не купить вершину татарского народного промысла – вышитую тюбетейку – это преступление перед всем татарским народом. Я купил сразу три, с умилением представляя, что мои деньги пойдут на оплату труда местных бабушек. Вечером я, матерясь, отрезал от каждой из них крепко пришитую бирку «Made in China».

50 оттенков счастья

«Невский экспресс». Пассажир. Средний представитель Средней России, среднего возраста. Черно-синяя полосатая уставшая рубашка, живот 11-го месяца, запотевшие незлые глаза, бесформенные брюки, исхоженные ботинки. Скучает. Выпил коньяк. Веселее не стал. Вдруг ожил, заулыбался, неуклюже попыхтел за лежащим на полке портфелем. Триста раз извинился.

С лицом мальчика, раскрывающего коробку под елкой, достал книжицу с закладкой из расчески. Рухнул в кресло. Надел расшатанные очки. Пухлые пальцы отворили страницы. Глаза зажглись. Мир вокруг погас.

Смотрю на обложку:

«50 оттенков серого».

Счастье так многообразно.

Пуля и Бог

Прадед военврач рассказывал про случай на Зимней войне. Снайпер у финнов появился. Либо в голову стрелял, либо в сердце. Без шансов. Приносят очередного на стол. Дырка в сердце, а он жив. Прохрипел:

– Доктор, у меня сердце справа.

Дед говорил, что к бойцу чуть ли не как к иконе потом прикладывались.

Декстрокардия называется.

Нокаут

Тусовка. Я растекаюсь от тщеславия: в узком кругу началось обсуждение моих фривольных россказней. Постепенно беседа перешла от восхваления меня к осуждению нравов нынешнего поколения. Я расстроился, но разговор поддержал.

Речь зашла о чрезмерно раннем вступлении в сексуальную жизнь. Одна из участниц так разумно отстаивала свою позицию (я уже не помню какую), что я начал проигрывать. В качестве крайней меры решил прибегнуть к дешевому эпатажу. Думал, хоть время выиграю. Глядя прямо в глаза незнакомой женщине и раздуваясь от наглости, спрашиваю:

– Хорошо, а вы во сколько лишились девственности?

– В десять вечера.

Пленных не брать

По дороге в Милан встретил в аэропорту подругу – скромную, начитанную Кафкой, далекую, как мне казалось, от гламурных ценностей:

– Ты чего в Милан?

– Шопинг.

– Значит, без багажа?

– Не-е, у меня чемодан.

– А в нем что???

Краснея и запинаясь, будто списала на экзамене:

– А в нем… еще один.

Я за нее порадовался. Не безнадежна.

Винни-пух

«Сапсан». В кресле через проход – гражданин. Мрачный. Терзающийся. Очки стильные, лицо изрядно поизносилось. Глаза в сомнениях. Наконец встал. Достал чемодан, долго в нем копался, вытащил 0,7 Мартеля. Долго смотрел, говорил с внутренним я. Открыл. Еще переговоры. Решился. Отхлебнул из горлышка. Стремительно завинтил бутылку, закопал ее в рудники барахла, закрыл чемодан. Сидит. Прошло минут пять. Начал ерзать. На чемодан пробовал не смотреть, не выдержал, снова открыл, отрыл, отпил, закрыл, зарыл. За четыре часа он выпил по глотку всю бутылку, каждый раз повторяя весьма трудоемкую процедуру. В какой-то момент обратил внимание на мой изумленно-насмешливый взгляд.

– Думаешь, я с запоем борюсь? Нет, я другу хороший коньяк вез… Но (икнул) не судьба. Будем с ним пить, как обычно, наш. Не вышло.

И прикончил всё. Давно такого счастливого человека не видел.

Друзья, прошу вас, будьте счастливы, поступайте как мой сосед, я вас заранее простил.

Откуда мы знакомы?

Был я когда-то одинок и уверен в собственной неотразимости. За это регулярно получал в коленную чашечку. Итак, давным-давно подходит ко мне на ивенте барышня, лицом и фигурой опережающая мои самые смелые мечты. Я моментально охорохорился. Спрашивает:

– Мне очень знакомо ваше лицо, откуда?

Я надеваю маску наглого обольстителя и отрезаю:

– Ну не знаю, может, мы спали.

Жду пунцового лица и полной победы.

На меня посмотрели как мишленовский шеф-повар на советскую курицу:

– Возможно. Вас, я так понимаю, легко забыть.

Член абонента занят или находится вне зоны действия сети

Питерские коллеги по «МегаФону» в выходные напомнили. Один хороший муж, работавший в данном коллективе, попал под артобстрел навязчивой гражданки. Написала она ему смс, дескать, отдамся в хорошие руки, немедленно, страстно. А он взял, да и показал жене, ну типа сразу сдал, куда следует.

Она ответила:

«Член абонента занят или находится вне зоны действия сети. Жена».

Удобно

Такси. Подъезжаем к театру Станиславского и Немировича-Данченко. Водитель, вежливый, миролюбивый гражданин.

Таксист: Вы в этом театре служите?

Я: Нет, здесь прием.

Я отметил слово «служите».

Таксист: В честь какого праздника?

Я: В честь юбилея российского еврейского конгресса.

Таксист: А вы, извините, еврей?

Я: Сочувствующий.

Таксист: Удобно.

Летальный вопрос

Мама моей знакомой наслаждается ретрошопингом. Этот термин не означает страсть к покупкам старомодных ветхих шушунов. Речь о близком к маниакальному сожалению о совершенных покупках.

Схема такая: купила чашку, пришла домой, начала всем вынимать

Но даже в таком недуге есть Эверест. Недосягаемая высота, возводящая обычную черту характера в статус Дао.

После смерти мужа женщина, выходя из крематория с урной под мышкой, озадачила дочку следующим:

– А может, все-таки зря мы папу кремировали?

В одной фразе

Возвращаюсь в Москву с чувством выполненного долга, услышал душевное. Сначала думал из этой истории сделать повесть, потом рассказ, потом пост, теперь понимаю, что она самодостаточна в одной фразе.

Знакомая третий год в браке. Неожиданно у мужа обнаружилась любовница. Я разумно осведомился, чего подруга кипишит, раз сама была любовницей и он к ней ушел от жены. Дескать, ничего удивительного. Ответ размазал.

– Я и не думала, что он меня верностью удивит, хрен-то с ним. Но, твою мать, как можно быть настолько неоригинальным, чтобы начать встречаться в итоге с бывшей женой, и, что более всего выморозило, в том же отеле, в котором он трахался со мной.

Варвара не даст

Бродил с товарищем по «Галерее». Заглянули в обувной отдел. Ботинки так себе, продавщица великолепна. Пока я пытался примириться с безвкусием производителей, мой друг вербовал девушку с табличкой «Варвара». Делал он это весело и профессионально. Наконец я обнаружил что-то приемлемое и обратился к увлеченному другу за советом.

– Бери, Саня, тебе хорошо, Варвара не даст соврать, – и азартно улыбнулся девушке.

Варвара тоже улыбнулась, но по-другому. Она несколько секунд смотрела на ищущего очередное приключение оболтуса, представила себе всю последовательность от первого кофе до последнего СМС, взгрустнула, поразмыслила, взвесила и приняла решение:

– Варвара не даст.

Сила искусства

Лечу в Петербург. Мое место в середине. Подхожу. Сидящий у прохода пассажир уже откинул столик, поставил комп и отчаянно стучит по клавишам. Думаю: «Вот же болван! Чего разложился, если ни мое место, ни место у окна еще не занято?!»

Он быстро все собрал, пропустил меня и снова все разложил. Печатает. Самолет полный, и очевидно, что место у окна тоже будет занято и придется опять все собирать.

Не удержался, спросил:

– Отчет горит?

– Нет, рифма пришла.

Смотрю в экран – там стихи… неплохие.

Размер имеет значение

«Сапсан», как всегда, порадовал. За соседним креслом доведенный до психоза начальник орет по телефону на нерадивого подчиненного, который прислал ему не тот отчет. Масштабно так прессует, я прям заслушался. Гражданин внутри трубки, вероятно, пытается отмазаться и тем самым вызывает еще большую ярость. В вагоне притихли все, кто не спал, и проснулись все, кто спал. Я так вообще сразу решил все неотправленные имейлы отправить, пока до меня товарищ не добрался. Не буду передавать весь речитатив, но финал прекрасен:

– Иван Иваныч, если вы еще раз начнете дурака включать, я включу своего! Мой больше! Лучше вам не проверять!

Обожаю Питер

«Англетер». Ресторан. Я мрачный. Официантка нежно спрашивает:

– Будете что-нибудь?

Я, с абсолютно гранитным лицом, отвечаю:

– Пять литров водки и огурец.

И начинаю смотреть прямо в глаза. Молчу. Ни один мускул не дернулся. Грозен. Она тоже смотрит мне в глаза и молчит. Секунд десять. Не меньше. Потом улыбается уголками рта и прибивает меня к стулу.

– Ну если Вы отвечаете за свои слова, я принесу.

Обожаю Питер.

Милосердное

Лайфхак от мудрого Рашида Велемеева.

Встречает Рашид товарища. Все хорошо в этом событии за исключением напряжения внутри головы старого знакомого. Улыбается, обнимается, спрашивает, как дела и дело, а в лице 220 вольт. Тужатся мозги. Мысль не находится никак. Рашиду становится очевидно, что приятель забыл его имя. А беседа уже так далеко зашла, что сознаться сейчас совсем неудобняк. С каждым новым воспоминанием совместных попоек звон извилин все громче. Скоро закоротит бедолагу. Пожалел мой друг своего друга. Начал что-то рассказывать и вдруг поэтично так:

– И тогда я сказал себе, Рашид, надо что-то менять.

Ни до, ни после не видел Рашид более своего друга таким моментально счастливым.

Я бы не догадался.

Тайм-менеджмент

Звоню подруге на девятом месяце. Мягко так узнаю:

– Какие планы?

– Напряженно. Пятого – проект, шестнадцатого – проект, окно, чтобы родить, всего неделя.

Тайм-менеджмент. XXI век.

Вспомнил Татьяну Казеннову: «Цыпкин, я рожаю, наберу попозже сегодня, если не срочно. Ок?»

Этот «Ок?» я надолго запомнил.

Фундаментальное

В рамках Культфорума позвали играть в «Что? Где? Когда?»

– Александр, приглашаем вас в команду писателей. Тема игры литературная: творчество Булгакова.

– Это тот, который «Анну Каренину» написал?

Затем – равнодушно, без паузы и удивления:

– Нет, это Толстой, а Булгаков – «Мастера и Маргариту». Придете?

Повидали люди писателей…

Рубрика «Фак-ап-дня»

Мало ли, кто не знает, но особо запаренные модники специально держат расстегнутыми одну пуговицу на рукавах пиджака. Это как бы подтверждает то, что петли реальные, костюм сшит по меркам и вообще дорогой, а не фабрики имени Фрунзе. Жажда – все, в общем. Но страшно далеки эти люди от народа. Выходит, стало быть, в одном журнале материал с фотографией такого стильного предпринимателя. Все вроде бы хорошо, но вот пуговица на фотографии почему-то застегнута. Звонят в редакцию. Там им говорят: «Скажите спасибо, что наш дизайнер заметил и в фотошопе подправил». Вот зайка. Заботливый.

Бабушка

Когда я родился, бабушке было 41. Конечно, обидно, если ты молодая женщина, а тебе с горки орут: «Бабушка, я не замерз», – и все мамаши (и особенно папаши) смотрят на тебя застывшими глазами. Тем более, непредсказуемо, когда ребенок болтлив.

Помню, нашел себе друга. Он тоже с бабушкой, но с настоящей, такой четкой бабулей.

Стоим у горки, трем за жизнь. Нам лет по пять. Бабушки неподалеку. Оказалось, цензурируют беседу.

– А у тебя бабушка-то старая? – скептически-сочувственно.

– А у тебя? – удивленно-обиженно.

– У меня… – самодовольно, но пытаясь подобрать слово. – У меня новая.

На массаже в реабилитационном центре

Массажистка – девушка серьезная. Мой поток колкого сознания игнорирует. С появлением ее цепких рук на моих ягодицах (ничего себе, ахилл у меня) я, разумеется, начал еще больше ерзать и шутить.

– Вы можете расслабиться?! – голосом учительницы химии рявкнула девушка.

– Не могу! У меня женские руки на заднице.

– То есть мужские были бы привычнее?

Предусмотрительное. Гастрольное

Москва. Никитская.

Обедаем мы с представителями театральной общественности. Обсуждаем новости сцены. Пять человек. Две пары, включая нас, и подруга, чей муж разболелся. Звонок умирающего от насморка отвлекает от высокодуховной беседы. В помещении тихо, люди

– Ну как, где градусник?! В ящике. Нет, не в том. Да нет, ну что ты за тупица-то! В том, в котором пластиковый член. Ага, целую.

Эзотерично

Питер, как всегда, вдохновил. Встретил подругу на своих чтениях. Не виделись пару лет, она тогда собиралась разводиться из-за пьянства мужа, не алкоголизма, а именно пьянства.

– Как с мужем?

– Ну вот, разводимся.

– Не бросил?

– Бросил. Вылечился духовными практиками, йогой и эзотерикой.

– Почему разводитесь???

– Тогда он хотя бы трезвел…

Дорогостоящие покупки

Подруга сделала себе грудь. Муж сказал, что впервые понял возможность приобретения счастья за деньги. Не уточнив, правда, чье счастье он имел ввиду, но не суть. Венеру лепили в Германии, скульптор постарался, бюджет виден издалека. Проходит она границу по дороге домой. Спящий таможенник вскочил как ужаленный и срочно начал ловить контрабандистов.

– Девушка, незадекларированные дорогостоящие покупки есть?

– Есть.

– Покажите, пожалуйста.

– Вы на них все время смотрите.

Паспорт

Мой паспорт похож на «хрущевку». Вроде бы не так давно получил, а уже разваливается на части и держится на скотче. В банке даже карточку отказались выдать. Но зато регулярно слышу приятственное:

– Александр, что же это вы паспорт так запустили. Вы так молодо выглядите, а паспорту как будто лет сто.

Я, разумеется, постоянно шучу:

– А это портрет Дориана Грея.

Не все, однако, понимают мой высокомерно-эрудированный юмор.

Сегодня на казанском контроле в аэропорту наконец услышал достойный ответ.

– Вы бы лучше для этого загранпаспорт использовали. Удобнее. А вообще он плохо кончил. Проходите.

Фамилия на «Цы»

Книжный магазин «Москва». В ночи покупаю книжку, чтобы разыграть в утреннем эфире. Спрашиваю уставшую продавщицу:

– Ну как продается?

– Отлично! Видите, где книжки лежат, тут только хиты. Не продавались бы – с вашей фамилией знаете, где лежали бы.

Мое лицо стало похоже на грушу. Я вспомнил все школьные унижения.

– Ну в смысле фамилия на «Цы», а у нас по алфавиту.

Книжку-то я нашел, но…

Правила игры

Грустная, удивительно банальная и поэтому практически экзистенциальная история. Разговорились на днях.

Мой товарищ юности Игорь решил развестись с женой и на этом сложном пути ему открылась истина. Не поделиться новыми знаниями с общественностью он не мог. Оказалось, он жил впотьмах, в полном неведении о силе, так сказать, дремлющей внутри желеобразного тела. Но по порядку.

Итак, в свое время Игорь женился. Брак, даже самый нежный, если не теплица, то либо война, либо игра. У войны есть законы, у игры – правила, но вот кто, как и когда их устанавливает? Согласитесь, один и тот же мужчина может быть тираном в одном союзе и овощем в другом. И как говорится в известном анекдоте, в психиатрии важно, кто первый надел халат. Правила и законы прописываются практически с первого свидания – кто в первую ночь спит у стенки, тот там и благоденствует до старости. Кто кому чаще звонит в конфетно-букетный период, тот и через двадцать лет будет отчаянно смотреть в экран. Не обманывайте себя, переписать кодекс первой недели можно ценой очень серьезных жертв и усилий. И еще одна неприятная правда.

Чувства чувствами, а война войной. Как бы вас ни обожали, но если территория сдана, ее никто бескровно не вернет.

Игорь в силу неуемной влюбленности и интеллигентских иллюзий подписал контракт, не глядя. Девушке Татьяне даже не пришлось вести позиционных боев. Пришла в город, а там Игорь с белым флагом, наручниками, веревкой, мылом и табуреткой. Услужливо лакействует. Где госпожа прикажет, там буду висеть.

Абсолютная любовь разлагает абсолютно.

Сначала Татьяна решила, что друзья у Игоря не несут никакой смысловой нагрузки, и оставила ему для встреч 7 утра первого января и поздний вечер 31-го августа. Затем под нож пошел, как бы пошло это ни звучало, домашний просмотр футбола, затем горные лыжи («кто тебя потом будет выхаживать, если ты переломаешься?»), поездки к родственникам Игоря, ряд непрофильных активов в виде дедушкиной дачи… Отдадим должное нашему борцу за равноправие. Он пытался отстоять хоть что-то, но каждый раз упирался в готовность Татьяны идти до конца. То есть Игорь просчитывал, к чему приведет ссора, и понимал, что он из-за такой мелочи чемодан не соберет, да и просто серьезно скандалить не будет, а вот насчет жены он не был уверен. Проверять было страшно. К тому же Таню он любил, так что если она еще и применяла тактику выжженной слезы, то он тем более проигрывал. С каждым годом территория независимого государства уменьшалась. Игорь стал реже видеться с дочкой от первого брака, не пошел на повышение, потому что это привело бы к большому количеству командировок.

Было бы смешно, если не факт – живой человек тихонечко превращался в мертвого. Нет, никто не говорит, что Таня его не любила. Отнюдь. Если он заболевал, то купался в курином бульоне и антибиотиках. Если изнашивал костюм, то все выходные огнем и мечом перепахивались правильные бутики. Более того – Игоря иногда даже ласково гладили за ухом.

Но случилась неприятность. Несмотря на тотальное безволие и домашний арест, Игорь увлекся. В это сложно поверить, но в девушку, которая его подвезла. Сделав из мужа турнепс, жена перестала думать о возможных рисках и выключила сигнализацию. Влюбленность перешла в любовь, и Игорь, набравшись смелости, начал задумываться о разводе. Стоит ли говорить, что мужества сказать все в лицо у него не было. Игорь решил поступить по обычной мужской парадигме: взять измором и сделать все, чтобы жена сама его бросила.

Началось все с мелкого саботажа. Он совершил неслыханное. Сообщил, что встретился с друзьями, и выпьет. Если называть вещи своими именами, то мужик в тот вечер нажрался до полного отказа всех систем. Пришел в три, перебудил весь дом и свалился в гостиной. Утром начался террор. Но где-то глубоко внутри человека, состоящего только из клетчатки и дистиллированной воды, синтезировался вдруг белок отваги. Да, он был в чем-то искусственный, но работал как настоящий. Игорь хотел, чтобы жена указала ему на дверь, он ее даже провоцировал, а значит, был к этому готов.

И вот что удивительно. Жена в этот раз не стала давить на газ. Закончила скандал равнодушным «да хоть упейся с ними» и уехала по каким-то важным делам. Игорь был рад неожиданной индульгенции, и чуть не забыл, ради чего он все затеял. К

Он поднял ставки и сообщил, что поедет на детские каникулы с дочкой кататься на лыжах. Сначала в квартире повис столп цианистого калия. Затем ураган «Татьяна» стер с лица земли полгорода, но Игорь внутри себя знал, что в этот раз тем, кто пойдет до конца, будет он. Ему, собственно, и нужен был этот конец. За сантиметр до пропасти жена остановилась. А вот дальше начались чудеса. Войска неприятеля сдавали деревню за деревней. В финале каждой разборки возникал только один вопрос, паривший над линией фронта:

«Ты готов из-за этого развестись?» – молчали Танины нейроны.

«Да, готов», – молчали в ответ нейроны Игоря.

