Джесси Энн Фоули

Соболезнуем вашей утрате

Глава 1

Джесси Энн Фоули

Jessie Ann Foley

SORRY FOR YOUR LOSS

. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящение

Моим дочерям: Рошин, Шейле и Айн

Семья Флэнаган

«Погружаясь глубже и глубже, мы испытываем все возрастающее давление. Свет едва пробивается сверху. Однако, как это ни невероятно, и здесь есть жизнь».

Дэвид Аттенборо, «Голубая планета 2»[1]

«Базовыми элементами изобразительного искусства являются: линия, фигура, пространство, форма, текстура, яркость и цвет. Чтобы добиться успехов в этом предмете, вам необходимо научиться разбираться в них и применять в своих работах».

Вводный курс изобразительного искусства, мистер Ван П. Хьюз, старшая школа Линкольна

Фигура: плоский, двухмерный замкнутый контур

Поздним пятничным вечером в начале мая Нок Флэнаган, ссутулившись в уголке дивана в подвале дома Иззи Дуглас, не отрывал глаз от треснутого экрана своего телефона и изо всех сил старался не обращать внимания на звуки поцелуев из-под полосатого покрывала на другом краю дивана.

Нок с радостью ушел бы, но не мог. Посмотрев в утреннем телешоу сюжет о подростковой сексуальности, мистер и миссис Дуглас запретили Иззи оставаться в подвале наедине с ее кошмарным парнем Броуди, — только в компании кого-то третьего, внушающего им доверие, надежного и ничем не занятого в пятницу вечером. Нок подходил по всем статьям, к тому же был полностью во власти Иззи и не мог отказать ей в просьбе, даже в такой, которая страшила его больше всего на свете.

— Откуда твоим родителям знать — может, мы тут втроем зажигаем? — поинтересовался Нок. — В смысле, разве я не такой же сексуально озабоченный тинейджер с бушующими гормонами?

— Поверь, им такое даже в голову не придет.

— Почему?

— Потому что, Нок. Без обид, но это ведь ты!

Хотя слова ранили, в них имелся резон.

Нок родился, когда его родителям было сорок девять и пятьдесят пять. Мама называла его «Нок-сюрприз», а семь старших братьев и сестер — «Нок-нежданчик». Ему почти сравнялось семнадцать, и он только-только, по мнению своего врача, перестал расти, вымахав до метра девяносто. При этом весил всего шестьдесят четыре килограмма — в спортивном костюме, кроссовках и с самой большой порцией от «Тако Белл» в желудке. Высокий и худущий, Нок больше походил на гигантского богомола, чем на человека. Плюс рыжие волосы и торчащие зубы — одним словом, опасаться, что такой может склонить вашу дочь к сексу втроем, никак не приходилось.

Выползшая из-под покрывала ладонь зашарила по дивану и, наткнувшись на вытянутую ногу Нока, принялась нежно гладить костлявую щиколотку.

— Эй! — отдернул тот ступню.

Рука Броуди нырнула обратно.

— Извини, чувак, ногой ошибся, — донесся его приглушенный голос.

Нок сжался в уголке как только мог, подогнув под себя конечности, и еще пристальнее уставился в телефон. Однако сосредоточиться не получилось — из-под колышущегося покрывала послышалось хихиканье, потом негромкий стон, и выброшенный наружу лифчик в красно-розовую клетку приземлился прямо на кроссовки. Нок громко выдохнул.

— Так, все! — Он лягнул ногой, сбрасывая зацепившийся бретелькой бюстгальтер. — Я ухожу!

— Стой!

На свет показалось разрумянившееся лицо Иззи, обрамленное копной взъерошенных волос. Обнаженные плечи покрывала россыпь бледных веснушек.

— Еще хотя бы десять минуточек! Пожалуйста!

— Нет! — Нок мотнул головой, стараясь не смотреть на голую кожу. — Это ненормально, и вообще мне пора домой. Завтра вставать в несусветную рань.

Броуди тоже вынырнул из-под покрывала, такой же красный и взлохмаченный.

— Пойдешь с теми цыпочками из класса искусств?

— Да.

— Нашел там, к кому подкатить? Я в прошлом году ходил на французский с одной — Майя Алрич. Ух, клевая!

— Эй! — Иззи шлепнула его по руке — на взгляд Нока, куда слабее, чем надо было.

— За что? — с невинным видом поинтересовался Броуди. — Я же не сказал — такая же клевая, как ты, Из!

Он наклонился к девушке, и они снова принялись целоваться.

— Ничего подобного! — прервал их Нок. — Ни к кому я не подкатываю! Мне просто нужно сделать несколько снимков, чтобы получить нормальную оценку.

— То есть ты поднимаешься в пять утра, тащишься встречать восход солнца с кучей девчонок, и все это без задней мысли? Рассвет — это же самая романтика, бро! Время, когда творится волшебство.

— Я всегда думал, что так говорят про закат.

— Рассвет, закат — какая разница? — Броуди грустно покачал головой и громко рыгнул. — Проблема в том, что ты просто не умеешь себя вести с цыпочками.

— Ну да, куда мне до тебя…

— Может, останешься еще хоть на немножко, Нок? — Иззи, обернув покрывалом плечи, смотрела с надеждой.

Тот отвел взгляд.

— Нет. Через пару недель конец учебного года. Мне нужна оценка.

Сунув телефон в карман, Нок поднялся и поскорее взбежал по ступенькам. Оборачиваться он избегал — эти глаза с зелеными крапинками способны были заставить его делать что угодно. Он проскользнул мимо четы Дугласов, которые сидели за кухонным столом друг напротив друга и исступленно печатали что-то каждый в своем ноутбуке. Лица заливал голубоватый свет экранов. Интересно, о негативном влиянии трудоголизма родителей на детей-подростков по телевизору ничего не говорили? Спросить Нок не решился.

До дома было рукой подать. Включив телефон, Нок, несмотря на позднее время — около полуночи, — набрал сестру, Аннмари. Он знал, что та возьмет — она всегда отвечала на его звонки, даже если была на работе, на свидании с Сэл или уже в постели и засыпала. В больших семьях, как у Флэнаганов, все делают вид, что относятся друг к другу одинаково хорошо, но на самом деле это, конечно же, не так. Нок любил Аннмари больше остальных своих сестер и братьев, и ему хотелось думать, что и она чувствует к нему то же.

— Все совсем плохо? — спросила она, взяв трубку после второго же гудка. На заднем плане доносилось шуршание каких-то бумаг.

— Ты что, до сих пор на работе?!

— Я сейчас вообще с нее не вылезаю. Ты хоть представляешь, сколько стоят цветы на свадьбу и прочее?

Аннмари и Сэл должны были осенью пожениться. Нок, который за свою жизнь раз тысячу подносил кольца, теперь все же получил повышение до шафера. Сэл, конечно, классная и все такое, однако он опасался, что после свадьбы их

— Так что, совсем плохо? — переспросила Аннмари.

— Ну, ты сама все сказала…

— Они обжимались прямо при тебе?

— Под покрывалом. Видеть я ничего не видел, зато слышал. И мог представлять.

— Ох, Нок…

Тот вздохнул.

— Я просто не понимаю…

— Я тоже, — отозвалась Аннмари. — Мне очень жаль.

Когда Иззи и Броуди Крюгер начали встречаться, сестра уверяла, что их роман продлится месяц, максимум два. Обычно в таких вещах она оказывалась права, однако сейчас шел уже седьмой, без малейших признаков расставания в обозримом будущем. У Нока в голове не укладывалось, чтобы Иззи мог нравиться такой, как Броуди. Конечно, он играл на ударных в группе, однако учился даже хуже Нока и говорил с фальшивым калифорнийским акцентом, а изо рта при этом вечно несло кукурузными чипсами. Броуди употреблял словечки вроде «опупенно» и «радикально», а длинные грязные ногти свидетельствовали, что он тайный неряха, как тот парень из «Над пропастью во ржи» — одной из немногих книг школьной программы, которую Нок дочитал до конца (ну, почти).

Влечение Иззи к Броуди было загадкой, обернутой в тайну и сверху еще замотанной такой целлофановой оболочкой, в каких продают видеоигры и которую практически невозможно открыть, только если зубами.

— Нок, — мягко начала Аннмари, — тебе не понравится то, что я собираюсь сказать…

— Пожалуйста, только не говори, что мне нужно двигаться дальше, — откликнулся он, сворачивая на дорожку к дому.

— Просто — сколько еще можно ждать? Ей все о тебе известно, Нок. А если кто-то знает тебя и все равно не хочет…

— Ого. Это было жестоко.

— Слушай, мне правда жаль, малыш…

На другом конце линии снова послышался шелест бумаг. Нок представил Аннмари в ее крутом офисе на двадцать третьем этаже Аон-центра: ноги в чулках закинуты на стол, блейзер в тонкую полоску прикрывает змеящиеся по обоим предплечьям татуировки. Цветы, русалки, на одном запястье имя Сэл, на другом — Патрика… Во всю спину красуется полное генеалогическое древо семьи Флэнаган — двадцать восемь имен, и это только пока. Сестра любила шутить, мол, хорошо, что она пухленькая, иначе давно бы уже место кончилось.

— …Я, наверное, просто устала. Понимаешь, я-то тебя люблю, и мне сложно понять, почему другой человек к тебе этого не испытывает.

— Пока не испытывает.

— Ну да. Пока. Верно. Спокойной ночи, Нок-Малышок.

— Не называй меня так. Спокойной ночи.

Повернув ключ в замке, Нок на цыпочках вошел в гостиную. Мама с папой, как обычно, уснули перед телевизором, за своей любимой передачей «Охотники за антиквариатом». По лицам мелькали отсветы с экрана, где показывали китайскую фарфоровую вазу — в четыре тысячи оценили, ого! Нок развернул потертое зеленое покрывало, висевшее на батарее, и осторожно набросил родителям на колени. Взял чайную чашку, грозившую вот-вот свалиться с закругленного подлокотника под боком у мамы, и подошел выключить телевизор. Потом, уже на кухне, сполоснул чашку под краном, стерев след от гигиенической помады, и поставил в шкафчик. Прежде чем отправиться наверх и лечь в постель, открыл холодильник и сделал несколько хороших глотков из большой упаковки молока. На мгновение застыл, вслушиваясь в неподвижную тишину дома. Из окна над раковиной струилось белое сияние полной луны, подсвечивая желтую плитку пола. В такие моменты Ноку иногда казалось, что ночное безмолвие их жилища скрывает какую-то тайну — надо лишь как следует прислушаться, и она откроется. Он немного постоял, ловя каждый, самый слабый звук, чувствуя, как ручка упаковки холодит ладонь. Однако вскоре из гостиной донесся громкий всхрап отца, и атмосфера была нарушена. Убрав молоко, Нок отправился спать.

Глава 2

Комната мальчиков представляла собой большую мансарду со своим особым запахом, тремя стоящими в ряд кроватями, старыми афишами с концертов любимых групп и ковром, протертым кое-где до самого линолеума. К мансарде вели восемь ступенек, и над каждой на стене висела в рамочке фотография одного из отпрысков семейства Флэнаган, от старших к младшим, с выпускного в средней школе. Точнее, всех, за исключением Патрика, чей снимок заменила старомодная картинка с изображением ангелочка. За почти три прошедших года Нок успел возненавидеть этого пухлого, розовощекого, блондинистого херувимчика с мертвыми глазами над седьмой ступенькой — его ножки с ямочками, дурацкую арфу в руках, крылышки с золотистыми перышками… Каждый раз, проходя мимо, не уставал показывать ему средний палец. Если родителям хочется думать, что Патрик стал ангелом на небесах, пусть их, но не таким же! Во-первых, он был жгучим брюнетом, а во-вторых, в жизни не прикасался к арфе!

Поднявшись, Нок включил свет и собирался уже упасть на кровать, когда заметил, что полукруглое окно в другом конце комнаты раскрыто настежь и подперто старым вантузом. Снаружи, где торчал выступ крыши первого этажа, доносились слабые отзвуки музыки. Подойдя и выглянув, Нок увидел своего брата Люка, который лежал там в тренировочных штанах и кофте с капюшоном, с телефоном на груди, заложив руки за голову и уставившись в небо с по-городскому бледной россыпью звезд. Справа стояла упаковка из двенадцати бутылок пива, слева — большой бокал с какой-то мутной коричневатой жидкостью.

— Эй! — окликнул Нок, облокотившись на подоконник и высунув голову наружу, в ночной воздух. — Так ты дома?

— Ага, — отозвался Люк, не отводя взгляда от неба.

— В пятницу ночью?

— В пятницу ночью.

Язык у Люка лишь слегка заплетался, хотя упаковка уже почти опустела. И он не успокоится, пока не прикончит все бутылки до единой.

— Хочешь пива?

— Давай.

Так, по крайней мере, брату на одну меньше достанется. Нок сам не пил — в подобных случаях он просто держал бутылку при себе, дожидаясь, пока Люк не пойдет отлить, а потом сбрасывал

— Кэрри что, работает сегодня допоздна?

— Почем мне знать? — Люк оглянулся со странной кривоватой улыбкой на лице. — Она меня бросила.

— Что?!

— Ага. — Брат допил пиво и сунул бутылку горлышком вниз обратно в картонную коробку. — Тебе первому говорю.

Нок буквально потерял дар речи. Люк и Кэрри — это же… ну, в общем, Люк-и-Кэрри! Они были вместе уже восемь лет, с самого школьного выпускного — Нок тогда еще учился в четвертом классе. Люк через месяц оканчивал юридический и планировал сделать Кэрри предложение, как только сдаст экзамен в адвокатуру. И вообще — это же не кто-нибудь, а Люк Флэнаган! У брата имелось все, чего не было у самого Нока: красота, атлетическое телосложение, уверенность в себе, ум… Конечно, еще и склонность иногда перебирать с выпивкой — за последние два года только усугубившаяся, если честно, — однако это не мешало Люку блестяще учиться, получить высочайший средний балл и должность секретаря у известного окружного судьи. Если Аннмари была любимой сестрой Нока, то Люк — братом, чьего уважения он больше всего стремился достичь. Порой тот вдруг расщедривался на сдержанные проявления симпатии, и Нок чувствовал себя так, будто попал в теплое течение в обычно ледяном даже летом озере Мичиган. Однако потом Люк так же внезапно отпускал какой-нибудь бьющий в самое больное место комментарий, и становилось понятно, что на самом деле это облако чьей-то мочи…

— Когда это случилось?

— На прошлой неделе. — Люк потянулся за очередной бутылкой. — Она сказала, что устала от меня.

— Устала?

— Именно. Бедняжка Кэрри больше так не может. Потому что я, видите ли, слишком «холодный и недоступный». — Он показал пальцами кавычки в воздухе. — И «незрелый». А еще от меня «сплошной негатив».

Про себя Нок согласился со всеми характеристиками. Не то чтобы он был на стороне Кэрри, конечно…

— Мне очень жаль… Ты как вообще, нормально?

— Само собой. Но спасибо, что спросил, док. — Люк открыл пиво и щелчком отправил крышку за край выступа. Со слабым звоном та упала на дорожку. — Со мной случались вещи и похуже, верно?

Ну, если подумать, то да. Нок указал на коричневатую жидкость.

— А тут у тебя что?

— О, это? — Люк проворно сел и поднял бокал. — Нипочем не догадаешься. Я тут рылся в шкафу — припрятал там в глубине «травку», когда мама последний раз убиралась у нас в комнате. То, что искал, не нашел, зато обнаружил вот это.

— Так что в нем? — Нок, взяв бокал, посмотрел содержимое на свет от уличного фонаря.

— Протеиновый коктейль Патрика!

От удивления Нок чуть не выронил бокал. Он уже года два не слышал от Люка имени брата.

— Я нашел большую упаковку порошка, посмотрел на дне — оказалось, не просрочен. Решил — почему бы и нет, — и развел одну порцию. Гадость жуткая. Хочешь попробовать?

Нок, подняв бокал, закрыл глаза и сделал глоток в безумной надежде, что вкус поможет каким-то образом почувствовать присутствие Патрика — так иногда какой-нибудь запах из детства вдруг вызывает почти осязаемые воспоминания, и ты будто погружаешься в прошлое. Однако ощутил во рту лишь смесь мела и шоколада с металлическим привкусом и, перегнувшись через край крыши, поспешно выплюнул все в мамины пионы.

— Один-в-один моя реакция! — рассмеялся Люк. — Теперь понимаю, почему он так и не достиг своих «целей по физическому развитию». Помнишь список?

Еще бы. Люк нашел его в ящике с носками, когда Патрик приезжал домой на зимние каникулы и оба немилосердно дразнили его по всем пунктам.

— Первое: есть здоровую пищу, — процитировал Люк, загибая пальцы. — Второе: качать ягодицы на лекциях по цитологии…

Нок улыбнулся, вспоминая. Господи, как же они прикалывались тогда над Патом! И что лучше всего — тот нисколько не обижался, смеясь вместе с ними. Он принадлежал к тому редкому типу людей, которых по их добродушию почти невозможно задеть. Когда растешь с таким братом, как Люк, это крайне необходимое свойство характера.

— …Третье: развивать икроножные мышцы. Четвертое: пойти на зумбу.

Этот пункт их двоих просто убивал, стоило только представить, как долговязый, нескладный Патрик трясет бедрами.

— Так он на нее ходил все-таки? — спросил Нок.

— Не знаю, но очень надеюсь!

— Вот бы кто-нибудь снял его там на видео!

— Только вся штука была в том, — добавил Люк, — что Пат мог хоть зумбой заниматься, хоть штангу тягать, хоть протеиновые коктейли с утра до ночи пить, но все равно не накачал бы свою тощую задницу. Он был в мамину родню. Я вот коренастый, в отцову. Ты тоже как Пат. И чем старше становишься, тем больше на него похож. Иногда в каком-то ракурсе мне почти кажется… — Он не договорил.

Нок прижал бутылку к губам, притворившись, что пьет, и держал так, пока накатившая вдруг боль не отпустила, а глаза перестало щипать.

— Единственная разница, — продолжил Люк, — что он был выше. Под два метра вымахал, а в баскетболе все равно лажал!

— Ничего он не лажал!

— Ну, не совсем, но все равно играл хуже меня! При таком-то росте! Выше его никого в нашей семье не было…

— Как знать, — усмехнулся Нок. — Может, я его переплюну. Я ведь, наверное, еще буду расти — мне только шестнадцать, забыл?

Прежде чем он успел что-то понять, Люк бросился на него и прижал к крыше.

— Даже не вздумай! — выдохнул он в лицо Ноку вместе с горячим пивным запахом. — Не смей его перерастать! По-твоему, ты что — лучше его?!

— Да я пошутил! — Нок тщетно пытался вывернуться из мертвой хватки Люка, сжимавшего его плечи. — И это же не от меня зависит!..

Тот разжал руки и перекатился на спину.

— Лучше его никого не было, — проговорил брат негромко. — Никого.

И заплакал.

Нок не знал, что делать. Он, без преувеличения, никогда не видел Люка плачущим. Ни разу в жизни — ни ребенком, ни взрослым. Ни в больнице или на похоронах, ни в последующие кошмарные недели, когда на крыльце громоздились подносы с запеканками из тунца с макаронами или рисовых хлопьев от сердобольных соседей, действующих из лучших побуждений. Ни когда мама перестала красить волосы, и седина на ее голове постепенно росла и росла от корней к кончикам, вытесняя рыжий

— Ничего, ничего… — неуверенно проговорил он, протягивая руку, чтобы потрепать брата по спине. — Все будет нормально.

— Побудь со мной здесь, ладно? — попросил тот. Его голос, приглушенный футболкой Нока, был неузнаваемым. — Пожалуйста. Останься еще хоть на немного.

Через три часа пора будет уже вставать, чтобы успеть на пляж к восходу, иначе, скорее всего, хорошей оценки не видать. Однако ничего не поделаешь, пришлось остаться…

Глава 3

Проснулся Нок, дрожа от холода, весь покрытый тончайшим налетом росы. Люк похрапывал рядом, свернувшись клубком и приобняв брата за талию — скорее всего, привычка выработалась за ночи, проведенные с Кэрри. Нок осторожно поднял безвольно лежавшую тяжелую руку и выбрался из-под нее. Люк даже не пошевелился. Хотя было еще темно, небо уже начинало прозрачно лиловеть, и Нок, даже не посмотрев время, сразу понял, что проспал.

— Черт!

Он резко выпрямился, опрокинув полную бутылку пива, которую делал вид, что пьет ночью. Пенящаяся лужица поползла по крыше, приближаясь к голове Люка. Нок вскочил, хрустнув коленями, и пробрался через окно в комнату. Сменив футболку на подвернувшуюся под руку более-менее чистую, он мазнул туда-сюда зубной щеткой и бросился обратно в спальню за пленочной фотокамерой, полученной от учителя, мистера Хьюза. Хотел уже сбежать вниз по ступенькам, но взгляд вдруг упал на обрамленный полукруглым окном силуэт спящего брата, свернувшегося в свете занимающегося рассвета. Что-то в этой картине заставило Нока остановиться. Даже во сне Люк не выглядел умиротворенно: рот крепко сжат, глаза зажмурены, руки собраны в кулаки. Вся поза казалась напряженной, как бы готовой к защите. Вытянутая рука обнимала девушку, которой больше не было рядом, словно тело еще хранило память об их любви, пусть даже бодрствующий разум отрицал ее. Небо над спящим меняло цвет с густо-лилового на золотисто-розовый.

Нок присел, чтобы Люк полностью попал в рамку окна, и щелкнул затвором. Потом сбежал по лестнице, схватил ключи от отцовского «бьюика» и выскользнул за дверь, в рассветные сумерки.

Когда Нок добрался до места, было уже 06:27. Солнце ярко сияло над подернутым рябью озером. Он бегом бросился по песку к четверым девчонкам из школьного фотокружка, которые собирали свои принадлежности.

— Ты опоздал, — заметила Майя Алрич, не оборачиваясь.

— Черт! — Задыхаясь, Нок уперся руками в колени.

— Я так и знала. Ким, с тебя два бакса.

Ким Стриклэнд Нок раньше встречал только в школьных коридорах — ее легко было узнать по выкрашенным в серебристый цвет волосам, черному готичному макияжу и кольцу в носовой перегородке (один только вид всякий раз заставлял болезненно вздрогнуть). Бросив на парня недовольный взгляд, та сунула руку в карман рваных джинсов и шлепнула две бумажки в протянутую ладонь Майи.

— Напомни еще раз, зачем ты вообще здесь?

— Для зачетного проекта. — Нок снял ремешок фотоаппарата с шеи. — По ИЗО. Мистер Хьюз сказал, что я мог бы потусоваться с вами и, в общем, что-то у вас перенять.

— Честно говоря, по-моему, это просто хамство, — проговорила Майя, осторожно укладывая камеру в розовый чехол со своими инициалами. — Мы делаем тебе одолжение, разрешаем прийти поснимать с нами, а ты опаздываешь на целый час?

— Да ладно тебе, Майя, расслабься, — откликнулась Эбби Тесфайе, поднимаясь на ноги и стряхивая песок с коленей.

Нок помнил ее — они вместе ходили на английский, когда только перешли в старшую школу, однако после первого полугодия Эбби перевели к продвинутым. Он благодарно улыбнулся ей, но ответной улыбки не получил.

— Я и не напрягаюсь, — отрезала Майя, подняв руки, чтобы поправить роскошный, пышный хвост волос. — Меня только слегка раздражает, когда мистер Хьюз просит взять с собой на съемку какого-нибудь отстающего. Да как вообще можно завалить ИЗО?!

— У мистера Хьюза не так-то просто получить хорошую оценку, — возразила Эбби. — Однажды он поставил мне тройку, потому что я совсем чуть-чуть передержала снимок, хотя композиция и все остальное было в порядке.

— У тебя обучение по программе колледжа, совсем другие стандарты. — Майя обернулась к Ноку. — А у тебя всего лишь вводный курс. Вы там буквально керамические вазочки лепите и рисуете кувшины с цветами пастельными мелками.

— Вазочки мы не делали, мы делали подносы.

— Да без разницы. Я ухожу, мне нужно выпить кофе.

Она повесила чехол с камерой на плечо и с раздраженным видом зашагала к дощатой эстакаде. Ким заторопилась следом.

— Мне правда жаль, — произнес Нок, оборачиваясь к Эбби. — Я просто проспал.

— Не переживай. — Она сложила треножник и сунула под мышку. — У нас всего лишь фотокружок. Развлечение вне школы, ничего больше. А эти двое ведут себя так, будто мы репортеры на передовой.

— Ага, — поддакнул Нок. — Все, кто учится по углубленной программе, — такие зазнайки!

— Вообще-то я тоже из них, — напомнила Эбби. — Так что попрошу не обобщать.

— Извини. — Нок почувствовал, что краснеет.

— Можно сделать удачное фото и при таком свете. Попробуй использовать широкоугольный объектив и снимать так, чтобы солнце было с краю. Видишь вон ту террасу? — Она указала налево, где стояли кружком колонны из песчаника, под которыми пустовали две скамейки с видом на озеро. — Если показать в кадре эти колонны, на снимке будет за что зацепиться глазом, и композиция получится интереснее. Согласен?

— Ага. — Нок улыбнулся ей. — Спасибо тебе. Нет, правда.

— Видишь, не все из нас зазнайки. — Она махнула ему рукой и побежала догонять Майю и Ким.

Оставшись на пляже один, Нок переключил внимание на окружающий пейзаж. В поздневесеннем воздухе, прохладном и сыром, чувствовалось, однако, предвестие дневной жары. Туман испарился под яркими лучами солнца, от сияния которого, отражавшегося в воде, в глазах замелькали черные пятна. Поиграв с настройками камеры, Нок сделал несколько фотографий деревьев и неба, песка и воды. Он старался следовать совету Эбби, выстраивая кадр так, чтобы свет падал сбоку, а на задний план попадали колонны. Однако и это не помогало, весь процесс казался какой-то бессмыслицей. В конце концов, сколько миллионов людей — включая настоящих, профессиональных фотографов — снимали озеро Мичиган до Нока? Какой он может предложить новый, уникальный взгляд? Рекомендации для подготовки зачетного проекта, от которого все зависело, состояли всего из одного предложения: «Создайте отвечающее вашей личной эстетике произведение искусства, используя любые выразительные средства по вашему выбору».