В ситуации обычной семейной ссоры такой подход звучит глупо, инфантильно, но…

Женский радар всегда считывает эту мужскую позицию. Особенно, если человек в нее верит, а тем более, если женщина где-то глубоко внутри себя понимает ее обоснованность. Себя же не обманешь.

За месяц Игорь стал гибридом Маркиза де Сада и Александра Македонского в отдельно взятой семье. Ну скорее – мог бы стать. Неожиданно оказалось, что жена более чем вменяемый и терпимый человек. Было понятно, что у нее есть своя черта, за которую она не отступит, но она находилась там, где и должна находиться у мудрой женщины с нормальным чувством собственного достоинства. Отмечу, что Игорь, как человек воспитанный, ее не переходил. Весь в губной помаде домой не возвращался, в хамство и унижения не сваливался. Он понимал, где проходит эта разумная граница дозволенного в жизни двух уважающих друг друга людей. Он понимал это сам.

Впервые за восемь лет брака все стало хорошо. Только ему было очень и очень грустно, а точнее, больно и в чем-то даже обидно. Восемь лет. Как все бездарно и как все до предела предсказуемо.

Да, он изменил правила игры, но было поздно, и он все сильнее любил другого человека. Та, другая, один раз, кстати, попыталась что-то сказать насчет встречи Игоря со своими детьми. Добрый и мягкий по природе Игорь вспомнил, как это быть готовым идти до конца, если знаешь, что ты прав, и просто тихо промолчал, но так, что слышно было на весь город:

«Ты готова из-за этого со мной расстаться? Я вижу, что нет, а я да».

Он разучился любить абсолютно. Его научили, если быть до конца точным. Может, и к лучшему, может – нет.

Имена изменены. Суть – нет.

Свадебное насилие

«Цыпкин, мне конец. Я ночью ударил Катю, но не очень помню, за что и как, хотя это уже не важно. Она плачет и говорит, что не может выйти из номера с подбитым глазом. Ее папа меня убьет, ты же его видел».

Такой звонок я получил из гостиничного номера, в котором мой друг проводил свою брачную ночь. Утро после свадьбы и без того тяжелое испытание, а тут просто кошмар. Но обо всем по порядку.

Гена жениться не собирался – ни на Кате, ни в принципе.

Он был из интеллигентной петербургской семьи. Все ученые, некоторые указаны в энциклопедии. Бабушка, разумеется, еврейка. Небогатые.

Катя приехала в Петербург из Рязани. В семье все военные, даже домашние животные. Папа, разумеется, бывший десантник. Богатые.

Гена увидел фотографию папы утром после, так сказать, незащищенного соития и сразу все понял. Бабушка учила Гену смотреть в родословную до первого свидания, ведь никогда не знаешь, чем оно может закончиться, но Гена бабушку не слушал.

В итоге Катя вдруг стала беременна. Девушке повезло с семьей отца ребенка. Они были люди глубоко порядочные и жениться Гену обязали, правда Катю в полноценные родственники приняли не сразу. Эта дихотомия, кстати, довела до развода не одну разноклассовую пару, так как ощущать себя женщиной второго сорта, которая неожиданно свалилась на обожаемого сына или внука, – удовольствие сомнительное. Особенно если из зоопарка тебя вроде бы выпустили, но относятся все равно как к говорящей барсучихе. А если еще есть различия в материальном статусе и представители интеллигенции значительно беднее, положение девушки иногда становится совершенно невыносимым: она виновата и в том, что недостаточно изысканна, и в том, что слишком богата.

Но все это были возможные детали будущего. В настоящем нужно было решать вопрос со свадьбой. При подсчете количества гостей выяснилось, что силы совершенно неравны. Интеллигенция выставила на поле двенадцать человек, в основном, травмированных и с низкой мотивацией. Пролетариат с купечеством – аж пятьдесят девять, собранных со всей страны, из которых двадцати четырех Катя никогда не видела, а двадцати трех никогда не хотела бы видеть. Все они рвались в бой, точнее, в Петербург на свадьбу «нашей Катеньки» с человеком, чей прадедушка упомянут в Большой советской энциклопедии. Практически «говорящая собачка», надо же посмотреть, потрогать, не говоря уже о проверке его на прочность, о которой мечтали друзья отца по ВДВ. Родственники Гены, понятное дело, никого вообще не хотели видеть и особенно слышать.

Расходы на этот «товарищеский матч» взяла на себя команда гостей.

Свадьбу можно описать одним словом – похороны. Это слово отражало выражение лиц команды жениха, его самого и невесты. Хотелось похоронить и ведущего, и музыкантов, и поваров. О поводе собрания забыли так же быстро, как забывают на поминках о покойнике, когда в траурный день начинаются чуть ли не пьяные танцы гостей с разных сторон усопшего. Через два часа после начала «судья» утратил контроль над «игрой» и был удален с «поля». Началась русская свадьба, бессмысленная и… бессмысленная.

Дядя невесты, прибывший из Ростова-на-Дону, начал пить еще в Ростове-на-Дону и так преуспел в этом занятии, что забыл о своей жене, хотя забыть о таком объемном грузе было сложно, и пытался пригласить на медленный танец Генину маму, которая вмерзла в стул. Дядю это ничуть не смутило, и он поднял ее вместе с ним. Под бурные аплодисменты кубанский казак покружил стул с полумертвой преподавательницей филфака по зале и уронил обоих практически в торт.

Конкурсы были настолько глупы и абсурдны, что даже неизбалованные анимацией гости из-под Рязани (были из Рязани, а были из-под) их освистали и предложили всем начать носить своих спутниц вместе со стульями по примеру ростовского товарища. В итоге – визг, крик и поломанная мебель.

Катина мама, женщина простая, но добрая и чрезвычайно воспитанная, подсела за стол к Генкиным родителям и обнадежила: «Вы потерпите, пожалуйста, я все понимаю».

Потом пошла траурная процессия с ненужными подарками и нужными конвертами, затем реквием – тьфу, – танец под песню «Потому что нельзя

Оскорбленная поступком мужа жена ростовского танцора сказала, что тоже будет ловить венок, и, придавив парочку незамужних девиц, заполучила-таки пропуск в следующий брак.

Один из гостей подошел к Генкиной бабушке с какими-то несуразными комплиментами и закончил все восхитительной фразой: «Ведь есть же и среди евреев хорошие люди».

После этого бабушка поделилась со мной опасением: «М-да, жениться – полбеды, важно, как потом разводиться. А здесь, боюсь, если что, миром не получится».

Друзья Катиного отца посадили меня с женихом за стол и стали заливать водку в наши тщедушные тела, параллельно обучая жениха хитростям семейной жизни. «Генка, ты главное бабу не распускай! И запомни – от хорошего леща еще никто не умирал. Нет, конечно, бить женщину нельзя, но леща прописать можно!» – учил жизни моего друга человек с запястьем размером с Генкину голову.

Свадьба гремела на весь отель, я пытался затащить в заранее снятый номер одинокую подругу невесты, но она оказалась девушкой с принципами, и затащить мне удалось лишь бутылку виски. С ней я и заснул.

Утром меня разбудил озвученный, упомянутый выше звонок.

«Саня, делать, делать-то что?! Я, главное, не понимаю, за что я ее так. Мы же сразу заснули почти, когда я успел? И ты же меня знаешь, я муху не обижу, а Катька, она такая нежная. Господи, как я мог…»

«А Катя не помнит?»

«Да она вообще до сих пор только мычать может, убралась в полный салат, хотя, как в зеркало посмотрела, протрезвела немного. Но когда я ее ударил, не помнит, говорит только, папа меня убьет, и что она не думала, что я в принципе способен поднять руку на женщину. Я тоже так не думал».

Отмечу, что Генка среди нас был самый приличный. Ко всем, даже самым мимолетным, знакомым он относился как к лучшим подругам, всегда провожал домой, искренне заботился, говорил о девичьих проблемах часами, если от него этого хотели. В общем, мы стыдились себя в лучах Генкиной добродетельности. А тут – избить жену. Хотя один раз я видел, как у него слетает голова с катушек, и тогда он был страшен. Отмечу, что и тот случай произошел при участии алкоголя.

Тем не менее проблему надо было решать. Голова у меня разрывалась, и я попросил в roomservice принести мне бутылку пива. Пришедший официант спросил:

«Невеста-то как, жива? Досталось ей вчера…»

Я поперхнулся: «В смысле?»

Оказалось, что моя жажда пива спасла ячейку общества и лично новоиспеченного мужа. Гена с Катей, точнее с телом Кати, пошли спать в свой номер. В это же время официант roomservice нес заказ в соседнюю комнату и увидел следующую картину. Невеста, больше напоминавшая свернутый ковер, была прислонена к стене, а Гена пытался вставить карточку в щель замка. Когда это удалось, он открыл дверь в номер, взял Катю на руки, как обычно это делает прекрасный принц, и попытался внести невесту в номер. Болтающиеся ноги невесты бились при этом о левый косяк двери, а безжизненная голова – о правый. Гена был так накачан водкой, что мог оценить только одно событие: Катя в дверь не входила, а вот почему это происходило, он не понимал и поэтому пытался ее так внести раза три (последний почти с разбегу), пока официант его не остановил. Гена его послал, но послушал и затащил невесту бочком.

Я позвонил Гене и все рассказал, затем схватил официанта в охапку и пошел искать Катиного папу. Он был найден на завтраке трезвым, бодрым и чисто выбритым. Только при мне бывший военный выпил почти 0,7. Да. Вот это закалка! Послушав трагическую историю, он кратко и без лишних эмоций все расставил по местам: «Походит в темных очках неделю, и всего делов, а муж молодец, хотел традицию соблюсти».

Вечером молодожены улетели в путешествие. На всех фотографиях Катя была в огромных солнечных очках, про насилие в семье больше никто не узнал. Они, кстати, так и не развелись. Более того, бабушка взяла на себя роль профессора, и через год Дулиттл было не узнать. Сдружились даже отцы, за исключением одного разногласия. Тщедушный Генкин папа просит отдать внука в рязанское училище ВДВ, а десантник лоббирует СПбГУ. Каждый вымещает свои комплексы на детях как умеет.

P. S. И еще немного про Генкину семью. На момент свадьбы Катя уже не была беременна – не сложилось в тот раз, к сожалению. Она переживала, боялась, что ей не поверят, подумают, что она, в принципе, это все придумала, или что жених отзовет предложение, но воспитание есть воспитание. Когда Гена сообщил своим о проблеме, бабушка спокойно сказала:

– Уверена, на твои планы относительно женитьбы это не повлияет. Не позвать замуж беременную девушку – трусость, а вот отказаться от потерявшей ребенка – уже предательство. Данте оставил для таких последний круг. Я тебе не советую.

– Бабушка, я и без Данте понимаю, что можно, а что нельзя.

Э-ге-гей-карма

Уморительная кармическая сага, рассказанная мне одной питерской знакомой.

Она не дала начальнику, а через месяц он пригласил ее в ресторан и начал беседу с эпической фразы: «Катя, прости меня за тот случай. Я понимаю, как это было мерзко с моей стороны. Поверь, такого больше не повторится никогда».

Катя удивилась, так как в целом шеф особо-то правил приличия российских не нарушил. С чего такое раскаяние?

Но обо всем по порядку.

Итак, подруга моя пошла личным ассистентом к предпринимателю средней руки и средней внешности. Немного пухловат, немного начитан, о сотрудниках заботится, корона приемлемых размеров, женат, лицо приятное, даже, можно сказать, местами изысканное. Пытается хорошо одеваться и быть галантным. Не злой.

Поехали они вместе на какую-то мощную конференцию, на которой Алексей Александрович должен был выступить с презентацией. Ресторан в отеле неуютный, а подготовиться и правда надо. У шефа сьют с гостиной и спальней. Он предлагает доработать в номере, туда же заказать ужин. Катя, девушка «палец не клади никуда», в свои двадцать семь охлаждать пылких умеет лучше многих моих ровесниц, хотя и пуританкой ее не назовешь. Поэтому предложение пойти в номер поработать она не восприняла как оскорбление.

Сидят обсуждают выступление, пьют, естественно, шабли – что еще у нас считается аристократизмом? В один прекрасный момент Алексей Александрович кладет руку на Катино запястье и говорит:

– Я очень рад, что ты со мной работаешь.

Обручальное кольцо не вовремя сверкнуло, душевный начальник

Катя понимала, что за таким жестом последует следующий, но устраивать сцену не хотела. Мало ли, ошиблась в намерениях, да и потом человек хороший, милосердие никто не отменял. Хотя рабочий секс никогда ни к чему хорошему ее не приводил.

Пошла вторая бутылка, и малоопытный обольститель предпринял еще одну попытку. Поймав момент, когда Катя решила снять пиджак, он с неожиданной ловкостью подскочил, с еще более неожиданной нежностью помог и задержал руки на плечах чуть дольше, чем можно было объяснить случайностью. Намерения стали очевидными, но Катя надеялась избежать ссоры. Еще через пятнадцать минут Алексей Александрович предложил сделать своей ассистентке массаж головы, так как, дескать, он ему обучался у каких-то особо продвинутых мастеров. С анатомией у начальника было не так, как с массажем, голову он быстро перепутал с шеей, шею со спиной, а потом и вовсе попытался расстегнуть пуговицу на блузке. Катя встала с кресла и тихо сказала: «Я на работе не могу, и у меня есть молодой человек». Именно в такой последовательности, как бы щадящей эго руководителя.

Начальник опечалился, вернулся на свой стул, стал угрюмо пилить рыбу, и вскоре Катя ушла в свой номер. Надо отдать должное благородству А. А., никаких репрессий не последовало. Он искренне грустил, но на работе это не отразилось. Повторных штурмов не предпринималось, двусмысленных шуток не было – тоска, а не Дон Жуан. И вот вдруг это приглашение в ресторан с таким непредсказуемым началом разговора. И последовала исповедь.

Бизнес у Алексея Александровича был на редкость незамысловат. Торговля западными «бусами» для российских аборигенов. «Бусы» шли прекрасно, пока кое-что в Черном море не стало нашим, а отечественной валюте не стало дурно, вместе с ее хранителями. Ситуация А. А. была проста и безнадежна. Закуплен товар по одному курсу, а продавать нужно по совершенно другому. Бизнесмен наш был патриотичен и патриархален, но данные скрепы не влияют на курс и задолженности.

Пришлось благородному русскому князю собираться в Золотую Орду, договариваться об отсрочках, скидках… Владелец «бус» и кредитор сказал приезжать в город NN, где он вещал со средней трибуны на какой-то бессмысленной профессиональной конференции. Поселился должник в соседнем с объектом челобитной отеле омерзительных четырех звезд. А. А. выслушал доклад, аплодировал громче всех и даже хотел встать, чтобы публично прослезиться.

После выступления Анри окружили, и А. А. не смог с ним поговорить. Вскоре ему была прислана эсэмэска с предложением встретиться в лобби около девяти. Алексей Александрович посмотрел на часы и понял, что до девяти целых двадцать одна тысяча семьсот сорок восемь секунд. Терпеть он мог с трудом. Ровно в девять, вооружившись компьютером, презентацией и скорбным выражением лица, наш герой вошел в лобби. Анри сидел с какими-то буржуями и попросил А. А. подождать за соседним столиком. Прошло еще тридцать минут. Патриотизм торговца начал кипеть. Он втыкал Анри «Искандеры» прямо туда, куда его послал российский банк, в который А. А. пришел за отсрочкой платежа по кредиту. Неожиданно француз встал, подошел к Алексею Александровичу и предложил пойти к нему в номер, так как в лобби поговорить им не дадут.

Где-то глубоко в животе у российского предпринимателя похолодело. Надо сказать, Анри выглядел именно как те, кого некоторые российские ценители прекрасного предлагают кастрировать. Такой радикализм А. А. не поддерживал, но просто сажать считал очень хорошей и перспективной идеей. Это не мешало ему (как водится) вести бизнес с подозрительно метросексуальным Анри, но после каждого рукопожатия он особенно тщательно мыл руки. Анри же, наоборот, очень тепло относился к российскому партнеру, обнимал при редких встречах и присылал подарки на Рождество. Это, конечно, ничего не значило, но в брутальной России считалось странным. Тем не менее открыто тема никогда не поднималась, с поличным Анри пойман не был, и вообще, у него, как говорили, была жена.

Учитывая, что в российской действительности любой мужчина, который следит за собой и соблюдает гигиену, уже вызывает подозрения, А. А. понимал, что мог ошибиться, и опасался промазать как следует. Отказ идти в номер означал бы только одно: А. А. считает Анри геем и ссыт оставаться с ним один на один. Если первое не так, то можно серьезно обидеть нормального человека, да и признаваться в трусости российский купец не хотел.

– Конечно, – излишне бодро отчеканил гееборец и двинулся за Анри.

Номер был двухкомнатный и оставлял надежду. Француз достал бутылку какого-то белого вина, но не шабли, чем немало озадачил Алексея Александровича, считавшего, что есть только два вида белого – ркацители и шабли. Чокнувшись за бизнес, партнеры начали беседу. Ярославна рыдала.

Справедливости ради отметим, что Родине А. А. не изменил. На любые вопросы он отвечал, что во всем виноваты американцы.

Француз смотрел с пониманием. Неожиданно он положил руку на запястье Алексея Александровича и произнес:

– Я очень ценю наше сотрудничество и сделаю все возможное, чтобы поддержать тебя в трудную минуту.

Булки А. А. непроизвольно сжались. Он вспомнил Катю. Ему стало очень и очень стыдно. Даже противно. Даже омерзительно. Если бы он не был женат, он в тот же момент послал бы Кате предложение выйти замуж, и всю жизнь целовал бы ноги, чтобы искупить свою вину. Раскаяния прервал Анри:

– У тебя такое лицо, что мне больно смотреть, всё будет хорошо.

– Да нет, просто голова болит. Спасибо большое за поддержку, я ее очень ценю.

Про болящую голову вышло очень правдоподобно, хотя и напомнило А. А. о слишком часто болящей голове его любовницы из Москвы.

– У меня есть таблетки, – Анри убрал руку с запястья. – Или хочешь, я тебе сделаю массаж головы. Я недавно был в Азии, и там меня научили снимать головную боль.

Алексей Александрович вспотел до желудка, в котором кусок льда хоть как-то поддерживал температурный баланс. Рот застыл в глупой улыбке, а в голове мелькало «один раз – не Элтон Джон». А еще он поверил в карму и Страшный суд, поклялся не только отдать Кате почку, но и расстаться с московской подругой. Но все это было в будущем, а сейчас вопрос стоял копчиком: давать или не давать за деньги. В России его ждали сотрудники, дети, жена и неприятный российский банк, который в кризис патриотично отжал уже пару бизнесов у зазевавшихся товарищей. В процессе переговоров некоторые сопротивлявшиеся оказались под следствием и с трудом откупились от еще больших проблем.

Ситуация для А. А. была напряженная. А главное, он сомневался в порядочности Анри. То есть не было уверенности, дадут

Выполнялись обещания в тех редких случаях, когда девушка была не дура и стулья предлагала после денег. Такие сучки вызывали у наших любовничков особенную аллергию, они обозлялись на всех женщин и кидали менее продуманных подруг в отместку всему прекрасному полу. Но просить денег у Анри до секса было бы совсем уже унизительно. Параллельно А. А. пообещал, что если выкрутится, то купит всем своим партнершам всё, что те хотели.

Анри принялся массировать голову А. А., который думал только об одном, спустятся ли руки француза ниже головы или нет. Шея была его последним рубежом обороны. Алексей Александрович попытался представить себе, как все будет, ужаснулся, вспомнил еще раз Катю и решил, что без любви он не может. Фраза родилась сама собой из воспоминаний о героической помощнице и ее отказе.

– Я на работе не могу, и у меня молодой человек! – на полном автомате выпалил А. А.

Не успел он сообразить, что сказал, а Анри отреагировать на такой каминг-аут, послышался звук открывающейся двери.

«Он что же, с кем-то вдвоем драть меня собирался?!» – возмутился А. А.

– Анри, ты здесь? – голос был женским.

– Да, привет. Я тут как раз тренируюсь снимать боль. Это Алексей, наш российский партнер, и да, из нас гей только он, несмотря на мой массаж, – Анри хохотнул, подошел к жене и поцеловал ее.

– Алекс, вы гей?! И как вам живется в России? Это же ужасная страна для таких, как вы!

Жена у Анри была красивая, гораздо привлекательнее и жены А. А., и большинства его любовниц.

Медленно выходящий из комы российский ложный голубой понял, что ситуацию может спасти только чистосердечное признание.

– Анри, прости, я не гей, мне очень стыдно, но я подумал, что этот массаж, это… ну-у-у-у… ну… что… что ты… в такой ситуации никогда не был и почему-то ляпнул, английский не родной, вот и получилось… в общем, прости, пожалуйста!

– Голова-то прошла?

– Да.

– Ну, вот видишь! А вообще, смешно, конечно, получилось. Насчет массажа прости, и правда, для вас, русских, это, наверное, непривычно, да и для нас, честно говоря, тоже, просто я так горжусь, что научился снимать боль, что уже скоро в больницу пойду работать.

Алексей Александрович в тот вечер напился и много думал о том, что секс и зависимость не совместимы, как гений и… ну, вы в курсе.

Кредит он получил. Долги девушкам раздал.

Новогодний брак

Если речь идет о чувствах, интуиция почти никогда не обманывает нас. Мы же почти всегда пытаемся ей не поверить. Мы верим в «почти».

Судьба – это не рулетка, а программный код. Никаких случайностей. Ошибочные СМС (это первая из ряда историй с таким сюжетом) никогда случайно не отправляются.

Итак, где-то в начале века мой скучный друг Аркаша встал на тернистый путь моногамии. Шел он по нему с девушкой по имени Анна.

У Ани были изящные руки и озерцо обаяния. Пожалуй, всё. Красоты особенной в ней не наблюдалось, да и магии тоже.

Несмотря на это, Аркаша был к барышне привязан и даже строил какие-то планы:

– Я уже готов начать размышлять о том, что пора задуматься о возможности сделать через несколько лет намек на перспективу свадьбы.

Но дальше размышлений жених не заходил. Всегда забавно наблюдать за мужчинами, считающими, что они – властелины времени.

Наступило 31 декабря. Мы собирались большой компанией вставить бенгальские огни в оливье и заснуть лицом в бланманже, приготовленном моей тетей Верой. Для подготовки к этому сакральному событию я направился в квартиру Аркаши прямо с утра. Мешать спирт с вареньем и селедку со свеклой. Хозяин квартиры встретил меня следующим пресс-релизом:

– Сань, тут такое дело… ты меня знаешь, я не такой уж бабник, но вчера встретил на улице Киру Азарову. Помнишь, из моей группы? В общем, если я сейчас ей напишу, она днем приедет поздравить, так сказать.

– Аркаша, я ее очень хорошо помню, но ты же верный, как кирпичи мавзолея, мы тобой все гордимся! С чего вдруг тебя так понесло?

– Знаешь, иногда смотришь девушке в глаза и понимаешь, что собой не владеешь. Это так редко бывает в жизни. Ну как мне остановиться… да и закрывать этот гештальт нужно. – Аркаша был таким занудой, что прочел всю околосексуальную литературу.

Герой потыкал в телефон и, довольный, наконец сообщил:

– Цыпкин, вали домой до пяти минимум, жребий брошен, как говаривал Наполеон.

– Вообще-то, Цезарь. И что ты там бросил?

– Читай.

Я стал читать отправленное им сообщение:

«Кира, жду Вас в два часа, чтобы романтически проводить Новый год, держать в руках себя не обещаю, уж слишком Вы прекрасны для моей скучной жизни».

Аркаша сидел и курил. Счастливый, торжествующий, со взглядом Цезаря, входящего сразу в Нью-Йорк.

Все было прекрасно в этом сообщении. Стиль, посыл, лаконичность и особенно адресат. Аркаша отправил его своей Ане.

Я смотрел на своего друга и удивлялся материальности мыслей.

– Аркаша… ты его Ане отправил.

Сказать, что мой друг покрылся инеем – это не сказать ничего. В тот момент, когда я озвучил ему приговор, он сладостно выдыхал табачный дым. После моих слов дым еще минуты две шел из его открытого рта, как пар из кипящего чайника. Я медленно вынул сигарету из его окостеневших рук.

Еще через минуту он холодным голосом сказал:

– Я только что ее убил.

– А Кира – мужское имя. Может, как-то это обыграть? – Я неуклюже пытался найти решение.

Казалось, он не услышал моих слов:

– И дело же не в том, что я скотина и она меня бросит. Аня не то чтобы очень красивая, и знает об этом. А фотографию Киры она видела. Нельзя бить в самое больное место. Нельзя.

Аркаша был прав. И действительно, уж если уходить в левый ряд, то не с тем, кто круче твоего партнера по его ключевому комплексу неполноценности. Но в тот момент я вспомнил бабушкины слова: «Интеллигент совершает те же низости, что и обычный человек, но при этом очень переживает». Кстати, с этой точки зрения, я – истинный интеллигент.

– Позвони ей, мне кажется, найдутся слова.

– Она не ответит. – Аркаша ушел в другую комнату, но скоро вернулся. – Бесполезно.

– Давай так: ты ей напиши, что это я случайно отправил с твоего телефона, у нас же одинаковые «Нокии». Ну, а я скажу,

– Очень логично, что Аня и Кира идут друг за другом. Хотя Кира же Азарова, может, и правда, прокатит…

CМС с объяснениями улетела. Ответа не последовало.

Аркаша взял телефон и стал методично что-то набирать.

– Я сознался во всем своем мелком вранье, сказал, что между мной и Кирой ничего не было, что это было просто наваждение какое-то и попросил меня простить…

Звонок. Тонущий в болоте не так хватается за камыш, как Аркаша рванул к трубке… Но брать ее не стал.

– Это Кира. Сань, ответь, что я умер, или что меня инопланетяне забрали, или что ко мне жена приехала.

Занятно, как иногда быстро проходит одержимость и все эти «собой не владею…».

– Насчет жены – смешно.

Аркаша задумался и вдруг отрезал:

– Знаешь, а я поеду предложение сделаю!

– Что?! Ты сейчас неадекватен и просто хочешь как-то проблему решить!

– Ты меня часто неадекватным видел?

– Согласен. Неадекватность – это дар божий, не всем он дается.

Через час молчания мы стояли у двери Аниной квартиры. То, что она дома, Аркаше было известно, так как они еще утром договорились, что он ее заберет вместе с каким-то салатом.

Обычно флегматичный, Аркаша нервно поправлял волосы, расстегивал и застегивал куртку, заглядывал в мои глаза, как будто ждал ответа не от Ани, а от меня.

«Эко его скрутило», – с завистью подумал я.

Я позвонил. Замок повернулся. По лицу Ани все было понятно.

– Мальчики, простите ради бога, я все проспала…

Я только сейчас увидела все звонки пропущенные, и там еще СМС куча. А вы, наверное, испереживались…

Аркашу можно было сразу сдавать в музей мадам Тюссо. Его душа не могла выдержать второго такого удара.

Пока не дошло дело до третьего, я решил избавить Аню от удовольствия прочитать «кучу СМС».

– Аня, дай, пожалуйста, свой телефон, мой сел.

Я взял аппарат и ушел на кухню. Чистка компромата заняла пару минут.

– Аркаша, тебе какая-то Кира звонит! – Послышалось из гостиной.

Я вошел, взял телефон, и сказал:

– Это она мне звонит, мой же сел, я дал Аркашин номер.

Мне показалось, что в глазах друга даже мелькнула ревность.

P. S. В Киру я по уши влюбился, растерял весь цинизм, ползал в грязи, целовал шнурки, строчил жалостливые письма, требовал внимания, ныл, что готов на все, превратился в истерика и был ожидаемо послан через три месяца. Еще три месяца проходил реабилитацию. Представляю, что бы она с Аркашей сделала! Одних гештальтов на полжизни оставила бы.

P. P. S. Предложение в тот вечер Аркаша не сделал.

И правильно. Любовь – чувство свободных в выборе, а не тех, кто в данный момент до смерти боится кого-то потерять или мучается чувством вины. Может, я ошибаюсь, но эмоции, рожденные под давлением извне, не являются настоящими. Уйдет давление – уйдут эмоции. Как говаривала одна моя мудрейшая знакомая: «Ничто так не убивает безответную любовь, как год взаимности».

Геннадий Валентинович

Геннадий Валентинович жил не зря. Редко кто может похвастаться, что по-настоящему нужен людям, будучи всего лишь московским силовиком не бог весть какого, но все-таки полета, а не ползка. Очень часто человек его должности у россиян вызывает либо ненависть, либо равнодушие, либо страх. Иногда эти три отношения меняются местами.

Геннадия Валентиновича многие искренне любили, причем и мужчины и женщины. Он умел помочь, когда нужно, и при этом оставался в тени. Никогда не требовал особого внимания, хорошо знал о своей роли в жизни каждого, кого он облагодетельствовал, но не напоминал о ней. Да, он иногда мог позвонить в ночи или написать своим подопечным, но это происходило в исключительных случаях, и все ему это прощали. Даже жены крышуемых им предпринимателей достаточно средней, по меркам российского «Форбс», руки. Была, правда, у Геннадия Валентиновича тайна…

Но подождите, не все сразу.

Коля, Толя и Боря дружили давно, у каждого была традиционная для отечественной экономики смесь собственного бизнеса и управленческой позиции в госкорпорации. При таких делах очень нужен свой человек хотя бы в какой-то силовой структуре. Никогда ведь не знаешь, откуда прилетит граната, могут и бизнес прижать, а могут и в хищениях авторучек обвинить. Вот на такой случай и был у трех друзей в книжке записной телефон волшебного Геннадия Валентиновича. Как человек военный покровитель любил не деньги, точнее не только деньги, а прежде всего уважение, которое в его понимании выражалось в личных визитах по соответствующим праздникам. Отслужил Геннадий Валентинович в трех родах войск, поэтому пил кроме Дня чекиста еще в День ВДВ и День пограничника. Прибавим 23 февраля, 9 мая, День Конституции, День независимости, День народного единства, 7 Ноября, Новый год, Рождество и почему-то день рождения пионерской организации. Этого секрета Геннадий Валентинович не выдавал, но все знали о его любви к дате. Поговаривали, в юности был он влюблен в пионервожатую.

Если прибавить встречи по делам самих, так сказать, управленцев, то в год набегало около двадцати визитов к покровителю. Каждый сопровождался неким символическим и не очень подношением, а также абсолютно несимволическим возлиянием.

Самое смешное, что день рождения у солидного человека приходился на несолидное 14 февраля. Когда в Россию пришел богомерзкий День святого Валентина, Геннадий Валентинович со своим отчеством попал в достаточно комичную ситуацию. Его, настоящего генерала, друзья поздравляли валентинками с самыми нежными подписями. Он чуть ли не через Госдуму хотел провести закон о запрете праздника, но ресурса не хватило. Ходил слух, что даже на самом верху посмеивались над казусом военного. Как вы понимаете, подарки на 14 февраля покупались Колей, Толей и Борей сначала ему, а потом уже женам.

С этим они тоже смирились, как и с тем, что вечера Дня всех влюбленных жены часто проводили одни. Геннадий Валентинович отмечал ДР не каждый год, но если уж праздновал, то масштабно. Правда, чисто в мужской компании. Жена Геннадия Валентиновича была строга и боролась с его пьянством, поэтому в один прекрасный день ее просто отстранили от участия в праздниках, чтобы гости не слышали бесконечное: «Гена, хватит, у тебя же сердце».

Иными словами, Геннадий Валентинович был незримым членом семьи трех друзей, жены передавали ему привет и безделушки из поездок, он им – цветы в дни рождения. Не пропускал никогда.

Еще Геннадий Валентинович был образцовым приверженцем семейных ценностей. Коля, Толя и Боря рассказывали, как генерал учит их уважать брак. Сам он женился лейтенантом, и развод считал событием невозможным.

Надо сказать, дело свое товарищ генерал знал хорошо. Он понимал, что не валютой единой сыт обыватель. Помогал и с устройством в нужные школы, и в нахождении правильного врача. Даже маму одной из жен помог похоронить на достойном уважаемого человека кладбище.

Не случайно в Новый год один из первых тостов в семьях Толи, Коли и Бори был всегда за здоровье и долголетие Геннадия Валентиновича.

Все было хорошо в судьбе российского силовика за исключением одного не самого значимого, но все-таки дефекта. Пустяк, скажете, но все равно неприятно.

Геннадий Валентинович не имел тела.

Все у него было, судьба, должность, праздники, жена, дети, начальство, подчиненные, даже завистники и враги, а вот тела не было.

Он был, как бы это помягче выразиться, фантомом. Геннадием Валентиновичем Боря, Коля и Толя давно договорились записывать в своих телефонах любовниц. Пришлось придумать ему жизнь, которая со временем обросла самыми яркими, а главное, удобными подробностями. Ну вот разве не гениально было родить Геннадия Валентиновича 14 февраля и иметь возможность всем троим легитимно отсутствовать до утра в такой важный для любвеобильного человека день. А три рода войск и день пионерии? А прочие радости?

И самое главное – все три жены знали же о благодетеле Геннадии Валентиновиче, человеке с большой буквы. Звонит в полночь телефон у мужа, он его даже не убирает с дивана, понятно же, что Геннадий Валентинович беспокоит по делу важному, особенно если выйти и вернуться с каменным лицом, а потом набрать друга и сказать: «Тебе уже звонил? Да, сказал про проверку, надо будет завтра что-то решать». Ну какая жена выступит против таких звонков, тем более если на девичниках только о Геннадии Валентиновиче и разговоры. Менялись пассии, а вот имя святое оставалось в телефоне всегда.

И вот как-то накануне 14 февраля Боря ужинает с женой.

– Как будете генерала завтра поздравлять?

– Позвоним. В этом году Геннадий Валентинович решил всех пощадить. Сказал, отметит с женой и детьми.

Так совпало, что у Бори и Толи происходила плановая смена состава, поздравлять особо было еще некого – инвестиции в подарки мужчины начинали после трехмесячного тестдрайва. Колю уговорили поддержать компанию.

– Так что завтра пойдем с тобой в ресторан.

– Слушай, Борь, один вопрос меня только волнует последнее время.

– Какой?

– А почему именно Геннадий Валентинович?

– Что почему?

Боря спросил легкомысленно, не отвлекался от пасты с креветками и пытался завернуть морепродукт в спагетти.

– Ну почему вы для своих любовниц выбрали именно такое имя. Почему не Иван Петрович или Петр Иванович… Кто придумал?

Боря машинально продолжал крутить вилкой, и капли соуса летели ему на рубашку. Глаза он поднять боялся. Слишком сильным был удар в солнечное сплетение. Жена спросила его настолько ровным голосом, как будто речь шла об имени собаки его сестры. Она спокойно налила себе бокал вина и продолжила.

– Да не переживай ты так. Нет, мне правда интересно, ведь кто-то же придумал это. Вообще, конечно, талантливо, и про день рождения 14 февраля и про помощь родственникам нашим. То есть вы даже жертвовали заслуженной нашей благодарностью и все лавры отдавали ему. Шедевр. МХАТ. Кстати, мне даже приятно, что ты мои чувства оберегал. Это сегодня редкость. Обнаглели все в конец.

Боря со школы не испытывал такой странной смеси стыда, страха и растерянности, поэтому задал, наверное, самый глупый и не самый своевременный вопрос.

– А как ты узнала?..

Ира усмехнулась:

– Да, действительно, сейчас это самое важное. Хорошо, давай обмен секретами. Ты мне говоришь, почему Геннадий Валентинович, а я тебе – откуда я все узнала.

Боря наконец посмотрел жене в глаза. В них была отстраненность и теплая печаль, на какой-то момент ему даже показалось, что это не печаль, а равнодушие.

– Коля придумал лет десять назад, когда телефон какой-то девицы записал на обратной стороне визитки реального Геннадия Валентиновича. Жена визитку нашла, когда пиджак в химчистку относила, ну и спросила, нужна ли ему карточка Геннадия Валентиновича. Так он и появился. Прости. Я даже не знаю, что сказать…

– А чего тут говорить, ничего удивительного. Слушай, извини, а любовь ко Дню пионерии откуда взяли? Пионерок вроде сейчас нет, или вы по старым запасам решили пройтись?

– Толя одну свою телку наряжал пионеркой.

Боря был так раздавлен, что сливал всех подряд.

– Смешно, хорошо хоть не октябренком. Ну ладно, секретом на секрет. Есть версии, кстати, у тебя?

Боря из транса не выходил, поэтому отвечал, как на уроке.

– Позвонила, а там женский голос? Телефон пробила? Телки сдали?

– Я не унижаюсь слежкой, а женщинам в России можно доверять. Не сдают обычно. Да все просто. Не поверишь, меня мой любовник в телефон записал Геннадием Валентиновичем, а я, как ты понимаешь, несколько изумилась. Спросила, почему именно так, он мне и сказал, что у него у всех друзей так любовницы записаны, долго смеялся, ему казалось это очень забавным. Вы же, мужчины, язык за зубами держать не умеете, хуже баб, ей-богу. Ну вот я решила перед разводом у тебя все-таки уточнить, ну мало ли – совпадение. А ты сразу со всем согласился.

Боря поплыл и даже пропустил пассаж о любовнике.

– То есть ты не знала наверняка…

Ира искренне улыбнулась.

– Нет, не знала.

Муж был настолько ошарашен всем калейдоскопом событий, что вместо эмоций впал в разгадку ребуса. Он пытался выстроить логическую цепочку, словно вышел из кино, которое не понял, и теперь спрашивал у жены ее версию. В его глазах застыло какое-то мальчишеское непонимание.

Оно Иру даже насмешило.

– Запутался? Ну да, если бы ты не сознался сразу, я, может быть, и стала дожимать, уж больно много деталей достоверных, не ожидала, что вы так запаритесь.

– Подожди… Ты сказала «перед разводом»?

– Да, я завтра подаю на развод.

Голос стал жестким.

– Я ничего не понимаю… А если бы ты не узнала про Геннадия Валентиновича, то почему ты подала бы на развод?

Борино лицо выражало максимальную степень непонимания.

– Потому что я тебя разлюбила, ну и мне кажется, что полюбила другого. Не хочу проверять, будучи замужем. Я уже давно решила,

– В смысле разлюбила?

Слова Боря осознал, а содержание нет, поэтому зацепился за самое понятное.

– В прямом… Борь, ты пойми, я ухожу не потому, что у тебя есть любовницы. Ты как-то перестал быть для меня мужем и мужчиной. Ты просто остался хорошим человеком, а этого так мало… так мало.

Боря постепенно начал осознавать всю происходящую катастрофу, но продолжал свое: «Что? Где? Когда?»

– А ты уходишь к тому, кто назвал тебя Геннадием Валентиновичем?

Ира вздохнула.

– Вот я поэтому и ухожу, что ты задаешь такой пошлый вопрос, зная меня вроде бы десять лет. Неужели ты думаешь, что я хотя бы день тогда прожила под таким именем в чужом телефоне? Я не ханжа, но все-таки. Да, вот еще, не переживай, твоих друзей я женам не сдам. Пусть Геннадий Валентинович живет долго, хороший мужик, цельный, с понятиями.

Царапина

Жил на свете Иван Иванович Шнеерсон. Он был добротным еврейским мужем. Два «НИКОГДА» бесконечно бунтовали в его голове, но победить их не представлялось возможным. Он бы никогда не бросил жену и никогда бы не смог оставаться окончательно верным. Отсюда переживания, расстройства желудка и провалы в расписании. Более того, г-н Шнеерсон входил в тот мужской возраст, когда временных подруг ночей суровых уже бессовестно было бы удерживать только на голом энтузиазме. Ему было около пятидесяти.