Проблема была в том, что у Нока не имелось никакой личной эстетики. Он выбрал ИЗО, считая, что там не будет ничего сложного, и потому что не успел записаться на вводный курс по

— Когда я смотрю твои работы за этот год… — Мистер Хьюз раскрыл большую папку из плотной светло-коричневой бумаги и недовольно оглядел кучу всякого мусора, составлявшего «портфолио» ученика, — мне совершенно ясно следующее: во-первых, рисовать ты не умеешь. Во-вторых, писать красками — тоже. В-третьих, у тебя также нет таланта к лепке, резьбе по дереву или камню, вышиванию, гравированию и изготовлению поделок. Ты даже прямо отрезать ничего не можешь!

Учитель поднялся и отпер высокий металлический сейф позади своего стола. Забравшись внутрь, вытащил фотокамеру на потертом ремешке, там и сям покрытую печатями «Собственность школы Линкольна».

— Единственным средством художественного выражения в рамках курса, которое ты еще не пробовал, остается фотография. Я очень надеюсь на этот вариант — что бы про меня ни говорили, ставить двойки мне на самом деле не доставляет никакого удовольствия.

— И что бы ни говорили обо мне, — в тон откликнулся Нок, — мне не доставляет никакого удовольствия их получать.

Мистер Хьюз еще раз перелистал портфолио — смазанный и малопохожий автопортрет углем, катастрофически неряшливо вышитый кораблик, расплывшаяся акварель, которая должна была изображать собаку, однако учитель принял ее за черепаху…

— Я бы очень хотел оказаться не прав в твоем отношении, — проговорил он, вручая Ноку фотоаппарат. — Так что за работу!

Охваченный обычным для себя унынием, когда дело касалось школьных заданий, Нок опустился на каменную скамейку у дорожки, ведущей к воде. Солнце пригревало спину, волны ритмично и неустанно накатывали на берег и вновь отступали. Откинувшись назад, Нок уже начинал засыпать, как вдруг промелькнувшее в голове далекое воспоминание, о котором он даже не подозревал, вырвало его из дремоты.

Однажды он уже был здесь, на этом пляже. Совсем маленьким — года, наверное, в четыре, так что в памяти сохранились лишь обрывки образов и чувств. За Ноком и братьями в тот день присматривала Аннмари. Люку, значит, было лет тринадцать, Пату — одиннадцать. Сестра и ее подруга Энди (что с ней потом случилось, интересно?) отошли к стоящим кружком колоннам из песчаника обсудить наедине какие-то свои девичьи дела, оставив Люка за старшего. Нок, играя у воды, наступил то ли на острый камень, то ли на осколок стекла, то ли на ракушку — сейчас уже не вспомнить, — распорол ногу и с ревом повалился на песок. Подбежавший Люк подхватил малыша на руки и оттащил к скамейке. Патрик, опустившись на колени, внимательно осмотрел рану — Нок как наяву видел сейчас его склоненную темную голову, свои белые, сморщенные от воды подошвы и сочащуюся кровь, смешивающуюся с песком и водой. Брат объявил — если прямо сейчас что-нибудь не сделать, в рану может попасть инфекция. Взяв маленькую ножку в руки, он сказал: «Такое помогает от укуса гремучей змеи» и отсосал кровь из пореза. Нок с пронзительной ясностью вспомнил все это — ощущение губ старшего брата на подошве своей ступни, щекочущую боль и чувство облегчения, когда тот отодвинулся, снова сев на корточки, сплюнул на песок и сказал: «Теперь все в порядке». Люк тем временем катался по земле от смеха, потешаясь над Патом, проделавшим подобную гадость.

Нок сбросил обувь, стянул носки и поднял правую ногу на колено левой. По-взрослому здоровенная лапища была теперь размером почти с детскую лыжу (и такая же плоская), но шрам действительно обнаружился — на подошве, чуть пониже большого пальца, виднелась белая тонкая линия в форме рыболовного крючка. Нок провел по ней пальцем. В дюйм длиной, едва заметно выделяющаяся, почти такая же по цвету, да и заглядывать туда раньше не приходило в голову… Однако, поставив ногу обратно на песок, Нок откинулся на спинку, чувствуя удовлетворение. Шрам был физическим доказательством того, что в памяти все еще сохранились какие-то моменты, которые только предстоит раскопать. Есть много разных способов вернуть себе ощущение, что Пат где-то рядом. Нужен лишь какой-нибудь толчок…

Глава 4

Когда Нок вернулся домой, отец еще храпел на диване. Люк, вероятно, тоже пока не проспался и продолжал лежать на крыше, свернувшись клубком. Мама сидела на своем обычном месте за кухонным столом, прихлебывая кофе и аккуратно орудуя карандашом в раскраске для взрослых.

— Здравствуй, милый… — Во взгляде на вошедшего через заднюю дверь сына читалось удивление. — Рано ты сегодня.

— Привет, мам. — Нок подошел к холодильнику, отыскал апельсиновый сок и налил себе стакан. — Школьное задание. Фотокружок.

— Чудесно! Не знала, что ты увлекаешься фотографией.

Нок сделал глоток. Рассказывать про завал по ИЗО ни к чему, зачем волновать зря? Одно из преимуществ пожилых родителей — они не достают тебя с учебой. Не то чтобы Теда и Джуди Флэнаган не волновали оценки младшего сына или его будущее. Нет, просто у них обоих не было смартфона и имелась только одна электронная почта на двоих — Аннмари создала, — которую они не проверяли месяцами. Стоило кому-то из друзей Нока опоздать, получить взыскание или двойку по химии, как об этом тут же становилось известно дома, тогда как сам он наслаждался практически полной свободой. Если у других были родители-«вертолеты», так и кружившие над детьми, следя за каждым шагом, то его скорее напоминали космический шаттл — да, наблюдение тоже велось, но очень издалека, а большей частью они будто жили на другой планете.

— Как насчет завтрака? — Мама закрыла раскраску. — Я как раз собиралась пожарить омлет.

— Да, конечно. Спасибо, мам.

Поднявшись, та принялась шарить по шкафчикам в поисках сковородки. Нок подал упаковку яиц, которую достал из холодильника.

— Слушай, мам, а ты в последнее время не разговаривала с Люком?

— С Люком? Конечно, разговаривала — он ведь мой сын, так? — Разбив яйцо в миску, мать выбросила скорлупу в мусор.

— И… с ним все было нормально?

— Нормально? — Та расколола еще одно. — Ну, это же Люк… Он всегда в своем репертуаре. Хотя, если подумать, в последнее время действительно чуть сильнее, чем обычно…

Мама вдруг резко повернулась, и скорлупа хрустнула у нее в руке.

— Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось?!

— Нет-нет, все в порядке.

Нок протянул масло. Очевидно, о разрыве Люка и Кэрри маме пока неизвестно. Значит, и четырем старшим сестрам тоже. Джанин, Мэри, Элизабет и Норин составляли как бы единую бдительную ячейку, и все, что им удавалось узнать, тут же сообщалось матери.

— Тогда почему же ты спрашиваешь?

— Просто поддерживаю разговор. Успокойся, мам.

— Ладно. — Она принялась энергично взбивать яйца. — Как прошла вечеринка?

— Норин сказала, ты идешь в гости к той девушке, Иззи, с которой вы встречаетесь.

Бросив на горячую сковородку кусочек масла, мама подвигала его ножом по кругу.

— Мы с ней не встречаемся. Не в этом смысле. — Нок плюхнулся на ближайший кухонный стул. — И никакой вечеринки у нее не было. Просто она позвала кое-кого…

— Разве не это называют вечеринкой — когда приглашаешь кого-то к себе?

— Не совсем… — Нок вздохнул. — А можешь мне еще бекона пожарить?

— Он кончился. Я приготовлю тебе свиные колбаски. — Она вылила яйца на сковородку. — Значит, ты не встречаешься с этой Иззи? Вы расстались?

— Нет, не расстались. — Нок безнадежно обхватил голову руками. Если бы не обещанные колбаски, он был бы уже на середине лестницы наверх. — Мы никогда и не были вместе. Мы просто друзья. Почему Норин ведет себя так, будто она в курсе моей жизни?

— Возможно, я что-то не так поняла. В моем возрасте неудивительно… — Мама указала на него лопаточкой. — Но, милый, если что-то не так, обязательно говори мне. Если тебя что-то беспокоит, ты всегда можешь поделиться со мной. Ты ведь знаешь, правда?

— Конечно, мам.

На самом деле это было далеко не так — Джуди Флэнаган теперь продвигалась по жизни с большой опаской, избегая всего, что могло бы нарушить хрупкое эмоциональное равновесие. Не следила за политикой, не посещала вечеринки или какие-то общественные мероприятия, перестала смотреть свои любимые документальные детективы, не садилась за руль в час пик и вышла из команды по боулингу — слишком азартно. Когда «Чикаго Кабс» выигрывали Мировую серию[2] и вся семья в одинаковых синих футболках приникла к экрану большого телевизора, мама во время последних подач ушла и спряталась в туалете, боясь не вынести, если те все же потерпят поражение. И она определенно не хотела бы знать о каких-то проблемах детей, более серьезных, чем легкое урчание в животе от голода, которое тут же можно исправить большой порцией омлета и свиных колбасок. Поэтому Нок не мог рассказать матери ни о своих жалких отношениях с Иззи, ни о паршивых оценках. И уж точно не мог поговорить о Патрике, о том, как скучает по нему — иногда просто невыносимо. Даже если захотел бы. Мама просто не стала бы слушать. Ей это было не по силам.

В дверях вдруг возник Люк собственной персоной — со стеклянными глазами и сальными волосами, через плечо сумка для ноутбука.

— Привет, — хрипло буркнул брат, избегая смотреть на Нока.

— Ты как раз к завтраку, — проговорила мама.

— Нет, спасибо. Опаздываю на семинар.

Прихватив из холодильника бутылку красного изотоника и сунув ее в сумку, Люк с неопределенным взмахом руки вышел в заднюю дверь.

— Бедный мальчик, — с заботой в голосе проговорила мама, следя через сетчатое окно, как тот пересекает двор и исчезает за воротами. — У него такой измотанный вид. Наверное, все из-за этого экзамена. Столько работает!

Снова взяв карандаш, она вернулась к наполовину законченной раскраске с извивающимися голубыми, розовыми и зелеными узорами. Нок продолжал молча есть. Он заранее знал, что увидит, поднявшись наверх убрать камеру: забытый, как обычно, на ночном столике ноутбук Люка, который тот купил себе три года назад, поступив в аспирантуру. Как и то, что сделает после — поднимет с пола журнал и набросит сверху, чтобы мама, если окажется в их комнате, ничего не заметила и не начала что-то подозревать. У самого Нока, конечно, давно уже возникли сомнения по поводу этих субботних семинаров, а также трясущихся рук и красных глаз брата и нетронутой стопки тетрадей у его кровати. Однако спросить напрямую?.. Нет, в их семье так не было заведено.

Глава 5

Внешне мистер Хьюз представлял собой ходячий стереотип учителя ИЗО. У него были тронутые сединой дреды до плеч и толстые очки в квадратной черной оправе, которые он то и дело сдергивал с носа и сощуривался, чтобы получше рассмотреть работы учеников. В кармане рубашки с расстегнутой верхней пуговицей и желтыми пятнами под мышками — неизменный набор коротких и толстых угольных карандашей. Поклонники восхищенно перешептывались, какой у них классный учитель — одну его инсталляцию когда-то выставили в Музее современного искусства, а еще он лет десять жил в Нью-Йорке!

Утром понедельника, когда Нок вошел в класс, мистер Хьюз стоял на лестнице, развешивая под потолком вереницу воздушных змеев из папье-маше.

— Флэнаган, как прошла съемка с фотокружком?

— Отлично, — откликнулся тот, встав у лестницы. Прямо у его лица оказались потрепанные сандалии.

Мистер Хьюз ткнул одним из змеев в сторону Нока.

— Ты ведь ходил туда, правда?

— Конечно, — кивнул тот, стараясь не смотреть на торчащие через носки желтоватые ногти больших пальцев. — Ну, в смысле, опоздал чуть-чуть, но все равно сделал кучу снимков.

Он расстегнул рюкзак и достал фотоаппарат.

— Нужно только проявить пленку…

— Хорошо. — Мистер Хьюз обмотал нитку вокруг какой-то торчащей из потолка трубы. — Ключ от фотолаборатории на крючке за моим столом. За работу! Камера нужна мне как можно быстрее, а твои снимки я жду в течение недели!

— Фотолаборатория?.. — переспросил Нок. — А как мне?..

Мистер Хьюз сорвал очки и уставился на него с лестницы.

— Я все объяснял осенью, на факультативном мини-курсе по фотографии. Помнишь?

— Э-э, само собой, — соврал Нок. — Конечно.

Что там было осенью? А, ну да — «Чикаго Кабс» выиграли Мировую серию впервые за 108 лет. На протяжении финальных матчей Нок и вся его семья из двадцати шести человек, втиснувшись в гостиную, встречали стонами неудачи и воплями — победы, опустошали целые тазики сырного и шпинатного соусов и поглощали неимоверное количество «корневого пива»[3]. Если бы даже небо упало на землю, он все равно продолжал бы видеть перед собой на перемотке, как Крис Брайант в решающем иннинге принимает низкую подачу Майкла Мартинеса и бросает мяч Энтони Риццо. Кого мог тогда волновать какой-то там факультатив?!

Нок направился к столу мистера Хьюза. Черная фотокамера висела на шее как удавка. По дороге была парта Маркуса Флада, тоже известного лодыря и сачка. Довольно насвистывая себе под нос, тот лепил из глины маленькую курительную трубочку. Вот кто должен знать, можно ли как-то смухлевать.

— Эй, — шепнул Нок. — Видишь камеру?

Маркус, смолкнув, поднял взгляд.

— Вижу, и что?

Нок оглянулся, чтобы убедиться, не слышит ли их мистер Хьюз.

— Как думаешь, если отнести пленку в экспресс-фотосалон, там ее смогут проявить?

Маркус рассмеялся.

— Дружище, ты что, вообще ничего на уроках не слушал? Оценку можно получить, только если

Был, конечно, просто не то чтобы на сто процентов. Нока тогда слишком занимала умственная и душевная подготовка к предстоящей на следующий день решающей третьей игре Национальной лиги — на территории врага, в Лос-Анджелесе.

— Был, но, как бы это сказать… не совсем.

— Отлично понимаю. — Маркус поднял руку и похлопал Нока по плечу. — Понимаю и сочувствую. Однако, друг мой, ты облажался.

— Да ладно! — Нок выдавил улыбку. — Что там может быть такого трудного?

Маркус поднял трубочку к губам и насмешливо дунул в нее, обдав его своим несвежим дыханием.

— Флаг в руки.

Оставив одноклассника заканчивать его противозаконную глиняную поделку, Нок взял ключ и вышел в коридор. Фотолаборатория представляла собой бывшую кладовку, примыкавшую к классу. Нок здесь еще не был. Повозившись ключом в замке, он вдруг понял, что тот не заперт…

— Закройте дверь!

Голос, резкий, но с легким акцентом — кажется, где-то Нок его уже слышал, — прозвучал так неожиданно, что он попятился, врезавшись в твердое. Что-то с металлическим лязгом полетело на пол.

— Черт, я… извините…

Глаза привыкли к слабому красному свету, придававшему крохотной каморке зловещий вид. В паре шагов стояла Эбби Тесфайе, та девушка из фотокружка.

— Осторожнее, — предостерегла она, снова поворачиваясь к рабочей поверхности с какими-то жидкостями в больших сосудах. — Здесь куча разного хрупкого оборудования, мистер Хьюз убьет нас, если мы что-нибудь сломаем.

— Извини, — пробормотал Нок, наклоняясь подобрать пластиковые бутылки и металлические поддоны, которые свалил. Так по-идиотски войти — это надо было умудриться. — Мне просто нужно, типа, пленку проявить, и я тут же уберусь.

— А, ладно. — Эбби бросила взгляд через плечо. — Сперва ее, наверное, перемотать надо?

— Да, — тупо повторил Нок. — Перемотать. Конечно.

Облокотившись на стойку, девушка наблюдала, как он вертит фотоаппарат в руках, ощупывая разные кнопки и рычажки.

— Помощь нужна?

Нок, робко взглянув на нее, протянул камеру. Эбби, взяв, покрутила миниатюрную рукоятку в уголке и отщелкнула заднюю крышку. Потом вытащила кассету с пленкой и уронила на протянутую ладонь.

— Без обид, но неудивительно, что у тебя такие плохие оценки.

— Спасибо, — поблагодарил Нок.

— Мне выключить свет?

— Зачем?

— Чтобы не испортить пленку.

Нок смутно помнил, как мистер Хьюз объяснял что-то про светочувствительность, но вместо подробностей в голове возникала только картинка Мигги Монтеро, вышедшего отбивать на замену, и великолепного, посылающего мяч прямо в небо удара в восьмом иннинге важнейшей игры после ничьей. При двух удаленных игроках и заполненных базах это была просто мечта! Хоум-ран, и дом Флэнаганов сотрясся от крыши до основания!

— Э-э… — пробормотал Нок.

Эбби со вздохом протянула руку и щелкнула выключателем у него за плечом. Комната погрузилась в такую кромешную темноту, будто к глазам прижали камни.

— Теперь, — послышался голос Эбби, — можно без опаски проявлять пленку.

В отсутствие зрения обострились другие чувства. Нок услышал биение своего сердца и собственное легкое дыхание, ощутил резкий запах химикатов и слабый аромат, исходивший от девушки, — кажется, лосьона для рук и какого-то неизвестного цветка. Темнота была настолько полной, что пришлось дотронуться до глаз, чтобы удостовериться — они действительно все еще открыты. Наверное, такой же непроглядный мрак царит в глубоководных областях океанов, в той невообразимой пучине, где обитают неведомые склизкие рыбы, которых когда-то мечтал изучать Патрик…

— Надеюсь, ты не боишься темноты? — пошутил Нок.

— На самом деле даже люблю, — откликнулась Эбби. Он ощущал, что она стоит прямо перед ним, хотя и не видел ее. Звучный голос разливался в окружающей черноте как колокольный звон. — Там, откуда я, ночью хоть глаз выколи. Так темно, что даже гор не видно.

— Значит, ты не из Чикаго?

— Изначально нет. В десять лет приехала сюда из Эритреи. Это такая маленькая страна в Восточной Африке. Слышал про такую?

— Конечно, слышал. Если я забыл перемотать пленку в фотоаппарате, это еще не значит, что я идиот.

— И на карте найти сможешь?

— Вряд ли, — признал Нок. — Только не подумай чего — я вообще в прошлом году на географической олимпиаде у мистера Сетона занял самое последнее место. Забыл столицу Соединенных Штатов.

— Ты серьезно?! — В бестелесном голосе из темноты слышалось искреннее изумление. — Вашингтон же!

— Да знаю, я тогда просто на секунду запутался. В смысле, Нью-Йорк ведь должен быть по логике — он больше. Я вообще не очень хорошо соображаю, когда на меня давят. Поэтому я в основном в классах для отстающих…

Эбби рассмеялась.

— Знаешь, для страны, девиз которой «все люди созданы равными», американские школьники слишком повернуты на том, в каких классах они учатся. То, что ты среди отстающих, еще ничего не значит. Я уверена, что ты умнее, чем сам думаешь.

— Ладно, — проговорил Нок, взвесив ее слова. — Может, проверим?

— Почему бы и нет. Как?

— Научи меня, как здесь чем пользоваться. Если я быстро все усвою, значит, ты права. А если нет, тогда я просто приму, что завалил ИЗО, и отстану от тебя.

— Идет, — после небольшой паузы выплыл из темноты голос Эбби. — Договорились.

Ее пальцы, коснувшись ладони Нока, забрали кассету обратно.

— Сейчас я вынимаю пленку, — принялась рассказывать Эбби. — Потом ее нужно будет намотать на катушку. Где твои руки? Помаши ими или что-нибудь в этом роде, чтобы я могла их найти.

Протянув ладони вперед, Нок зашевелил пальцами и ощутил воздушные потоки от рук девушки, нащупывающих его собственные. Наконец она поймала его запястья и потянула вверх.

— Сейчас я помогу тебе зарядить пленку. Если не будешь знать, как это делать, то и все остальное не получится.

Пальцы Нока, направляемые Эбби, просунули язычок негатива в круглое отверстие.

— Вот так, — проговорила она, отпуская руки. — Теперь нужно поместить катушку в проявочный бачок и закрыть.

Послышался шорох, стук пластика о пластик и звук заворачиваемой крышки.

— Можешь включить свет.

Нок повиновался, ощупывая стены своими большими, разлапистыми ладонями, пока не наткнулся на выключатель.

Потом Эбби перечислила, что находится в сосудах, плававших в наполненной водой раковине, — проявитель, стоп-ванна, закрепитель. Постепенно терпеливые объяснения пробудили кое-какие воспоминания о том, что мистер Хьюз рассказывал осенью. Когда Нок закончил подливать и взбалтывать различные составы, все было готово, оставалось только просушить. На стене позади стойки было что-то похожее на бельевую веревку, где уже висели на небольших крючках пленки Эбби. Нок осторожно открыл крышку и, едва прикрепив свой негатив рядом, увидел, как в маленьких блестящих прямоугольниках, словно по волшебству, появляются картинки с пляжа.

— Спасибо за совет, кстати, — заметил он, наклоняясь и всматриваясь в кадры с водой, скамейками

— Точнее можно будет сказать, когда ты их увеличишь. — Эбби придвинулась ближе, чтобы посмотреть на его работы. — Эй, а вот это интересно! Что тут такое?

Она показывала на последний кадр — единственный не с пляжа, с отрубившимся на крыше Люком.

— А, это?.. — Нок повернулся так, чтобы закрыть картинку. Меньше всего ему хотелось, чтобы девчонки из фотокружка решили, что у них какая-то чокнутая неблагополучная семейка, где пьяные засыпают на крышах и глотают протеиновые коктейли, чтобы вызвать дух покойного брата. — Да ничего особенного. Я вообще это случайно снял.

Эбби посмотрела так, как будто хотела что-то сказать, но прозвеневший звонок ее прервал. Оба принялись собираться.

— Слушай, спасибо еще раз, — проговорил Нок.

— Только не забудь — если в итоге не завалишь ИЗО, ты мой должник.

Небрежно махнув рукой, она открыла дверь, шагнула в залитый ярким светом коридор и исчезла в столпотворении большой перемены.

Глава 6

Снаружи класса искусств Нока ждала Иззи в джинсовой юбке и кедах.

— Привет, — проговорила девушка, убирая телефон в задний карман. — А это еще кто?

— Так, знакомая, — ответил Нок, подстраиваясь под ее шаг, — оба двинулись к кабинету школьного психолога. — Помогала мне с моим проектом по фотографии.

— Красивая.

— Э-э… — Нок обернулся вслед Эбби, которая как раз заворачивала за угол по пути в столовую. — Да, наверное.

— Ты мог бы позвать ее ко мне на выходных. Я устраиваю вечеринку.

— Эй, сегодня только понедельник, а ты уже строишь планы на выходные?

— Ну, ты же меня знаешь: я всегда так, когда на улице потеплеет. — Иззи на ходу убрала волосы в пучок. Нок изо всех сил старался не глазеть на ее голую шею и впадинку над ключицей, исчезающую под футболкой. — Собираемся в субботу. Мама сказала, что не против. У нее как раз заседание книжного клуба — пока они с подругами накачиваются вином наверху, им будет не до того, что мы делаем в подвале. Может, Броуди даже сможет притащить пива.

— Подожди-ка. — Нок остановился как вкопанный, так что в него влетела сзади пара девчонок-первогодок. — Ты ведь не хочешь, чтобы я опять прикрывал вас двоих? Потому что, если честно…

Иззи ответила ему оскорбленным взглядом.

— Ничего подобного! Я же говорю — можешь привести с собой кого-нибудь. Необязательно эту, из фотолаборатории, — кого угодно! Тебе вообще стоило бы почаще куда-то выбираться, подыскать себе девушку… Мы могли бы даже ходить на двойные свидания!

Нок моргнул. Сидеть в кафешке напротив Иззи и Броуди, наблюдая, как они сосутся в перерывах между едой? Такой кошмар и в страшном сне не приснится, да еще безвинного постороннего человека, вроде Эбби, привлекать?

— Посмотрим, — туманно произнес Нок.

Они уже были на месте. Миссис Шмидт, зажав телефон между плечом и подбородком, привычно махнула им, когда они проходили мимо ее стола. Пройдя в конец коридора, они оказались перед маленьким кабинетом, вокруг двери которого весь год напролет мерцали праздничные огоньки электрогирлянды.

Именно здесь Нок впервые увидел Иззи — ноябрьским днем, через пару месяцев после того, как перешел в старшую школу. Их обоих включили в группу поддержки для учеников, потерявших кого-то из близких, которую вела миссис Баррера, школьный психолог. Она была из тех, кто всегда разговаривает полушепотом, оживляет свои наряды яркими шарфиками по сезону и держит на столе тарелочку с шоколадным драже. Стены кабинета украшали фотографии щенят, спящих в цветочных горшках, и котят, резвящихся на тыквенных грядках. Повсюду стояли коробки с бумажными платочками, будто в похоронной конторе. Вдоль стен располагались два дивана с продавленными пружинами. Войдя сюда два с половиной года назад со своим ланчем в бумажном пакете и упаковкой шоколадного молока, Нок увидел пять других незнакомых школьников. Те уже разворачивали собственную еду, избегая смотреть друг на друга. Незанятым оставалось только одно место, возле миниатюрной бледной девушки со стянутыми в длинную косу вьющимися волосами. Зеленые в крапинку глаза стрельнули в сторону вошедшего и тут же отвернулись, когда он приблизился и сел рядом. От соседки приятно пахло, как на кассе в супермаркете, — мятными леденцами, салфетками с кондиционером для белья и тем клубничным бальзамом для губ в круглой коробочке, который все девчонки в школе таскали с собой в рюкзачках.

— Итак! — хлопнув в ладоши, проговорила миссис Баррера, восседавшая на стуле с колесиками. Рядом с ней стояла упаковка греческого йогурта и банка диетической колы. — Добро пожаловать в группу! Моя задача на этот год — создать для вас безопасный островок, где вы могли бы разобраться в своих чувствах среди ровесников, перенесших такую же утрату! Здесь мы постараемся понять, что это не то, от чего нужно оправиться, — скорее справиться и принять. Я жду, что мы лучше узнаем друг друга и сможем пройти через все… вместе! А потому — давайте для начала каждый из нас представится и расскажет о себе.