Подозрения в том, что он не Ален Делон и тем более не Рон Джереми, посещали его всё чаще, и ощущение несправедливости по отношению к своим любовницам Иван Иванович заливал подарками, но вел в голове невидимый баланс всех этих пожертвований, чтобы всё более-менее поровну. Но у жены всегда был контрольный 51 процент его подарочного бюджета.

Баланс этот видели только сам г-н Шнеерсон и его совесть. Остальные участники данного невидимого документа убили бы его автора, знай что они в нем значатся.

Проведя очередную сверку, Иван Иванович повез г-жу Шнеерсон в Милан. Причем не как обычно на распродажу, а прямо-таки в сезон.

Заходит наша семейная пара в модный бутик. Ольга Сергеевна налегке, а Иван Иванович на изрядном «тяжеляке». Его давят бесконечные пакеты и страх окончательной суммы.

– Я сумку, и всё.

Сумку выбрали быстро. Иван Иванович протянул карту и паспорт для оформления Tax free.

Русскоязычный продавец покопался в компьютере и отрубил г-ну Шнеерсону голову:

– Ну как вам покупки, которые вы сделали в сентябре? Всё понравилось?

Голова Ивана Ивановича покатилась из магазина, но на ее месте, к несчастью, выросла новая, и прямо на нее смотрели красные бесчувственные окуляры Терминатора Т-800 по имени Ольга Сергеевна.

– А я не знала, что ты был в Милане в сентябре!

Иван Иванович проглотил утюг, пакеты стали в десять раз тяжелее, мозг отчаянно пытался найти выход. Выход был найден в молчании, прерванном вопросом Т-800 продавцу:

– Вы ничего не путаете?

Г-н Шнеерсон читал про йогов, передачу мыслей, и вообще, смотрел «Матрицу», как там граф Калиостро ложки гнул. Он собрал все свои извилины в копье и метнул его в мозг продавцу. Оно со свистом пролетело в пустой голове исполнительного товарища, который сдал Ивана Ивановича со всеми органами:

– Нет, нет, у нас же система. Вот, был 16 сентября, купил две женские сумки.

Утюг в животе заботливого любовника начал медленно, но верно нагреваться.

– Какая прелесть! Если я не ошибаюсь, в сентябре ты летал с партнерами в Осло.

Изнутри г-на Шнеерсона запахло жареным. Как, впрочем, и снаружи.

– Хотел сделать тебе сюрприз и заехал, пока были распродажи, чтобы купить подарки на Новый год тебе и Сереже (сын). Ну и стыдно стало, что экономлю, не стал рассказывать.

Смотреть на Ивана Ивановича было очень больно. Он из последних сил играл человека, стыдящегося своей жадности. В сентябре он и правда был в Милане, и правда из жадности. Одна из его пассий была выгуляна по бутикам, так как в балансе г-на Шнеерсона на ее имени значился zero.

– Ванечка, как трогательно, что ты настолько заранее озаботился.

Иван Иванович выдохнул. Ольга Сергеевна вдохнула:

– У меня только один вопрос, а зачем Сереже на Новый год женская сумка?

Остывающий утюг вновь раскалился.

– Я ее Оле купил (девушка сына).

– Ты же ее ненавидишь. И где они сейчас, эти щедрые подарки?

– В офисе, и, кстати, это, конечно, только один из подарков. Просто безделушка.

Счет Ивана Ивановича был большой, но очень чувствительный. Как и сердце. Оба в этот момент расчувствовались.

– Ванечка, Новый год в этом году для тебя настает сразу, как мы вернемся, практически в аэропорту. Чего ждать? Молодой человек, а покажите, пожалуйста, какие именно сумки купил мой муж.

– Одной уже нет, а вторая вот. Последняя, кстати, – пустоголовый продавец продолжил сотрудничать с полицией и указал на какой-то зеленоватый кошмар.

– А такую сумку ты кому купил, мне или Оле? – спросил Терминатор, внимательно изучая болотного цвета изделие.

Сумка была не только бездарна, но, как говорят, чуть менее чем самая дешевая в данном магазине. Именно сумки Иван Иванович купил тогда сам, как бы сюрпризом, пока его временное развлечение грабило Габану.

– Оле, – прожевал (промямлил) Иван Иванович.

– Хорошего ты мнения о ее вкусе, интересно, что ты мне купил. Спасибо, пойдем.

Из Милана семейная пара должна была поехать во Флоренцию и потом домой в Петербург. Ивану Ивановичу вживили чип и посадили на цепь сразу при выходе из бутика.

Он вырвался только в туалет, набрал помощницу и сказал срочно позвонить в бутик, визитку он взял, найти идиота-продавца, отложить чертову зеленую сумку, прилететь в Милан, купить ее и еще одну на выбор помощницы, но подороже, снять все бирки и чеки, срочно вернуться и положить всё это ему в шкаф в офисе.

Ошалевшая помощница видела и слышала всякое, но такое несоответствие мышиного писка своего шефа и сути вопроса она понять не могла. Тем не менее утром следующего дня рванула в Милан и исполнила все указания.

28 ноября, в Новый год, Иван Иванович вручил своей жене темно-синюю сумку, внутри которой лежали серьги с сапфирами. Большими незапланированными сапфирами. Также он передал Сереже сумку для Оли и конверт самому сыну. Ольга Сергеевна еще раз внимательно посмотрела на безвкусный подарок Оле и скептически покачала головой.

Вечером Т-800

– Дорого?

– Ну да… – взгрустнул Иван Иванович.

– За всё, Ванечка, нужно платить, особенно за доброе сердце… пороки и слабости. Хотя не могу не оценить твою находчивость и оперативность. Знаешь, я тобой просто восхищаюсь. Ведь можешь, когда хочешь, все очень быстро решить.

Утюг начал оживать, слюна застряла в горле, так как Иван Иванович боялся ее слишком громко проглотить. Он не понимал одного. Кто же его предал…

– Думаешь, кто тебя сдал? Не переживай. Ну не бывает двух зеленых сумок с абсолютно одинаковыми царапинами. Прости, не бывает, – сказала с доброй улыбкой умная женщина.

Восхищению и раскаянью Ивана Ивановича не было предела.

Это будет не трудно

Петр Петрович решил секвестировать бюджет на секс. Не потому, что деньги стали кончаться, а за компанию и из-за появившегося внутреннего оправдания. Кризис. Если бы его не было, его стоило бы придумать. В тучные годы жадность – это порок, а в нынешние – добродетель. Главное – научиться верить в то, что кризис есть. Вот лежало у тебя в микроволновке сто миллионов долларов на черный день. Ударил по ним серпом геополитический интерес. Осталось пятьдесят. Разумеется, нужно снизить зарплату водителя, отказать жене в сумке и сыну в самокате. Именно такие шаги спасут ваше состояние. Здесь чупа-чупс не купил, там чаевые зажал, глядишь, миллионов двадцать и наскоблил. Конечно, все это возможно, если научиться технике мгновенной скорби. Это искусство. Моментальное преображение в отца двухсот детей, потерявшего работу. Два урока данной техники, и вы можете перестать выплачивать дивиденды, сокращать персонал, отменять корпоративы и вообще тратить деньги на близких вам людей.

Так вот, Петр Петрович Шмуэль месяц потренировался и решил наконец избавиться от очередной содержанки. Она ему обходилась в триста тысяч рублей в месяц плюс транспортные расходы и талончики на питание. Г-н Шмуэль разделил все расходы на количество минут секса в месяц и получил сумму, которая его очень раздосадовала. Он вдруг понял, что зарабатывает в минуту меньше. Потрясающим открытием он поделился с друзьями. Те разумно предложили увеличить количество минут. Наш математик потратился на магические таблетки и чуть не сдох прямо в момент исправления финансовой отчетности по своему сексуальному активу. Угрюмый Петр Петрович не знал, что делать, – и тут этот кризис. Коммерсант овладел упомянутой выше техникой мгновенной скорби и поехал соскакивать с крючка.

Встречу назначил не в уютном скворечнике, а в самом что ни на есть публичном месте. Он разумно считал, что ни до, ни после секса такой разговор вести не солидно.

Речь жертвы кризиса была хорошо подготовлена. Он долго распространялся на тему беззащитности российского предпринимателя перед лицом кровавой американской военщины, пытался открыть компьютер, чтобы все доказать, постепенно начал вести разговор к неспособности в таком напряжении дать Свете все, чего она заслуживает, но был вовремя остановлен.

– Петь, ты что хочешь, чтобы мы расстались?..

– Я не хочу, я этого не хочу больше всего на свете, но… Тяжело говорить, но кризис по мне сильно ударил, что я, ну… В общем, у меня такие долги, что я не очень сейчас себе могу позволить такую роскошь, как личная жизнь.

Петр Петрович должен был своему водителю за кефир. Это всё.

– Так все плохо? Совсем-совсем денег нет?

– Совсем…

– Как же так… Ну Петенька, ну хочешь, отдашь, когда сможешь, ну через месяц, я кое-что накопила…

– Да тут одним месяцем не обойдешься… А я, знаешь, слишком хорошо к тебе отношусь, чтобы эксплуатировать.

– Ты меня не эксплуатируешь. Ну просто если бы ты хоть раз сказал, что у тебя ко мне что-то, кроме постели, я бы вообще никогда вопрос денег не поднимала. Я все-таки не совсем еще сука.

Где-то внутри Петра Петровича сработала сигнализация. Минное поле! Надеть каску! Срочно покинуть помещение! Но жадность, как всегда, победила. Зародившаяся в недрах второго подбородка мысль о возможной халяве начала свербить и требовала уважения.

– Ну вообще-то у меня к тебе не просто секс… Ты что… Ну разве не видно по мне. Я к тебе очень привязался. И вообще, можно сказать, влюблен, так что мне, если честно, очень тяжело будет расставаться. Очень…

Петр Петрович вновь применил технику мгновенной скорби.

Светины глаза заслезились.

– Правда… Я думала, тебе вообще наплевать на меня. Петечка, ну конечно, если все искренне, то давай вместе подумаем, как выйти из ситуации. Может, работу мне найдем, я готова переехать в более дешевую квартиру, да и вообще, хочешь, в Сочи поедем летом.

Петр Петрович терзался, с одной стороны, он понимал, что по итогу какие-то расходы останутся, но сам факт отжатия партнера по цене приводил его к своеобразному оргазму.

– Ты меня сейчас так расторгала… Я уж и не верил, что такие девушки остались. Плохо я о людях думаю – по себе сужу… Ну давай попробуем, я за несколько дней пойму, что там у меня получается, и решим, а в Сочи не сильно дешевле, кстати. Так что, я тут, на Истре, гостиницу присмотрел, поедем туда на недельку, когда я своих отправлю на… дачу под… под Владимиром.

Петр Петрович чуть не прокололся, своих он как всегда собирался отправить на дачу под Биарицем, но в данных обстоятельствах такое признание сломало бы всю стратегию переговоров.

– Я готова и на Истру. Я с тобой почти везде готова.

Петр Петрович ощутил себя настоящим Талейраном.

Вечером он решил закрепиться на позициях и написал в мессенджере:

– Светочкин, я правда очень-очень хочу, чтобы мы были вместе. Спасибо тебе за чуткость. Я надеюсь, скоро все образуется и эти сложные времена мы пройдем вместе.

Ответ пришел незамедлительно.

– Котик, если бы я раньше знала, что ты правда хочешь быть со мной, мы давно так и поступили, мне самой было очень неудобно и противно.

– А я стеснялся тебе сказать, думал, посмеешься над старым, лысым дедушкой.

– Ты не старый и очень милый. Жаль, мы с тобой не встретились раньше. А то бы сейчас вместе ездили на дачу во Владимире.

Петр Петрович как раз был доволен, что не встретил Свету раньше и не сел в тюрьму за совращение малолетних.

На следующий день Петр Петрович пожал то, что посеял.

– Петя, у меня есть два вопроса. Кто такая Света, и зачем тебе, сука, дача во Владимире. Зачем тебе вообще дача в России, ты ударился в патриотизм?

Жена Петра Петровича задала вопрос голосом, не оставляющим никаких других интерпретаций, кроме тотального кошмара. Было ясно, что речь идет не об абстрактной Свете.

Петр Петрович

– Ладно, черт с ней, с дачей, меня волнует эта курица Света. Я обычно закрываю глаза на твои попытки молодиться, но это уже перебор. Может, объяснишь мне, почему я сегодня получила эту петицию. – Юлия Викторовна прочла со своего телефона: – «Ваш муж любит меня, а не вас. У нас все серьезно, если вы женщина…», написано, Петенька, через «Ч», «…дайте нам быть счастливыми», написано, как ты понимаешь, через «Щ». «Отпустите его. Зачем вам муж, который любит другую». И правда, Петь, зачем?

Тихий океан испарился, оставив во рту Петра Петровича пустыню Сахару. Тем не менее он попытался соскочить.

– Я вообще не знаю, о ком ты говоришь, это какая-то ошибка!

Юлия Викторовна снизила голос до скрежета.

– Я тоже надеюсь, что это какая-то ошибка. Ты даже себе не представляешь, как я надеюсь. Потому что, если ты любишь Свету и у тебя есть дача во Владимире, то Света и дача во Владимире – это все, что у тебя останется после нашего развода. – Процентов семьдесят богатств Петра Петровича было спрятано через жену. – Но вот в чем дело, у меня скриншоты твоих сообщений, из которых следует, что ты, козел старый, любишь Свету и у тебя есть дача во Владимире. Показать?

– Не надо. Я соврал!

Лязгнул фальцетом рот экономного мужа. Петр Петрович немедленно бы получил первый дан по искусству внезапной скорби, но сейчас все было честно. Ответ был ледяным.

– Разумеется, ты соврал. Я хочу знать, кому именно.

– Ей. У меня нет дачи во Владимире, у меня нет к ней никаких чувств, я хотел сэкономить и получить… – Петр Петрович думал, что не решится произнести эту фразу, но справился: – … получить секс бесплатно за любовь! Сказал, что разорен, придумал про дачу! Мне очень стыдно, очень!

– Перед кем?

– Перед всеми стыдно.

Он почти выл.

Наступила тишина. Петр Петрович молчал, потому что думать не мог. Юлия Викторовна молчала, потому что думала.

– Пять карат.

Петр Петрович чуть не взорвался. Он не имел ничего общего с бриллиантами, но знал, что это очень много. На эти деньги можно было бы содержать целый гарем в течение долгого времени. Он хотел было начать по привычке торговаться, но понял, что если когда-либо торг и был не уместен, то именно сейчас.

– Хорошо.

Как паста из тюбика выдавились слова:

– В каждое ухо и на палец.

Юлия Викторовна хорошо знала советское кино.

– Петя, я очень, очень, очень не люблю жадных мужчин. Будем выжигать. А то мне за тебя стыдно. Перед Светами.

Она уже почти вышла из комнаты, но вдруг остановилась, просияла и добавила:

– Слушай, Петь, а давай и правда купим здесь дачу, хорошая мысль тебе в голову пришла. Но не под Владимиром, а дорого, на Новой Риге. Точно. Завтра займусь.

Петр Петрович начал стирать из телефонной книги все женские имена.

Последний бой баронессы Эмилии фон Кунненфельд

Эта невообразимая история произошла в… нет, не могу, не скажу где. Уж слишком много высоко- и низкопоставленных особ могут себя в ней узнать, а дело, знаете ли, предельно интимное. Единственное, что отмечу, – речь об Австрии. И да, может, я что-то упустил в силу стремительности событий, но история абсолютно реальная.

Далеко шагнула Европа в вопросах удобства нарушения моральных устоев.

Итак, Хельмут Хайдер вернулся домой в благостном состоянии, а всего через две минуты заперся в туалете и подумывал в нем повеситься или утопиться. Случилась катастрофа. Вот какая.

Хельмуту исполнилось тридцать семь. Многие к этому возрасту умудряются как следует встряхнуть мир, ну а Хельмут… Хельмут просто гулял с собакой, и то не со своей. Такса по имени Бруно принадлежала его жене, г-же Элизабет Хайдер, и их отношения насчитывали семь лет, в то время как с Хельмутом Лиза познакомилась всего год назад. Нельзя сказать, что это была любовь, скорее правильная случка: хорошие семьи, успешная карьера, спокойная старость. У Хельмута – маленький бизнес и дочь, у Лизы – немного земли и Бруно. Чем не пара? Лиза подружилась с дочерью. Хельмут с Бруно. Иногда они даже гуляли все вместе. Хотя, как понятно, мужчина с таксой выходили на променад чаще.

И вот очередным вечером Хельмут заявляется с четвероногим другом домой, в прихожей полутьма, Элизабет забирает пса в ванную комнату, чтобы помыть лапы, и моментально возвращается назад. Включает свет и металлическим голосом прибивает стягивающего ботинок Хельмута к плинтусу.

– Хельмут! Где Бруно?!

При этом Элизабет держала таксу пузом к мужу. Тот не очень понял вопрос, но, услышав интонацию, решил отреагировать:

– Прости, а кто у тебя в руках?

– А кто это, по твоему мнению?! – Элизабет зверела на глазах.

– Бруно… – Хельмут наконец снял ботинок и стоял теперь в одном. Что происходит, он не понимал.

– Хельмут, это не Бруно!!! Ты что, не видишь?!

– Почему не Бруно?

– Потому что у Бруно другой ошейник и поводок! И еще одна незначительная деталь!!! У Бруно есть яйца, которых у тебя сейчас не будет, потому что у этой собаки их тоже нет!

– А куда они делись? – Хельмут понимал, что порет чушь, но остановиться не мог.

– Ты что, идиот? Бруно – кобель! А это – сука! Куда ты, сука, дел Бруно?!!

Хельмут подошел к жене, внимательно посмотрел на собаку, не увидел некоторых частей тела и холодно отрезал:

– Меня сейчас вырвет, пусти меня в туалет, я вернусь и попробую все объяснить.

У каждого мужчины должен быть план «Б» на случай немедленной эвакуации. У меня – аллергия, а у Хельмута – поддельная нервная реакция на стресс в виде дурноты. Реально плохо ему было лишь раз в жизни, но сыграть такое перенапряжение удавалось регулярно. Этот прием давал ему лишние пять-десять минут на раздумья, а что еще нужно в критической ситуации?

Я, надо сказать, дошел до плана «Б» своим умом. Повторюсь, в моем случае я нагло использовал аллергию. Ну допустим, приходишь к девушке домой с целью открытия ларца наслаждений, открываешь, наслаждаешься и немедленно хочешь свалить. Ты все получил, а она… ну кому это важно, ей-богу. Она ведь уже совсем не та теперь. Удивительно, конечно, как иногда меняется женщина после первого секса. И я настаиваю – меняется именно она, а не наше к ней отношение. Уверен, вот эта внезапная потеря привлекательности и снижение IQ абсолютно объективны. У женщин что-то там на клеточном уровне происходит после первого секса с новым партнером, кожа ухудшается и мозг замедляется. Мы, мужчины, ни при

Так вот, именно в такой момент приходит на помощь аллергия. Изображаешь приступ и спокойно исчезаешь. Аллергия может быть на что угодно – от котов до кафеля. Также аллергия помогает, если как-то масштабно облажался и нужно ненадолго переключить внимание. Бывают, конечно, перегибы. Спрашивают, почему это от тебя пахнет чужими духами, а ты – р-р-р-раз и говоришь: «То-то я не пойму, чего это я задыхаюсь». Могут не поверить.

Как вы уже поняли, Хельмут использовал не аллергию, а более серьезный рычаг: изобразил приступ и заперся в туалете. Где он потерял Бруно, Хельмут понял сразу. Но рассказать об обстоятельствах потери жене было бы равноценно разводу и вышеуказанной кастрации.

В это же время студент Манфред Хаас вошел в квартиру девяностодвухлетней баронессы Эмилии фон Кунненфельд. Бабуля вышла на финишную прямую, передвигалась несколько лет исключительно на коляске, но финансовое состояние позволяло окружить себя достаточным количеством помощников, точнее (назовем все своими именами) – слуг. Деньгами и добрым словом можно всегда достигнуть большего, чем просто добрым словом, особенно в старости. Также необходимо сообщить, что детей и внуков у нее не было, и вся дворянская любовь сконцентрировалась в последнее время на таксе Ди, дочке, как вы понимаете, другой таксы, жившей с Эмилией ранее. Помните, Бэрриморы служили Баскервилям поколениями – так вот, с таксами иногда то же самое. С Ди, разумеется, нужно было гулять, и уже три дня для этих целей использовался незаконный труд вышеуказанного юнца.

– Манфред… Принеси мне ее… – баронесса обычно держала собаку у себя на груди. Кстати, раньше грудь была ого-го. Ну то есть она и сейчас выглядела весьма удобной, для таксы уж точно.

– Одну минуту.

Ну, вы уже можете представить, что случилось дальше. Собаку отдали хозяйке, та взяла ее в руки, погладила по бархатному животу… и обнаружила у любимицы некоторый апгрейд. Она несколько раз провела рукой по собачьему достоинству; Бруно даже как будто заулыбался, разомлел и начал издавать свойственные моменту звуки. Думаю, именно это, а не сам факт исчезновения любимицы вызвал у баронессы, славившейся своим мужененавистничеством, приступ ярости, да такой, что она совершила чудо или подвиг. Тут как посмотреть.

Элизабет фон Кунненфельд встала с кресла.

Если бы в тот момент ее видел лечащий врач, он бы не поверил. Долгие годы лучшие медицинские умы Австрии не могли поднять знатную даму, а вот студент Манфред Хаас смог. Его потом долго допрашивали, он во всем сознался, но медики все равно недоверчиво качали головами. По всем законам физики, анатомии и других наук Эмилия не имела права отлипать от инвалидного кресла, тем не менее…

Я не врач, но думаю, г-жа Кунненфельд искала повод перебраться в мир иной в бою, как это делали ее средневековые предки, и наконец нашла. Гордая представительница великого рода взяла Бруно за шкирку, размахнулась и метнула его в Манфреда, как копье, да так, что сбила парня с ног. Затем она попыталась что-то сказать, погрозила пальцем всему роду мужскому и рухнула замертво. Уход, достойный кисти.

Бруно, не привыкший к такому обращению, со страха рванул в открытую дверь, оттуда на лестницу и скрылся в неизвестном направлении. Манфред лежал в одном углу комнаты, труп баронессы – в другом. До приезда скорой и полиции домоправительница попросила Манфреда не вставать. Хорошо, что мелками не обвели, говорят, это плохая примета.

Тем временем Хельмут в туалете судорожно соображал. В необычном месте потерял австриец таксу. Точнее, не потерял, а поменял. Случайно, разумеется. И снова вернемся на несколько месяцев назад. Не испытывая никогда большой любви к животным, нововыпеченный муж вдруг стал проявлять инициативу в самом неожиданном вопросе. Он начал гулять с собакой. Бруно и Элизабет, разумеется, не поняли такого рвения, но особо не спорили. Возвращался с прогулки Хельмут всегда розовее и счастливее, чем был. Хотя нет, соврал. Не всегда. Приблизительно раза три-четыре в месяц. Почему, спросите? Совершенно верно. Радует, что все сразу угадали. Это же так очевидно.

Хельмут ходил в бордель, при котором для удобства посетителей была гостиница для собак. Точнее, гостиница для собак и служила единственной причиной существования борделя. Так сказать, ключевое конкурентное преимущество. Ноу-хау или даже ноу-вен.

Ну чего непонятного? Клиентоориентированность. Это же бесподобно. Взял собаку из дома, пошел выполнять полезную семейную работу, выгуливать питомца, все родственники на тебя молиться будут. Никаких вопросов «где провел час». Шестьдесят минут абсолютной мужской свободы. Даже самый чугунный колпак не будет звонить и спрашивать, что ты делаешь.

Пришел к феям, собачку сдал в местную камеру хранения, через полчаса забрал и дунул домой. Более того, феям можешь свою спешку объяснить интересами животного. И все тебя понимают! Австрийцы – гении.

И надо же такому случиться, что Хельмут и Манфред пришли в публичный дом одновременно. Причем Манфред в первый раз. Девушки Манфреду отказывали, а любви хотелось. Дальше все предельно просто. В организации борделей с гостиницей для собак тоже нужны хоть какие-то мозги и расчеты. Отдельных номеров для четвероногих хранителей алиби построили меньше, чем комнат для духовного падения их хозяев. Короче говоря, Ди подсадили к Бруно, который, возможно, и обрадовался, так как чувствовал колоссальную несправедливость. Хозяин трахается благодаря Бруно, а сам Бруно – нет. И тут такое чудо. Однако случилась ли у Бруно любовь, история умалчивает. Студент ожидаемо справился со своей страстью за пару минут, перепутал такс и ушел домой. Хельмут вышел позже, забрал единственную таксу и… сидел теперь в туалете, используя предоставленные ему пять минут.

Мыслей было много, но все никуда не годились. Как можно объяснить замену собаки? Магазин? Что он там купил? Друзья? Откуда он взял эту таксу? Отпустил на прогулке и подобрал чужую?.. Может прокатить, но это значит, в парке гулял с собакой еще один идиот, а главное – Хельмут не понимал, кто все-таки забрал Бруно и как его найти. И больше всего растяпу раздражал сам факт нахождения в туалете. Миллионы лет эволюции и свободной воли, чтобы позорно прятаться за унитазом! Неожиданно для себя самого Хельмут решил, что настало время выйти за рамки социального рабства, признаться в пороках и принять удар судьбы. Да, пусть его осудят, но он не будет скрывать свои желания и действия. Более того, он вдруг решил, что, возможно, брак с Элизабет вообще был ошибкой. «Может, пора ее исправить?!»

Борец за права мужчин вышел из туалета и громко заявил:

– Я был в борделе, в котором есть гостиница для собак, и случайно забрал чужую таксу. Вернусь – разберусь.

Хельмут приготовился

– Бордель.

В голосе звучал скепсис.

– С отелем для собак?

В голосе звучали скепсис и ярость.

– Ты меня совсем за дуру держишь?!

Скепсис из голоса ушел.

– Это что за цирк?! За идиотку меня держишь? Ты реально считаешь, что я куплюсь на такую примитивную манипуляцию?

– Какую, Лиз?

Изумлению правдоруба не было границ.

– Ты мне скажешь про бордель, я начну ревновать, переключу внимание с собаки на тебя и забуду про Бруно?! В гробу я видела твой бордель, если что! Говори правду, как ты потерял мою собаку? Правду, я сказала!

Хельмут разочаровался в жизни, в отношении к себе, в своем месте в системе ценностей жены и понял, что правду придется придумывать.

Правда вообще людям, как выясняется, нужна чрезвычайно редко, истина во лжи. Ложь мы любим и даже хотим слышать. Так что подумайте сто раз, прежде чем решите сказать близкому человеку правду. Можете его обидеть и разочаровать.

– Ну да, не очень про бордель получилось. Лиз… я не знаю, как тебе сказать. Мне очень стыдно. Я его отпустил… он сбежал… я… весь парк обошел, куда делся, не знаю… А эту собаку я взял в долг… Там в парке много такс гуляет… Один человек за 500 евро согласился. Думал, ты не отличишь. А я пока нашел бы Бруно и потом эту вернул. Мне нечего больше сказать. Я обещаю тебе, что найду Бруно!

Элизабет стояла абсолютно раздавленная. И дело было не только в исчезновении питомца. Неприятная для любой жены мысль вошла в ее голову и не хотела выходить. Оказалось, что Лиз любила Бруно больше, чем Хельмута. Но Лиз была не Эмилией. Она не встала, а села. Села на пол и заплакала.

– Лиз, я обязательно его найду… Лиз…

– Иди искать сейчас. И знаешь, если не найдешь – не возвращайся. Я правда не уверена, что тебе нужно возвращаться, даже если ты найдешь Бруно. Я не уверена, что у меня есть к тебе какие-то чувства. И забери этот фейк.

Она поставила Ди на пол.

Хельмут не ожидал такого откровения. Он натянул ботинки, взял в руки Ди и собрался уйти в неизвестность навсегда. Шансы найти Бруно, по крайней мере быстро, стремились к нулю.

Практически уже бывший муж открыл дверь.

В квартиру немедленно влетел Бруно.

В этом нет ничего удивительного. У собак какой-то GPS-навигатор, они иногда находят дорогу домой за сотни километров, что уж говорить о соседних улицах. Бруно бросился к Элизабет, та разрыдалась еще больше.

– Бруно, мой мальчик, я всегда знала, что ты найдешь меня!

Бруно был неистово затискан, Хельмут стоял с Ди, и оба чувствовали себя лишними на этом Дне святого Валентина. Наконец Элизабет насытилась возвращенной любовью и как-то буднично прокомментировала произошедшее.

– Хельмут, прости, сказала лишнее, просто перенервничала. Я рада, что мы вместе, просто Бруно… ну, он для меня всё. Не обижайся. А эту собаку надо все-таки вернуть, уже завтра, конечно, сегодня пока может побыть у нас, но в прихожей, не надо ее в гостиную пускать. – Пойдем, Бруно, не надо так на девочку смотреть. У тебя есть я.

Бруно и Ди вновь разлучили. Счастливых в квартире стало еще меньше. Хельмут взял таксу на руки и понял, что его место тоже в прихожей. Посидев минут десять, он пошел в бордель. Там принимать Ди отказались. Контактов Манфреда ни у кого не оказалось, за собакой он не явился, поэтому Хельмуту предложили оставить свой номер телефона и уйти вместе с Ди. Так он и поступил, Элизабет даже не спросила, куда он ходил с собакой и почему вернулся опять с ней. Ей было не до них.

Утром следующего дня в дом к Хельмуту и Элизабет пришла ее сестра.

– Слышали новость? Умерла баронесса Кунненфельд и оставила все состояние своей собаке Ди. Такса, как ваша, кстати. Но накануне студент, который с ней гулял, зашел в публичный дом, в котором есть, не поверите, отель для собак (господи, чего только не придумают для кобелей!), так он там ее перепутал с другой таксой, принес домой, баронесса от горя и ярости умерла, неправильная такса сбежала. Бедные ее хозяева, надеюсь тому человеку оторвут яйца, если он женат, конечно. Но теперь все ищут Ди, так как по завещанию ей достанется 13 миллионов евро и не прописано, кто именно должен за ней ухаживать. Теоретически тот, кто забрал Ди, может как следует посудиться за эти деньги. Понятно, что себе он их не заберет, но в течение всей жизни таксы отказывать себе ни в чем не будет. А у вас-то почему две собаки? Откуда вторую таксу взяли?

Элизабет посмотрела на Хельмута, потом на Бруно, потом снова на Хельмута, потом на Ди (утром она пробралась в столовую), собралась что-то сказать, но Хельмут ее опередил.

– Лиз, мы с Ди ушли за наследством, может быть, я вернусь. Позвони мне, если между нами остались какие-то чувства. Пойду включу телефон, наверняка там много пропущенных вызовов.

На похоронах баронессы фон Кунненфельд Хельмут стоял рядом с гробом и держал на руках Ди. Он первым кинул землю на гроб, а пламенную речь внезапный регент посвятил несгибаемой воле усопшей, которая своей жизнью и, что самое важное, смертью подала пример истинного австрийского характера всем подрастающим поколениям.

А вот бордель по требованию общества защиты животных прикрыли.

Как вы понимаете, его клиенты были вынуждены продолжать так же рьяно и регулярно выгуливать собак. За это они ненавидели Хельмута еще больше. Так всех подставить!

Манфред Хаас продолжил работу с Ди. Хельмут платил ему по тройному тарифу.

Иногда Ди и Бруно встречались в парке. Интересно, узнавали ли они друг друга? Наверное, нет. Надеюсь, что нет. Это было бы слишком жестоко.

Дом до свиданий

Такие истории случались где-то в двухтысячных и стали основой для целого ряда художественных произведений разной степени жестокости. Но эта все-таки еще и о любви. Каждый ее понимает по-своему.

Достаточно богатый человек по имени Вадим возвращался домой на Остоженку и вдруг почувствовал легкий тычок в свой достаточно дорогой автомобиль. Он не знал, насколько сильно и в какую сторону толкнет его жизнь бампер маленького типично женского «Пежо».

На момент ДТП Вадим был в разводе, но в отличие от многих собратьев по статусу, не мог найти

Суббота ожидалась предельно насыщенной событиями. Компьютерные игры, легкий спорт, разбор почты и, если повезет, яркое пятно в виде поминок человека, которого надо навестить в гробу, так как ранее времени не было, а он злопамятный и точно пересчитает всех, кто не пришел. А зачем нужен такой недоброжелатель, отваливший на страшный суд первым? Мало ли, наболтает там лишнего… Тем более, на общем фоне беспросветного существования и похороны, знаете ли, повод для радости.

Вадим болтался между зрелостью и началом старости, то есть иногда думал, что ему 49. Реально ему было почти 56. К данному возрасту он подъехал с капиталом почти в 25 миллионов долларов, созданным без трупов и откровенных кидков; бизнесом, работающим почти без его участия: сыном, считай иностранцем, думающим, что папа живет в экране скайпа; ушедшими родителями; отошедшими друзьями и партнерами, их заменившими.

В общем, одинок был Вадим до слез, а еще скучен, умен, добр, несуразен и по-старому романтичен. Деньги, кстати, он тоже заработал от полной безысходности. В загулы его не брали, в запои тоже, даже в футбол в детстве играли без него. Никуда Вадима не звали. Творческого потенциала в себе он не обнаружил. Начал с юности пахать и думать головой. А в России это такая редкость, что почти всегда приводит к финансовым результатам. Кроме того, Вадим справедливо считал, что деньги сделают счастливыми – нет, не его, разумеется, – а его будущую семью. Так и случилось, но после семи лет брака жена честно сообщила об угасших чувствах, взяла совсем немного денег в дорогу и вышла замуж по простой, как советские обои, любви. Любви к хорошему сексу. Об этом она сообщила Вадиму на каком-то из детских дней рождений, когда они оба напились и разоткровенничались.

Бывшие супруги после развода часто остаются друг для друга родными людьми, а это почти всегда рано или поздно приводит к плохоуправляемой и ненужной правде.

Я, как мог, описал тоскливого героя, и пора перейти к самой истории.

Итак, в Вадима въехали. За рулем он был сам, поэтому выходить для выяснения отношений пришлось тоже самому. Встретили предпринимателя слезами и баррикадой. Девушка в «Пежо», вероятно наслышанная, что бывает за царапину на такой машине, как у Вадима, вжалась в кресло, пыталась набрать страховую, умеренно плакала и не открывала дверь. Вадим округлым лицом и не сильно лысой головой кое-как внушил доверие, появилась щель в окне и туда он просунул белый флаг парламентера. Условия переговоров были следующие. Соня (так ее звали) ни в чем не виновата, спокойно ждем ДПС и расстаемся друзьями. На Остоженке была зима, а в «Пежо» – тесно и почему-то холодно, поэтому участники аварии переехали к Вадиму в салон.

– Куда торопились?

Вадим обладал удивительным качеством для достаточно серьезного бизнесмена – обезоруживающей непосредственностью.

Соня была, по понятным причинам, в несколько плохом настроении.

– Да никуда особо.

– Пятница, вечер. Думал, только я никуда не тороплюсь.

– Те, кто говорят, что спешат, убеждают себя, что им есть куда спешить, а я не обманываю. Телевизор от меня не убежит.

Вадим ощутил эту странную вибрацию внутри. Мы ее все знаем. Так интуиция говорит, что встречаем человека, который неожиданно может стать близким.

– Соня, я так понимаю, у вас стакан всегда наполовину пуст? – Вадим понял, что хочет запомниться, как-то зацепиться словами за растерянную и поэтому особенно трогательную случайную знакомую.

– А для вас?

– Смотря, кто наливает.

– Смешно, и кто вам сегодня наливать будет?

– Сегодня телевизор. У нас с вами предельно романтическая ситуация, сюжет для кино. Встретились два телеодиночества.

– Встретились вообще-то наши машины… А вы водитель или владелец? – спросила Соня с некоторым кокетством.

– А что это меняет? – Вадим сказал это по-доброму, без какой-либо обиды, скорее пытаясь удержать разговор.

– Всё. Если такая машина ваша, я прямо сейчас еду с вами смотреть телевизор. Даже если его нет. Шучу. Просто пытаюсь понять, вы из какой группы несчастных людей.

Соня сказала это без сарказма. Ей тоже хотелось удержать разговор, а иногда прямой удар – самый эффективный способ заставить человека обратить внимание.

– Несчастных?

– Ну вы умны и одиноки. Все же просто, если вы водитель, то слишком умный, если владелец, то слишком одинокий.

Вадим начал в Соне медленно тонуть.

– А может, я вру, пытаясь как-то завязать контакт с красивой девушкой.

– Врать вы не очень умеете, извините.

– Обидно даже как-то. Машина моя, а ваша? – откуда у Вадима проснулся юмор? Никто не знал. Даже машина, а она знала о Вадиме все. Он с ней делился.

– Моя нет.

– А чья же?

– Банка. Еще года три, потом станет моя. У вас есть банк?

– Нет, я его продал, там было слишком много чужих машин.

Соня улыбнулась и замолчала, Вадим не нашел, как разговор продолжить, и выпалил первое, что пришло в голову.

– А, кстати, хотите музыку послушаем?

– Я уже успела наскучить?

– Нет, что вы, просто вырвалось. Вы что любите?

– Сейчас момент истины.

– Почему?

– Близость возможна только между людьми с похожими музыкальными вкусами.

У Вадима от слова «близость» в животе взорвался набор юного энтомолога. Этот факт он тщательно пытался скрыть.

– Почему?..

– Ну у меня целая теория, сейчас постараюсь объяснить, извините, если сложными словами, мне они нравятся, а на работе как-то применять особо не удается. Музыку мы любим бессознательно. На уровне инстинктов. Похоже на сексуальное влечение. Согласитесь, можно объяснить другому, чем хорош писатель, художник или скульптор, ну то есть убедить полюбить, и иногда это получается. А музыка либо нравится, либо нет. Извините за прямоту, стоит или не стоит. И ничего с этим не сделаешь. Это, так сказать, как сейчас модно говорить, наш самый тонкий мир. И если он у людей похож, значит, что-то общее у них может быть и на чувственном уровне. Я люблю U2. Но вы вряд ли.

Вадиму показалось, что подогрев сидений возомнил себя плитой. Про секс он вообще не мог ни с кем говорить, даже этого бы хватило для катастрофических волнений, а тут обожаемая им музыка и такая очевидная, но не приходившая в голову теория.

– Я тоже люблю U2… любимая группа.

Соня, смешав подозрение

– Не обманываете?

– Нет, вот видите сколько альбомов с собой вожу. Сейчас, сейчас достану, вот «Joshua Tree», вот «Zooropa», вот «The Best».

Вадим с таким неподдельным простодушием стал доказывать свои музыкальные пристрастия, что, казалось, пробил Сонино недоверие к владельцам дорогих машин. Она первый раз искренне улыбнулась.

– Надо же. Вы для U2 вообще-то староваты.

– А вы молоды.

– Я всегда слушала музыку старше себя.

– А я младше.

Соня опять улыбнулась. Вадим вдруг поверил в чудо.

– Соня, а вы что завтра делаете?

– Ничего особенного, а вы?

– Я иду на похороны…

Вадим застрял – фраза прозвучала не то чтобы очень уместно. Повисла пауза.

– Вы хотите меня позвать на свидание на кладбище? Это более чем креативно. Боюсь, у меня нет подходящего наряда.

– Нет, конечно, я просто растерялся, а на кладбище и правда нужно заехать. Давайте выпьем кофе после моих похорон.