После довольно неловкой паузы, во время которой слышалось только жевание, миссис Баррера, не сдаваясь, продолжила:

— Ну что ж, тогда я первая! Меня зовут Лейн Баррера, у нас с мужем двое сыновей, и я тружусь школьным психологом вот уже десять лет! Пять лет назад я потеряла своего двухмесячного ребенка, Джошуа, — синдром внезапной детской смерти. Однако при помощи терапии с течением времени я смогла вновь обрести счастье и радость жизни. И теперь надеюсь обернуть свое горе на пользу тем, кто испытывает такие же страдания!

Вновь молчание.

— Хорошо! — сжимая в руке банку колы, проговорила миссис Баррера. Ее глаза заскользили по кучке подростков вокруг. — Почему бы не начать с вас?

Палец указал на парня, который сидел, широко расставив ноги, и только что прикончил большое зеленое яблоко — вместе с сердцевиной, семечками и прочим. Высокий и нескладный, с темными волосами и пробивающимися усиками, на ногах — здоровенные, видавшие виды высокие кроссовки с незавязанными шнурками.

— Э-э… — протянул тот. — И что говорить?

— Ну, для начала вы могли бы назвать свое имя. И, возможно, кого вы потеряли. А также, например, какие-нибудь интересы, хобби…

— Ладно. — Парень пожал плечами. — В общем… Сэм. Отец. Суицид.

— Подожди-ка!.. — подала голос дрожавшая, словно в ознобе, девушка с дюжиной колец на пальцах с обкусанными ногтями. — Тебя интересует самоубийство?!

— Нет, это я о смерти отца.

— О! — воскликнула миссис Баррера, нервно болтая ложечкой в йогурте. — Вовсе не обязательно уточнять, как именно ваш близкий человек…

Однако это сработало. Невозмутимый отчет Сэма так не вязался с ужасной трагедией, о которой рассказывал, что

— Нок. Брат. Менингит.

Через пару дней они с Иззи случайно столкнулись в коридоре после окончания занятий.

— Эй! — Она улыбнулась и подняла маленькую ладошку вверх. — У кого умер брат — давай пять!

Нок уставился на девушку, пораженно застыв.

— Извини, — проговорила Иззи. Ее рука упала обратно. — Ужасно так шутить, знаю. Когда это у тебя случилось?

— Месяц назад, — ответил Нок.

— О господи! Прости. Слишком рано для такого. Первый год — хуже всего. У меня уже второй пошел. Будет легче, обещаю.

— Надеюсь.

— Нам надо держаться вместе, — проговорила Иззи, оглядывая его с ног до головы. Такой же взгляд часто был у одной из его сестер, Джанин, — будто на нечто собранное из конструктора, которое руки так и чешутся переделать. — Хорошо побыть рядом с кем-то, кто понимает. Когда у тебя умер брат, другие просто не знают, как держаться. Они или игнорируют тебя…

— Или ведут себя так, будто ничего не случилось…

— Или хватают вот так за руку, — показывая, Иззи впервые за все время прикоснулась к Ноку, — и таким настойчивым шепотом: «Как ты себя чувствуешь?!»

— «Вы всегда в наших сердцах и молитвах, и мы…»

— «ТАК ВАМ СОБОЛЕЗНУЕМ!» — закончили оба в унисон, громко и почти весело.

Именно в тот момент Нок решил, что они с Иззи созданы друг для друга. Их объединяла общая боль, пронзавшая буквально все, к чему прикасалась. К концу полугодия они были лучшими друзьями, и он надеялся, что однажды они станут чем-то большим. По крайней мере до того, как в начале этого года появился Броуди Крюгер с его фальшивым калифорнийским акцентом и грязными ногтями и похитил Иззи у Нока из-под носа. Тот всегда думал, что его верность и готовность ждать служат доказательствами романтичности, терпения и постоянства. Теперь, однако, ему начинало казаться, что он скорее походит на глубоководную рыбу-удильщика, которых когда-то изучал Патрик. Тощий страшненький самец, найдя самку, просто вцепляется в нее и отказывается покидать.

Когда они вошли в кабинет, «Дакота-Отец-ДТП» дразнил «Кэйлин-Мама-Наркотики», на дух не выносившую некоторые слова:

— Эй, Кэйлин, угостить тебя лом-мтиком пиццы?

— Прекрати! — Та зажала уши руками.

— Да ладно тебе, — не унимался Дакота, поднося к ее лицу одноразовую тарелку. — Отличная пицца! Смотри, и начинка твоя любимая — соч-чные кусоч-чки пеперони!

— Замолчи!

— Вот, возьми салфетку, — с фальшивой озабоченностью продолжал он. — Не хотим же мы, чтобы соус попал на твои слакс-сы.

— Я сейчас умру! — взвыла Кэйлин. — Миссис Баррера, пусть он перестанет!

— Так, все, Дакота, — вмешалась психолог, выставив руку между ними двумя. — Довольно.

Тот, ухмыльнувшись, откусил добрую половину. Кэйлин запустила в него конфеткой из пакетика «Скиттлс», который только что открыла. Остальные заняли свои места. Группа собиралась уже давно, и участники привыкли, что встреча не может начаться без этих дружеских издевок.

— Итак, поздравляю всех с приходом настоящей весны! — Миссис Баррера хлопнула в ладоши и уселась на свой стул. — Май — один из моих самых любимых месяцев в году! Это время обновления, возрождения природы, когда распускаются листья и цветы! Однако для тех из нас, кто понес утрату, и оно может быть тяжелым. Торжествующая вокруг жизнь напоминает нам о нашей потере.

Она сделала глоток диетической колы и сверилась с небольшим календариком.

— Кэйлин, я вижу, у тебя недавно была непростая дата — день рождения твоей мамы. Расскажи нам, как он прошел. Были какие-то позитивные моменты или, напротив, рецидивы? Как ты попыталась найти компромисс между тем, чтобы продолжать чтить ее память и в то же время не забывать о себе самой?

«Кэйлин-Мама-Наркотики» была нервной девушкой, которая то и дело срывалась на крик и постоянно грызла ногти. Однако сейчас, оправившись от приставаний Дакоты, она выглядела непривычно спокойной.

— Хотите честно? — Она оглядела группу и закинула в рот желтое драже. — На самом деле все было просто отлично.

— Чудесно! — снова хлопнула в ладоши миссис Баррера. — Расскажи нам поподробнее!

— Ну, в общем, когда я проснулась в тот день, лил дождь. И потом почти весь день не переставал. Но как раз к концу занятий прояснилось, выглянуло солнце. И когда я шла домой и оказалась уже почти рядом с маминой парикмахерской, я вдруг взглянула вверх и увидела в небе огромную радугу! Я такой большой никогда не видела! Как в мультике, просто потрясающая!

— Да, я помню! — кивнул Сэм. — Мы с моей девушкой как раз были у мусорных баков возле спортзала и… ну, не важно, что мы там делали, но мы ее тоже видели!

— Штука в том, — объяснила Кэйлин, — что моя мама просто обожала радугу! Прямо до сумасшествия! Так что эта, огромная, возле ее парикмахерской, да еще в ее день рождения… Куда уж яснее, правда? Мама посылала мне знак! Что она рядом и что у нее все хорошо!

Слушая ее, Нок вспоминал, сколько раз он сам молил о таком же знаке от Патрика. Не о радуге, конечно, — о чем угодно. И обязательно понял бы, если бы увидел! Однако ничего подобного не появлялось, и теперь Нок не верил, что это вообще возможно. Он попытался поймать взгляд Иззи, чтобы вместе насмешливо закатить глаза, но та не смотрела на него, а напряженно слушала.

— Со мной тоже такое было, — проговорил Сэм, ставя свой напиток на пол возле ног в незашнурованных кроссовках. — В смысле, знак. Это ведь отец познакомил меня с трэш-металлом… И вот как-то в прошлом году у меня был особенно паршивый день, я стоял на автобусной остановке, на душе погано, и вдруг на светофоре остановилась машина. Окна настежь, и на всю улицу орет «Черный рассвет» группы «Детроун». Слышали про такую?

Судя по взглядам, никому это название ничего не говорило.

— Вот именно! Малоизвестные финские металлисты из восьмидесятых, никто их сейчас не знает! — Сэм покачал головой, будто сам себе не веря. — Вот только это была любимая группа отца! До такой степени, что он выучил финский, чтобы понимать слова! А еще более крышесносно, что «Черный рассвет» он любил у них больше всего!

— Ого! — проговорил Дакота.

— Ребята,

Еще бы! Рахим был звездой группы: он учился в выпускном классе и с большим успехом играл на позиции нападающего в «Линкольнских львах».

— В общем, перед самым началом игры я стоял на боковой линии. И вдруг почувствовал буквально сногсшибательный запах парфюма. И не просто какого-нибудь… — Он обвел всех глазами. — А «Кашемир мист» от Донны Каран — любимый мамин аромат! Клянусь, народ, она была там, рядом со мной, в тот день!

— Ты ведь тогда провел три тачдауна, да? — спросил Дакота.

— Два, — поправил Рахим. — Но еще пробежал за всю игру триста ярдов и побил школьный рекорд! — Он сложил руки и поднял глаза к потолку. — И я знаю, кого надо за это благодарить.

Нок закинул в рот горсть крендельков. Мама положила их в полиэтиленовый пакет, и они теперь тоже отдавали пластиком. Попытался снова перехватить взгляд Иззи, но та как раз раскрыла рот и произнесла:

— А мне снятся сны. С Тедди. У вас такое бывает?

— Еще бы! — откликнулся Дакота.

— Конечно, — кивнула миссис Баррера.

— Постоянно, — проговорила Кэйлин.

— Когда он снится мне больным, — продолжила Иззи, — я просыпаюсь и сразу вспоминаю, что его больше нет. Но если еще здоровым, то мне тогда кажется, что я не одна в комнате. Он как будто стоит рядом. Я почти слышу его дыхание…

— Я тоже часто ощущаю присутствие Джошуа, — подтвердила миссис Баррера. — Буквально чувствую его вес на руках каждый раз, стоит только мне взглянуть на какого-нибудь младенца.

Нок, покончив с крендельками, вытащил из бумажного пакета сэндвич с арахисовым маслом. Устало вздохнул, увидев, что он из цельнозернового хлеба.

— Нок?

— А? — Подняв голову, тот увидел, что все выжидающе смотрят на него.

— Ты хотел что-то сказать? — ободряюще улыбнулась миссис Баррера. — С тобой тоже такое случалось? Ты видел знаки?

— Нет. — Он откусил от сэндвича.

— Никогда? — Улыбка чуть поблекла.

— Ни разу.

В кабинете повисло неловкое молчание.

— Ничего, Нок, — проговорил наконец Рахим. — Это обязательно случится — когда ты меньше всего ждешь.

— Да, когда будет действительно нужно.

— Когда начнешь прислушиваться по-настоящему.

— И если даже нет, — добавила миссис Баррера, — это тоже совершенно нормально и в порядке вещей. Каждый переносит горе и потерю близких по-разному.

Снова откусив от сыроватого хлебного мякиша, Нок промолчал. На самом деле ему хотелось бы, чтобы все перестали называть это «потерей». Когда ты что-то теряешь, есть шанс найти снова — ключи, пропавшее домашнее задание… А Патрика не отыскать уже никогда. Его не было рядом, и присутствие не ощущалось нигде — ни в радуге, ни в знакомой мелодии, ни в запахе, почудившемся в воздухе. И даже во сне брат ни разу не появился.

Нок молча прикончил свой сэндвич, зная, что ранит чувства других, если скажет им правду. Патрик не потерялся. Он просто умер.

Глава 7

Придя на вечеринку Иззи в субботу, Нок, как обычно, вошел через незапертую заднюю дверь и натолкнулся на компанию дамочек, рассевшихся на высоких табуретах за кухонной стойкой и пивших белое вино из бокалов, больше походивших на мини-аквариумы на ножках. Перед ними стояли еще бутылки в ведерках со льдом и поднос с сырными кубиками, виноградом и разнообразными крекерами.

Едва дверь, скрипнув, открылась, как все лица тут же обернулись к вошедшему. Нок выругался про себя — как он мог забыть про книжный клуб! Если бы вспомнил, написал бы Иззи сообщение, она впустила бы через главный вход и можно было бы пробраться в подвал незамеченным. По опыту общения с подругами старших сестер Нок знал, что женщины за сорок, собравшиеся вместе за выпивкой, обязательно начнут приставать с разными странными разговорами, полуфлиртуя-полунасмешничая, и ему будет жутко неловко.

— Нок!

Он едва узнал мать Иззи в топе в цветочек, с крупными кольцами сережек в ушах и настоящей, не деланой улыбкой на лице. Обычно та носила стильные черные деловые костюмы, всегда держала губы плотно сжатыми и интересовалась только двумя вещами — торговлей недвижимостью и успеваемостью дочери.

— Здрасте, миссис Дуглас.

— Дамы, — она сделала руками жест, словно была помощницей фокусника, а Нок — кроликом из цилиндра, — это тот самый молодой человек, о котором я вам только что рассказывала.

— «Дуэнья» Иззи? — Женщина в розовой кожаной курточке окинула юношу взглядом с ног до головы, ковыряя крекером сырный шарик.

— Именно. — Миссис Дуглас обернулась к подругам в той пренебрежительной манере, с которой взрослые иногда будто забывают, что ты все еще рядом. — Нок с Иззи лучшие друзья с первого года в старшей школе. Они встретились в группе поддержки — он тоже потерял брата, тот заболел менингитом в колледже. Просто ужасно! Но все же для них двоих было так замечательно обрести друг друга, найти кого-то, кто тебя понимает…

Все закивали, вдруг посерьезнев. Некоторые пробормотали:

— Соболезнуем…

— И вот теперь бедняга Нок — единственное, что стоит между невинностью моей дочери и загребущими лапами ее придурочного бойфренда.

— Ох, Кэролайн… — Женщина с сырным шариком отправила наконец крекер в рот. — Неужели ты не понимаешь — если Изабель действительно захочет заняться сексом со своим парнем, она все равно найдет способ, и ни ты, ни этот очаровательный рыжик ее не остановят.

Она уставилась на Нока поверх своего бокала.

— А ты ведь и правда очарователен. Такой… изящный. Сколько у тебя обхват талии?

— Не называй его «рыжиком», Кендра.

— А что тут такого?

— Это… ну, не расизм, что-то другое, но все равно некрасиво.

— Извини, солнышко. — Кендра положила одну ногу в обтягивающих джинсах на другую и легонько ткнула Нока носком босоножки в бедро. — Я тебя обидела?

— Э-э… — Тот посмотрел вниз. — Нет.

— Вот и чудно, — хрипловато промурлыкала женщина. Остальные перемигивались со сдавленными смешками. — Так как тебя зовут?

— Нок.

— Как?

— Нок.

— Ник?

— Нок!

— Ясно. Значит, Нок… Скажи мне, Нок, а ты читал роман «Госпожа Бовари»?

Тот покачал головой.

— Нет, не приходилось.

— Нок не любитель чтения, — заметила миссис Дуглас. Хоть это и было правдой, могла бы и промолчать.

— Ну, ничего страшного, милый. Не думаю, что кто-то из нашего книжного клуба особенно его любит. Мы в свое время тоже были плохими девочками… — Кендра повела носком туфли выше, от чего ее подруги захихикали еще явственнее, — …и не очень утруждались уроками. Что ж, раз мы не можем обсудить «Госпожу Бовари», нужно найти какую-то другую тему.

— Например, Изабель и Броуди, — подала

— Именно. Так вот, я понимаю, как непросто тебе это слышать, Кэролайн, — но как, по-твоему, Нок: если Изабель решит исполнить с Броуди горизонтальную мамбу, она ведь найдет способ, не так ли?

— Горизонтальную мамбу?! — взвизгнула от смеха одна из дам, обмахиваясь салфеткой. — Нет, вы слышали?!

— Ты не должен отвечать, Нок, — с достоинством проговорила миссис Дуглас, покровительственно кладя руку ему на плечо.

— Тем не менее Кендра права, — заметила еще одна женщина, как следует приложившись к своему бокалу. — И если честно, то что тут такого? Я понимаю, Кэролайн, это твоя дочь, и ей только шестнадцать. Но серьезно — разве вы не помните, что такое страсть? — Ее голос стал мечтательным, как бывает у взрослых, когда они переносятся воспоминаниями в прошлое. — Каким отчаянным может быть желание? Кажется, ни секунды лишней ждать уже не можешь! Где угодно и когда угодно, едва только выдастся шанс! В лесу. На пляже. В гардеробной на какой-нибудь вечеринке…

— В прачечной… — вздохнула женщина с длинными ногтями.

— В крайней справа душевой кабинке в общежитии первокурсников, — улыбнулась ковырявшая сырный шарик.

— Хм-м… А теперь только в миссионерской позиции, под одеялом, не снимая носков, и если никому из вас не нужно рано вставать.

Нок готов был провалиться сквозь землю. Нет, они точно забыли, что он еще здесь!

— Да, я помню, — проговорила миссис Дуглас, отрывая виноградину от кисти. — И все понимаю. Но, как сказала Мисси, речь идет о моей дочери. И поэтому я не хочу оставлять их одних даже на пять минут.

— Пять минут? — Снова та, с длинными ногтями. — Черт, Ларри хватает двух!

Все снова залились визгливым смехом. Надо было пользоваться случаем и брать ноги в руки.

Спустившись по застланным ковролином ступенькам, ведущим в подвал, Нок обнаружил там Иззи с Броуди, прижавшихся друг к другу в одном углу дивана, и сидящую с очень кислым видом Джулиссу Джонс — в другом. Иззи с Джулиссой были типа как подругами. Они вместе ходили на кое-какие занятия, хотя в основном Иззи на нее только жаловалась — как та постоянно пререкается из-за оценок с их учителем европейской истории по программе колледжа, мистером Пински. Как украдкой заглядывает посмотреть, что ты получила за тест, и если меньше, чем у нее, то потом с невинным видом спрашивает про результат, чтобы позлорадствовать. Как однажды демонстративно покинула семинар со словами: «Не могу находиться рядом с людьми, которые не понимают основ Французской революции!» Фирменный стиль Джулиссы составляли очки в клевой зеленой оправе и коллекция футболок с язвительными надписями. На сегодняшней стояло просто «НЕТ» огромными буквами, что как нельзя лучше дополняло хмурый взгляд и скрещенные на груди руки.

Формально Иззи не обманывала Нока, приглашая его к себе домой. Четыре человека — вполне себе вечеринка, по крайней мере согласно маминому определению. Однако в действительности это куда больше походило на двойное свидание, которое угрожала устроить Иззи. Что в какой-то степени было даже хуже, чем если бы она напрямую попросила снова прикрывать их с Броуди. Она пыталась отвлечь Нока, подсунув ему другую девчонку — плевать какую. Ведь если хоть немного подумать, любому было бы очевидно, что он и Джулисса Джонс совершенно несовместимы.

Броуди, как выяснилось, действительно удалось раздобыть упаковку из двенадцати бутылок пива и притащить в подвал. Иззи спрятала ее под куртками, на случай если вдруг спустится мать. Нок заколебался — не взять ли и себе, как остальные. Как он слышал, спиртное очень помогает в подобных неловких ситуациях, делая их хоть немного более терпимыми. Однако вид Люка, постоянно возвращавшегося домой с синяками под глазами, разорванным воротником и рвотой на одежде, навсегда оттолкнул Нока от выпивки, и он отмахнулся от протянутой Броуди бутылки.

— Мне же больше достанется, — пожал плечами тот и громко рыгнул.

Иззи захихикала. Это бесило больше всего — каких-то семь месяцев назад от нее в принципе нельзя было услышать подобного, тем более из-за такой мерзости.

Все снова уставились в телевизор, где шло какое-то реалити-шоу про знакомства. Участники выглядели разве что самую капельку менее кисло, чем Джулисса. Нок сел рядом с ней — другого места просто не оставалось, — и девушка буквально съежилась в комок, как будто рядом оказалась отвратительная глубоководная рыбина со скользкой кожей и выпученными глазами.

Иззи и Броуди тем временем немедленно принялись целоваться. Нок вытащил свой разбитый телефон, за который всегда хватался, как за спасательный круг, пытаясь делать вид, что ничего такого рядом не происходит. Однако Джулисса была не так пассивна и тут же запустила подушкой в парочку, которая уже начала заползать под полосатое покрывало.

— Эй, вы, извращенцы! Угомонитесь! Вы тут не одни!

— Прости, я забыла… — Иззи выбралась наружу, застенчиво поправляя одежду, и бросила на Нока извиняющийся взгляд. — Может, сыграем во что-нибудь?

— Можно. — Джулисса отхлебнула из банки. — Например?

— У нас есть «Скрэббл». И «Монополия»…

Поднявшись, Иззи подошла к полке с настольными играми.

— Ну нет, — возразила Джулисса. — Не в это. Во что-нибудь, во что играют на вечеринках.

Застывший с глупо приоткрытым ртом Броуди вдруг оживился.

— Да, точно, — протянул он. В глазах блеснуло понимание. — Для вечеринок есть свои игры.

— Это какие же? — с искренним удивлением переспросила Иззи.

— Ну ты что, не знаешь? «Семь минут в раю», «бутылочка» — в этом роде.

— Нам что, двенадцать?

— Да ладно тебе, Из. — Броуди взял ее за запястье, обхватив колечком из большого и указательного пальцев. Нок терпеть не мог, когда тот так делал. Как будто она ребенок. Или его собственность. — Будет весело. Что скажешь, Флэнаган? Покрутим бутылочку? Готов к своему первому поцелую в жизни?

Нок покраснел до корней волос.

— Иди ты! Я целовался раньше!

— Когда?

— Не твое дело.

Нок не врал — он действительно целовал Келли Спир. Как раз в двенадцать лет. При игре в «бутылочку». Однако знать подробности Броуди необязательно.

— А по-моему, отличная идея, — проговорила Джулисса. Она уже уселась на пол, скрестив ноги, и допила свое пиво, чтобы освободить тару.

— По-моему, тоже. — Броуди с нетипичной для себя оживленностью соскочил с дивана.

— Ну не знаю… — протянула Иззи.

— Согласен, — поддержал ее Нок. — Мы уже не в том возрасте. Я за «Скрэббл».

— Я тоже, — благодарно улыбнулась она ему.

— Да ладно вам, — возразила Джулисса. — Всего один раунд. И давайте придумаем стоп-слово, на случай если кому-то вдруг станет неловко. Просто произносите его вслух в любое время, и игра тут же окончена, без вопросов.

— И какое же слово? — Иззи сползла на пол, присоединившись к двум остальным. На диване

— Выберем что-нибудь из европейской истории, — предложила Джулисса. — Как раз экзамен на следующей неделе… Например, «Пражская дефенестрация».

— Чего?

— Инцидент в Центральной Европе начала семнадцатого века, который привел к Тридцатилетней войне.

Броуди и Нок по-прежнему смотрели непонимающе.

— «Дефенестрация» — это когда кого-нибудь выкидывают из окна.

— Супер! — откликнулся Броуди. — Пусть будет «дефенестрация», без разницы. Только у меня тоже условие — я человек широких взглядов и все такое, но с Флэнаганом целоваться не буду. Но если вы, девушки, выпадете друг другу, то не стесняйтесь.

Он сально ухмыльнулся, показав застрявшее между передними зубами маковое зернышко.

— Я на все согласна, — пожала плечами Джулисса.

— Кажется, мне надо еще выпить, — сказала Иззи.

Броуди вызвался первым. Он положил пустую бутылку на пол и как следует крутанул. Когда она остановилась, горлышко показывало прямиком на Иззи. Та улыбнулась и села чуть прямее.

— Ну, тут все просто. — Наклонившись вперед, Броуди засунул язык ей чуть ли не в глотку. Нок закрыл глаза, пока все не закончилось.

— Ладно, моя очередь, — проговорила Джулисса и закрутила бутылку.

Увидев, куда та показывает, Иззи слегка побледнела.

— Тебе сегодня везет, — бросила она своему парню. — Две девушки за вечер.

— Прямо то, чего боялись твои родители, — заметил Нок. — Подростковая секс-вечеринка.

— Да уж, — подхватила шутку Иззи, однако без смеха. — А бедная мама там наверху попивает вино и обсуждает «Госпожу Бовари», ни о чем не подозревая.

— Они там точно не о книгах разговаривают, — откликнулся Нок, но на него никто не обратил внимания.

— Извини, Из. — В голосе Джулиссы не чувствовалось даже намека на искренность. — Обещаю, буквально какую-то секундочку, не больше.

— Это же просто игра, малышка. — Броуди, подавшись к Иззи, слегка сжал ее плечо. — Все нормально?

— Да. Наверное. — Стряхнув руку, та отвернулась и обхватила колени.

Джулисса, опустившись на четвереньки, приблизилась к Броуди. Ноку загораживала обзор ее пятая точка, но Иззи, сидевшей рядом, все было отлично видно. Она, однако, не отрывала взгляд от колен. Ладони Джулиссы остановились на ковре прямо перед скрещенными ногами Броуди, потом та медленно наклонилась к нему и поцеловала. Она сдержала обещание — все длилось буквально секунду. Однако довольно долгую секунду.

— Совсем неплохо, детка, — проговорил Броуди. Рот у него был в блеске для губ, которым пользовалась Джулисса. — Как считаешь?

Иззи, ничего не ответив, взялась за бутылку.

— Теперь моя очередь.

И ожесточенно крутанула. Броуди принялся скандировать:

— Джу-лис-са! Джу-лис-са!

Однако его надежды не оправдались. Вместо этого горлышко показало на Нока.

— Ну, мы ведь лучшие друзья, — проговорила Иззи с немного нервным смешком, вопросительно приподнимая бровь. — Подумаешь, правда?

— Да, подумаешь… — кое-как выдавил Нок, тоже принужденно усмехнувшись.

Итак, это наконец случится — то, о чем он мечтал с того ноябрьского дня два с половиной года назад. Однако все было совсем не так, как представлялось. Поцелуй выходил навязанным, под взглядами двух пар насмешливых глаз, как будто все происходящее — какая-то изощренная издевка…

Иззи отхлебнула еще пива и облизнула губы. Помедлила немного, решаясь… Как-то в школьной столовой они поспорили, что ей слабо выдавить в рот весь майонез разом — тогда у Иззи было точно такое же выражение лица перед тем, как она сжала пакетик.

— Готов?

Нок кивнул. Говорить он не мог.

Иззи отставила пиво, убрала волосы с глаз и подалась вперед, опустившись на колени. Положив руки Ноку на плечи, мягко коснулась его губ своими… Секунда, другая, третья… В этом было все. Как они впервые сели рядом на встрече группы поддержки. Как в прошлом учебном году перед школьным балом Иззи появилась у них дома в желтом платье и прикрепила букетик того же цвета к старенькому блейзеру Нока, доставшемуся ему от Патрика. И начало нынешнего, до того, как она встретила Броуди и переменилась, забыв о прежней дружбе. Ее косы, и плечи в россыпи веснушек на мраморно-белой коже, и родинка под ключицей, и смех… Запах водорослей, исходивший от волос Иззи в те летние выходные, когда они ездили в домик ее дедушки на озере Фокс…

Оторвавшись, она выпрямилась и заглянула Ноку прямо в глаза. И наконец увидела то, чего не замечала все эти годы. На ее лице отразилась жалость, и он понял, что, как бы ему ни хотелось большего, ничего, кроме дружбы, между ними никогда не будет.

— Чувак, у тебя даже прыщи покраснели! — расхохотался Броуди.

— Дефенестрация, — прошептала Иззи.

Линия: направленная траектория объекта; след движения точки

Глава 8

Воскресенья в доме Флэнаганов всегда начинались и заканчивались одинаково. Утром мама ходила по комнатам, пытаясь убедить хоть кого-нибудь пойти с ней в церковь, а все только и искали, чем отговориться. В конце концов та сдавалась и, в праздничных белых туфлях без каблука и с того же цвета сумочкой, сердитая и раздраженная, хлопала дверью, бормоча что-то о грешных душах своих близких. «Помолись за нас, милая!» — бросал вдогонку отец с дивана. Через час или около того Джуди возвращалась в куда лучшем настроении, напитавшись святостью Слова Божьего и местными сплетнями, услышанными после службы, и принималась готовить.

К вечеру все члены семьи с супругами и детьми собирались на воскресный ужин. Мама всегда подавала одно и то же — десять фунтов спагетти «болоньезе», овощной салат в огромном деревянном блюде, подаренном на свадьбу двоюродной бабушкой, и дюжину порций чесночного хлеба. Флэнаганы не были итальянцами, но паста — самое дешевое, чем можно накормить такую ораву. К тому же мама получила рецепт еще в детстве от соседки, миссис Тальяферри, детство которой прошло в Апеннинах. Та якобы как-то летом привлекла бывшую тогда подростком Джуди помогать с забоем кур в своем птичнике на заднем дворе и расплатилась с ней не деньгами, а кулинарными секретами.

Столовую в доме Флэнаганов почти целиком занимал громадный деревянный стол от стены до стены с длинными скамьями по обеим сторонам. Если потесниться как следует, за ним умещались практически все, за исключением самых маленьких, которые сидели на коленях у взрослых или за раскладным столиком в кухне. Места хватало впритирку, но никто не жаловался — в таких семьях, как их, считают, что надо держаться вместе. Все двадцать пять детей и внуков четы Флэнаган жили в пределах одной и той же зоны доставки пиццы, в круге радиусом две мили, расширявшемся от родительского дома. Во Флэнландии — так Кэрри назвала их район, когда они с Люком только начали встречаться, — ты всегда волей-неволей на виду у семьи. Нок никогда не понимал паранойи некоторых по поводу дронов и

Воскресный ужин был краеугольным камнем жизни во Флэнландии. Под него подстраивались, планируя работу и отдых. Семейной легендой стал случай, когда Норин явилась на воскресный ужин всего через день после того, как родила третьего ребенка. Каждая такая трапеза была шумной, суматошной и абсолютно священной. Если бы кто-то решил вдруг не прийти, ему стоило бы запастись серьезным оправданием. Нок за свои почти семнадцать лет не пропустил ни единой. Однако в воскресенье после «вечеринки» у Иззи Люк просто не явился и не прислал даже эсэмэски с объяснениями.

Его отсутствие заметили все, но в открытую не обсуждали, только шепотом один на один, помогая друг другу накрывать на стол или утихомиривать детей, обменивались репликами. «Кто-нибудь видел Люка? Наберите ему». «Может, занимается? У него же экзамен месяца через полтора?» «Да, поскорее бы уже. К нему последнее время не подойди, такой нервный стал». «Бедняжка Кэрри, столько лет его терпит. Кстати, напишите ей кто-нибудь — она наверняка знает, где он». «Нет, она по воскресеньям в ресторане работает». «Тише, тише — мама идет».

За едой обсуждение вернулось к излюбленной и куда более приятной теме — блистательным успехам племянника Деклана. Первенец самой старшей из сестер, Джанин, родился даже раньше Нока — на два месяца и пять дней. Они вместе учились в школе Линкольна, хотя мало кто связывал их друг с другом — да и с чего бы? Деклан был умным, красивым и популярным, без усилий достиг больших успехов в спорте, и его уже звали к себе несколько престижных университетов, желавших заполучить перспективного игрока в свою баскетбольную команду. С первого же года в старшей школе он выступал в основном составе, пока Нок отсиживался на скамейке запасных — а потом и вовсе вылетел. На шестнадцатый день рождения Деклану подарили новенький автомобиль, тогда как Нок почитал за счастье, если родители изредка разрешали ему прокатиться на своей колымаге за три квартала — заправиться и купить шоколадный батончик. Любимым развлечением Дека было окликнуть при встрече в школьном коридоре: «Эй, дядя Нок!», к веселью друзей по команде и своей девушки, красотки Мюриэл. Бесило жутко, но ничего не поделаешь — Нок, как ни нелепо, и правда приходился Деклану дядей.

Сегодня Джанин взяла слово, едва только спагетти разложили по тарелкам.

— Не люблю хвастаться своими детьми, — начала она (что, как все знали, было как раз обычным началом подобной похвальбы), — но, как вы знаете, мы всегда говорили Деку, что прежде всего учеба, а спорт уже потом. Знания — это главное. И, видимо, наши слова не пропали зря…

— Ну мам!.. — слабо запротестовал Деклан, хотя это было бесполезно — стоило Джанин сесть на любимого конька, ее уже ничто не могло остановить.

Остальные вежливо ждали продолжения. Обведя глазами огромный стол, уставленный дымящимися тарелками, и убедившись, что все слушают, она наконец выложила:

— В пятницу нам звонили из Джорджтаунского университета. Дек, может быть, лучше ты сам расскажешь? — Она обожающе улыбнулась старшему сыну.

— Да ладно тебе, мам…

Нок, поймав взгляд Аннмари через стол, закатил глаза. Та подмигнула в ответ — их этим было не провести. Деклан любил разыгрывать скромность, но на самом деле наслаждался вниманием.

— Давай, давай! — подбодрила Джанин. — Кому же и похвастаться, если не своей семье?

«Всем!» — одними губами произнесла Аннмари, снова переглянувшись с Ноком.

— В общем… — проговорил наконец Дек, подождав, пока интерес аудитории достигнет предела, — мне предложили стипендию. Полную!

Он ослепительно улыбнулся, показав идеально ровные белые зубы — результат нескольких лет походов к дорогим дантистам, зато хоть теперь под камеры спортивных телеканалов. Нок незаметно прикрыл рукой собственные, торчавшие вперед. Как заметил однажды Мэттью, муж Джанин: «Черт, Нок! С такой челюстью, как у тебя, можно кочан салата через теннисную ракетку грызть!»

— Это пока еще неофициально, правда, — добавил Деклан, когда стихли общие аплодисменты. — Бумаги придут не раньше следующего учебного года. Но я уже дал согласие. Так что, видимо, все решено — поступаю в Джорджтаун и буду играть за их баскетбольную команду!

— А что, — спросил отец, ковыряя спагетти в поисках фрикаделек, — это хороший университет?

Мэттью снисходительно рассмеялся.

— Не просто хороший, Тед, — отличный! Один из лучших в стране! Там учились будущие президенты, члены Верховного суда и даже Брэдли Купер! — Он взъерошил красивую шевелюру сына. — А когда-нибудь люди, вот так же сидя за столом, скажут: «Там учился Деклан Спенсер!» Мы очень гордимся им!

— Да ну, подумаешь, — с напускной скромностью пожал тот плечами. — Как будто так уж сложно поступить в престижный колледж. Надо просто голову приложить, только и всего.

— Вот мудак, — пробормотал Нок.

Все удивленно оглянулись — обычно за воскресным ужином он даже рта не раскрывал, а предпочитал побыстрее очистить тарелку и отправиться в проулок за домом побросать мяч в корзину или на кухню, к младшим племянникам и племянницам, с которыми было куда веселее.

— Что ты сказал, Нок? — Джанин уставилась на него строгим взглядом старшей сестры, показывавшим, что она отлично все слышала.

— Ничего.

— Эй, дядя Нок! — Дек сверкнул своей ослепительной улыбкой — словно повернул лампу в его сторону на допросе. — Забыл спросить — что там у тебя с оценкой по ИЗО?

Две дюжины пар глаз уставились на Нока. Даже Хлоя, сидевшая у него на коленях, вытащила изо рта чесночный хлеб, который мусолила со счастливым видом, и обернулась, вперив в дядю голубые глазища. Спагетти у него в желудке вдруг будто обратились в камень.

— Кстати! — Джанин хлопнула в ладоши, звякнув крупными перстнями с бриллиантами. — Я вечно забываю, что вы одногодки! Нок, ты уже думал о поступлении в колледж?

— Да нет пока. — Тот нервно погладил Хлою по почти лысой головенке. — Впереди ведь еще целый год…

— Вот именно! Всего год! Нужно было давно этим заняться. Как там зовут школьного консультанта, которая тебе нравится? Миссис Барберо?

— Миссис Баррера. — Нок

— Почему же она не говорила с тобой о колледже? Она собирается написать тебе характеристику?

— Не знаю… Может быть…

— Если нет, то какой от нее вообще прок?

— Она не такой консультант, — объяснил Нок, пытаясь сохранять терпение. — Она школьный психолог.

— Психолог? — встряла Мэри. — Если кому и нужен психолог, так это мне. Видели бы вы, что было вчера на вызове! Соседи позвонили «девять-один-один» с жалобой на ужасный запах в доме. Мы приехали и нашли в квартире на верхнем этаже бедного старика, который умер у себя в ванной добрых две недели назад. А батарея была на полную мощность! Он там практически в суп превратился!

— Мэри, ну не за столом же!

— Извини, мам. Я к чему — вот это настоящая душевная травма! А тебе-то с какого психолог нужен, Нок-Малышок? Когда тебе в последний раз приходилось запихивать человеческие внутренности в мешок для трупов?!

— Да бога ради, мы ведь едим! — Отец сердито бросил вилку на стол.

— Отчасти она права, однако, — заметила Джанин. Это было типично — старшие сестры всегда поддерживали друг дружку. — Я всегда думала, что задача школьных психологов — выявлять стрелков в черных тренчах, прежде чем они устроят бойню! Ты ведь не планируешь открыть стрельбу в школе, правда, Нок?

Тот вздохнул.

— Да, Джанин, не могу дождаться начала завтрашних уроков, чтобы взорвать самодельную бомбу.

— Не стоит так шутить! — ткнула она в его сторону куском чесночного хлеба. — Сейчас у нас не та обстановка!

— А тебе не стоит демонстрировать свое невежество, — вмешалась Аннмари. — Школьные психологи помогают ученикам с самыми разными проблемами.

— Вот именно, — откликнулась Элизабет, складывая руки на своем огромном животе, — она была беременна. — Только какая проблема у Нока?

— Да нет ее у меня! Господи! — Тот вжался в стул. Хлоя недовольно заерзала на коленях.

— Вот в этом беда вашего поколения, Нок, — «Зет» или как там его называют. — Мэттью никогда не упускал возможности перевести любую тему в плоскость «ох уж эти современные дети», причем собственных, разумеется, в их число не включал. — Со всеми якобы что-нибудь не так: депрессия, тревожность, синдром дефицита внимания… Какой там диагноз поставил Ноку один из учителей? Дисфункция регуляции поведения? Ой, да ладно, что за чушь! На самом деле парню просто нужен хороший консультант по поступлению в колледж — он поможет разобраться в приоритетах и напишет хвалебную характеристику, которая перебьет паршивые оценки. А не какой-то там елейный психолог.

— Точно, — поддержала Мэри. — Нок — самый уравновешенный подросток из всех, кого я знаю.

— Вот только он завалил ИЗО, — заметил Деклан.

— Ничего я не завалил!

— Черт, Джуди, — сказал отец, — говорил я тебе: вечно мы забываем проверить его оценки.

— Как вообще можно завалить ИЗО, Нок? — упрекнула Джанин.

— Эй! — пробился сквозь звон вилок и гул назойливых вопросов резкий голос Аннмари. — Может, заткнетесь уже все и дадите парню нормально поесть?!

Джанин немедленно приняла обиженный вид.

— Совершенно необязательно грубить. Я просто хотела привлечь Нока к беседе.

— Ничего подобного. Ты лезешь, куда не просят, да еще и говоришь о нем так, как будто его здесь нет.

— Я?! Лезу?! — Джанин оскорбленно прижала руку к сердцу. — Да я никогда в жизни…

— Джуди, — перебила ее Сэл, невеста Аннмари, — паста сегодня потрясающая. Вы так замечательно готовите!

— Ой! — удивленно пискнула та.

Ее лицо и шея порозовели от смущения. Джуди Флэнаган так давно кормила семью еженедельным воскресным ужином, что никому уже и в голову не приходило похвалить ее стряпню. Никто даже не задумывался, сколько усилий нужно, чтобы приготовить ужин не из полуфабрикатов на две дюжины человек.

— Я и правда добавила в этот раз немного телятины, — пояснила мама. — Решила попробовать что-то новенькое.

— Вышло просто чудесно!

Сэл все-таки молодец. Давно общаясь с Флэнаганами, она знала, что лучший способ разрядить обстановку — сменить тему. Остаток ужина прошел мирно, острых тем предусмотрительно избегали. О Джорджтауне никто больше не вспоминал, отсутствие Люка по-прежнему тщательно обходили молчанием, зато, слегка пристыженные добрыми словами Сэл по отношению к матери, все наперебой восхищались телятиной.

Нок удрал побросать мяч в корзину, не дождавшись даже ананасного пирога. Побыть одному в их доме — недоступная роскошь; оставалось надеяться, что в запасе есть хотя бы пять минут, прежде чем появится кто-то из сестер, племянников или племянниц и снова начнет доставать. Так и вышло — не успел Нок как следует размяться, как скрипнула сетчатая калитка и послышались чьи-то шаги.

— Мне жаль, что так вышло. — Аннмари протянула ему кусок пирога в бумажной салфетке. — Наши старшие бывают такими настырными…

— Может, мне тоже начать пропускать воскресные ужины? — Нок катнул мяч сестре и, откусив большой кусок, смахнул со рта крошки тыльной стороной ладони. — Люк, похоже, знает что делает.

— Да уж. Мне так нравится мамина уверенность, что он и правда ходит на семинары…

Нок моргнул — кажется, не у него одного подозрения на этот счет.

— Думаешь, врет?

— Само собой. Когда я училась в юридическом, семинары всегда были только по субботам. И только полный задрот стал бы ходить на два сразу в выходные. А это точно не про Люка. Уверена, сидит сейчас где-нибудь в баре и смотрит бейсбол. Или просто пьет. Уж точно не занимается. Но не будем лишать маму иллюзий.

Подняв мяч, Аннмари слегка согнула колени и сделала бросок от прочерченной мелом штрафной линии — точно в корзину. Они покидали еще немного по очереди в нехарактерном молчании, которое могло означать только одно: сестра ждала, пока Нок заговорит сам. Она это умела — терпеливо добиваться признания. Поэтому и юристом была хорошим.

— Можно тебя спросить? — проговорил наконец Нок, засовывая в рот остатки пирога и опустившись на землю, спиной к гаражу.

— Конечно — что угодно и когда угодно. — Взяв мяч под мышку, Аннмари присела рядом. — Ты же знаешь.

— Какой у тебя был худший день в старшей школе?

— Хм. Сложный вопрос. — Она рассмеялась. — Слишком большой выбор.

— Я имею в виду — прямо самый ужасный.

Та задумалась, наблюдая за белкой, пробирающейся по проводам над ними.

— Наверное, — проговорила Аннмари наконец, — когда кто-то крупно написал красным маркером «ЛЕСБА» на моем шкафчике.

— Что? — Нок выпрямился. — Ты мне раньше никогда про это не рассказывала.

— Ну, воспоминание не из тех, которым хочется поделиться, сидя у камелька.

— Кто же додумался?

— Так и не выяснили, хотя подозрения у меня есть. — Она крутанула мяч на кончиках пальцев. — В любом случае это не главное. Хуже всего то, что я как раз уже практически решилась признаться семье —

— Получается, мне было сколько — лет семь, когда ты всем сказала? Я этого даже не помню.

— Ну, наверное, потому, что ничего особенного тогда и не произошло. Сама не знаю, чего я так боялась. Нужно было больше верить в маму и папу — они отреагировали совершенно нормально. Да и остальные тоже. Даже Мэттью и Джанин — которые, как они сами тебе сегодня напомнили, та еще парочка.

Нок взял у нее мяч и тоже принялся крутить — эта привычка была у них семейной. Ощущение прохладной шершавой поверхности на пальцах, знакомое с детства, успокаивало, словно любимое одеяло.

— А Патрик?

— Патрик? — Аннмари бросила на брата быстрый взгляд. — Просто обнял и сказал, что любит меня. Ну, ты ведь знаешь, каким он был.

В этом заключалась вся проблема. Порой Ноку казалось, что нет, не знает. Забыл. И еще — что он не ближе к тому, чтобы оправиться от случившегося, или справиться с ним, как сказала бы миссис Баррера, чем в тот момент, когда вышел из центральной больницы штата в темноту, под дождь…

— А почему ты вдруг спрашиваешь про мой худший день в школе? — поинтересовалась Аннмари. — Что-то не так? Только не говори, что это опять из-за Иззи.

Нок, не отрывая глаз от мяча, кивнул.

— О нет. Что случилось?

— Да в общем-то ничего. Просто понял, что у меня с ней нет ни малейшего шанса. Я только обманывал себя все это время.

— Ох, Нок…

Аннмари протянула руку, чтобы потрепать его волосы, однако вовремя остановилась. Сестра делала так раньше, когда он был маленьким, но теперь, когда ему было почти семнадцать, Нок этого терпеть не мог. Ладонь упала обратно на колени.

— Знаю, тебе не понравится то, что я сейчас скажу, тем не менее… оно и к лучшему. Теперь, когда знаешь все наверняка, ты сможешь отпустить ее и двигаться дальше.

«Как ты Пата?» — подумал он, вспомнив, как через несколько недель после похорон Аннмари и Сэл пришли забрать учебники брата по биологии, чтобы отдать в программу поддержки малоимущих школьников. Патрик, по словам сестры, сам хотел бы этого. Да, конечно. И все же…

— Мы с Иззи через многое прошли вместе… И она иногда помогает мне с уроками… — протянул Нок.

— Прямо мать Тереза!

Ничего остроумного в ответ не придумалось, так что пришлось промолчать.

— Нок, могу я тебя спросить — что вообще у вас двоих общего?

— Много чего.

— Назови хоть что-нибудь.

— Ну, для начала — мы одного возраста, учимся в одной школе. Родились в один месяц. Оба любим спорт…

— Только не Иззи.

— Как же нет?! Помнишь, в прошлом году она приходила к нам смотреть Мировую серию?

— Которую «Кабс» выиграли впервые больше чем за сто лет. Да ее все до единого в Чикаго смотрели, даже те, кто бейсбол от гольфа не отличит!

— К чему ты вообще это все?

— К тому, что если по-настоящему задуматься, если сесть и составить список — из-за чего ты якобы любишь Иззи Дуглас, — то у тебя ничего не выйдет.

— Потому что любовь нельзя расписать по пунктам! Господи, Аннмари, хоть на пять секунд забудь, что ты юрист!

— Моя профессия здесь совершенно ни при чем. Признай, Нок: единственное, что между вами общего, — что у вас обоих умерли братья. Вот и все.

— По-твоему, это ничего не значит?!

— Значит, конечно! Но недостаточно!

— Я лучше пойду в дом. — Нок встал и бросил ей мяч — слегка сильнее, чем хотел.

— Подожди! — Аннмари, поймав, прижала мяч к груди. — Извини. Понимаю, ты считаешь меня излишне резкой. Но я просто пытаюсь объяснить, Нок… В старших классах отношения между людьми меняются. И не всегда к лучшему. Знаешь, на следующий день после того, как кто-то разукрасил мой шкафчик, я сидела на истории рядом со своей лучшей подругой Энди Троттер. У меня кончился стержень, и я попросила у нее ручку. Энди открыла пенал, и угадай — чего там оказалась целая куча?

— Э-э, карандашей?

— Красных маркеров.

Прежде чем Нок успел ответить, переулок залил яркий свет — со скрежетом завернувшая за угол машина понеслась прямо на них. Вильнув, чтобы обогнуть мусорные баки, она задела другой, соседский. Верхние пакеты полетели на асфальт, вывалив тошнотворное содержимое. Нок и Аннмари бросились в сторону, чтобы не попасть под колеса, однако машина резко остановилась перед чужим гаражом рядом с их собственным. Фары погасли, дверь с водительской стороны белого джипа открылась, и наружу вывалился Люк, с двухдневной щетиной и мешками под глазами.

Аннмари, бросив мяч, подлетела к брату, который, стоя на неверных ногах перед соседским гаражом, сосредоточенно тянул к нему руку.

— Люк! — Самая высокая из пяти сестер, Аннмари, единственная могла встать перед ним лицом к лицу. Ее глаза буквально метали молнии, но он был слишком пьян, чтобы это заметить. — Какого дьявола ты творишь?!

— Пытаюсь открыть дверь, только эта хрень не работает, — важно проговорил Люк, помахивая в воздухе маленьким черным брелоком.

Аннмари, молча выхватив его, направила на их гараж и нажала кнопку. Переулок наполнился скрежетом, и дверь поползла вверх.

— Упс, — рассмеялся Люк, откидываясь на капот. — Дурацкие гаражи все одинаковые. Надо наш как-нибудь раскрасить. В полоску, в горошек… Еще можно огромную букву «Ф» нарисовать — «гараж Флэнаганов».

— Давай сюда чертовы ключи! — Выхватив их, Аннмари оттолкнула брата и села на водительское место. — С дороги! Я сама ее загоню!

— Ничего подобного!

Люк приподнялся и лег на капот лицом вниз, раскинув руки.

— Я протестую! Объявляю забастовку! По идейным соображениям! Я не уйду покорно в сумрак ночи![4] У братьев тоже есть права! Я требую справедливости для Люка!

— Нок, помоги мне! — скомандовала Аннмари. — Убери его с машины!

Нок заколебался. Пьяный Люк был совершенно непредсказуем. Он только казался совершенно безобидным, шутя и смеясь в притворном протесте, а в следующий миг в нем запросто могло пробудиться что-то темное, даже жестокое. Нок знал это на горьком опыте. Всего несколько недель назад Люк, протопав по ступенькам среди ночи, ввалился в комнату, брыкаясь, сбросил штаны и принялся мочиться прямо на свежепостиранные вещи в бельевой корзине. Нок попытался остановить его, направить в сторону туалета, однако тот только посмотрел ничего не выражающими тусклыми голубыми глазами, продолжая

— Нок! — Аннмари по-прежнему ждала, сидя за рулем.

— Ладно, сейчас. — Обогнув автомобиль, тот присел у переднего колеса, чтобы оказаться на одном уровне с головой Люка. — Слушай, слезай, ладно? Нужно загнать машину в гараж.

— Правда, что ли? — Подбородок брата лежал на ладонях, спиртным от него несло так, что буквально глаза слезились.

— Да. Правда. Пожалуйста.

Нок, не двигаясь с места, про себя молил Люка послушаться. Опять же из опыта — сейчас был тот самый решающий момент, когда все могло пойти или хорошо, или плохо. Аннмари на переднем сиденье включила зажигание, и машина с шумом завелась. Брат, однако, продолжал лежать на вибрирующем капоте, не спуская глаз с Нока. Ожидание все тянулось и тянулось, напряжение нарастало — и вдруг разом спало: Люк с неожиданной покладистостью скатился на землю.

— И чем я заслужил, — вопросил он, подпирая вход в гараж, пока Аннмари парковала джип на пустом прямоугольнике бетона рядом с отцовским «Бьюиком», — не одну, не двух, а целых пять напористых сестер?

— Слушай, ну ведь правда нельзя водить пьяным.

— Много ты знаешь.

Люк промурлыкал какую-то мелодию, затем порылся в карманах и вытащил жвачку. Сунул пластинку в рот, бросив обертку из фольги на землю. Аннмари выбралась из машины и с силой захлопнула дверь. В напряженной походке чувствовалась едва сдерживаемая ярость. Закинув руку за голову, сестра со всей силы швырнула ключи Люку. Тот попытался их поймать, но они, угодив ему в грудь, со звоном упали на асфальт.

— Попробуй представить, с каким звуком врезается в человеческое тело машина весом под тонну! — бросила Аннмари.

— Да господи! — Люк наклонился подобрать ключи. — Я никого не сбил, кроме этого мусорного бака! Или ты подашь иск о взыскании ущерба от имени куриных костей в соседском мусоре?

— Ладно, тогда представь, как бы ты объяснял родителям, почему тебя не допустили к экзамену в адвокатуру из-за вождения в нетрезвом виде! Ты правда хочешь выбросить три года учебы коту под хвост из-за того, что тебе не хватило мозгов вызвать такси?

— Я был в «Мишке», это всего в паре кварталов отсюда.

— Скорее в паре миль. Если я еще раз увижу тебя пьяным за рулем, то сама вызову полицию, и твоя задница окажется в тюрьме быстрее, чем последняя стопка — в желудке!

— Я не пил из стопок.

— Иди к черту, Люк!

— Да ладно вам… — попытался вмешаться Нок, но на него, как всегда, никто не обратил внимания.

— Приятно знать, что ты всегда готова прикрыть мне спину, — презрительно улыбнулся Люк. Его опухшее лицо белело в свете фонарей. — Прямо как Кэрри. Преданна до конца!

— При чем тут Кэрри?!

— Теперь уже ни при чем. Абсолютно. Но когда я выясню, с кем она спит, я найду его и убью. Об этом ты тоже в полицию сообщишь?

— Ты вообще представляешь, какой бред сейчас несешь?

— Я — сейчас, а ты — всегда!

— Эй, ну хватит вам…

— Все еще за столом, кстати, — сообщила Аннмари. — И увидят сейчас, в каком ты состоянии.

— И что? Думаешь, мне не наплевать?!