Как будто ветер сдул с Сони легкомыслие…

– Отличное название для романа. Вадим, вы давно не звали никого на свидание?

– Ну… да. Давно.

– Можем сходить вместе на похороны. Я так понимаю, они для вас формальны.

– Почему вы так подумали?

– Ну как-то вы не похожи на человека, потерявшего недавно кого-то близкого. Близких, мне кажется, у вас вообще не так много.

Сказана была фраза с какой-то печалью, но без сочувствия. Скорее с поддержкой.

Вадим снял еще один слой брони.

– Не много. Это верно. А как вы угадали?

– Теплые у вас глаза, а человек вы уже не молодой, как будто накопили и не отдали.

И еще один слой…

– Надо же, не думал, что у меня какие-то особенные глаза. Спасибо, как-то неожиданно, сегодня в глаза-то редко смотрят. И все-таки на похороны я схожу один, как-то странно туда прийти парой.

– А что? Я стану самой обсуждаемой новостью поминок, и все забудут про покойника? Вас снимает светская хроника?

– Нет, я не очень светский…

– Жаль. Всегда мечтала попасть в светскую хронику, пусть даже на похоронах. Ну тогда жду ваших предложений.

Лишившийся доспехов мужчина стремительно молодел, и первыми вернулись присущие ему с детства несуразность и растерянность – качества, за которые мы и любим по-настоящему.

– Я за вами заеду и мы… мы что-нибудь будем делать. Не знаю даже, что пока.

– Давайте и правда сделаем что-нибудь. А я согрелась. Хорошо все-таки, когда печка работает нормально.

Она сняла шерстяные перчатки и на безымянном пальце грустно блеснуло кольцо. Оно, как часто это бывает с такими кольцами, пыталось спрятаться, но не удалось.

Вадим застыл. Крылья бабочек осыпались. Соне стало неожиданно стыдно и неудобно. Она так привыкла, что мужчин ее кольцо скорее успокаивает, что забыла о возможной обратной реакции. А Вадим на глазах терял юность, возвращаясь в реальный возраст, но процесс шел неравномерно и в итоге в машине оказался старый мальчик, которого опять не взяли на каток.

– Мы не живем вместе, просто мой муж не самый простой человек, и мне пока не удается развестись. Чтобы его не злить, я ношу кольцо, да и лишних предложений меньше.

Соня осеклась, но было поздно.

– Значит, мое лишнее. Извините, конечно, нужно было спросить.

– Ваше не лишнее. Это вы меня простите, я должна была сразу сказать, но как-то все быстро получилось. Правда простите, если для вас это неприемлемо, то я пойму, но мы действительно не живем вместе. Господи, что я несу. Мы же просто собрались увидеться. Короче, я не только водить не умею, как оказалось, но и на свидания ходить.

Соня смущенно, но с какой-то надеждой посмотрела на полностью вернувшегося в свои 55 одинокого человека. Вадим ответил одним из самых удивительных человеческих взглядов. Взглядом живого существа, ощутившего свою нужность.

В окно постучал сотрудник ДПС.

Через полгода они поженились. Вадим, обогащенный опытом бизнеса сложных девяностых, очень быстро разрулил ситуацию с Сониным бывшим уже мужем. Да так, что Соня осталась еще и со значительной по ее понятиям суммой денег. Мальчики, которых сверстники не берут играть в футбол, иногда вырастают в акул.

Однажды Соня услышала, как Вадим разговаривает с теми, кого считает врагами. Это было одно из самых больших удивлений в их совместной жизни, потому что в остальные дни с ней был все тот же несуразный старый мальчишка с первого свидания. Соня стала свободной и, главное, финансово независимой. После этого Вадим, который, может, и имел некоторые сомнения в ее мотивации, не долго думая, сделал предложение. Он прямо и четко сказал, что в таком возрасте все понятно с первых трех встреч. Как с музыкой. Либо да, либо нет.

В ответ Соня улыбнулась и согласилась, хотя странный ветер опять подул в ее лицо.

Она была бесконечно права: музыка и секс. Эти две материи очень сложно обмануть. Практически невозможно, если ты не гений лжи.

Необычная для двух абсолютно немодных людей любовь к модной группе и непрекращающееся физическое притяжение опять же двух далеких от Камасутры мужчины и женщины спаяли их судьбы больше, чем это могли бы сделать интеллект, деньги или уважение. Вадим однажды спросил Соню:

– А музыка и секс всегда переплетаются? То есть, как ты думаешь, если людям нравится одна и та же музыка, между ними обязательно будет страсть?

– А у нас страсть?

Соня засмеялась.

– Да шучу, ну знаю, нам же хорошо вместе и музыка нравится одна и та же, значит, работает моя теория.

В постели им было и правда хорошо. Не страстно, Соня не шутила, а просто легко, приятно, свободно и тепло. Есть такая глупая фраза – хороший любовник. В ней все фальшиво. Это всегда зависит от двух людей и их воздушных переплетений.

Итак, совершенно неожиданно перед самым наступлением ранней старости Вадим стал счастлив. По-настоящему. Он был нужен, его любили, он в это верил. И, как часто это бывает, несчастье не заставило себя долго ждать. Сердце. Неотложка его вытащила. Но вскоре врачи сказали, что нужно сделать не самую сложную, но все-таки рискованную операцию.

Вечером Соне позвонили с закрытого номера, подул ветер. Утром она поехала на встречу.

– Соня, сейчас самое удобное время. Тебе повезло, контракт закончится раньше.

Сергей Петрович, как и в первую их встречу, был весел, легок и совершенно беспощаден в выражении своих казавшихся искусственными глаз.

Соня вспомнила, как он буднично предложил ей необычный контракт. Брак с хорошим человеком и 30 % наследства после его ухода. Никто не говорил об убийстве, но почему-то Сергей Петрович уверенно предсказывал недолгую семейную жизнь.

В этом же ресторане она впервые

– Вы его убьете?

– Нет, конечно, просто несчастный случай на операции. Мы стараемся не особенно торопить время, но, если все складывается, то чего тянуть. Все договоренности в силе. 30 % наследства оставь себе, остальное мы выведем, скажу как. А что, ты уже привязалась? Так бывает в первый раз… Да и потом, он и правда неплохой мужик. Даже странно, что это так в итоге никому и не понадобилось… Молодой человек, я определился – буду «Вителло Тонато».

Профессионалом был Сергей Петрович. Никаких дребезжаний.

– Да, наверное… Вы правы. Он хороший человек. Я привязалась, что ли, это U2 еще. Сама теперь слушаю каждый день. Слушайте, а можно…

– Контракт отыграть назад?

– Глупый вопрос, понимаю… Автокатастрофа для двоих?

– Ты о нас плохо думаешь. Мы же не звери. Тем более, повторюсь, у тебя первый опыт. Можно было предположить, что ты не справишься. Отыгрывай. Расскажи ему все.

От Сергея Петровича остались только бездонные глаза, и две пропасти посмотрели прямо на Соню.

– Он от этого сам умрет. Нам работы меньше. Он же почти год уже в абсолютном счастье. Поверь, если ему сейчас дать право выбора, он сам с анестезией нахимичит, чтобы только ничего не знать и уйти счастливым. Ему 56, он любим, по-настоящему любим, как ему кажется, мы со всех сторон его проверяли, даже в самолете попутчик его разболтал. Он тебе абсолютно верит. А в твоем лице – всему миру.

Соня как будто поняла, что такое быть всем миром для одного человека, ноша, которую не очень хочется нести. Сергей Петрович продолжил:

– Да я знаешь сколько бы отдал на его месте, чтобы меня так развели, и я бы спокойно умер в иллюзиях. И еще пойми, его смерть никого не огорчит. Понимаешь? Вообще никого. Ты не в счет. Так что все счастливы будут. А ты хочешь его сжечь заживо, изнутри. А зачем ему тогда жить вообще потом. Или думаешь просто промолчать, что-нибудь придумать? Так не получится. Уж прости. Будешь юлить, мы все сами ему сообщим, и еще на этой информации в доверие войдем, ну а тебе тогда, извини, на операцию придется лечь. – Профессионал был настроен решительно, он говорил, как человек, идущий ва-банк, с какой-то одержимостью. – Хочешь, завтра ему все расскажи. Давай. Мы тебя тогда не тронем. Ты достаточно уже нам дала информации, придумаем, как с деньгами вопрос решить. Отработаешь нам по-другому. Ты же все-таки гений. Ты мне вот что скажи, ты его любишь хоть немного?

– Не знаю… может, и люблю немного. Я не думала, что так тяжело будет…

– Тяжело. Если готова правду сказать всю, скажи. Вот соберись с силами и скажи. Но если ты его хоть немного любишь, ты не скажешь. А не полюбить ты его не могла за это время. Пойми, любящие правду не говорят.

– А если скажу правду, вы его не убьете?

– А будьте добры кофе американо с холодным молоком, – Сергей Петрович легко переключался.

– Нет, не убьем. Точно не сейчас. Если он, конечно, сам от этого разговора не умрет. У него слабое сердце. Поэтому и взяли его в оборот.

– Сергей Петрович, вы в загробный мир верите?

– Ночью верю, днем нет, а что?

– Как вы думаете, а там ему правду скажут?

– Боишься – стыдно будет. Там точно нет. Там ведь любят, а любящие правду никогда не говорят, я же уже тебе сказал. Правды в раю не бывает, а он, судя по всему, туда попадет. Да что же они сахар-то так долго несут.

Вечером перед операцией Соня села на диван в гостиной, взяла мужа за руку и встала на канат:

– Вадик, я поговорить хотела…

– Не бойся, если я вдруг умру, все распоряжения уже даны.

Он смотрел на жену глазами мальчугана, сбежавшего к доброй бабушке от злых родителей.

– Ты что, дурак? Ну как ты можешь об этом говорить!

Соня не смогла смотреть в эти детские глаза, ей показалось, что ребра ее начали сжиматься, как тиски.

Вадим продолжил.

– Знаешь, я подумал, не так и плохо было бы тихонечко во сне отчалить. Не сейчас, конечно, хотелось бы, а то совсем с тобой не наговорился. Ну хотя бы еще лет десять нам пожить, но вот в остальном, правда, задумался, как бы так умудриться счастливым умереть, а это для меня значит с тобой рядом, но до тебя.

Сонины ребра ломались и разрезали все внутри. Вадим был даже какой-то мечтательный.

– Вадик, ну прекрати, я заплачу сейчас…

– Слушай, а пока ты там не задала свой вопрос, можно я свой, только вот честно?

– Можно, конечно…

– Ничего же нет на свете лучше, чем музыка U2? Ты правда так считаешь? Мне это очень важно.

Соня поняла, что либо она сейчас скажет всю правду, либо потом будет еще сложнее… Оказалось, правду сказать просто нечем. Нет сил, да и она стала сомневаться, что правда – это хорошо, и в том, что U2 – это не лучшее на свете.

– Правда… Ничего нет лучше.

– А что ты хотела спросить?

Соня смотрела на светлого и чуть печального мужа и вдруг поняла, что имел в виду Сергей Петрович, говоря про любовь.

– Да я тоже про U2, просто, мало ли, ты меня тогда надул и уже год мучаешься, а сейчас можешь сознаться, что любишь Лепса.

– Соня, ну откуда ты все узнала?! Именно Лепса, но я специально подставился под твою машину, до этого все о тебе изучил, и затарился U2, музыка и секс же. Да, кстати, я оргазм симулирую все это время. Как мне кажется, весьма качественно.

Вадим рассмеялся и уже сам взял Соню за абсолютно холодную руку.

– Я люблю U2, и мне хорошо с тобой.

На следующий день Вадим не очнулся от наркоза. Соне дали на него коротко взглянуть и сказали, что будет вскрытие и разбирательство. Он как будто спал и улыбался во сне.

Вечером Соня пила водку из горлышка. Потом она подошла к окну. Восемнадцатый этаж. Внизу магазин цветов. А красиво будет. Точно попадет в светскую хронику. Она подумала, как это комично: закончить жизнь в цветочном магазине – и загадала упасть не на кактус. Больно все-таки.

Шаг назад.

Нет, ну правда, нелогично лететь несчастной, когда ты только что осчастливила кого-то. Соня закрыла окно, вернулась в темную гостиную, включила свет, за столом сидел Сергей Петрович.

– Ну и молодец, что не прыгнула. Оправдала, так сказать, возложенные надежды. Я бутылку коньяка хорошего выиграл.

Он хлопнул в ладоши, как тренер победившей детской команды.

– Теперь тебе можно и серьезный проект дать. Где у тебя кофемашина?

– Кофемашины нет.

Соня наконец упала в обморок.

Через пятнадцать минут кое-как сваривший себе что-то похожее на кофе Сергей Петрович закончил мотивационную лекцию.

– Ты пойми, нам надо было, чтобы ты все сама решила: и молчать, и скайдавингом сейчас не заниматься. У нас работа для искренне верующих. Тут фальшивить не получится. Подарить счастье – это тебе не на пилоне кружиться. Вот ты почему не прыгнула? Страшно?

– Страшно… но не поэтому. Я вдруг поняла, что наконец кого-то сделала счастливым. Я всю жизнь этого хотела и вот… Поэтому решила, что не стоит из-за этого в окно выходить.

– Во-о-от. Это главное. Я так и думал, что меня поймешь. Я вот пока никого счастливым лично не сделал, а ты уже. Целого, живого человека сделала абсолютно счастливым.

Редко кто умел весело и легко произносить фразы, от которых застывал воздух в легких. Сергей Петрович умел.

Соня воздухом не управляла, поэтому вдруг задала абсолютно детский вопрос:

– А если бы я все ему рассказала, что бы было?

– Сказка закончилась бы хорошо. Вы бы умерли в один день. Обманул я тебя в кафе, как ты понимаешь. Но я сразу понял, что не скажешь, как только он сам разговор завел и про U2 спросил.

– Вы все слышали…

– Соня, мы с серьезными деньгами работаем, а иногда с секретами всякими нехорошими. Мы не можем рисковать. Прости, ничего, как говорится, личного. Я и так с тобой заигрался немного, но мне действительно нужны те, кто верит в то, что делает. Знаешь, если бы ты ему рассказала, значит, ты и правда конченая. Нельзя свою карму любить больше, чем счастье близкого человека. Ему сейчас хорошо. Сто процентов лучше, чем нам. – Беспощадный человек говорил так легко, как будто речь шла о санатории.

– Но вот знаешь, чего у него там нет? Кофе. Будешь?

Если бы у Сергея Петровича был бы при себе магнитно-ядерный томограф, он бы увидел, как внутри Сони практически завершились изменения на каком-то клеточном уровне и его жестокий, но честный эксперимент завершился.

– Кофе не хочу, а что за новый проект?

– Двадцать третье место известного журнала?

– Какого журнала?

– «Новости собаководства». Ну «Форбс» – какого еще. Недавно стал вдовцом, так что у вас много общего.

– Вы и его?..

– Да ты маньяк, Соня. Нет, конечно.

– Опять через ДТП знакомиться?

– Еще не придумали. Может, на кладбище познакомитесь? Ты же с Вадимом тогда, по-моему, в итоге не пошла на свидание после его похорон.

Сергей Петрович хохотнул и посмотрел пристально в глаза. Он просто сделал контрольный выстрел. Проверил, осталось ли чувство юмора. Игры словами и смыслами были его любимым развлечением и идеальной проверкой.

Соня выбрала улыбнуться.

– Сергей Петрович, а как у него с музыкой?

– Лепс.

– О господи.

– Шучу. «Pink Floyd». «Wish you were here»…

– Скачаю. Слушайте, а с «Depeche Mode» никого нет?

– Есть, но мы их тебе не дадим. Ты их точно пощадишь. Эта музыка для тебя сильнее денег и принципов. Я про тебя все знаю, хотя не понимаю, что ты в них нашла. А «Pink Floyd» прям молодцы. Да ты точно слышала. «Another brick in the wall».

– Слышала, но полюбить надо. А можно несколько глупых вопросов?

– Тебе можно.

– Вы сами в любовь верите?

– Любовь – дело молодых, лекарство против морщин.

– Хорошо сказано. Что-то знакомое или сами придумали?

– Н-да. Понятно. Так мы «Форбс» не возьмем. Нет, это не я придумал, точнее, я немного фразу переделал, думал, ты поймешь. Не важно, поэт один сказал. Не суть. Я в любовь не верю, поэтому люблю свою жену. Сильно.

– А она вас?

– Спроси ее после моих похорон. Я уж точно не очень хочу знать правду. Дай угадаю следующий вопрос. Да, мы любим одну и ту же музыку.

Он подмигнул и допил кофе.

– Допрос окончен? А то у меня рандеву намечается.

– Последний.

– Ну давай.

Сергей Петрович уткнулся в телефон и улыбался собеседнице в экране.

– А мы с Вадимом там увидимся?

Сергей Петрович не отвлекался от веселой переписки, но лицо его потеряло налет беззаботности, он как будто утвердил позицию в договоре:

– Он с тобой – да. Ты с ним – нет.

Сергей Петрович допил кофе, встал, не отвлекаясь от телефона, дошел до двери, собрался попрощаться и вдруг ощутил на себе пристальный Сонин взгляд. Взгляд, от которого даже у него кровь потекла по венам чуть медленнее.

– Что ты так на меня смотришь?

– Знаете… Вы меня многому научили, изменили даже… Я стала на многое готова. Но я подумала, я не готова убивать…

Она замолчала, но было понятно, что фраза не окончена. Их глаза сцепились, воздух сжался, из крана на кухне капнула вода, грохот был такой, как будто разорвался снаряд, но они его не слышали. Соня выжигала своего учителя взглядом, и он не мог защититься. Просто горел.

Она подошла ближе и прошептала ему в ухо:

– Я не готова убивать.

И медленно добавила:

– За тридцать процентов.

Кадык Сергея Петровича дернулся. Ему стало страшно.

Не щемит

Рассказ израильского таксиста о любви

За неделю, проведенную в Израиле, раз …дцать пользовался такси. Молчать я всю дорогу не мог, водители тоже. В итоге появилась эта зарисовка, рассказанная тель-авивским извозчиком.

Как-то я разболтался с израильским таксистом.

– Давно здесь?

– Лет двадцать.

– Друзья НЕ из России есть?

– Конечно, и не один, с армии много.

– А женщины?

– Нет, только наши.

– Почему?

– Сейчас расскажу. Еду я как-то по бульвару, голосует девушка. Останавливаюсь. Она маленькая, с ней огромный чемодан. Я его еле в багажник запихал. Спрашиваю, куда хотим и почему плачем. Оказалось, нужно в аэропорт, а плачет, потому что ушла от мужика и возвращается в Россию. В общем, история обычная. Приехала с подружкой в отпуск, познакомилась с местным. Хороший парень, умный, красивый, ответственный, полгода друг к другу летали, потом она к нему

– Что случилось?!

– Да я зашла, а он плачет, говорит, жить не может без меня.

– А ты?

– А у меня не щемит.

– В смысле?!

– Ну, когда родной человек плачет, щемить должно, а у меня не щемит. Не родной он мне оказался. Ничего не выйдет.

Водитель замолчал. Я тоже. Потом вспомнил начало разговора.

– Так а почему с местными женщинами-то не получается?

– Не щемит.

– У них?

– У меня, – ответил водитель и закурил в окно.

Я возражать не стал.

Бонус-трек публикуется впервые

Последние деньги детства

Однажды я потратил большие деньги. Необдуманно. Истерично. Преступно. Втайне от родных и близких. Сумма была значительная, хотя, конечно, все познается в сравнении. Но с точки зрения моих ежемесячных доходов в то время, она казалась колоссальной и более того – планы на нее существовали не только у меня.

Если называть вещи своими именами, я совершил растрату. Объектом нецелевого использования бюджетных средств стала мода. А точнее… кеды. Советские кеды. Обратной стороной этого неблаговидного поступка стало частичное понимание устройства женского сердца.