Однако когда Люк, пошатываясь, направился к задней калитке, до него, видимо, дошло, каково будет заявиться на глаза к еще четырем разъяренным сестрам, их мужьям и вопящим, приставучим детям, не говоря уже о пожилых родителях со слабыми нервами. Он вдруг резко изменил направление и двинулся зигзагами дальше по проходу. Обернувшись напоследок, чтобы показать Аннмари средний палец, Люк свернул за угол, на улицу, и исчез в темноте.

— Как думаешь, куда он? — спросил Нок.

— Почем я знаю? Какая разница? — Та искоса кинула на него взгляд. — Так Кэрри его бросила?

— Ага. — Подойдя к соседскому гаражу, Нок поднял контейнер и начал собирать разлетевшийся мусор.

— Ну и правильно, — проговорила Аннмари, рассеянно глядя, как брат поднимает с земли увядший кочан латука. — Давно пора ей поумнеть.

Глава 9

В понедельник Нок едва успел плюхнуться на свое место в классе искусств, как подошел мистер Хьюз, почесывая грудь с завитками волос под расстегнутой рубашкой.

— Флэнаган, готов проект?

— Почти, — заверил Нок. — Негативы проявлены, осталось только увеличить и напечатать, тогда и…

Мистер Хьюз скрестил руки на груди.

— Не подойдешь на минутку к моему столу?

Под сочувственным взглядом Маркуса Флада Нок проследовал к учительскому месту в углу класса.

— Главное в сроках задания то, — начал мистер Хьюз, устраиваясь на стуле за столом и закидывая руки за голову, — что они не примерны, Флэнаган. Это не рекомендации. Они строго обязательны. Если я сказал, что проект должен быть готов к понедельнику, значит, он должен быть готов к понедельнику. Не ко вторнику, не к среде — к понедельнику. То есть сегодня.

— Да, вы правы, мистер Хьюз. — Нок не отрывал взгляда от измазанных в траве носков своих кроссовок. — Просто у меня выдались непростые выходные…

— Да неужели? Скажи-ка мне, Флэнаган: может, тебе тоже бывшая жена прислала исковое требование на полную опеку — без права посещения — над твоим любимым кавалер-кинг-чарльз-спаниелем Поцелуйчиком?

— Э-э… Нет…

— Ну, в таком случае они были не хуже моих. Я хочу получить твою работу до конца дня, иначе я поставлю тебе ноль в журнал — ручкой, не карандашом. А это будет значить, что ты завалил мой предмет. Ты ведь знаешь, что тебе нужна оценка по нему, чтобы перейти в следующий класс, так?

— Да, мистер Хьюз, — промямлил Нок.

— Прекрасно. Я задержусь здесь после уроков до половины четвертого — потом мне надо отправляться на групповые занятия по медитации. Если ты появишься в три тридцать одну — ну, значит, не повезло. А теперь отправляйся в фотолабораторию и за работу!

Нок метнулся обратно к своему столу, подхватил рюкзак и бросился в коридор. В лабораторию на этот раз вошел как можно осторожнее, постаравшись не уронить снова какое-нибудь оборудование.

— Есть кто? — негромко окликнул Нок, открыв дверь.

В тусклом красном свете он опять увидел Эбби Тесфайе, в темных джинсах и простой белой футболке. Девушка сосредоточенно смотрела на погруженный в неглубокий лоток с химикалиями фотоотпечаток, который держала щипцами, слегка двигая его туда-сюда.

— Привет еще раз, —

— Привет, — откликнулась Эбби, не поднимая глаз.

— Мы так часто не виделись с первого года в старшей школе — четвертый урок, помнишь?

— Разве мы учились вместе? — удивленно взглянула она на него. — Нет, не помню.

— На английский ходили. Недолго, правда. — Потянувшись, он снял свои пленки с сушилки и начал вставлять фотобумагу, полученную от мистера Хьюза, в увеличитель. — Класс обычного уровня. Кажется, мисс Коул перевела тебя к продвинутым в конце полугодия.

— Да, правильно, — кивнула Эбби. — Я действительно сперва училась в обычном классе. Потому что когда я прошла курс АКН, меня больше некуда было направить.

— АКН?

— «Английский как неродной». Я ни слова не знала, когда приехала сюда.

— Ого! Серьезно? Никогда бы не подумал. До сих пор помню, как ты выступала на дне греческой мифологии. Что-то вроде: «Приветствую всех! Я — богиня с поясом, повязанным низко на чреслах!» Джек Уолтерс начал ржать: его рассмешило слово «чресла» — это же бедра, да? — тогда ты велела ему заткнуться. Помнишь?

Эбби рассмеялась.

— А, да! Я и забыла совсем! Тот еще болван. Я изображала Деметру, богиню плодородия и земледелия. На голове у меня была коробка из-под кукурузных хлопьев вместо короны, а на шее — ожерелье из колечек сухого завтрака.

— Точно, коробка!

— Господи, надеюсь, больше никто этого не помнит. — Эбби выудила щипцами фотографию из кюветы и повесила на сушилку стекать. — А ты кем тогда был?

— Паном, богом лесов. Кем же еще? Хоть роли вроде бы распределяли случайно, но почему-то всем крутым и боги достались классные — Зевс, Арес, Посейдон. А мне — полумальчик-полукозел, который скачет по лесам, играя на флейте.

— О боже, точно! — Смех Эбби, громкий, свободный, наполнил крохотную комнатку. — Теперь вспомнила! У тебя были остроконечные уши из фольги и козлиные ноги — такие зеленые, мохнатые! Ты сказал мисс Коул, что разрезал на них коврик для ванной!

— Ага. У других мамы расстарались, и костюмы были ого-го. А у меня — уши из фольги, распоротый старый коврик для ванной и примотанные скотчем к кедам копытца из склеенных вместе листов бумаги.

— Зато я — вообще с чертовой коробкой из-под хлопьев на голове.

Оба рассмеялись, потом замолчали снова. В повисшей тишине было слышно только гудение фотоувеличителя и звук капель с повешенных сушиться отпечатков.

— Так что у тебя за проект для зачета? — спросила наконец Эбби.

— Ну, штука в том… — Вытащив из фотоувеличителя отпечаток, Нок аккуратно погрузил его в кювету, придерживая длинными серебристыми щипцами, — …что никакого проекта, по сути, и нет. Мистер Хьюз хочет, чтобы мы представили ему что-то, «отвечающее нашей личной эстетике», используя любые выразительные средства. А ты посмотри на меня! — Он повернулся, демонстрируя свои мешковатые и чересчур короткие джинсы, непрезентабельные кроссовки, футболку с эмблемой «Лесное и парковое хозяйство Чикаго» и непослушную, похожую на проволоку шевелюру. — Нет у меня никакой личной эстетики! Когда я спросил, что вообще под этим имеется в виду, он ответил — мол, я должен найти способ как-то «выразить то, что не могу держать в себе».

— О нет! Если он начинает цитировать Леонарда Коэна, значит, дело плохо.

Эбби наклонилась, изучая увеличенные Ноком отпечатки.

— А как насчет вот этого? Очень даже ничего. — Она прищурилась, пристально разглядывая один из снимков. — На самом деле — просто вау! Круто получилось!

Девушка указывала на фото Люка, свернувшегося клубком. Небритая физиономия брата даже во сне оставалась непроницаемой. На заднем плане занимался рассвет, по проводам расселись ранние пташки, крышу усеивали пустые пивные бутылки…

— Это?! Я даже не знаю, зачем я его снял. На нем мой старший брат, Люк. Он из тех, на кого лучше не смотреть лишний раз, — тут же вызверится. Здесь он, правда, спит, так что я мог не опасаться. Наверное, поэтому и сфотографировал его — просто так уютно было стоять и смотреть на брата…

Нок тут же почувствовал, что слишком разоткровенничался, и приготовился услышать: «Какая прелесть!» Иззи всегда так говорила в подобных случаях, протяжным высоким голосом — ту же реакцию у нее вызывали видео котяток, играющих с клубком. Абсолютное очарование без малейшего сексуального подтекста. Ни одна девушка никогда и ни за что не сказала бы такого Броуди, Деклану или любому другому мало-мальски симпатичному парню.

Однако Эбби не произнесла ни слова, а просто стояла, склонив голову набок, и разглядывала фото в тусклом красном свете.

— Пытаюсь понять, что в нем такого притягивающего, — проговорила наконец она. — Возможно, дело в композиции. Герой выглядит таким… закрытым, что ли. Хочется узнать о нем больше, разобраться. В нем есть какая-то загадка, тайна. И все, что вокруг него… Ты специально выстраивал сцену или вещи просто были так расположены?

— Ты про бутылки?

— Ну да.

— Нет, я ничего не трогал, все вышло само собой.

— А тот стакан — что в нем вообще?

— Протеиновый коктейль.

— Вот вроде бы он здесь совсем ни при чем, однако это сработало. Мистер Хьюз всегда говорит, что неожиданные объекты могут здорово улучшить фото.

— Хм, — проговорил Нок, — я не знал…

— И еще мне очень нравится контраст рассветного неба и темных волос Люка, — продолжала Эбби. — Чудесно демонстрирует преимущества черно-белой съемки. Вышло отличное противопоставление. Классный ракурс, удачное использование пространства вокруг объекта. И настроение — в смысле, сразу понятно, как много этот человек значит для тебя. Что ты не просто смотрел на него, когда фотографировал, — а видел его.

— Ух ты… — Нок поднял руку к горевшей от смущения шее. — Спасибо.

— Я тоже увлекаюсь портретной съемкой, — заметила девушка. — Как тебе?

Она кивнула в сторону одного из отпечатков, с которого потихоньку капало на стойку. Это был портрет женщины; локтем она опиралась на кассовый аппарат, а рукой поддерживала подбородок. Тонкое спокойное лицо, глаза глубокого карего цвета окаймляют густые ресницы, темная кожа выделяется на фоне белой стены сзади… Женщину нельзя было назвать хорошенькой — слово слишком искрилось молодостью и живостью, — скорее элегантной, как мама называла тех, чьим стилем восхищалась. За спиной героини фото стояли холодильник с прозрачными раздвижными дверями, заполненный банками «фанты», и пластиковые контейнеры с приклеенными ярлыками. На прилавке стояли маленький флажок Эритреи и табличка «ОПЛАТА НАЛИЧНЫМИ».

— Твоя мама? — спросил Нок.

— Нет,амоуи. Тетя, — пояснила Эбби.

— Вы так похожи!

— Она меня практически вырастила. Мама осталась в Эритрее.

— О…

Повисло молчание, прерываемое звуком капающей воды.

— Забавно, что ты сказал про костюмы… — ровным голосом проговорила Эбби. — Ну, о том, что всем их делали мамы. Помнишь Эли Ларсон?

— Которая изображала Персефону, богиню весны? С такими огромными желтыми крыльями?

— Ага. Эта хрень

— Кажется, Эли тоже ненадолго задержалась в нашем классе…

— Но я помню, что подумала тогда — про костюмы остальных. Я была так зла, понимаешь? Моей мамы вообще здесь нет, так что как-то несправедливо получается!

— Ну, если тебе от этого станет легче — моя тоже не помогала мне с костюмом. Если ты сама еще не поняла по фольге и коврику для ванной.

Эбби рассмеялась.

— Да, могла бы догадаться.

— Давно ты последний раз ее видела?

— Маму? Три года назад.

— Три года?!

— Да. — Она потянулась поправить одну из фотографий. — Но ничего — сейчас нам помогает один юрист, специалист по иммиграции, и наконец-то удалось уладить дело с визой. В ближайшее время станет известно, разрешат ли маме въезд. Так что сейчас я в таком подвешенном состоянии — жду, когда все будет ясно.

— Понимаю…

— Слушай, — оживилась вдруг Эбби, — а что за имя такое — Нок? Сокращение от чего-то?

— Нет, прозвище. У меня у маленького были слишком большие руки и ноги — ну, как у щенка лапы. — Он выставил напоказ свои ладони, растопырив по-паучьи длинные пальцы. — И Люк стал звать меня «Нок». Так и прилипло, хотя я терпеть не могу эту кличку.

— Если тебе станет от этого легче, мне тоже не нравится, что все называют меня Эбби. Это не мое настоящее имя.

— Нет?

— Не-а. По-настоящему меня зовут Абрихей. Это значит — «та, что несет свет».

— «Та, что несет свет»… — повторил Нок. — Отличное имя для фотографа.

Девушка улыбнулась.

— Никогда не приходило в голову, но да, в самый раз.

— Почему же остальные зовут тебя «Эбби»?

— Так вышло. В самый первый день в старшей школе первым уроком была физкультура, и тренер Миллер не смогла выговорить мое настоящее имя. Сбилась пару раз, потом отложила журнал и сказала: «А знаешь, давай я буду звать тебя Эбби?» И я как-то побоялась возразить учителю. К тому же я тогда уже поняла, что здесь, в Америке, люди не умеют принимать тебя такой, какая ты есть. Им нужно прогнуть тебя под какой-то знакомый образец. Ну я и подумала — какая разница, если учитель по физкультуре будет звать меня не моим именем? Но потом его стали использовать и другие девчонки, и на остальных уроках… В общем, в конце концов вся школа.

— Но вне ее ты все же Абрихей?

— Да. Потому что это — мое имя. Когда мама приедет сюда и услышит, что кто-то называет меня Эбби, она просто живот со смеху надорвет.

— Ну тебя, по крайней мере, хоть где-то зовут, как полагается. А я везде и всюду Нок. Прикинь, какое будущее может быть у парня с таким именем? Президент Нок? «Друзья, позвольте представить вам нового генерального директора нашей компании — мистер Нок Флэнаган!» «Я, доктор Нок Флэнаган, буду делать вам сегодня операцию на сердце».

Девушка рассмеялась.

— Так как тебя зовут по-настоящему?

— Джеймс.

— Джеймс… — повторила она и протянула руку. — Мне нравится. Привет, Джеймс, рада познакомиться.

Он нерешительно сунул в ее ладонь свою, вдруг вспотевшую, и пожал.

— Привет, Абрихей. Я тоже очень рад.

В самом конце дня, сразу после восьмого урока, Нок вбежал в лабораторию. Внутри никого не было. Осторожно сняв фото Люка с сушилки, он поместил его, все еще не совсем просохшее, в папку из плотной бумаги, которую выпросил у учительницы испанского. Времени не оставалось даже взглянуть, что там получилось. Так же бегом Нок ворвался в класс искусств. Мистер Хьюз еще сидел за столом, смежив веки, окутанный дымком от горевшей ароматической палочки. Нок кашлянул, и учитель, открыв глаза, бросил взгляд на часы.

— Три двадцать восемь. Нравится ходить по краю, Флэнаган?

Тот подтолкнул к нему по столу папку. Мистер Хьюз опустил пальцы на коричневатую бумагу. Нок застыл, выжидая.

— Ты можешь идти, Флэнаган.

— Разве вы не посмотрите?

— Обязательно, но потом, когда ты не будешь стоять у меня над душой. Оценку я скажу тебе завтра. Мне нужно время поразмыслить, разобраться. В отличие от тебя, я не отношусь к искусству легкомысленно.

— Да ладно вам, мистер Хьюз! Там только одна картинка!

— «Герника» — тоже всего лишь одна «картинка». Которая тем не менее представляет собой величайшее антивоенное высказывание двадцатого века.

Нок, сохраняя на лице нейтральное выражение, сделал себе мысленную пометку погуглить дома, что за «Герника» такая.

— Ну хоть одним глазком? Чтобы я по крайней мере знал — завалил я ИЗО или нет?

— Я мог бы взглянуть, — проговорил мистер Хьюз, откидываясь на стуле и не предвещающим ничего хорошего жестом сдергивая очки. — Но не стану. Ты заставил меня ждать — теперь твоя очередь.

Пространство: используется для создания иллюзии глубины

Глава 10

Безудержно зевая, ранним субботним утром в начале июня Нок брел к школьной парковке. Рассветный воздух был густым и теплым. Поднимающееся розовое солнце окутывало высокое здание из светлого кирпича мягким сиянием, и школа походила на гигантский космический корабль.

На следующий день после сдачи проекта мистер Хьюз не только поставил Ноку первую в его жизни пятерку, которая подняла общую оценку за полугодие до проходной, но и сообщил, что выбирает это фото для участия в конкурсе дизайна и искусств старших школ штата. Как сказал учитель: «Я верю в тебя, Нок». Тот, однако, не мог сказать того же о происходящем. Раньше его никогда никуда не выбирали, даже в команду по вышибалам на физкультуре. Из сотен учеников на конкурс попали еще всего трое: Абрихей с портретом своейамоуи, Майя Алрич с пейзажным фото и не кто иной, как Броуди Крюгер, подготовивший проект парка для скейтбордистов.

Последний, увидев подходящего Нока, сдернул наушники и уставился на него.

— Подожди, это ты, что ли?! Твое фото отобрали?!

— Да, знаю, — откликнулся Нок. — Известие почти такое же шокирующее, как то, что отобрали тебя.

— Броуди хотя бы ходил на наш факультатив по графическому дизайну, — заметила Майя, шумно отхлебнув из большого стаканчика кофе со льдом. — А ты едва не завалил вводный курс по ИЗО. Ты вообще практически никто.

— Каждый из нас кто-нибудь, — откликнулся Нок, цитируя плакат, висящий в кабинете миссис Барреры.

— Ребята, оставьте его в покое, — вмешалась Абрихей. — Посмотрите сначала его фото. Оно правда супер.

— Спасибо, — кивнул Нок, чуть улыбнувшись уголками губ.

После этого Броуди и Майя заткнулись, и все четверо, стоя кружком посреди пустой парковки, застыли в неловком молчании. Наконец утреннюю тишину пронзил

— Опаздываете, Хьюз, — проворчал Броуди, когда учитель вышел из машины. — Почему это мы должны торчать тут с самого ранья и ждать вас лишних полчаса?

Тот бросил взгляд на часы.

— Крюгер, еще даже шести нет. По-моему, «с самого ранья» вполне в силе, как ты считаешь?

Броуди только закатил глаза и снова надел наушники.

— Флэнаган! — скомандовал мистер Хьюз. — Ты со своими дурацкими длинными ногами садись вперед! Сзади для них меньше места, чем на рейсе экономклассом до Канзаса.

— Но, сэр… — запротестовал Нок. Конечно, сесть поудобнее было заманчиво, но кому охота ехать рядом с учителем? — Я вообще-то вполне мог бы и…

— Какой я тебе «сэр»? Я что, по-твоему, похож на английского лорда? Живо лезь вперед и включай навигатор. Мы и так опаздываем, а я хочу добраться в Шампейн прежде, чем пройдет половина конкурса.

Пожав плечами, Нок послушно уселся спереди. В зеркало он видел, как Броуди развалился сзади посередине, касаясь коленями обеих девушек. Пристегиваясь, он подмигнул Ноку, и тот на мгновение представил — вот бы вмазать сейчас этому козлу головой! Прямо в длинный нос, который Иззи однажды назвала «аристократическим», — только вряд ли, пробормотал тогда вполголоса Нок, хоть один аристократ носил когда-нибудь такие грязные носки.

— Готовы надрать всем задницы на конкурсе? — крикнул мистер Хьюз, на что Майя откликнулась саркастическим победным кличем. — Отлично. Тогда погнали.

Учитель сунул свой кофе в чашкодержатель, пролив немного на руку, и машина с ревом выехала с пустой парковки в направлении шоссе Кеннеди.

Глава 11

Поездка прошла быстро. Нок время от времени сообщал мистеру Хьюзу, что показывает навигатор, — хотя непонятно, как можно было заблудиться, двигаясь по ровному прямому шоссе с кукурузными полями по обеим сторонам, ведущему к университету Иллинойса, — и поглядывал назад, где Броуди заливался соловьем, болтая с Майей и Абрихей. Сам Нок совершенно не умел подкатывать к девушкам, однако мог отличить безобидную беседу от гнусных заигрываний. И был более чем уверен, что, если бы ему удалось сейчас каким-то образом тайно заснять парня Иззи и переслать ей, та бы здорово разозлилась. Хотя, возможно, и не настолько, чтобы его бросить, — и это бесило больше всего.

Однако, как ни странно, отчасти Нок был рад тому, что приходится торчать на переднем сиденье рядом с мистером Хьюзом и слушать, как Броуди всю дорогу до Шампейна клеится к Абрихей и Майе. Неприятно и раздражает, зато эта мелочь, с которой вполне можно справиться, отвлекала внимание. Последний раз Нок ехал здесь таким же субботним утром, только поля были уже убраны и блестели под октябрьским дождем. Они с Люком, Кэрри, Сэл и Аннмари втиснулись в одну машину, впереди тянулась вереница других, с остальными родственниками, и все не спускали глаз с телефонов, дожидаясь звонка или сообщения, которые могли принести хоть что-то хорошее, хоть проблеск надежды, но так и не принесли…

Оказавшись на территории университета, мистер Хьюз поставил машину на первое попавшееся подходящее место, хотя парковки там не было, и выгнал всех наружу.

— Сумки оставьте в багажнике, в гостиницу заселяться некогда! Пошевеливайся, Крюгер! Ты еле тащишься!

Они двинулись по улице с барами и книжными магазинами по обеим сторонам, ведущей ко входу в тенистый университетский двор. Учитель широко шагал впереди, перекинутая через плечо небольшая сумка прыгала в такт на бедре. Майя слегка приотстала, поравнявшись с плетущимся сзади Броуди. Абрихей шла рядом с Ноком.

— Слушай, — спросила она, — а ты бывал тут раньше?

— Да, один раз, — ответил тот. — Мой брат здесь учился.

— О, круто! Давно он выпустился?

— Он не закончил вообще-то… — Нок поскорее сменил тему: — Здорово тут, правда?

— Да, именно таким я себе американский университет и представляла.

Нок понимал, что имеет в виду девушка. Повсюду здесь высились большие кирпичные здания, по одному виду которых чувствовалось — внутри тянутся бесконечные полки пыльных умных книг и ряды глянцево блестящих столов с лампами под зелеными абажурами, за которыми корпят над научными исследованиями молодые интеллектуалы. Корпуса располагались вокруг огромной зеленой лужайки, где студенты, подстелив одеяла, грелись на утреннем солнышке, читали, лениво копались в телефонах, играли во фрисби или сидели, скрестив ноги, с дымящимися стаканчиками кофе в руках. В тени вяза парень с аккуратными тугими косичками по всей голове читал с умным видом толстенную книгу в мягкой обложке. Другой, с бледными, незагорелыми ногами и в темных очках, смахивал на типичного ботана, но при этом так лабал на гитаре, что все, кто оказывался рядом, включая пару настоящих красоток в обтягивающих спортивных костюмах, вышедших на пробежку, принимались качать головой в такт. Догоняя вместе с Абрихей умчавшегося далеко вперед учителя, Нок вспомнил селфи, которое однажды прислал отсюда Патрик. Там тоже было утро, ослепительно голубое небо, Пат в зеркальных очках и своей неизменной, вытертой и поблекшей от долгого ношения бейсболке с эмблемой «Кабс». На коленях обложкой вверх устрашающих размеров учебник по биологии. И хэштег «#идеальнаяпара» плюс штук восемьсот смайликов — Патрика всегда веселили собственные шутки, даже не особо смешные.

Когда он только поступил в университет Иллинойса с полной стипендией, семья собралась отпраздновать это за воскресным ужином дешевым шампанским. Тогда такое было для них в порядке вещей, потому что Люк пил еще как нормальный взрослый человек. Все радовались вне себя от счастья, пока Пат не объявил, какую специализацию выбрал — философию.

— Что ты будешь делать с таким дипломом?! — требовательным тоном вопросила Джанин. — Поступишь в аспирантуру на юридический?

— Нет. — Брат накрутил на вилку спагетти. — Просто буду философом.

— Но ты не можешь «просто быть философом»! — запротестовала Мэри.

— Ну, Сартр бы сказал, что я вообще не могу «просто быть», поскольку «бытие-в-мире» — это то же, что ничто. А если я ничто, какая разница, в чем специализироваться?

— Слышишь, мама? — вмешалась Норин. — Зря ты ему подарила ту черную водолазку на Рождество.

— Ну, не знаю, Пат… — произнес отец. — Нужно все же мыслить практически. Посмотри на меня: я вообще не ходил в колледж, зато еще в молодости вступил в профсоюз и смог себя обеспечить, получить зарплату, которой хватало на

— Папа прав, — ткнула в сторону Пата вилкой Джанин. — Надо жить в реальном мире. А как же твои планы стать врачом?

— Свой доктор в семье — это было бы замечательно, милый, — согласилась мама.

— Я получу ученую степень по философии, — откликнулся Патрик, отправляя спагетти в рот, — и тогда ты тоже сможешь называть меня «доктор».

— Ха! — фыркнул Мэттью, муж Джанин. — Что-то я не видел, чтобы умными и глубокими мыслями можно было вылечить сломанную ногу.

— Стипендия моя, — напомнил Пат, жуя, — и я могу делать с ней все, что захочу. Если вы против — ваши проблемы.

— Я за тебя, — робко проговорил Нок.

Все рассмеялись: ему тогда было только одиннадцать, и его поддержка немногого стоила. Все, кроме Патрика — тот наклонился к брату, пока раздавали ананасовый пирог, и шепнул:

— Я знаю, Нок-Малышок.

Позднее, когда они вчетвером с Люком и Аннмари играли в баскетбол в проулке, Пат поведал им полную версию своих планов.

— На самом деле я выбрал две специализации, — бросил он, легко обводя Нока. — Философия и морская биология. Я бы и за столом все как есть сказал, если бы на меня не накинулись сразу.

— Супер! — рассмеялась Аннмари. — А они ведь там небось до сих пор сидят и обсуждают, как убедить тебя выбрать что-то более практичное.

Она бросила мяч, однако тот отскочил от щита. Нок успел подобрать и кинул из-за спины, но тоже не смог попасть, хотя был прямо под корзиной.

— Не выпендривайся! — рявкнул Люк, бросаясь за мячом. — И не забывай про ноги. Сейчас коротышка вас всех уделает!

К резкому пасу от груди Нок оказался не готов — он слишком поздно поднял руки, и мяч угодил ему прямо в лицо. Голову пронзила острая боль, а когда наклонился, из носа потоком хлынула кровь. Патрик подхватил с крышки закрытого мусорного бачка свою бутылку с водой, усадил брата прямо на землю, запрокинул ему голову и прижал холодный пластик к переносице.

— Ничего, ничего, — успокаивающе пробормотал Пат. — Перелома нет. Под глазами завтра будут два отличных фингала — зато все девчонки в школе решат, что ты крутой.

Нок кивнул сквозь слезы. Больше всего на свете он ненавидел выглядеть дураком перед братьями. Не смог поймать простой пас! А Деклан уже играет на выезде за школьную команду и устанавливает рекорды по очкам!

— Сам виноват! — бросил Люк, глядя на всхлипывающего брата. — Когда начинаешь выделываться, голова уже не игрой занята.

— Может, заткнешься?! — рявкнула Аннмари. — Мало тебе разбить ему лицо, хочешь еще до слез довести?

— Он не плачет, — отрезал Пат, вытирая Ноку глаза тыльной стороной ладони. — Просто физическая реакция на боль.

Конечно, на самом деле диагноз был не совсем верен. И скорее всего Патрик это знал. Однако даже если и так, то все равно бы ничего не сказал. Он был хорошим человеком.

Из него вышел бы отличный философ.

— Волнуешься, Флэнаган? — хлопнул Нока по плечу мистер Хьюз. Они уже входили с залитого солнцем двора в прохладный полумрак старого здания с тяжелыми деревянными дверями и табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА конкурс дизайна и искусств старших школ штата иллинойс!»

— С чего вы взяли?

— Потому что ты потеешь, как грешник в церкви.

— А… — Нок вытер влажные руки о шорты. — У меня всегда так.

— Ладно, в любом случае постарайся расслабиться. Всех касается. — Учитель обернулся к остальным. — От вас ничего не требуется — ни речей, ни объяснений. Судьи просто пройдут и все посмотрят. Нужно только стоять рядом со своей работой и улыбаться — пусть искусство говорит само за себя.

Они вошли в огромный зал с высоким потолком. Здесь было жарко, несмотря на большие вентиляторы, крутившиеся по углам. Через окна с узорчатыми стеклами бил яркий летний свет. В центре зала располагался лабиринт стендов с войлочными стенами, к которым крепились сотни фотографий, рисунков, картин и чертежей. Рядом на полоске бумаги указывались имя автора и школа, которую он или она представляли. По периметру зала на высоких платформах были расставлены чучела разнообразных животных, которым придали жизненные позы, закрепив с помощью металлического каркаса.

— Мы в здании факультета естественной истории, — пояснил учитель, ведя группу мимо огромного лося с поблекшей коричневой шерстью и великолепными рогами, испещренными отметинами и шире размаха рук Нока. Блестящие карие глаза, не мигая, смотрели на светящуюся табличку «ВЫХОД». Вокруг носа топорщились жесткие вибриссы, однако сам он на вид был как будто из мха или бархата.

Мистер Хьюз отошел к учительскому сектору взять себе кофе и булочек, которые были там в широком выборе. Абрихей, Майя, Броуди и Нок, разделившись, отправились искать свои работы. Последний в итоге оказался рядом с парнем, чье черно-белое фото изображало несколько голых безголовых манекенов, сваленных кучей в большом мусорном контейнере на парковке торгового центра. Странное и даже немного пугающее фото в то же время обладало какой-то притягательной силой. От него сложно было оторваться.

— Привет, — поздоровался Нок с соседом, который, глядя в камеру телефона, подкручивал навощенные концы маленьких черных усиков.

— Привет.

— Клевое фото.

Тот отложил телефон и, оглянувшись на свой снимок, принял делано-скучающий вид.

— Не лучшая из моих работ. — И со вздохом добавил: — Не знаю даже, почему выбрали именно ее. Наверное, из-за того, что остальные слишком провокационны.

— А-а… — Нок понимал, что сосед ожидает расспросов, но не желал доставлять ему такого удовольствия, сказав вместо этого: — Я Нок, кстати.

— Я Курт. С апострофом.

— В смысле?

— Ну, «Ка-апостроф-у-эр-тэ». В смысле, в свидетельстве о рождении у меня написано по-другому, конечно. Но я собираюсь официально изменить имя, когда мне исполнится восемнадцать и я перееду в Париж.

— Хм…

К’урт потыкал в телефоне и подтолкнул его по раскладному столику к Ноку.

— Я хотел, чтобы учитель отправил на конкурс вот это. А меня за него чуть не исключили. Практически едва не арестовали.

Взяв телефон, Нок взглянул на фото. Парочка таких же голых безголовых манекенов, стоймя прислоненных к мусорному контейнеру. Между ними тощая угрюмая девушка с длинными прямыми волосами и безразличным выражением на лице. Руки безжизненно свисают по бокам, плечи ссутулены. Нок сперва принял ее за еще один манекен, пока не разглядел бледные соски и клинышек волос на лобке. Только тогда стало понятно, что она живая, просто комплекцией — и наготой — почти не отличается от окружающих ее безжизненных фигур.

— Моя девушка, — значительно протянул

— Э-э…

— Но чего еще ждать от учителя искусств маленького иллинойского городка? Такой разве поймет? — К’урт бросил взгляд на табличку у работы Нока: «Нок Флэнаган. Школа Авраама Линкольна». — А ты, кстати, откуда?

— Из Чикаго.

— В смысле, прямо из самого города или где-то рядом?

— Из самого. Ну, то есть я не в центре живу, конечно, не в многоэтажке. Обычный район с отдельными домами. Но в черте города.

— Повезло тебе, — вздохнул К’урт.

— Наверное…

— Только подожди-ка… — Тот окинул изучающим взглядом футболку Нока с Хавьером Баэсом, купленную с рук на станции метро. — По тебе не скажешь, что ты из большого города. Какой-то ты не такой. Я думал, парень из Чикаго покруче должен выглядеть.

— Ну…

— А, я понял, — рассмеялся К’урт. — Ты по нормкору. Клево.

Нок понятия не имел, что это такое. Он принялся объяснять, что футболку с Баэсом носит, потому что большой фанат «Кабс», а красные баскетбольные шорты — потому что мама их как раз постирала, и они просто лежали наверху корзины с чистым бельем, которое Люк в этот раз ухитрился не обмочить, заявившись «на рогах» за двадцать минут до звонка будильника, выставленного на пять часов. Однако тут как раз подошли судьи. Судя по бейджам с именами, это были университетские преподаватели искусства. Нок выпрямился и пригладил волосы, ругая себя, что не потратил утром лишних пять минут, чтобы отыскать пару нормальных штанов с ширинкой и прочим. Настоящие профессора из колледжа рассматривают его фото! Он просто не мог дождаться, чтобы рассказать об этом Аннмари.

Судьи, стоя перед снимками К’урта и Нока, долго изучали каждый.

— Как называется ваша работа? — произнесла наконец одна женщина. На ней были самого профессорского вида очки в черепаховой оправе, губы поджаты, пальцы сплетены вместе.

— Я называю это «Портрет обнаженных на парковке „Уолмарта“», — ответил первым К’урт.

— Угу. — Та пометила что-то у себя в блокноте. — А ваша?

— Э-э… — Нок переводил взгляд с одного выжидающего лица на другое, чувствуя, как из подмышек буквально течет. И зачем только надел синтетику? — Она называется… э-э… «Люк».

— «Люк»? — повторила судья в черепаховых очках.

— И все? — хохотнул К’урт.

— Да… То есть нет, конечно! В смысле, полное название… — Мозг лихорадочно, но безуспешно пытался придумать что-нибудь крутое. — «Люк на крыше».

К’урт только ухмыльнулся. Судья снова пометила что-то в блокноте. У Нока едва не подогнулись ноги от облегчения, когда она и двое других отошли и принялись шепотом совещаться, склонившись друг к другу. Та, главная, в черепаховых очках, печатала при этом в маленьком планшете. Потом все трое снова исчезли в войлочном лабиринте, а К’урт вернулся к своим усикам.

Через некоторое время судьи вернулись. Главная, державшая в руке охапку розовых ленточек, улыбнулась по очереди им обоим и, подойдя ближе, прикрепила одну под снимком К’урта.

— Поощрительная премия в категории цифровой фотографии присуждается «Портрету обнаженных на парковке „Уолмарта“», — провозгласила судья и пожала тому руку. Затем отделила еще одну ленточку и пришпилила рядом с работой Нока. — Также поощрительная премия в категории пленочной фотографии присуждается «Люку на крыше».

Схватив кисть ошарашенного автора, судья резко встряхнула ее пару раз.

— Поздравляю вас обоих.

Едва они удалились, Нок обернулся к К’урту.

— Подожди, мы что, выиграли?!

— Пока не совсем, — вздохнул тот, откалывая свою ленточку и аккуратно убирая в сумку на поясе. — Мы прошли квалификацию.

— Квалификацию? Куда?

— На региональный конкурс. Ты что, не в курсе? Это конкурс штата. Если получаешь здесь награду, проходишь в региональный, по Среднему Западу. Он пройдет в Анн-Арборе в конце августа.

— То есть в Мичигане?! — Нок знал название города только потому, что следил за баскетбольными матчами «Большой десятки» университетских команд.

— Ну а где, по-твоему, в Аргентине, что ли?! Те, чьи работы отберут на конкурсе штата, представляют свое портфолио на региональном, а если пройдешь его, то отправляешься на общенациональный, в Вашингтон, где соревнуешься за стипендию в колледже искусств. Ты еще скажи, что первый раз слышишь про портфолио!

Нок, перебирая шелковистую ткань ленточки, ничего не ответил.

— О господи! Это твои лучшие работы, обычно по какой-то конкретной теме. Тебе учитель что, вообще ничего не говорил?

Нок покачал головой. Конечно, не говорил! Иначе он ни за что бы не согласился выдвигать свое фото. Вместе с этой розовой ленточкой он сейчас получил себе кучу работы на все лето, а закончится это ужасным унижением перед культурными и интеллигентными анн-арборианцами. Однако злиться и выходить из себя Ноку было некогда — сюда уже бежала Абрихей, выкрикивая его имя и размахивая над головой собственной ленточкой. Позади спешил трусцой их учитель, улыбавшийся во весь рот, так что виднелись десны.

— Джеймс! Мы выиграли! Выиграли! Выиграли!

Девушка обняла его. Не успел он прийти в себя, счастливый и ошеломленный, как подоспел мистер Хьюз с мужским рукопожатием, тоже слегка приобняв и похлопав по спине. Он все так же неудержимо расплывался в улыбке, забыв на мгновение о своем образе страдающего художника и чересчур загруженного работой учителя.

— Я знал, что в тебе что-то есть, Флэнаган! — повторял он снова и снова. — Всегда знал!

Глава 12

Майя Алрич, узнав, что не прошла в региональный конкурс, в то время как Ноку Флэнагану, ничтожеству со вводного курса и вообще полному неудачнику, это удалось, ударилась в слезы. На время краткого пути от здания факультета естественной истории до гостиницы мистер Хьюз усадил девушку с собой рядом и как мог успокаивал и ободрял, пока та рыдала в платок. Ноку было ее жаль — по крайней мере, отчасти, — но еще больше он пытался представить себе, каково это: заранее ожидать, что выиграешь.

Когда мистер Хьюз зарегистрировал своих подопечных, все разошлись по номерам забросить сумки и подготовиться к ужину. Нок находился в таком приподнятом настроении, что даже был не против того, чтобы делить комнату с Броуди — пусть даже новый сосед сразу же развалился на кровати и устроил видеоконференцию с Иззи. Разговор постоянно перемежался поцелуями через экран и произносимым с придыханием «Так скучаю по тебе!» — хотя флирт с Майей и Абрихей всю дорогу до Шампейна свидетельствовал об обратном.

— Эй, Флэнаган! — окликнул Броуди, уткнувшийся в телефон так, что только что не лизал его. — Моя девушка хочет с тобой поговорить.

Нок заколебался.

— Флэнаган! Оглох?

Броуди перебросил телефон через комнату. Тот с приглушенным стуком приземлился на ковер. Нок, наскоро пригладив волосы рукой, нехотя поднял.

— Давно не виделись! — громко и чересчур жизнерадостно, с деланой непринужденностью приветствовала его Иззи. Она тоже расслабленно валялась на своей кровати с горкой вычурных декоративных подушек, однако в позе чувствовалась нервозность. — Слышала, ты получил награду?

— Ага. — Нок вытащил из заднего кармана ленточку и поднес к экрану, показывая. — Наконец-то и мне есть что добавить в семейный шкаф с призами.

— По-моему, Флэнаган с кем-то ради нее переспал, — отозвался Броуди со своего места. — Это единственное объяснение. Он же просто снял своего пьяного братца в отрубе на крыше их дома! Если бы я знал, что так можно, тоже сделал бы несколько кадров на выпускной вечеринке у Лили Хьюберт на прошлых выходных. Зря не пришел, Флэнаган, — это было что-то. Куча отличных моментов для пьяных фото.

— Да неужели? — бросил Нок. — А выстраивать кадр ты умеешь? Или экспонировать? Или пленку проявлять вручную?

— Вручную я много чего умею, — парировал Броуди. — Спроси Иззи.

— Извращенец! — взвизгнула та, пытаясь заглянуть в экран так, чтобы увидеть его.

Броуди только ухмыльнулся и принялся разматывать шнур наушников.

— Слушай, — проговорил Нок, — давай я верну телефон Крюгеру. Мне еще переодеться надо. Мистер Хьюз ждет нас к ужину, хочет отпраздновать.

— Нет, подожди немного. — Иззи села прямее, прислонившись к пирамиде из подушек, и посмотрела прямо в камеру, наконец-то только на него. Девушка понизила голос: — Вообще-то я хотела кое о чем с тобой поговорить, пока мы на связи.

— Да?.. — Нок оглянулся на Броуди, который натянул наушники и так врубил свой ужасный кантри-поп, что даже через комнату был слышен приглаженный звук гитары. — О чем?

— Ну, в общем… о том, что случилось у меня дома. С «бутылочкой» и прочим. Я просто хотела извиниться.

— Ладно… — Нок почувствовал, как весь заливается краской — от шеи до самого лба. Неужели обязательно обсуждать это по видеосвязи? — За что?

— Сама не знаю. — Иззи протянула руку за бледно-розовой подушкой в форме цилиндра, похожей на чудовищно увеличенную пилюлю от холестерина, которые пил отец, и прижала к груди. — Просто извини меня.

— Ну… хорошо…

— Значит, все в порядке?

— Детка! — бросил Броуди, подняв один наушник. — Ты так весь мой трафик потратишь!

— Мы почти все, малыш! — Слегка поморщившись, Иззи улыбнулась Ноку. — Прости.

— Ничего страшного, — заверил тот. — Мне правда пора готовиться к ужину.

— Ладно. Ну что, тогда увидимся на экзаменационной неделе?

— Конечно. Пока, Из.

Нок нажал отбой и перебросил телефон обратно на кровать Броуди, сам не зная, стало ли от этого разговора лучше или только еще хуже.

Глава 13

Закончив одеваться, Нок повесил фотоаппарат на шею, оставил Броуди давить прыщи на шее перед зеркалом в ванной и спустился в фойе, где все пятеро должны были встретиться перед ужином. Девчонки оказались уже на месте. Майя, с тщательно наложенным макияжем, чтобы замаскировать припухшие глаза, вытянулась на одном из диванов. Кажется, она уже оправилась от своего опустошительного горя и, оттягивая вниз вырез футболки, позировала для очередного селфи в своей нескончаемой ленте соцсетей. Абрихей стояла поодаль, в квадрате света, струившегося через раздвижные стеклянные двери. Она переоделась в красное платье с цветочным узором и подняла волосы вверх, собрав в пучок. Все вместе выглядело просто великолепно. Она не пялилась в телефон, не болтала с женщиной за стойкой — вообще ничего не делала, просто стояла, погруженная в свои мысли, задумчиво играя сережкой в ухе. При виде этой картины немедленно вновь возникло чувство, испытанное перед тем, как сфотографировать Люка на крыше, — потребность запечатлеть момент. Прежде чем девушка успела обернуться, Нок поднял камеру, навел объектив и сделал снимок.

Мистер Хьюз повел учеников в бургерную, куда сам часто заглядывал студентом. За едой он развлекал их историями о том, как учился здесь живописи, как участвовал в протестах против войны в Персидском заливе, о перевернувшем всю жизнь семестре, проведенном в Испании.

— Тот не жил, — провозгласил учитель, жуя вегетарианский бургер, — кто не видел воочию «Гернику»!

— Да, Испания великолепна, — поддакнула Майя, добавляя крохотную ложечку обезжиренного соуса к своему салату. — Только когда мы отдыхаем там семьей, в основном торчим на Коста-дель-Соль. В смысле, я не жалуюсь, конечно, но в следующий раз просто обязательно надо пройтись по музеям Мадрида. Я так и сказала отцу.

— Ого! — поразился Нок. — Неплохо вы отпуск проводите.

— Мы каждый год в Европу ездим, — небрежно обронила Майя, перекидывая длинный хвост волос через плечо. — Либо на пляжи, либо в горы, кататься на лыжах, смотря по сезону.

— Я как-то был в Париже, — зевнул Броуди. — Скука.

— Что, прости?! — Мистер Хьюз уронил свой недоеденный бургер на тарелку. — Ты сказал, что Париж — это скука?!

— Ага. — Броуди взял ломтик картошки фри с чили и сыром и сунул в рот. — И еда там странная.

Учитель некоторое время таращился, не в силах сказать ни слова, потом уронил голову на руки и устало вздохнул.

— Повезло вам, — заметила Абрихей. — Я в Европе никогда не была.

— Ты хотя бы выросла в другой стране, — откликнулся Нок, выдавливая кетчуп на булочку для гамбургера. — Знаешь еще один язык и все прочее. А вот я вообще нигде не был.

— К концу лета, — напомнил мистер Хьюз, — ты сможешь сказать, что посетил Анн-Арбор.

— Извини, — влезла Майя, — я не поняла: «вообще нигде не был»… В смысле, прямо совсем нигде?!

Нок пожал плечами.

— В моей семье восемь детей. У меня тринадцать племянников и племянниц и еще один на подходе. Нам пришлось бы

— Но необязательно же всем вместе…

— Еще как обязательно, — возразил Нок. — Ты просто не знаешь мою семью.

— Отлично тебя понимаю, — улыбнулась Абрихей. — У меня тоже семья большая.

— А вы точно не амиши или что-нибудь вроде?

— Майя, если у меня семь братьев и сестер, и мама сама меня стрижет, это еще не значит, что мы амиши.

— Но это же такая тоска — никогда не выезжать даже за границы штата…

Нок промолчал. Формально однажды он все-таки побывал за пределами Иллинойса. Однако рассказывать сейчас о той поездке в Милуоки не хотелось, особенно при Майе Алрич. Это было одно из самых чудесных воспоминаний, ни к чему подвергать его умалению в глазах девушки, избалованной европейскими пляжами.

Патрик и Люк повезли тогда Нока на матч «Кабс» с местной командой, «Брюэрс», в качестве подарка к окончанию восьмого класса. Они ехали поездом, с Юнион-Стейшен; на стадионе младшему брату покупали все, что он только захочет, — две свиные сардельки и сосиску в тесте, сдобный кренделек, большую колу, арахис, глянцевую программку и даже настоящую, официально одобренную Главной лигой футболку с номером Энтони Риццо. Нок ее обожал, но совершенно не мог теперь носить — она слишком напоминала ему о том дне и нагоняла грусть. Стояла прекрасная июньская погода, совсем как сейчас, в самый раз для бейсбола — тепло, безоблачно, небольшой ветерок, — и «Кабс» выиграли тогда 8:2. Отличились все любимые игроки Нока — Риццо, Баэс, Брайант. Кайл Шварбер великолепно отбил мяч к самым трибунам справа по центру, почти за поле, принеся команде кучу очков. В конце матча братья Флэнаган даже попали на большой экран. Фанаты «Брюэрс», увидев их в синем, цветах «Кабс», разразились возмущенными возгласами и свистом. Люк, вскочив, повернулся и наклонился. Камеру тут же перевели, но недостаточно быстро, и сорок тысяч болельщиков узрели его голый зад. Веселья хватило на всю дорогу до поезда.

По пути обратно они решили: это было так здорово, что до того, как Нок окончит старшую школу, обязательно надо объехать все тридцать стадионов Главной лиги. Даже составили список: следующим летом можно полететь в Бостон, на домашнюю площадку «Ред Сокс», потом взять напрокат машину и отправиться в Нью-Йорк, к «Янкиз» и «Метс». В Цинциннати, Детройт, Кливленд и даже Миннеаполис вполне реально добраться своим ходом, успев за выходные туда и обратно. В Лос-Анджелесе живет дядя Кэрри, можно нагрянуть к нему и за одну поездку посетить матчи с «Падрес», «Доджерс» и «Энджелс». На стадионе «Чикаго Уайт Сокс» Флэнаганы, конечно, уже были — на играх традиционной внутригородской серии. Чтобы отправиться в Торонто, Ноку понадобится паспорт, но это не проблема. Последний пункт — площадку «Сент-Луис Кардиналс», самых ненавистных соперников, — оставили на самый конец, на лето после окончания школы. Все трое согласились, что план вполне выполнимый и это будет просто супер. Скрепили договор рукопожатием, и Нок, обгоревший на солнце и счастливый как никогда, задремал, сжимая программку, пока братья доставали телефоны, чтобы посмотреть расписание игр на следующий год.

Конечно, никуда они не поехали. Через три месяца Патрика не стало, а Люк погрузился в учебу и пьянки по выходным. Нок как-то подумывал заикнуться о планировавшейся поездке — просто узнать, помнит ли хотя бы тот об их договоре. Однако это значило вспоминать о Патрике, а при Люке этого делать было нельзя: ни на открытии сезона, ни во время октябрьских матчей, ни на седьмой игре Мировой серии — никогда.

После ужина, вернувшись в номер, Броуди снова нацепил наушники и принялся с закрытыми глазами кивать головой в такт своему кошмарному кантри-попу. Нок отправился в ванную. Розовую ленточку он захватил с собой и бережно положил на крышку унитаза, не рискуя оставить наедине с Броуди — ему и его жирным после еды пальцам доверять нельзя.

Нок стоял под горячим душем, опустив веки и стараясь ни о чем не думать, потеряв счет времени. Если придется заморачиваться с портфолио, нужна куча отличных снимков, как сказал К’урт, и еще тема. Что вообще имеется в виду? Что-то вроде главной идеи того, о чем хочешь рассказать? А если не о чем? Как только что показал разговор за ужином, Нок нигде не был, ничего не видел и ничем особенным не занимался. Что у него есть такого, чем стоило бы поделиться с миром? Как там мистер Хьюз сказал — «выразить то, что не можешь держать в себе»? Глядя на извивающийся водоворот у своих ступней, Нок думал, что бы это могло быть…

Когда он наконец выключил воду, распаренная розовая кожа туго обтягивала лицо и костлявую фигуру. Вытершись, он обернулся белым гостиничным полотенцем, довольно куцым, и вышел из ванной. Броуди, копавшийся в своей сумке, поднял голову.

— Сорок минут в душе, Флэнаган? У тебя рука не устала?

— Что? Я не… черт! — Только сейчас заметив стоявшую посреди комнаты Майю, Нок отпрыгнул назад и едва не уронил полотенце.

— Что-то чересчур горячий у тебя был душ, — усмехнулась та, разглядывая его красный торс и выпирающую лесенкой грудину. — Тебя как будто на вертеле поджаривали.

Нок проскочил мимо, придерживая полотенце, подхватил свой рюкзак, метнулся обратно в ванную и захлопнул дверь. Быстренько оделся, проклиная Броуди. Наверняка на спине куча прыщей вылезла — успела ли Майя их разглядеть, а может, даже сфотографировать и разослать всем друзьям?

Когда Нок вернулся в номер, полностью одетый, с ленточкой в заднем кармане джинсов, двое остальных сидели вместе на кровати.

— Что это вы здесь делаете? А где Абрихей?

— Кто?

Нок вздохнул.

— Эбби.

— А… Она в нашем номере, — ответила Майя. — А что? Она тебе нравится? Я могла бы с ней поговорить насчет тебя, если хочешь. Кажется, у нее нет парня.

— Эбби Нока не интересует, — влез Броуди. — У него только одна женщина на уме.

Ухмыльнувшись, он откинулся на изголовье.

— Верно говорю, приятель?

Нок вспыхнул.

— Понятия не имею, о чем ты!

— Еще как имеешь.

Повисло напряженное молчание. Майя обеспокоенно переводила взгляд с одного парня на другого.

— Я чего-то не знаю?

— Не важно. — Броуди запустил «Нетфликс» на своем новеньком айпаде, извлеченном из сумки. — Мы собирались посмотреть фильм. Если, конечно, Флэнаган не против.

— Мне все равно, чем вы там занимаетесь. Только если ее увидит здесь мистер Хьюз, он вас убьет.

— Ну ты же не настучишь?

Нок промолчал, не совсем понимая, про кого сейчас речь — про учителя или про Иззи. Броуди и Майя сидели так близко, что их плечи соприкасались — возможно, и не

Когда фильм начался, Нок неловко пристроился на собственной кровати, зная, что он тут лишний, но даже не собираясь вставать и уходить. Броуди, выскользнув из-под покрывала, сказал, что погасит свет. Комната погрузилась почти в такую же непроглядную темноту, как школьная фотолаборатория, только мерцающий свет от айпада подсвечивал лица парочки. Экран был слишком далеко, толком ничего не видно, но и не важно — «Титаник» Нок смотрел раз тысячу. Открыв приложение для заметок, он напечатал заголовок «ИДЕИ ДЛЯ ПОРТФОЛИО!!!!»

Джек и Роуз успели встретиться, влюбиться и заняться сексом на заднем сиденье первой модели «Форда», а Ноку пришла в голову всего одна дельная мысль:

«СЕМЬЯ?»

В этот момент с кровати Броуди и Майи послышалось какое-то шуршание. Оба продолжали пялиться в экран, но было ясно, что на самом деле они не смотрят. Нок еще больше погрузился в работу. Шуршание продолжилось, и он помимо воли оглянулся, ища источник. Увидел движение под покрывалом и сразу ясно понял, что происходит. Сунув телефон в карман, Нок соскочил с кровати.

— Пойду прогуляюсь, — бросил он, подхватывая фотоаппарат и направляясь к двери.

— Давай. — Броуди даже не оторвался от экрана. — Захватишь нам на обратном пути упаковку мини-маффинов из торгового автомата?

Нок проигнорировал этот бесстыжий запрос и, уходя, посильнее хлопнул дверью в надежде, что услышит мистер Хьюз.