В мае 1985 года меня отправили в магазин за продуктами. Да-да, в девять лет. В целом, в СССР дети пользовались очень большой степенью свободы передвижения. И без всяких геотегов и мобильных телефонов. Мы уходили, и… все были уверены, что вернемся. И чаще всего мы возвращались.

Я, к примеру, со второго класса ездил в школу сам двадцать минут на автобусе и иногда с пересадками. Кстати, именно в этом возрасте я обрел мечту и шел к ней почти всю сознательную жизнь. Недавно доковылял, и как-то даже стало грустно. Мечта исполнилась, а счастья не появилось. Во втором классе октябренок Саша Цыпкин хотел стать… водителем автобуса. «Почему?» – спросите вы. Ответ банальный. Когда ты маленький, а портфель у тебя большой, то жизнь в заполненном до предела советском автобусе омрачена бесконечной борьбой за выживание. Тебя пинают, толкают, обзывают, а иногда и подзатыльник отвесить могут. Другими словами, дискриминируют и буллят. А иногда и газлайтят.

О том, чтобы сесть, речи не идет, ты песчинка в океане тружеников. Иногда песчинку придавливали к стеклу, разделявшему салон и кабину водителя, и ты видел, как он удобно и без всякого напряжения развалился на своем мягком кресле. Подлец.

Основную массу времени водитель ничего, как тебе казалось, не делал, так как автобус стоял либо на остановке, либо плелся по раздолбанным улицам. И ты ему завидовал. Завидовал так, что хрустели уши, краснеющие от стыда за мысли хозяина головы. Мне кажется, я с тех пор никому не завидовал так сильно.

«Сидит зараза… тепло ему… никто на него не кричит… Ну ничего, вырасту, куплю себе автобус, рассядусь, как он, и буду ездить по городу, никто меня не посмеет пнуть или толкнуть!»

Не так давно автобус я купил. Микроавтобус, разумеется. Так или иначе за руль я не сел. Постоял рядом, вспомнил себя, травмированного беспощадными ленинградскими пассажирами, и решил, что я их победил. Наконец. Чего за руль-то влезать. А ведь мечтал все детство. Дождался. Некоторые желания не надо исполнять, конечно. Только тоскливее становится.

Вернемся к моему походу в магазин. Мне выдали какие-то рубли и список необходимого. Сразу оговорюсь, кеды в этот список не входили. Скажу больше, в продуктовом кеды не продавались, это нужно было заглянуть в соответствующий магазин на соседней улице. То есть войти не в ту дверь. Как это у меня получилось, я сейчас объяснить не могу. Некое притяжение возникло между мной и заветным ритейлом, как бы сейчас назвали тот сарайчик, пахнущий резиной и прочим спортивным. Знаком свыше я посчитал математическое равенство. Объект моего вожделения стоил именно столько, сколько мне дали на покупку еды. Копейка в копейку. Я не задумываясь совершил экономическое преступление и, осознавая бессмысленность похода в продуктовый, поплелся домой.

– Санечка, а где все, что я просила?.. – поинтересовалась изумленная прабабушка, глядя на меня, коробку с кедами и список продуктов.

– Мне, к сожалению, не хватило денег.

С самого детства формулировки – мой козырь.

– На что? – улыбнулась прабабушка, отработавшая детским врачом и понимавшая в жизни.

– На всё. Я не говорил… но я… я собрался записаться в секцию футбола. А там нужны кеды… Те, в которых я хожу на физру, очень неудобные.

Чистое вранье. Кеды для физры были нормальные, просто не очень красивые. А мое новое приобретение, уже не помню чем, но значительно отличалось эстетически. То ли модель какая-то новая появилась в продаже, то ли просто свежестью. Красные с ослепительно белой подошвой. Выглядели они реально круто.

Прабабушка, заведенная в тупик одновременно по двум направлениям – растратой и моим новым спортивным увлечением, подзависла, но решила уточнить:

– Ты собрался в футбольную секцию?

– Да, ты же знаешь, как я люблю футбол!

– Знаю. Но почему ты об этом мне не сказал, когда пошел в магазин?.. Твои кеды очень красивые, но приготовить их на ужин не так просто. Ты вообще видел список, который я тебе дала?

– Видел. Прости, пожалуйста, эти кеды… их бы все раскупили. Если ты мне дашь деньги, я сейчас же пойду в магазин и всё куплю.

– А если в спортивном магазине тебе еще что-то понравится?.. – сказала она со снисхождением и некоторой печалью.

Далее мне прочитали лекцию о ценности денег, сложности их немедленной регенерации и о том, что совершать покупки без разрешения не сильно далеко уходит по кривой грехов от воровства. Нет, меня никто не обвинил в краже, но

– Нет, я рада, что ты купил что-то полезное, но просто представь, если бы это были последние деньги из тех, что у нас есть, что бы мы делали?.. Ты все-таки спрашивай в следующий раз, хорошо?

Я, наверное, тогда впервые столкнулся со словосочетанием «последние деньги». Мы жили очень небогато. Теперь я знаю, что моя семья сталкивалась с этим словосочетанием достаточно регулярно. Особенно с наступлением странных перестроечных времен.

Вернемся к кедам. Прабабушка сходила куда-то и выдала мне новые три или пять рублей. Это сейчас я понимаю, что в кошельке их не было, и значит, она достала их из какого-то запаса. В дальнейшем мой проступок разобрали на подобии семейного совета, но причину, толкнувшую меня на махинацию, признали относительно уважительной.

В секцию футбола я, кстати, сходил, но меня не взяли, однако я не расстроился, так как футбол мне нужен был другой. Дачный. Ради него и покупались кеды.

Каждое лето я уезжал с прабабушкой и прадедушкой на дачу в Токсово и проводил там три беззаботных месяца. Беззаботность. Я вдруг понял, что именно это состояние абсолютно недоступно взрослым и так же абсолютно не осознается детьми. То есть мы попадаем в настоящее счастье, но отдаем себе отчет в произошедшем чуде только спустя годы, когда оно скрылось за горизонтом лет.

Я жил, как теперь очевидно, абсолютно беззаботно, хотя у меня существовали заботы, особенно на даче. Много. Но был и футбол. Каждый день. На кривом ухабистом поле, волейбольным мячом, и тем не менее это был азарт, борьба, настоящий Колизей! До последней секунды. И что у тебя на ногах – имело значение. Ключевое. Играть черт-те чем на черт-те каком поле было ну уж совсем невозможно. Точнее, делать это красиво и эффективно, забивая голы, создавая славу фамилии внутри садоводства. Ну разве растрата на кеды такого не стоит? Нет. Не стоит. А вот растрата на чувства стоит.

Я умолчал, что кеды купил не для того, чтобы просто забивать голы, а чтобы Она это увидела. Она – девочка, жившая в соседнем доме. Звали ее Маша. Они приходила на поляну и была одним из немногих зрителей наших мальчишеских баталий с мячом. Когда она удостаивала наши баталии своим присутствием, я носился по полю с утроенной энергией, которую моя обычная обувь не выдерживала. Не сказать, что у нас завязались какие-то особые отношения, просто соседи, но детская душа уходила в шнурки, как только Маша задерживалась в разговоре со мной чуть дольше обычного. Мне почему-то казалось, что в эти минуты у меня открывался дар левитации.

Так вот, Маша однажды обратила внимание, в каких красивых кедах выступал на арене мой товарищ Кирилл (менее одаренный, на мой взгляд, с точки зрения футбола). Я мгновенно вспыхнул всеми цветами ревности. С Машей мы виделись только на каникулах, но помнил о ней я остальные девять месяцев, и о Кирилле и его кедах – тоже. Теперь понимаете, что толкнуло меня на опасную дорожку финансовых злоупотреблений?

В начале июня, примчав в Токсово, я тут же выяснил диспозицию по Маше. Она отсутствовала. Обещали привезти ее к июлю. Целый месяц тренировок. Кеды, надо сказать, оказались не только красивыми, но и удобными. Голы забивались с завидной регулярностью. Однако в какой-то из вечеров я обратил внимание на странный дискомфорт после игры. Не буду погружать в детали моих изысканий, напомню лишь, что дети растут. А вместе с ними растут и их ноги.

– Нет-нет-нет! Только не сейчас!!! Не вздумайте расти!!!

Кричал я пальцам и пяткам. Тщетно. К приезду Маши кеды мне стали малы. Если кто-то знаком с футболом, то понимает, что значит играть в такой обуви. Пытка. Но чувства сильнее боли! На первый же матч в присутствии Маши я натянул резиновые колодки и где-то через десять минут гонял мяч босиком. Однако сами кеды стояли непосредственно в метре от Маши и, как писали классики, воздуха не озонировали. Я забил три гола, превратив голые ноги в красные буханки. Кирилл именно эти три пропустил. После футбола Маша пошла на озеро. С Кириллом.

Выяснилось, что дело не в кедах, а в самом Кирилле. В девять лет я узнал, что если девочке нравится мальчик, то ей все равно, какие на нем кеды и как он играет в футбол. Равно как ей это все безразлично, если он ей не нравится.

О произошедшем я сообщил прабабушке и попросил сокрыть тайну ото всех.

– Мне кажется, все-таки дело в том, что Кирилл тебя старше на два года.

– И всегда будет… – трагически добавил я.

Через выходные дедушка по папиной линии привез мне первые в моей жизни бутсы. Челюсти отвисли у всех, включая Кирилла. Думаю, прабабушка все же поведала семье о моей драме, и семья решила меня поддержать. Первые три дня я спал в них. Такие они были красивые. Даже проблема Маши ушла на второй план на фоне такого счастья. Неповторимого. Беззаботного.

И еще о деньгах. Я помню, как прабабушка и прадедушка раз в месяц выдавали приходившему страховому агенту купюры для того, чтобы в восемнадцать лет я получил 1000 рублей, очень большую по советским временам сумму. Пройдя весь ад двадцатого века, они как могли пытались облегчить мне и так очень благополучный путь во взрослый мир и поэтому, несмотря на стесненность в средствах, находили эти рубли, иногда, возможно, последние. Прадед, будучи профессором, работал на приеме в клинике до восьмидесяти семи лет. Ездил на прием он полтора часа на трамвае. А ночью продолжал писать учебники. По ним учатся до сих пор. Он до последних дней своей жизни беспокоился о том, как обеспечить семью.

Когда мне исполнилось восемнадцать, эти сбережения обнулил разрушившийся Советский Союз. Хорошо, что прабабушка с прадедушкой не узнали об этом. Они ушли чуть раньше наступления моего страхового случая, а именно совершеннолетия. И страна, которой они отдали жизнь, перестала существовать, как и деньги той страны.

Возможно, именно отсутствие тысячи рублей в восемнадцать лет заставило меня вертеться значительно быстрее, и остановить это движение невозможно до сих пор. Деньги в юности желанны, но вредны для перспектив относительно благополучной старости. Разлагают. Но, надо сказать, страх остаться без последних денег появился как раз тогда. Не знаю, преодолел ли я его. Думаю, нет. Но я точно знаю, на что их лучше всего потратить. На беззаботное счастье близких тебе людей. И тогда прабабушка с прадедушкой улыбнутся где-то в своих новых воплощениях, хотя

Верить и не думать

Из цикла «Министерство Всего Хорошего»

– Варвара, ну ты пойми, это совершенно другой размах бизнеса. Да, я понимаю, без меня ты сама всем управляешь, но, если мы объединимся, обещаю тебе в управленческие решения сильно не лезть, да и контроль все равно останется у тебя. Ты подумай, ведь ты что-то хочешь оставить Лизе, мощное и, главное, защищенное. Со мной это гарантированно.

– Да ладно Лизе… Ей всего семь лет.

– О, поверь мне, семь лет в семнадцать превратятся быстро, а потом и в двадцать семь, тридцать семь… И раз – уже нужно что-то ей оставлять. Молодость проходит, к сожалению. И ее, и наша с тобой тоже. Ну ладно, ты подумай.

– Подумаю, Игорь, подумаю.

Лиза сидела на берегу озера и смотрела за отражением облаков в неподвижной воде. Они напоминали ей то разных животных, то горы снега, то огромные грибы. В семь лет фантазия особо ничем не ограничена, и поэтому, где реальность, а где иллюзия, Лиза не всегда могла осознать. Иногда Лиза воображала, что это она управляет изменениями белых гигантов: захочет – они плывут вправо, а передумает – стоят на месте или просто исчезают.

– Верни, пожалуйста, слона, зачем ты его убрала?

Лиза подпрыгнула. Рядом с ней присел мальчик, как ей показалось, если и старше нее, то на год, на нем были синие шорты и футболка, как раз со слонами.

– Откуда ты знаешь, что я играла с облаком-слоном? И вообще, откуда ты тут?

– Просто мне очень понравилось облако, и вдруг оно стало превращаться из слона в какую-то гору. А кроме тебя, тут никого нет. Я живу вот за тем пляжем. Пришел в гости.

Он указал рукой в сторону песчаного пятна справа от дома Лизиной мамы. До него расстояние не меньше километра, но изгиб берега позволял видеть с того места, где они сидели.

– Ничего себе… и тебе разрешают гулять так далеко одному?! – изумилась Лиза.

– Не разрешают, но бабушка думает, что я днем сплю, и сама идет спать, ну я и сбегаю. Только ты своей маме не рассказывай, а то она на меня пожалуется.

– Не расскажу. А как ты сюда прошел? Тут же везде забор. – Лиза считала себя очень умной и наблюдательной.

Забор и правда выглядел масштабно. Мама Лизы, Варвара Глинская, трудилась крупным предпринимателем и могла себе позволить участок не только большой, но и с собственной береговой линией. По документам, конечно, было иначе, но в ряде случаев деньги меняют географию. Имение требовало ограды, и ее соорудили на века.

– А там у самого берега можно пролезть, в заборе дырка, только не говори никому.

– Не скажу. То есть и я выйти смогу?

– Сможешь. Но тебя будут искать и потом найдут мою дырку, и я не смогу к тебе приходить.

– А ты что, хочешь ко мне еще раз прийти?

– Конечно.

– А почему?

– Потому что ты умеешь играть с облаками.

Лиза рассмеялась.

– Дурак. Я же знаю, что не умею.

– Умеешь, просто не знаешь об этом. А я тебя научу. Смотри.

И мальчик направил руки на небо, как будто ухватив облако пальцами, немного подвинул его, и Лиза с удивлением заметила, что облако движется в ту же сторону, куда его направил ее новый друг.

– Ух ты! Как ты это делаешь?!

– Ты просто должна верить, что облака у тебя в руке, и вежливо их попросить. Тем более, облакам скучно, и им очень нравится, когда с ними играют. Ты представляешь, как грустно быть облаком? Ходишь себе по небу и иногда гремишь и выливаешься на землю. Вот и вся жизнь.

Лиза попробовала сделать все то же, что и мальчик, и вдруг почувствовала, что ее пальцы утонули в чем-то мягком и влажном.

– Дорогое облако, извини, пожалуйста, что я тебе мешаю отдыхать, но ты можешь со мной поиграть и превратиться в гору?

Сначала облако было неподвижным, и Лиза чуть не расплакалась, но постепенно белая масса стала трансформироваться и вскоре превратилась в не совсем ровную пирамиду.

– Спасибо, облако!!!

Лизе показалось, что какой-то изгиб ее небесного собеседника стал похож на улыбку. Лиза опять заливисто рассмеялась.

– Мне пора домой, бабушка скоро проснется, – сказал довольный своей ученицей мальчик.

– Меня Лиза зовут, а тебя как? – спросила девочка.

Мальчик замялся, а потом, стесняясь, ответил:

– Мне очень не нравится мое имя, называй меня просто – друг.

– Хорошо, друг, я буду тебя ждать и никому ни слова про тебя.

– Договорились, – сказал друг и побрел в сторону забора.

Лиза даже подумывала его проводить, но отвлеклась на птицу, а друг уже скрылся в кустарнике.

Друг приходил не каждый день, но всегда знал, когда Лиза сидит одна на берегу. Как-то они кидали камни в озеро, и неожиданно мальчик взял Лизу за руку.

– Завтра вы собираетесь с мамой в парк аттракционов?

– Да… А как ты узнал? – Лизе было приятно, что он ее держит за руку, но вопрос ей не понравился.

– Не ходи туда, пожалуйста, – тревога послышалась в голосе мальчика.

– Почему?

Лиза давно мечтала об этой поездке и сама упросила маму потратить редкий выходной на аттракционы.

– Просто я знаю, что туда идти не надо. Там случится беда.

– Откуда? – с грустью и недоверием спросила Лиза.

– Мне сказали облака…

– А они откуда знают? – Лиза не хотела пропускать аттракционы из-за каких-то облаков, а точнее, из-за мальчика, который их слышит.

– Просто верь мне, иногда нужно поверить своему другу, если ты, конечно, считаешь его другом.

Лиза решила не спорить, хотя слова мальчика ее не убедили.

– И как мне уговорить маму?

– Скажи, что ты хочешь играть дома или читать книжку.

Лиза еще больше озаботилась, она так долго ныла по поводу парка, что мама, которая обожала летом как можно больше времени проводить на озере, будет считать ее капризулей. Лиза целый день решала, верить мальчику или нет, – в конце концов, ему сказали какие-то облака… Но уже перед сном какое-то внутреннее чувство заставило ее предупредить маму, что она хочет завтра остаться дома.

– Что значит – не хочешь??? Почему??? – Варвара была в яростном недоумении.

– Мама, как назвать человека, который сначала хочет одного, а потом другого?

– Не знаю, сумасброд. – К недоумению добавилось раздражение.

– Как? Сума… что?

– Сумасброд, Лиза, но ты не такая. Что случилось? Давай рассказывай!

Лиза очень плохо умела врать, так получилось. Способность или склонность к обману ведь тоже иногда врожденное качество, равно как

– У меня есть друг, и он мне сказал, что там случится какая-то беда.

Варвара поставила чашку с кофе на пол. Много что ее напрягло в вышеуказанном пресс-релизе. Например, друг у семилетней дочери, о котором она не знает. Друг, который видит будущее, и, наконец, само будущее. Петербург, как и в целом вся страна, рухнул в разного рода предсказателей, магов и чародеев. Варвара и сама, отметим, периодически пыталась установить с пространством эзотерические отношения, но то ли пространство не хотело, то ли проводники попадались непрофессиональные. А тут у дочери свой пророк. Откуда? В сети Лизы не было.

– Я не поняла, что за друг?! И почему я про него слышу первый раз? Сколько ему лет?

Лиза пожала плечами.

– Он не говорил.

Варвара сразу представила себе какого-то очень взрослого друга и еще больше напряглась.

– Ну приблизительно!

Лиза сама испугалась, пожалела, что зачем-то сказала правду.

– Мама, я не знаю, но мне кажется, он еще в школу тоже не ходит.

Варвара окончательно растерялась.

– Он что, ребенок, что ли?!

– Да, он наш сосед, иногда ко мне приходит в гости.

– Сосед??? Может, сын Виталия Ивановича… Нет, ему лет десять. Какой сосед, как его зовут???

– Он говорит, что ему не нравится его имя, и я его называю друг.

– А как этот друг к нам заходит?

Лиза вспомнила про тайну забора, но в таком напряжении не смогла придумать что-то, как бы ей показалось, достоверное.

– У нас в заборе есть дырка, и он через нее пролезает, но обещай, пожалуйста, что ты эту дырку трогать не будешь.

– Обещаю, а когда он придет в следующий раз? Хочу познакомиться. И дырки у нас не может быть.

– Я не знаю, он не предупреждает. Он уходит из дома, когда его бабушка спит. Он живет в доме за пляжем.

– Интересно. Там же нет домов… Ну хорошо. Когда придет, позови меня.

– Мы же не поедем завтра?

– Лиз, ну ты реально хочешь из-за слов какого-то твоего друга отменить поездку, о которой ты мечтала?

– А вдруг он прав?