Стоял теплый и безветренный июньский вечер. В одну сторону простирались зеленые поля молодой кукурузы, исчезавшие в темноте, в другой светились огни университетского кампуса. Нок отправился туда. Из открытых окон жилых зданий струилась музыка, однако тротуары были почти пусты — летние каникулы уже начались, и город производил такое же впечатление, как дом, опустевший после вечеринки. Нок миновал несколько притихших баров с неоновыми пивными кружками на окнах и кафе, где юноши и девушки сидели, согнувшись, за своими ноутбуками и дымившимися рядом большими белыми кружками. Бредя без всякой цели, он свернул на тускло освещенную улочку с высокими деревьями в пышной темной листве. В голове крутилось столько всего — портфолио для конкурса, бесстыдство Броуди, которому Майя мастурбировала буквально в шаге от Нока, красное платье Абрихей и блеск под солнцем ее сережек в фойе гостиницы, — что он едва не прошел мимо дома, на темном кирпичном фасаде которого светились белым две буквы. Однако их бледные силуэты, повисшие между небом и землей, вовремя привлекли внимание, а через мгновение вспомнилось и что они означают. Те же два изогнутых «Е» Нок когда-то видел на футболках, разбросанных по полу их спальни. «Сигма Сигма» — студенческое братство Патрика.

Дом представлял собой большой краснокирпичный особняк с высокими каменными колоннами. От улицы его отделяла обширная лужайка. На прогнувшейся веранде сидели на раскладных стульях двое парней в бейсболках задом наперед, положив ноги на перила.

— Заблудился, дружище? — окликнул один из них.

Нок понял, что стоит здесь и таращится на буквы уже неприлично долго.

— Нет. Извините… — Он показал рукой. — Это ведь… «Сиг Сиг»?

Тот же парень, невысокого роста, но жилистый, в круглых очках и обтягивающей серой футболке, показывавшей тугие мускулы, спустил ноги и кивнул.

— Ну да, это мы. А что?

— Мой брат жил здесь.

— Как его звали?

— Патрик Флэнаган.

— Подожди-ка… — проговорил второй, с короткой темной бородкой и наполовину съеденным куском пиццы в руках. — Ты про того парня, который…

Они с первым обменялись взглядами.

— Да, — ответил Нок. — Про него.

— Ох ты… Ничего себе. — Тот, что пониже, смуглый и довольно симпатичный, если бы не россыпь мелких прыщиков на щеках, поднялся. — Я Эйдан, а это Трэвис. Соболезнуем, дружище.

— В смысле, мы сами его, правда, не знали, — добавил Трэвис. — Мы только на втором курсе. Но слышали, конечно.

Нок бросил взгляд на темные окна дома. Все были очень удивлены, когда — тоже в начале второго курса — Пат объявил, что присоединяется к братству. Он был совсем не того типа человек. Высокий и тощий, вечно витающий в облаках и слишком погруженный в свою биологию и философию — в общем, настоящий ботан. Конечно, его интересовали и спорт, и вечеринки, но в гораздо меньшей степени, чем особенности питания глубоководных организмов, симбиотические связи грибов или процессы размножения растений. К тому же, как верно заметила Норин за тем воскресным ужином:

— Ты ведь практически не пьешь!

— Ну, — признался Патрик, — это вроде как услуга.

— Услуга?!

— Да. На самом деле это Джек хочет вступить, а они согласны его взять, только если я тоже присоединюсь. Я вместе с ним был там на испытательном сроке — просто интересно стало, что у них и как, — и, кажется, парням из «Сиг Сиг» я пришелся по душе. — Он ухмыльнулся и вгрызся в чесночный хлеб. — Лично я их понимаю.

Остальные за столом тоже. Пат и Джек Ринард выросли вместе, но даже Нок, который был настолько младше, что все друзья братьев и сестер казались ему неимоверно крутыми, считал того неприятным. У Джека были ужасные зубы, перхоть, и он никогда не затыкался. Ясно, что в «Сиг Сиг» не горели желанием принять подобного типа и согласились только на том условии, если Патрик присоединится тоже. Брат всегда притягивал к себе людей — наверное, это объяснялось тем, что он не пытался казаться кем-то другим, а неизменно оставался самим собой. Или просто потому, что он был лучшим человеком на земле.

— Только, пожалуйста, сделай одолжение, — попросила Аннмари, — не превратись там в мускулистого придурка, у которого даже голова накачана!

— Поздно! — бодро откликнулся Пат. — В смысле, да, технически мозг — это внутренний орган, а не мышца, однако некоторые биологи сравнивают его функциональность именно с мускулами: чем больше напрягаешь, тем он сильнее. Так что в определенной степени голова у меня уже накачана, и за время учебы в колледже мозг будет становиться все рельефнее.

— Какой он все-таки умный! — восхитилась мама.

— Для этого тебе «цели по физическому развитию»? — хмыкнул Люк, однако в насмешке чувствовалась симпатия. — Чтобы подтянуть остальное тело к уровню своего перекачанного мозга?

— Что я могу сказать? — важно откликнулся Пат, подмигивая через стол Ноку. — Тело — храм души.

— Слушай, — проговорил Эйдан, — может, хочешь пива или еще чего-нибудь?

— Нет, спасибо, — ответил Нок. — Я, наверное, пойду…

В этот момент из передней двери

— Привет, Туша, — кивнул Эйдан. — Помнишь такое имя — Патрик Флэнаган?

Тот, бросив взгляд на Нока, уронил чипсы на пол.

— В смысле — ты про того мертвого парня?

Трэвис непроизвольно дернулся.

— Извини, — обратился он к Ноку. — Туша — не самый политкорректный чувак в мире.

— Еще бы мне не помнить это имя, — продолжил тот, со щелчком открывая пиво. — Я чуть не обделался, когда придурки-старшекурсники заставили меня провести ночь в его комнате! Патрик Флэнаган! Да я его сроду не забуду! Его чертов призрак будет преследовать меня до конца жизни!

На этот раз дернулись оба — и Трэвис, и Эйдан.

— Стой, ты был в его комнате? — переспросил Нок.

— Туша…

— Во время испытательного срока! Знаю, мы типа должны говорить новичкам, что ничего такого у нас больше нет. Но открою тебе маленький секрет… — Великан понизил голос до театрального шепота. — Это — вранье!

— И ты правда видел его призрак?!

— Туша…

— Ну, может, не совсем. Но что чувствовал его рядом — точняк. Этот парень ведь умер от какой-то там странной, редкой болезни… Скарлатины, что ли?

— Нет. Чувак!.. — Трэвис ожесточенно жестикулировал, тщетно пытаясь остановить Тушу.

— Да, точняк, Трэв, от дифтерии. Или нет? Короче, какая-то зараза из времен Дикого Запада. В общем, когда он умер, его комнату пришлось типа оставить на карантине, чтобы все остальные в братстве тоже не заболели. Вещи оттуда вынесли, и парни в защитных костюмах чем-то там побрызгали. Дверь заперли, и комната оставалась закрытой, наверное, целый год, пока какому-то старшекуру с дебильным чувством юмора не пришла идея, что было бы круто заставлять ночевать там новичков на испытательном сроке. Не только потому, что можно подхватить ту жуткую болезнь — тиф, что ли, парни? никак не вспомню, — но еще и из-за призрака. Тот бедняга ведь прямо там и умер! Хочешь настоящий жесткач? Я не трус и вообще, но, клянусь, когда все эти старые окна начали дребезжать от ветра и стало темно, да еще пятно увидел на полу — кровь, наверное! — я прямо чуть не обо…

— Он умер не в спальне, — перебил Нок. — В больнице.

— Тебе почем знать, новичок?

— Туша…

— Потому что это был мой брат.

— Брат?! — Туша схватился за свою огромную голову, переводя взгляд с Трэвиса на Эйдана, которые сердито смотрели в ответ, сгорбившись от неловкости на своих стульях. — Ох, ё… Ребята, чего же вы молчали?!

— Он умер от бактериального менингита, — продолжал Нок. — Крови не было — у тебя просто воображение разыгралось.

— Дружище, извини, мне ужасно, ужасно стыдно. — Туша поставил пиво на перила и пожал Ноку руку. — Прими мои глубочайшие соболезнования. Не могу описать, каким куском дерьма я сейчас себя чувствую.

— Может, мы все же угостим тебя пивом? — предложил Эйдан. — Или пиццей? В кухне после отвальной кое-что еще осталось.

— Или чизбургером? — горячо поддержал Трэвис. — Давай зайдем, я тебе в момент сооружу, серьезно! Я добавляю туда замороженный горошек и прочее, почти здоровая еда получается. Пожалуйста, дружище, позволь нам что-нибудь для тебя сделать, а то мы себя полными мудаками чувствуем…

— Ладно, — проговорил Нок. — Та комната с призраком… Я хочу на нее взглянуть.

Глава 14

Нок вошел вслед за Эйданом, Трэвисом и Тушей в переднюю дверь дома «Сигма Сигма». Внутри оказался холл с высоким потолком, кое-как освещенный люстрой, большинство лампочек в которой перегорели. На одной стене висел флаг спортивной команды университета, на другой — самого братства. В воздухе стоял слабый застарелый запах пива, пота и еды, разогретой в микроволновке, — мужской дух парней, живущих вдалеке от дома. Слева располагалась огромная гостиная, с кучей потрепанных кожаных диванов, расположенных полукругом, с гигантским телевизором в центре, словно алтарь.

— Обычно тут гораздо веселее, — пояснил Трэвис, ведя Нока вверх по широкой винтовой лестнице на второй этаж, выстланной коричневым ковролином. — Вечеринки, собрания, все такое прочее. Но сейчас ребята разъехались на лето по домам. Президент братства время от времени к нам заглядывает, но живем тут только мы трое. Мы с Эйданом нашли себе халтурку в студенческом профсоюзе, а Туша зарабатывает, сдавая кровь и участвуя в исследованиях на факультете психологии.

— На прошлой неделе там занимались изучением сна, — подтвердил тот. — Мне заплатили пятьдесят баксов просто за то, что я давил массу! Вот что такое колледж, чувак!

Эйдан и Трэвис рассмеялись. Нок шел молча, вцепившись в свою камеру. Второй этаж оказался настолько же узким, насколько широким был первый. От вершины лестницы вели в обе стороны два тесных коридора с пластиковыми дверями, крепко запертыми на лето. Стены, местами истертые, покрывала белая краска. Окон не было, на потолке гудели флуоресцентные лампы, придававшие всему зеленоватый оттенок. Исшарканный коричневый ковролин приглушал шаги троицы, шедшей по коридору.

— Ну, вот она, — проговорил Эйдан, останавливаясь у двери почти в самом конце, ничем не отличавшейся от других. — Номер двенадцать.

Сердце у Нока так и колотилось — он сам не знал почему. Всего лишь дверь в комнату, где спал его брат, не сильно отличавшаяся от такой же в их собственном доме. Это в «Сигма Сигма» навертели вокруг всякой жути…

Нок взялся за ручку.

— Можешь побыть там сколько захочешь, не спеши, — заверил Трэвис.

Все трое уже пятились назад по коридору, то ли от страха, то ли от неловкости. Нок обернулся к ним спиной и повернул ручку. Та скрипнула под его ладонью, дверь тоже, и он шагнул в комнату номер двенадцать.

Выключатель не работал, но висевшая прямо за большим прямоугольным окном белая полная луна давала достаточно света, чтобы все рассмотреть и даже сфотографировать, если захочется. Стекло было разбито, от немаленькой дыры в центре разбегались трещины. На полу лежал крупный гладкий камень примерно того же размера, разбросанные вокруг осколки поблескивали. Окно расколотили, видимо, давно — в комнате пахло совсем как на улице. С большого дуба внутрь, даже в углы и гардеробную, нанесло сухие листья. По половицам тут и там были рассыпаны крохотные кучки мышиного помета. В голых стенах остались следы от гвоздей, которыми Патрик и его предшественники прибивали флаги и постеры. По бокам окна стояли две двуспальные кровати с тощими, в пятнах от пота матрасами на заржавевших алюминиевых рамах. У двери к стене был придвинут стол с одинокой изогнутой металлической лампой для чтения. Нок включил ее

Он открыл ящик стола: внутри нашлась одна-единственная погнутая скрепка. Нок сунул ее в задний карман, к ленточке. Поднявшись, пересек узкую комнату. Битое стекло хрустело под ногами. Нок присел в дверях гардеробной, приладил вспышку и принялся снимать: разбитое окно со струящимся из него лунным светом; голые, в пятнах матрасы на кроватях; осколки на полу; покрытый пылью стол… Закончив, сел сначала на одну кровать, потом на другую, не зная, какая из них принадлежала Патрику. Вытянулся на холодном полиэтилене, пахнувшем плесенью. Закрыл глаза и неподвижно лежал, прислушиваясь, ожидая чего-то.

В группе поддержки «Сэм-Отец-Суицид» как-то спросил, можно ли, по факту, любить того, кто уже умер.

— Разумеется, можно! — возмутилась миссис Баррера. — Не бывает любви «по факту». Есть просто любовь. Это слово не нуждается в уточнениях, ему достаточно шести букв, которые его составляют, и ничего больше. Смерть по сравнению с ней — ничто. Она мгновенна, а любовь бесконечна.

Нок хотел в это верить, но у него все же оставались сомнения. И даже если так, выходило как-то односторонне. Иногда Ноку казалось — его чувство к Иззи объясняется тем, что такой же была его любовь к Патрику: безответной и незамечаемой. Словно темная стена, поглощавшая свет, не отражая хотя бы лучика.

— Ты здесь? — прошептал Нок.

Как всегда, ответа не было.

Глава 15

Без помех выскользнув через заднюю дверь дома братства, чтобы не встречаться лишний раз с Эйданом, Трэвисом и Тушей и снова слушать их извинения, Нок мысленно пробежался по списку контроля за собой. Плакат на стене кабинета миссис Барреры гласил: «Остановись! Подумай: ты голоден? Злишься? Устал? Тебе одиноко?»

Да, причем все сразу. Точно голоден — уже думает, что бы купить в торговом автомате на обратном пути. А также злится, устал и чувствует себя одиноким. Все же, добравшись до отеля, Нок решил, что в испытаниях новичков «Сигма Сигма» комнатой брата нет ничего особенно ужасного. Прежде всего, они ведь не знали Патрика — сложно винить их в том, что они видят в нем только призрак, а не реального человека. И с чего было ждать от него какого-то знака? Не поверил же Нок, в самом деле, в историю Туши — это ж совсем идиотом надо быть. Если бы Патрик и решил явиться, то точно не в жутковатой заброшенной спальне дома братства, а на домашнем стадионе «Кабс», например. Или в проулке за домом, у баскетбольного кольца. Или где-нибудь на северном ответвлении реки Чикаго, или в любом другом месте, где братья бывали вместе. А в этой комнате от Патрика ничего не осталось. Так из-за чего же переживать?

— Из-за чего я переживаю? — Нок понял, что сказал это вслух, только когда ночной портье за стойкой поднял глаза и подозрительно на него уставился. — Извините…

Голова начала кружиться, в глазах стояли слезы. То ли стошнит сейчас, то ли расплачется. Нок развернулся, избегая взгляда портье, и вышел обратно через раздвигающиеся стеклянные двери. Извилистая подъездная дорожка, огибавшая отель, привела к маленькой и совершенно пустой парковке сзади, сразу за которой расстилались поля кукурузы, только начинавшей зацветать. Усевшись на еще теплый от дневного солнца бетонный блок, Нок упер локти в колени и прижал ладони к глазам. «Иногда нужно просто подышать», — советовала миссис Баррера. Он сделал глубокий прерывистый вдох и потом выдох, слушая, как шелковистые метелки кукурузы шелестят на ветру — словно тысячи матерей легонько, шепотом утешают плачущих детей…

— Джеймс?

Нок резко убрал ладони от глаз — на него смотрела Абрихей. Она была все в том же красном платье с разбросанными повсюду цветами, однако поверх накинула кофту на молнии с капюшоном.

— С тобой все в порядке?

— Да. — Нок быстро вытер глаза, отвернувшись. — Наверное, аллергия на кукурузную пыльцу или что-то в этом роде.

Абрихей некоторое время смотрела на него, будто решая, принять ли эту очевидную ложь или продолжить расспрашивать. Потом кивнула на бетонный блок:

— Не против, если я присоединюсь?

— Конечно. — Нок подвинулся, и она села рядом. От зашуршавшего хлопчатобумажного платья пахнуло чистотой.

— Мне нравятся эти поля, — проговорила Абрихей, вытягивая голые ноги и кивая в сторону кукурузы. — От них исходит какое-то спокойствие.

— А мне нет. — Нок вытер нос тыльной стороной ладони. — Ты разве не смотрела «Дети кукурузы»? Тут будешь кричать — никто не услышит.

— И что? В городе кричи не кричи — никто внимания не обратит. Нет, я люблю тишину. Она напоминает мне о доме. Я снова ощущаю себя настоящей.

— Это хорошо. — Он сунул руку в карман и, достав скрепку, утащенную из спальни Патрика, сжал ее, пока острый конец не пропорол кожу. — Я себя настоящим нигде не чувствую.

— Знаешь, — проговорила Абрихей, — ты можешь не рассказывать мне, что у тебя стряслось, если не хочешь. Только у тебя не аллергия на пыльцу. Кстати, я не уверена, что она у кукурузы вообще есть.

— Есть, наверное. Хотя точно не скажу. Вот мой брат ответил бы. В естественных науках он знал практически все. И про кукурузу, и про трубчатых червей, обитающих в гидротермальных источниках на дне Тихого океана, и про особенности размножения чешуеногих гастроподов. Мог часами рассказывать про кораллы, дай только волю… Морская биология была его специальностью.

— «Чешуеногие гастроподы», — повторила Абрихей. — Отличное название для музыкальной группы!

— Ага. — Нок, выдавив смешок, поскорее сменил тему. — Есть какие-нибудь новости насчет твоей мамы?

— Кстати, да! — По голосу было слышно, что девушка улыбнулась. — Спасибо, что спросил. На прошлой неделе мы как раз получили извещение, что ей одобрили визу. Уже в следующем месяце приедет!

— Здорово! Теперь ты тоже сможешь рассчитывать на вышитый вручную костюм к дню греческой мифологии!

— Да, точно! А еще лучше то, что теперь она сможет увидеть меня на региональном конкурсе! Я отчасти из-за нее и решила во всем этом участвовать — чтобы показать, что жертва была не напрасной. Что действительно стоило послать меня в Америку. Что я добиваюсь того, к чему стремилась. Продемонстрировать свои успехи и показать, что ее мечты о лучшей жизни для меня сбываются.

— Абрихей, это просто здорово! Правда. — Нок снова вытер нос. — Кажется, твои хорошие новости помогают и от моей аллергии.

Та рассмеялась. Повисла пауза.

— Значит, — проговорила она через некоторое время, — тот твой брат, который на фото, — ученый?

— Нет, нет. Люк учится на юридическом и не отличит глубоководного удильщика от крекера в виде рыбки. Я говорил о другом своем брате, Патрике.

— О

— Ага.

— Хм… — Абрихей откинулась назад, опершись на руки. — Интересно, как можно мечтать о морской биологии посреди кукурузных полей?

Нок рассмеялся.

— Ты прямо как мой папа. Он тоже всегда говорил: «Не могу взять в толк, с чего парня из большого города так заботят какие-то там водоросли!»… Патрику это просто нравилось, безо всякой причины. Он брал меня с собой нырять с маской в реке Чикаго. Мы исследовали ее, как будто это был настоящий океан — все равно ни один из нас его не видел. В основном нам попадались старые памперсы и проржавевшие крылья автомобилей. Но иногда… Иногда мы встречали улиток-физид, солнечную рыбу, большеротого окуня. Один раз даже видели койота, бегущего по берегу с оберткой от шоколада в зубах. Пат всегда умел сделать что-то обычное… не знаю, лучше, что ли. — Нок опустил глаза на скрепку у себя в ладони. — Он умер почти три года назад.

Он искоса взглянул на девушку. В темноте сложно было разобрать выражение ее лица. Нок мысленно приготовился услышать обязательные слова сочувствия и надеялся только, что они не поспособствуют новому приступу «аллергии».

— Ого, — проговорила Абрихей вместо этого. — Похоже, он был отличным братом. Я своего не могу упросить даже подбрасывать меня до школы.

Неожиданный ответ привел Нока в замешательство, смешанное с облегчением.

— Да, он был классным. Еще он умел кучу всяких странных вещей. Например, мог полностью снять скорлупу с вареного яйца за один раз.

— Что?! — Абрихей выпрямилась. — Это невозможно! Я помогаю тете в ее ресторанчике, мы постоянно чистим яйца. Практически профессионалами стали, но нам никогда такое не удавалось!

— Ну, если бы я хотел соврать, наверное, выбрал бы что-нибудь другое, правда?

— Да, верно…

Оба умолкли, глядя на кукурузу. В небе пролетел одинокий самолет, похожий на медленно движущуюся звезду. Когда он скрылся из виду, Абрихей подалась к Ноку и взяла его за руку. Он был так ошеломлен, что не мог пошевелиться. Просто сидел, застыв на месте, ощущая теплые, сильные пальцы девушки. Она не смотрела на него, не пыталась придвинуться ближе… Нок не понимал, что это означает и как себя вести. Здесь не было чего-то романтического. Она просто держала его за руку, как бы говоря — «я здесь, с тобой».

Через некоторое время Абрихей отпустила ее, поднялась и отряхнула платье.

— Слушай, ты завтра что делаешь?

— Вечером?

— Да. Мояамоуи— та, с фото, — устраивает вечеринку в своем ресторанчике, чтобы отпраздновать хорошие новости. Приходи. Ты когда-нибудь пробовал эритрейскую кухню?

Нок покачал головой.

— Ну, тогда ты просто обязан прийти!

Он заколебался. Пойти завтра к Абрихей означало пропустить воскресный семейный ужин, чего Нок не делал никогда в жизни. Однако, вспомнив про свой список контроля, он вдруг понял, что, поговорив с девушкой, уже не злится, не чувствует себя одиноким или даже уставшим. Только голод не ушел, но она же предлагает и накормить тоже! Как можно от такого отказываться?

Глава 16

— Пойду посру, — объявил Броуди на следующее утро, когда они собирали вещи.

Нок молча продолжил складывать одежду в сумку, как будто не слышал. Вчера он вернулся в номер совсем поздно и постарался произвести как можно больше шума, открывая дверь ключом-картой. Когда Нок вошел, Броуди и Майя попытались принять делано невинные позы, однако у нее была надета задом наперед футболка, а у него — вся шея вымазана губной помадой. На постели царил полный кавардак, забытый айпад валялся на полу. Когда Майя выскочила из номера, Нок успел заметить, что у нее расстегнута ширинка.

Войдя в ванную, Броуди захлопнул за собой дверь. Появившись двадцать минут спустя, он прошел через комнату и встал прямо перед телевизором, на котором Нок пытался смотреть спортивный канал.

— Эй, я только что вспомнил — ты вчера так и не купил мне мини-маффины!

— Ты сейчас серьезно?!

— Ладно, ладно! — рассмеялся Броуди, поднимая руки. — Остынь. Пойду сам возьму.

Несколько минут спустя он вернулся со своими маффинами и бутылкой изотоника. Нок, закончив собираться, сидел на кровати с телефоном.

— Слушай, чувак, — проговорил Броуди, разрывая пакет. — Ты ведь ничего не скажешь, правда?

— О чем? — откликнулся Нок, не поднимая взгляда.

— Ну, что мы с Майей тусовались тут вчера вечером.

— А, значит, вы просто «тусовались»?

— Ясное дело. Смотрели вместе фильм. Это что, преступление?

— Какой?

— Ты сам знаешь, ты же был здесь, когда мы начали. «Титаник», классика девяностых.

— И чем он заканчивается?

Броуди нахмурился.

— Корабль тонет.

— Ни хрена подобного. — Нок опустил телефон. — Это происходит в середине. А в конце Роуз бросает кулон с борта исследовательского судна. Потом она умирает и видит Леонардо Ди Каприо, который ждет ее у лестницы в небеса.

— Ты вообще нормальный, чувак?! — вытаращился Броуди.

— У меня пять сестер и семь племянниц. Я-то нормальный, а вот ты — мудак.

Тот расхохотался.

— Знаешь что? Валяй, рассказывай Иззи все, что хочешь. Она тебе все равно не поверит!

— Мы почти три года дружим. А ты с ней всего восемь месяцев.

— Ты, типа, считаешь? — ухмыльнулся Броуди. На нем была одна из тех винтажных футболок с линялыми пятнами и дырками у воротника, на самом деле, скорее всего, купленная мамой в недешевом магазине. — Думаешь, она не знает, что ты на ней помешан?

— Ни на ком я не помешан!

— Ага, сейчас. Ты без ума от моей девушки, и все это знают, включая ее. Ты просто жалок! Мы все время над тобой ржем — прямо постоянно. Помнишь, как ей пришлось целовать тебя при игре в «бутылочку»? Ее чуть не стошнило. Когда ты ушел, она сразу же побежала наверх, полоскать рот «Листерином». Чуть не полфлакона в себя залила — знаешь, такого, большого.

— Врешь ты все! Иззи не стала бы так делать. И вообще, таким количеством рот обожжешь. К тому же она терпеть не может мятный вкус, даже жвачку не жует. Ты бы должен быть в курсе, раз у вас такая любовь!

— Думаешь, ты знаешь Иззи лучше, чем я? Отлично. Давай проверим. Валяй, расскажи ей, что я зажигал с Майей. Из решит, что ты все выдумал. Что это все просто жалкая попытка отбить ее у меня.

— Значит, ты признаешь?! — Нок вскочил с кровати. — Ты ей изменил!

— И что с того?! Давай, настучи! Посмотрим, что будет! Да она просто рассмеется тебе в лицо!

Реакция Нока была автоматической. Взмахнув левой рукой, он выбил у Броуди бутылку с изотоником. Та взлетела в воздух. Дуга оранжевой жидкости обдала

— Придурок! — заорал Броуди. — Эта хрень доллар пятьдесят стоит!

— Да что ты?

— Да!

— Тогда смотри сюда!

Нок вырвал у него пакет с мини-маффинами, мастерским быстрым движением, перенятым у Люка, поднял в воздух и высыпал оставшиеся пять штук себе в рот.

— Козел!

— М-м, — с трудом выдавил Нок, жуя выпечку со сплошными консервантами. Крошки изо рта полетели прямо в лицо Броуди. — Вкуснятина!

Тот бросился с кулаками, однако Нок успел уклониться. Торшер повалился на пол.

В дверь уже барабанил мистер Хьюз.

— Ребята! Какого черта у вас происходит?! Откройте немедленно!

— Теперь из-за тебя у нас будут проблемы!

— Не из-за меня, а из-за тебя, урод!

— Откройте, я сказал!!!

Нок, слегка пристыженный, отпер дверь, держа полупережеванную массу за щекой. Мистер Хьюз с порога обвел взглядом их обоих и капающую с кровати на белый ковер оранжевую жидкость.

— Будем надеяться, у них все обработано составом от пятен, — прорычал он. — Ну-ка быстро пришли в себя! Жду вас внизу. Мне не так много платят, чтобы за вами дерьмо разгребать!

Дверь захлопнулась. Когда шаги в коридоре стихли, Нок медленно повернулся.

— Лучше скажи ей сам, — предупредил он, проглотив все, что оставалось во рту. — Или это сделаю я.

Глава 17

Когда после довольно напряженной трехчасовой поездки мистер Хьюз наконец высадил Нока, день был уже в разгаре. Дома пахло по-воскресному: рубленым чесноком, тушащимися томатами и особенно — готовящимся в духовке ананасным пирогом. Мама стояла в кухне перед открытыми летнему ветерку окнами, длинной деревянной ложкой помешивая сливочный соус в большой кастрюле. Лицо, обернувшееся на шум открывшейся задней двери, было слегка красным, как будто от слез — хотя, возможно, просто долго стояла у плиты в жару.

— Да это же мой будущий Пикассо! — Мама положила ложку на подставку в виде штата Техас, которую Аннмари и Сэл привезли в качестве сувенира из поездки в Остин, и шагнула обнять сына.

— Да ладно тебе, мам, — проговорил Нок поверх головы Джуди — он так вымахал, что та теперь едва доставала ему до плеча. — Подумаешь, большое дело…

— Ничего не ладно! — Взяв ленточку и разглядывая ее, она взволнованно воскликнула: — Цвет и текстура — один в один как у персидского шелкового ковра девятнадцатого века, который вчера девушке из Айовы оценили в тридцать тысяч в «Охотниках»!

— Это же не настоящий шелк, ма…

— Все равно, прелестная вещица!

— Придется теперь делать портфолио, — вздохнул Нок. — Ничего не дается даром…

— «Портфолио»? Но это же чудесно! Тед! — крикнула мама в открытое окно. — Иди сюда! Нок будет делать портфолио!

Отец примчался, не сняв даже наколенников для работы в саду.

— Что случилось?! Почему ты кричишь?

Та показала ленточку.

— Нока выдвинули на региональный конкурс!

Папа полез в карман за очками для чтения, нацепил их и внимательно осмотрел награду.

— Ну, это что-то!

— Не могу дождаться вечера, чтобы отметить твой успех! — Джуди сжала руки Нока двумя своими, ее голубые глаза наполнились слезами. — Просто чудо! Анн-Арбор, штат Мичиган!

— Э-э, кстати, мам… — Он опустил взгляд на ее мягкие, сухие ладони. — Понимаешь, одна моя подруга… тоже победила вчера и пригласила меня отпраздновать к ним. У ее тети свой ресторанчик…

— О… — Мать моргнула. Ее пальцы ослабли. — Сегодня вечером?

— Ну… в общем, да. И я уже сказал, что приду. В смысле, обещал, понимаешь? Но я могу вернуться домой пораньше, без проблем. К десерту успею.

— Нет-нет! — Она через силу улыбнулась, хотя на лице читалось напряжение. Тед, протянув испачканную в земле руку, слегка сжал плечо жены. — Не стоит, милый. Ты заслужил пойти куда-нибудь развеяться в такой чудный воскресный вечер.

— Видит Бог, твой брат этим постоянно пользуется, — проворчал отец. — Ты вообще что-нибудь слышал от него в последнее время, Нок? Не в курсе, удостоит он нас сегодня своим присутствием?

— Нет, мы не разговаривали.

Это была чистая правда. После ссоры с Аннмари тот притих, почти не появлялся дома, а если и приходил, то посреди ночи, пьяным и к беседам не был расположен. И пропустил уже три воскресных ужина подряд.

— Надеюсь только, что он не забросил учебу, — проговорила мама, будто прочитав мысли Нока. — Он чаще ночует у Кэрри, чем в собственной кровати.

— Если бы не эта девушка, — заметил отец, снова натягивая садовые перчатки и направляясь обратно к двери, — кто знает, по какой дорожке Люк мог бы покатиться.

Нок хотел было им сказать, но потом передумал и промолчал. Ему самому часто приходили тревожные мысли — где Люк проводит ночи, раз они с Кэрри расстались. Однако если родители пока не в курсе, лучше им узнать об этом от кого-нибудь другого.

— Повеселись там сегодня, сынок, — сказала Джуди. — Я оставлю тебе немного еды на всякий случай.

— Ты точно не против, мам? — заколебался Нок.

Он в нерешительности торчал посреди душной, пропахшей восхитительными ароматами кухни, чувствуя себя не в своей тарелке. Он никогда не отличался особыми успехами ни в учебе, ни в спорте, но, по крайней мере, всегда был хорошим сыном, что есть, то есть…

— Ну конечно, милый, — мягко проговорила мама. Пахнущая чесноком ладонь коснулась щеки Нока, однако глаза вновь наполнились слезами. Отвернувшись, Джуди вновь взяла ложку и принялась помешивать соус.

Глава 18

Ресторанчик тети Абрихей, «На берегу Красного моря», располагался в одноэтажном торговом центре, втиснувшись между маникюрным салоном и индийским магазинчиком. Отец не позволил бы взять свой «Бьюик», чтобы ехать так далеко, пришлось добираться на двух автобусах с пересадкой. К тому времени, как Нок оказался на месте, вечеринка была уже в разгаре. Ресторанчик наполняли гости. Он представлял собой небольшое квадратное помещение с черной плиткой на полу и красными занавесками. На фуршетном столе у одной из стен, застеленном белой бумагой, громоздились подносы с едой. Заметив вошедшего Нока, Абрихей протиснулась через толпу и встретила его у двери.

— Ого, — проговорил он, оглядываясь. — Твоя тетя умеет закатывать вечеринки.

— А! — Девушка махнула рукой в сторону всех, выстроившихся у стола, сидевших, попивая чай или вино, и собравшихся у телевизора над барной стойкой, показывавшего европейский футбол. — Это всё родственники.

— Ничего себе! А я думал, у меня их много.

— Ну, не в буквальном смысле. Большинство из них мне на самом деле не родня, просто мы называем так друг друга. Родители все время нам внушают, что здесь, в Америке, мы, эритрейцы, как одна большая семья. А потом удивляются, почему это мы не хотим выходить замуж за мальчишек, которых всю жизнь привыкли считать кем-то вроде

— Понимаю, — кивнул Нок. — У меня семь братьев и сестер, тринадцать племянников и племянниц — и еще один ожидается со дня на день, — двоюродных сорок один человек и больше сотни троюродных. То есть, грубо говоря, дальних родственников и родственниц, наверное, с полгорода. В конце концов я, скорее всего, случайно женюсь на какой-нибудь из них, и у нас родится ребенок с четырьмя головами.

Абрихей рассмеялась.

— Ну, я не отсюда, и мы с тобой точно не родня. Так что если выберешь меня, волноваться будет не о чем.

Нок сглотнул. Ладони вдруг вспотели, внутри пробежала нервная дрожь. Она?.. Да нет, не может быть. Они ведь только друзья. Не стоит совершать ту же ошибку, что с Иззи. К тому же до сих пор ни одна девушка не флиртовала с ним, а Абрихей Тесфайе слишком умна и красива, чтобы стать первой. Правда, он выиграл на конкурсе дизайна и искусств старших школ… Круто, конечно, и все такое, но не то чтобы из-за этого такая, как она, вдруг стала бегать за Ноком.

— Эй, ты пригласила мистера Хьюза? — кивнул он в сторону учителя.

— Ага. Видишь, с ним разговаривает такой высокий, худой мужчина?

— Да.

— Это мой папа.

Оба пили пиво из бутылок и смеялись как старые друзья.

— Похоже, они поладили, а?

— Ага. Забавно, учитывая, как пришлось буквально упрашиватьбабáразрешить мне пойти на углубленный курс по искусству.

— Правда? Почему? Я думал, родители в восторге, когда их дети записываются на такие.

— Нормальные, может, и да. Но мой папа считает: все, что напрямую не поможет мне в будущем поступить учиться на врача или дантиста, — пустая трата времени. Выбрать какой-то курс только потому, что он тебе нравится? Это слишком по-американски. Какбабáсказал, он не для того оставил свою страну, жену и всю прежнюю жизнь, чтобы дочь что-то там малевала на школьных уроках. И в чем-то он прав, наверное. Но сегодня у него хорошее настроение. — Девушка ослепительно улыбнулась. — Как и у всех. Через сорок два дня я увижу маму!

— Поздравляю! Я бы тебя обнял, но только твой папа смотрит, и вид у него какой-то недовольный.

Абрихей оглянулась через плечо на отца, который, прислонившись к стене рядом с мистером Хьюзом, наблюдал за ними обоими поверх горлышка бутылки.

— Да, пожалуй, лучше не стоит. У тебя и так уже два прокола — во-первых, ты парень, во-вторых, американец. Папа не в восторге, когда я общаюсь с парнями-американцами.

— Выбор остается небогатый, если учесть, что мы в Америке.

— Думаю, в этом и весь смысл. Ладно, пошли, возьмем тебе чего-нибудь из еды. Тетина стряпня всегда уходит влет. Она готовит просто потрясающе.

Абрихей подвела Нока к длинному столу у стены. Он был заставлен подносами с чем-то тушеным в густом соусе, какими-то блюдами, похожими на карри, овощами и завернутыми рулетиками из тонких лепешек. От запаха буквально текли слюнки. Девушка вручила Ноку тарелку и принялась показывать на разные кушанья. Рис и салат он и сам узнал, а воттибсиицебхивидел впервые.

— Этоширо, с луком и томатами, одно из наших вегетарианских блюд.Хамлииалича— тоже. Мистер Хьюз уже по три порции съел. И обязательно попробуй наш сладкий хлеб,химбаша. О, и вот это! — Она указала на дымящийся поднос с кусками мяса и вареным яйцом, плававшими в густой красной подливе. — Если ты не елдорхо— считай, ничего не знаешь об эритрейской кухне. Здесь бы как раз пригодился талант Патрика по чистке яиц…

Нок замер, уставившись на девушку.

— Что? — взглянула та на него. — Все нормально?

— Да. Извини. — Он сглотнул, приходя в себя. Просто странно было услышать, как кто-то спокойно упоминает имя Патрика, не ходя вокруг да около и не понижая голоса. Нок склонился наддорхо, скрывая румянец на щеках, и вдохнул исходивший от блюда пряный аромат. — Выглядит просто потрясающе! А где столовые приборы?

— Мы ими не пользуемся. Надо просто взятьынджеру— вот эти свернутые лепешки — и потом отщипывать кусочки и брать ими ту еду, которую захочешь. Давай покажу.

Абрихей протянула руку к стопке пористых блинчиков, оторвала немного от одного, одним грациозным движением запястья зачерпнула порциюдорхо, аккуратно сложила и отправила в рот. Нок, зная, что сам непременно опозорится, осваивая такой способ, все же не мог не восхититься девушкой. Вилки теперь казались просто очередным американским баловством, без которого весь остальной мир прекрасно обходится, — вроде трехслойной туалетной бумаги или плавленого сыра в тюбиках.

Нок начал нагружать свою тарелкуынджеройидорхо, а Абрихей отошла к другим гостям. Он отыскал свободный стул у окна и принялся попеременно уплетать за обе щеки и фотографировать вечеринку — мистер Хьюз велел Ноку всюду брать с собой камеру, поскольку на составление портфолио оставалось меньше двух месяцев. Когда он отщелкал половину пленки и умял всю тарелку, один из «родственников» Абрихей возрастом постарше ее самой подошел с пластиковыми стаканами и пенящимся кувшином пива.

— Спасибо, но я вообще-то не пью, — проговорил Нок.

— Джеймс! — предупреждающе шепнула на ухо тут же оказавшаяся рядом девушка. — Этосува— домашнее пиво из обжаренного ячменя. Отказаться будет невежливо. К тому же оно совсем не крепкое. Чтобы опьянеть, нужно выпить очень много.

— А, ну тогда ладно…

Мужчина разлил пиво Ноку, Абрихей и себе, и они подняли стаканы. Хотя запах ассоциировался с самыми неприятными воспоминаниями, связанными с Люком, заструившаяся по горлу прохладная янтарная жидкость, смешиваясь со вкусом специй, лука и тушеного мяса, оказалась неожиданно освежающей. Нок прикончил свою порцию и, как было обещано, не почувствовал ни малейшего опьянения. Только довольство и какую-то непринужденную легкость, довольно странную, учитывая, что из гостей он знал всего двоих человек — включая учителя, чей предмет едва не завалил. Однако все вокруг так от души веселились, что просто невозможно было не чувствовать себя счастливым вместе с ними. Если Джуди тяжело, что сын не появится на воскресном ужине, каково же маме Абрихей, которая пропускает их уже вот три года? И вот теперь она наконец воссоединится со своей семьей — ничего удивительного, что все так празднуют!

— Джеймс, — проговорила девушка, допивая остаткисувыи ставя пустой стакан на пол рядом со стулом, — я хочу тебя кое с кем познакомить.

Она подвела его к столику с женщинами, которые пили чай и оживленно переговаривались на тигринья. Однако едва Нок приблизился, беседа тут же оборвалась, и все взгляды уставились на него.

— Джеймс, это мояамоуи.

— Рад познакомиться, мэм.

Она наклонила голову и сказала Абрихей что-то на тигринья.

— Это она только делает вид, — пояснила девушка. — На самом деле она отлично говорит по-английски, правда, тетя?

Та пожала плечами. Остальные за столом рассмеялись.

— Э-э, мэм… — произнес Нок, засовывая руки в карманы и тут же вытащив их из страха показаться слишком развязным и небрежным, слишком стереотипным американцем. — Я просто хотел сказать, что ваша еда — просто ужас…

Тетя Абрихей сузила глаза. Две другие женщины, переглянувшись, опустили взгляды на свои чашки.

— …Ужас какая вкусная, я имею в виду! — пролепетал Нок. — В смысле, это такое выражение. Ну, вкусная до ужаса, в общем.

Он почувствовал, как на шее выступают капельки пота. Потом, вспомнив про слово, которое накарябал на ладони в автобусе, одолжив у одного из попутчиков ручку, раскрыл руку, чтобы подсмотреть. Чернила немного стерлись, но еще были видны.

— Я хотел сказать — э-э,йекеньелэй.

Абрихей посмотрела на Нока с удивлением, как и три женщины за столом.

— Где ты это узнал?

— Моя сестра, Аннмари, сказала, что мне стоит… ну, в общем, выучить пару слов из вашего языка перед праздником. В знак уважения. Так что я погуглил, пока ехал в автобусе.

— Что-нибудь еще, кроме «спасибо»?

— В общем-то нет, — признался он. — Бо́льшую часть поездки я разбирался в том, как это правильно произносится.

Тетя Абрихей расправила пальцами хрустящую белую бумагу, покрывавшую стол.

— Моя племянница тебя научит, — сказала женщина на прекрасном английском, не глядя на Нока, и повернулась к своим подругам. Разговор возобновился, как будто парня и девушки здесь и не было.

— Ты ей понравился, Джеймс, — заметила Абрихей, когда они отошли попробовать десерт. — Точно тебе говорю.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Потому что она заговорила с тобой по-английски. И к тому же она видит то же, что и я.

Нок моргнул.

— А что ты видишь?

— Что для того, кто так на нас не похож, ты на самом деле не так уж сильно от нас отличаешься.

Он тут же понял, что она имеет в виду. Хотя Абрихей приехала из страны за семь тысяч миль от Флэнландии, где говорят на непонятном ему языке и употребляют пряности, которые Нок раньше никогда не пробовал, большие семьи везде одинаковы. Шумные и не в меру любопытные, преданные и надоедливые, любящие и указывающие, что делать, и вечно старающиеся положить тебе побольше на тарелку, пока все не кончилось. Здесь, в ресторанчике «На берегу Красного моря», с Абрихей и целой армией ее родни, Нок чувствовал себя куда свободнее и привычнее, чем за ужином у Иззи, проходившим в оглушительном молчании, лишь изредка прерываемом вежливыми вопросами и позвякиваньем столового серебра.

Начисто вытерев тарелку кусочкомынджерыи осушив второй стакансувы, Нок поднялся, собираясь уходить. Толпа гостей начала редеть, к тому же он может еще успеть домой к маминому пирогу, если не придется слишком долго ждать автобуса.

— Я пройдусь с тобой, — сказала Абрихей. — Хочу подышать свежим воздухом. И побыть немного подальше от родственников. Я их люблю, но они вечно суют во все нос!

— Кому ты рассказываешь! — откликнулся Нок. — Я вырос в доме с восемью детьми и всего одной ванной комнатой. Мне вообще неизвестно, что такое тайна частной жизни.

Снаружи садилось солнце, окрашивая весь город золотом. Нок чувствовал себя так, будто он тоже сияет. Может, дело было всуве, или в великолепной еде, или просто в том, что рядом, плечо к плечу, шла Абрихей, шлепая сандалиями по горячему асфальту.

Дойдя до автобусной остановки, она указала через улицу на краснокирпичное здание с маленьким магазинчиком внизу, где продавались карты международной связи.

— Вот мой дом. А видишь вон тот, чуть дальше по улице, с решетками на окнах? В нем мы жили, когда только приехали сюда из Эритреи.

Нок посмотрел в ту сторону, прикрыв глаза ладонью от солнца.

— Там было ужасно тесно! — Абрихей покачала головой, вспоминая. — Мы делили квартиру с еще тремя семьями. Всем места не хватало, и нам, детям, приходилось спать на надувных матрасах в кухне. Только я вообще не могла заснуть, потому что было недостаточно темно. Часы на микроволновке. Индикатор на кофеварке. Через фрамугу светили уличные фонари. По потолку проносились отблески фар, как будто лазерное шоу. Я натягивала на голову одеяло, чтобы не видеть всего этого, но даже оно было слишком ярким — из-за американского стирального порошка с ненатурально цветочным запахом, будто ты на солнечной лужайке…

На секунду повисла пауза, потом девушка продолжила:

— Помню, я просто лежала, пытаясь заснуть, но ничего не получалось, потому что дома было уже утро. И еще я не могла перестать думать о маме. Я все представляла — вот она там встает, ставит кипятить воду для чая, потом у стола выдавливает вилкой узоры нахимбаше… Солнце появляется над горами и наполняет кухню светом. Мама закрывает глаза, чувствуя розово-золотое тепло на лице, и тоже откуда-то знает, что ее дочь в это время лежит без сна на надувном матрасе и думает о ней. — Абрихей подняла руку к щеке, будто ощутив жар того далекого солнца. — Ночами было хуже всего — потому что в эти несколько часов мы жили даже в разных днях. Если здесь была пятница, то там уже суббота. Знаю, звучит странно, но я чувствовала, что мамы нет рядом со мной, в моей пятнице. Из-за этого я и выучила английский так быстро — когда не спала по ночам, все время практиковалась в уме, чтобы не думать о маме. Мне казалось, что вроде как… если я его освою, начну думать на нем и даже видеть сны, то смогу больше от нее отдалиться.

Она сощурилась на квадратные окна своего прежнего дома, горевшие под солнцем ослепительным огнем.

— Получилось, может быть, даже слишком хорошо. После трех лет, что я говорю, думаю и вижу сны на английском, я чувствую себя такой далекой от нее, как никогда.

— Но это ненадолго, — напомнил Нок.

— Да, — негромко откликнулась девушка, по-прежнему не сводя глаз от дома с решетками

Наконец она перевела взгляд на спутника. Солнце уже заходило за кирпичные многоэтажки, небо испещрили полосы розовых облаков. Глядя в этом освещении в глаза Абрихей, Нок жалел, что ему не хватает ума и словарного запаса, чтобы точно сказать, какого они цвета. Какого-то темно-коричневого, бархатистого — как свежевскопанная земля в отцовском саду, например, или древесная кора после хорошего дождя.

— Слушай, — проговорила девушка, — извини за то, что упомянула Патрика. Мне не стоило вот так запросто о нем говорить — как будто я его знала. Или как будто знаю тебя по-настоящему.

— Нет-нет! — помотал головой Нок. — Не извиняйся! Понимаешь, просто… у нас в семье о нем вообще не говорят. Так что это было просто неожиданно — в хорошем смысле слова.

— В моей так тоже бывает, — кивнула Абрихей. — Они могут постоянно доставать меня из-за какой-нибудь ерунды, вроде теста по чтению или с какой прической мне ходить в школу, но когда доходит до чего-то важного, вроде одобрят или не одобрят маме визу, то прямо стена молчания встает. Если бы не друзья, я бы просто с ума сошла.

— Ну, у меня их практически нет… Есть школьная группа поддержки для переживших потерю близких, но нас вряд ли можно назвать друзьями. Мы просто не можем ими быть.

— Почему? Разве не в этом весь смысл групп поддержки?

— Да, но… — Нок приложил руку козырьком ко лбу, чтобы лучше видеть лицо девушки в лучах заходящего солнца. — Понимаешь, например, есть там один парень — я не могу назвать тебе имя или еще что-нибудь, там все вроде как конфиденциально, но он типа звезда футбольной команды, и все в школе знают его таким. Только вот я еще в курсе, что после того, как его мама умерла от рака груди, он всегда спит в ее любимом лиловом блейзере — каждую ночь. И он тоже знает, что я знаю. И не может рядом со мной продолжать носить свою обычную маску крутого спортсмена, потому что мы оба понимаем — это чушь. Вот из-за чего мы не можем быть друзьями. Логично?

— Да, наверное.

— На самом деле здорово, что ты заговорила о Патрике. Можешь упоминать его, когда только захочешь, и спрашивать о нем все, что вздумается. Я серьезно.

— Обещаю, — кивнула Абрихей. — Потому что… знаешь что, Джеймс?

— Что?

— Мне очень нравится разговаривать с тобой.

— Правда?

— Да.

— Мне с тобой тоже. Очень.

Нок улыбнулся, жалея, что зубы у него не как у Деклана. Однако Абрихей это, кажется, не заботило. Она улыбнулась в ответ.

— Твой. — Она кивнула на подходящий автобус, который остановился в клубе выхлопа, взвизгнув тормозами.

Нок нашарил в кармане карту оплаты. Дурацкие автобусы! Когда нужны, сроду их не дождешься, а стоит захотеть остаться тут до конца жизни или хотя бы пока не найдешь нужных слов для цвета глаз девушки, так приходят точно по расписанию!

Глава 19

Первым, что Нок увидел, добравшись до дома и идя через двор к задней двери, был профиль Люка в освещенном кухонном окне. Напряжение, много дней нараставшее внутри, начало понемногу отпускать. После трех недель прогулов блудный сын наконец-то вернулся к воскресному ужину.

Однако, поднявшись на веранду и открыв дверь, Нок сразу понял: что-то не так. Во-первых, время было уже к девяти, а сушилку возле раковины еще наполняли мокрые тарелки. Дети всегда мыли посуду после семейного ужина, однако убирала ее мама сама, настаивая, что только она знает, куда какие принадлежности, кастрюли и подносы ставить. И делала это сразу же, чтобы после ухода гостей сесть с чашкой слабого чая с молоком, положить ноги на потертую твидовую оттоманку и всласть посмотреть «Охотников за антиквариатом», пока не пора будет ложиться спать. Нарушить эту рутину могло только что-то очень серьезное и нехорошее.

Кухню наполнял знакомый воскресный запах запеченного чесночного хлеба и тушившегося на медленном огне мясного соуса, однако кроме него чувствовалось что-то еще, навязчиво сладкое и одновременно кисловатое, словно гниющий фрукт или тот вкус, который появляется во рту перед тем, как тебя вырвет. Источником был Люк, торчавший посреди комнаты. Голова у него качалась, как у боксера ближе к концу поединка. Родители стояли напротив, друг возле друга, разозленные и выведенные из себя, но в то же время выглядели такими старыми, какими Нок их еще никогда не видел. Возможно, правда, так казалось из-за освещения, потому что даже у Люка вид был осунувшийся и измученный. Все трое напряженно смотрели друг на друга, будто единственные выжившие после кораблекрушения. Никто и не заметил появления Нока. Шагнув в угол комнаты, он поднял камеру, висевшую на шее, и щелкнул затвором. Потом отступил за столик для завтрака, потрясенный и взволнованный сделанным кадром, будто прикомандированный журналист на чужой войне.

— У тебя что, были какие-то важные дела?! — требовательно спросила мама, делая ту же ошибку, что и Нок в прошлом — пытаясь взывать к разуму, когда это уже бесполезно. — Я просто не могу понять, что мешало тебе прийти три недели подряд! А когда ты наконец заявляешься домой, то вот в таком виде! — Она сделала неопределенный жест.

— В каком «таком», ма? — оскалился Люк в гротескном подобии улыбки.

— Сам знаешь. Ты похож на ханыгу какого-то, на бомжа!

Облокотившись на столик, спиной к Ноку, Люк выудил из кармана сигарету.

— Да будет тебе известно, матушка, что «бомж» теперь не считается политкорректным выражением. Как ты можешь быть так бесчувственна по отношению к нашим обитающим под мостами собратьям?

— Не смей курить в доме! — со сдерживаемой яростью прорычал отец. На нем была футболка с логотипом Мировой серии и пятном от отбеливателя на рукаве. — Когда ты вообще успел начать?

— Я полон сюрпризов.

Люк сунул незажженную сигарету за ухо, выпрямился, оттолкнувшись от столика, и на неверных ногах двинулся к холодильнику. Распахнув дверцу, наклонился, заглянул внутрь и вытащил прикрытую фольгой тарелку.

— Ну нет, даже не думай! — возразила мама. — Это я оставила Ноку!

— Все нормально, мам, — негромко проговорил тот. Все резко обернулись к нему, только теперь заметив его присутствие. — Пусть ест.

— Ничего подобного! Если твой брат хочет в воскресенье пить весь день напролет, это его дело. Но я не собираюсь в таком случае кормить его ужином!

— Меня не надо «кормить», — передразнил Люк делано высоким хнычущим голосом, высмеивая манеру матери. Нок отвел взгляд от стыда за брата. — Я не сижу на долбаном высоком стульчике, пока мне суют в рот морковное пюре ложечкой. Я сам ем!

Он

— Эй! — Фиолетовые прожилки, испещрявшие лицо отца, от злости налились кровью. — Не смей так обращаться с матерью!

Люк, не обращая внимания, двинулся дальше. Остальные последовали за ним в столовую, но остановились в дверях, не зная, что делать. Он плюхнулся на деревянную скамью, с грохотом швырнул тарелку на стол и снял фольгу.

— Сейчас же