Варвара, с одной стороны, не хотела идти на поводу суеверий какого-то ребенка, а с другой – задумалась, что же это за ребенок такой и мало ли он реально что-то знает. Победила в итоге лень. Варвара не то чтобы поверила предсказанию, а просто решила провести день дома, раз так все удачно складывается. Тем более в понедельник она собиралась объявить о слиянии с компаниейDMNS investment,и ей нужно было обсудить детали с акционеромDMNS investmentИгорем Аратовым.

– Не поедем, тем более мне лень. Спасибо твоему другу.

На следующий день Варвара готовила Лизе блины и, прочитав новость в Телеграме, уронила половник с тестом на пол. В одном из каналов написали об аварии в парке аттракционов. Несколько десятков человек провисели вниз головой три часа. Многих отправили в больницу, одну девочку в тяжелом состоянии.

– Лиза, быстро показывай мне, где ты встречаешься со своим другом!

Варвара почувствовала, что происходит что-то странное.

– А блины? – не понимая, что с мамой, спросила Лиза.

– Потом!

Они пошли к берегу озера. Лиза издалека увидела сидящего на мостках друга.

– Мама, он тут!

Они пошли быстрее и вскоре оказались прямо у мальчика за спиной.

– Привет, друг! Я никуда не поехала!

Мальчик обернулся, увидел Лизу с мамой и ответил:

– Знаешь, как я рад! Это твоя мама, да?

– Да, она очень хочет познакомиться, – стесняясь, пробормотала Лиза.

Она подумала, что друг будет ругаться, раз она про него рассказала.

Варвара начала оборачиваться по сторонам и в какой-то момент даже пыталась себя разбудить. Кроме нее и дочери, на берегу никого не было, и с кем Лиза разговаривала, она понять не могла.

– Лиза… Лиза… тут нет никого.

Теперь настало время Лизы озадачиться, но друг словно почувствовал, что нужно начать с объяснений:

– Она меня не видит. Она же взрослая, а у них по-другому глаза устроены. Я тебе потом расскажу. Передай, пожалуйста, маме, что ей надо прийти одной в тот яблоневый сад, ее там ждут, и что от этого зависит ее будущее. – Голос у мальчика стал какой-то странный, взрослый, что ли, слишком серьезный для его внешности.

Лиза попробовала осознать происходящее и медленно повторила:

– Мама, друг сказал, что ты его не можешь видеть, но тебе нужно прийти в яблоневый сад, что тебя там ждут и что от этого зависит твое будущее.

Варвара почувствовала, как мурашки разбегаются по всему ее телу, и уже через два часа вышла из машины там, где грунтовка заканчивалась и в лес уходила только тропинка.

– Варвара Александровна, может, сходить с вами, лес все-таки, мало ли что?

Артем, который одновременно выполнял функции руководителя ее охраны и иногда, когда начальница просила лично, водителя, посмотрел по сторонам, а потом стал изучать отряд стоящих перед ним деревьев, из глубины которого, как ему показалось, на него кто-то смотрел.

– Артем, боюсь, ты меня в этом лесу, если что, защитить не сможешь.

– Чего? – Артем прошел горячие точки и с тех пор потерял любой намек на страх.

– Это особенный лес, волшебный, тут живут злые и добрые духи, я иду встречаться с одним из них, у тебя есть оружие против духов?

Артем немного завис, посмотрел на начальницу с подозрением, но с ответом нашелся:

– Варвара Александровна, я два года с «духами» горными воевал, справлюсь и с лесными.

– А, точно, вы же их «духами» называли. Извини, не подумала о двойном значении. Да шучу я, просто это лес моего детства, я хочу немного побыть в уединении, за меня не переживай, тут одна тропинка. Я по ней часок погуляю, тем более ты уж точно увидишь, если кто-то подозрительный пойдет, но тут, кроме садоводов, никого нет, хотя садовод сам по себе всегда подозрительный, всю жизнь на грядки потратить. Жди меня здесь, в крайнем случае успею нажать SOS на телефоне, он тут берет вроде.

– А чего это вы вдруг решили по лесу детства погулять? Десять лет с вами, и что-то раньше этот лес интереса не вызывал.

– Старею. Ностальгия.

– Объяснение сомнительное, но как скажете.

Он еще раз всмотрелся в листву. Его не покидало ощущение, что они здесь не одни. Он вспомнил войну. Там интуиция работала на каких-то бешеных скоростях, и не раз он чувствовал присутствие противника именно так, каким-то внутренним считывающим устройством. Никто никого не видел, а он знал, что идти дальше нельзя. Однако сейчас он списал это просто на то, что

Через несколько минут Варвара скрылась из виду. Она не помнила точно, где находился ее тайный яблоневый сад, но рассчитывала вспомнить опознавательные знаки, когда окажется в непосредственной близости. Да-да. Яблони в лесу. На Карельском перешейке в этом нет ничего удивительного. После Зимней войны в 1939-40-м Советскому Союзу отошли территории, на которых, как понятно, жили люди. Какие-то населенные пункты стали развиваться, а какие-то, в основном отдельно стоящие хутора или просто домишки, быстро пришли в запустение и исчезли. Их поглотил лес со всем хозяйством, в том числе с яблонями. И в итоге иногда посреди, казалось бы, чащи можно было вдруг наткнуться на дерево с кислыми мелкими плодами.

Варвара нашла свой секретный сад случайно, когда они с папой ходили за грибами и она заблудилась. Отец тогда перепугался до смерти. Еще бы, семилетний ребенок пропал, и два часа он не мог ее найти. Однако Варвара так же неожиданно появилась, как и пропала. Ниоткуда. Как она провела эти два часа, она никому не рассказала, так же как никому не рассказывала про сад, регулярно сбегала в него, как в волшебное место, и возвращалась чаще всего отягощенная проблемами с желудком. Недозрелые яблоки еще никого не отпускали быстро. Варвара помнила, что в какой-то момент надо свернуть с тропинки и найти дерево с двумя стволами, потом перейти по непонятно кем сделанному мостику через ручей и, поднявшись на пригорок, спуститься в сторону ЛЭП, которые как раз будут видны. Но вот где сворачивать с тропинки… Она помнила, что от грунтовки тогда в детстве шла не более минут двадцати, и как раз столько показывал таймер, но, возможно, это были просто фантазии, а не воспоминания.

После очередного поворота она чуть не упала, так как не заметила лежащий поперек тропинки сухой ствол. Тонкие ветки из него торчали в разные стороны, и перешагнуть, не поцарапавшись, казалось достаточно проблематично. Варвара стала смотреть, с какой стороны обойти этот шлагбаум, и вдруг увидела метрах в десяти от нее то самое дерево с двумя стволами. Она вспомнила, что теперь надо идти от него так, чтобы два ствола оставались за спиной и перпендикулярно ей. Она добрела до ручья и еще через пару минут до мостика, которого, конечно, уже не должно было остаться, все-таки двадцать пять лет прошло. Но Варвара недооценила надежность кем-то собранной конструкции.

Удивительно, переправа выглядела бессмысленной, вела из ниоткуда в никуда по сути, да и перепрыгнуть ручей не составляло труда, но тем не менее четыре скрепленных полена, хоть и изрядно подгнили, а одно вообще провалилось, в целом функцию выполняли. Еще через минут пять Варвара дошла до пригорка и вскоре очутилась среди яблоневых деревьев, которые уже практически вытолкали из среды обитания обычные березы и осины. Почему она пришла? Почему доверилась какому-то невидимому другу своей дочки? Да и дело даже не в мальчике, просто совсем недавно ей приснились эти самые яблони из детства, а во множественные совпадения она не верила, и тут еще это чудо с аттракционом, решила проверить до конца все.

– Быстро нашла. – От неожиданности Варвара вскрикнула. Слева от нее стоял мужчина, плюс-минус ровесник, выше ее ростом, с тонкими чертами лица, чисто выбритый, с густыми черными волосами, в джинсах и ветровке.

– Вы кто?! О господи, как вы меня напугали!

– Прости, Варя, не хотел.

– Откуда вы меня знаете?! Ах да… вы что, Он?

– Смотря кого вы называете – Он.

– Ну… я не знаю, как сказать… Все это сумасшествие какое-то… Хотя то, что вы тут… Вы мой ангел-хранитель?

И только тут Варвара обратила внимание на глаза незнакомца. Если смотреть прямо в них, то они начинали казаться многомерными и многослойными, как изображение в стоящих друг напротив друга зеркалах. Незнакомец заметил замешательство Варвары.

– Мне говорили, что глаза странно выглядят со стороны, жаль, не могу увидеть, как это, в зеркале всё нормально. И да, я тебя в некоторой степени охраняю, но нас называют не ангелами, я сотрудник Министерства Всего Хорошего, сразу предупрежу, это Министерство небесное, поэтому что-то общее с ангелами есть. А ты не помнишь ничего, да?..

– Нет… а что я должна помнить? Министерство Всего Хорошего… Интересно посмотреть на министра. А Всего Плохого Министерство тоже есть?

– Есть. Но это сейчас неважно. Давай вспоминай, мы здесь много времени проводили с тобой.

– Когда?

– Когда ты была маленькой.

Она посмотрела на сорокалетнего мужчину и начала думать о том, что забыла о чем-то ином, а не о контакте с ангелом.

– Варя, нет, я не извращенец, тем более ты же понимаешь, что мы ровесники, и, значит, я тоже был тогда маленьким.

– Да, я что-то плохо соображаю, и вы правы, я именно так и подумала почему-то, представила, как вы меня маленькую в лес водили.

– Да-да, и вот решил освежить воспоминания. Хочешь посмотреть, какими мы были тогда?

– Вы фотографию сделали?

– Ага, на небесный фотоаппарат, и хранил все эти годы. Возьми меня за руку, твоя левая рука сцепляется с моей левой пальцами в замок. И телефон убери, селфи сделать не удастся. Камера такое не берет пока.

– Какой-то вы, конечно, странный для представителя высших сил, словоселфизнаете.

– Думаешь, я должен говорить на старославянском?

– Вроде того. А у вас имя есть?

– Дэ-4.

– Родители постарались?

– Нет, у нас всех сотрудников в Министерстве называют как клетки в шахматах. Не знаю, кто придумал.

– А ты пешка или королева?

– Смотря кто играет.

– Ну хорошо, Дэ-4, берите меня за руку как там надо.

Она почувствовала, как теплые и очень приятные на ощупь пальцы влились в ее, они как будто соединились сосудами и нервными окончаниями. Реальность вокруг стала терять четкость, она увидела воздух, хотя он оставался таким же прозрачным, как и раньше, на мгновение ей показалось, что все вокруг нарисовано и она внутри какой-то игры с очень высоким качеством картинки.

– Ну что, засомневалась в реальности всего тебя окружающего? – произнес голос ребенка.

Она посмотрела на Дэ-4 и увидела маленького мальчика, чье лицо моментально узнала.

– Это ты?! Это ты!!! Господи, это ты… Я вспомнила!! Я же… Я же ждала тебя тут! Ты… Почему ты не приходил больше?! Как… как я могла все это забыть?! – надрывающийся голос Варвары звучал иначе. Он был тоже детским. – Зеркало! Дай мне зеркало! – закричала Варя, понимая, кого она в нем увидит.

– У меня нет, но ты можешь просто посмотреть мне в глаза.

Собравшись с силами и набрав полную грудь воздуха, Варвара посмотрела Дэ-4

– Почему я тебя забыла? – спросила Варя.

– Потому, что дети всегда забывают нас, а мы можем к вам прийти взрослыми только один раз в жизни. И шанс этот мы бережем для особого случая. И то нужно как-то затащить человека в место первого контакта, либо уж совсем сильное потрясение должно быть, чтобы ты все вспомнила. Мы с тобой обошлись без потрясений. Хорошо, что ты свою Лизу послушала.

– А это ты с ней говорил, да? Ты предупредил про парк развлечений? Ты и ее охраняешь?

– Нет, я не могу, у нее другой сотрудник, но я его попросил что-нибудь придумать, чтобы ты пришла.

Варвара вновь стала одного размера с Дэ-4, который параллельно с разговором собирал из веток маленький шалаш.

– Почему ты не спрашиваешь, для чего я тебя позвал?

– Боюсь, если ты использовал единственную возможность в жизни мне помочь, значит, впереди беда какая-то, и мне страшно… С Лизой? Что-то случится с Лизой?! – с ужасом сказала Варвара.

Мальчик отвлекся от своих палок:

– Нет, с Лизой все хорошо, ну по моей информации, я же за тебя отвечаю. Короче, не сливайся сDMNS investment,они у тебя всё заберут, но что самое тяжелое – они хотят тебя посадить, а будешь ломаться в тюрьме, что угодно может случиться.

– Игорь?! Хочет меня посадить и даже убрать?

– Да, уже все готовы и проплачены. Помнишь, он тебе решил проблему с налоговой? Вот через то дело. Но это имеет смысл, только если вы сделку заключите.

– Вот это поворот… А мне же снилось… Мне снилось! Игорь спускает на меня свою собаку.

– Конечно, снилось, я, честно говоря, устал к тебе в сны влезать. А вообще-то еще раз пять делал все возможное, чтобы у вас ничего не получилось.

– Что значит «делал все возможное»??? И что именно возможное ты делал?

– Ну, у нас есть кое-какие ресурсы, случайности всякие, переписку, помнишь, вашу жена Игоря прочитала? Моя работа. Телефон сам включился, но этот урод ей объяснил, что клеит тебя, чтобы кинуть. Потом еще на самолет два раза опоздала, все в ярости были, плюс с аудитом проблемы, с продажами в третьем квартале, с Роспотребнадзором… я, ты знаешь, вложился по полной. Пахал не покладая крыльев. Лучший сотрудник Министерства.

– То есть это ты мне весь год жизнь портил? Ангел-хранитель называется! Точно сотрудник Министерства… как там… Всего Хорошего, да? Я думала, меня сглазил кто-то! А ты не мог сразу меня сюда вызвать? А?

– А как?! Хорошо, с Лизой контакт установился. Да и потом, жаль единственный шанс тратить. Но когда понял, что сделка вот-вот, пришлось ускориться.

– То есть посадить решил… Игорь… А я ведь…

– Влюбилась, да? Бывает. Ну знаешь, Париж стоит мессы, а миллиард – любви.

– Но почему я должна тебе верить?

– Не должна. Свобода воли. Только назови мне хотя бы одну причину тебе врать?

Варвара, склонная к анализу всего и вся, попробовала найти иное объяснение, кроме правды, и не справилась.

– Согласна, ни одной. И как мне объяснить всё теперь Игорю? – Варвара пошла по проторенному дочерью пути не самых существенных вопросов в случае неуверенности в глобальном решении.

– Скажи, пришла в старый яблоневый сад и тебе призрак совет дал.

– А, хорошее объяснение, доходчивое. Дам интервью кому-нибудь и всё про тебя, Дэ-4, расскажу. Ну я серьезно!

– Придумай что-нибудь. Бизнес на миллиард как-то же построила.

– Мы больше не увидимся? – Варвара почувствовала, как вновь держит Дэ-4 за руку. За его детскую руку.

– В этой жизни нет…

– А будет другая? Да? – с надеждой и осторожностью спросила Варя.

– А ты бы как хотела? – посмотрел на выглядывающее из-за верхушек деревьев солнце Дэ-4.

– Хороший вопрос. Не знаю, что меня пугает больше, что я умру, и не будет ничего, или что я умру и такое будет, чтобы лучше бы ничего не было. Так мы увидимся… ну, после?..

– Загляну к тебе на передержку.

– И надолго можно влететь между жизнями?

– Надолго. – Дэ-4 стал серьезен. – Родиться человеком – чудо. И большая редкость. Сотрудником Министерства проще.

– Да ты чего?! Почему?

– Только человек может быстро расти и развивать душу, потому что есть постоянный выбор между добром и злом, а у меня такого выбора нет…

– Разве ты не можешь причинить мне зло?

– Да, но выбираешь всегда ты. Я только могу в обстоятельствах что-то подсуропить, но выбор любить или ненавидеть – только за тобой. А мне некого ни любить, ни ненавидеть. Понимаешь? Некого.

– Одиноко тебе? Без выбора?

– Бывает, но надеюсь еще человеком пожить. Хотя бы раз. Иди, тебе пора.

Варвара моргнула и не могла поднять веки, они налились какой-то чугунной тяжестью. А когда это у нее наконец получилось, Дэ-4 уже исчез. Варвара посмотрела на руки, они снова были взрослые. Часы показывали, что с того момента, как она вошла в сад, прошла едва минута. Дорога назад, как это часто бывает, заняла гораздо меньше времени. Что делать, Варвара не знала. С одной стороны, Дэ-4 звучал убедительно, а с другой, может, это все какая-то мощная галлюцинация или работа подсознания? Если не влезать в сделку, то проблем еще больше. Бизнесу Варвары не хватало ни капитала, ни влияния для того, чтобы перейти на следующий уровень. Она решила как-то проверить, может ли Игорь сделать то, что ей предсказали, и только потом определяться, что делать. В размышлениях она вышла из леса. Артем стоял у машины и курил. Когда Варвара подошла к нему, то увидела, что у ее самурая высыхают слезы.

– Э, ты чего?!

– Что он вам

– Кто?

– Сотрудник.

По Варваре опять пробежались мурашки.

– Откуда ты?..

– Извините, я пошел за вами, просто чтобы… если что, быть рядом…

– И ты его видел?!

– Нет. Просто догадался по тому, что с вами происходило. Он использовал свой один раз, да?

– То есть ты знаешь всё? – Варвара опустилась на капот машины.

Артем отвернулся и сухо ответил:

– Знаю. Во время войны он меня из здания вывел, а потом это здание градами накрыло.

– Война… Потрясение! Точно! Он говорил, что нужно потрясение… А почему ты плакал?

– Я не всех успел вывести. Я не до конца поверил, понимаете, не до конца! Замешкался. Про то, что мы заняли дом, не должен был знать никто. Просто предательство. Девять парней. Девять душ. А я бы успел, если бы не спорил. Пожалуйста, сделайте, как он сказал! Иногда нужно просто верить и не думать. Я вас умоляю!

– Верить и не думать не получится… Сразу после того, как поверю, придется думать и всем нам. Артем, тут такое дело… скорее, придется повоевать. С Игорем.

– Аратовым? А я не удивлен. Он мне никогда не нравился. И я вам об этом говорил, что сигналы нехорошие, что он мутит что-то с СК. Вы мне что сказали?

– Что ты параноик. Прости… сам знаешь, влюбившаяся баба так себе бизнесмен. А вот если верить и не думать, то ситуация такова: Игорь хочет после объединения меня посадить и затем отжать компанию. Это если верить, что сотрудник Министерства Всего Хорошего существует, и не думать, что меня ждет дурка. Правда, как и тебя тогда. Ты же в него веришь.

– Как писал Лао-цзы, с ума поодиночке сходят, это гриппом все вместе болеют.

– Поехали, Лао-цзы, поедим что-нибудь, общение с высшими силами столько энергии забирает. Хочется стейка с кровью с учетом того, что завтра начнется.

По дороге Варвара набрала Лизу.

– Лизочка, как у тебя дела? Ну хорошо, встретишь друга, передай ему привет от Дэ-4 и спроси так, между делом про курс доллара. Ты сидишь с ним?! Спросила? И чего? Какую странную вещь сказал? Что? Хранить в том, в чем собираешься тратить, и отстать от ребенка?.. Всё, пока. Его зовут Аш-2? Да уж, не очень имя, согласна.

Артем громко засмеялся и прибавил газу.

Примечания

Карибский зоопарк(англ.).

Развлечения для взрослых (англ.).

– Простите, а что относительно зоопарка?

– Не стоит смотреть. Две старые черепахи (англ.).

Совершенно тот же персонал работает в «Развлечениях для взрослых» (англ.).

Железные яйца(англ.).

Он ест деньги, это нормально. Тебе нужно еще две копейки? (Англ.)

Да. Нужно (англ.).

Десять долларов, но ты мой друг, поэтому пять, но не один (англ.).

Десять долларов, но ты мой друг, поэтому пять (англ.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге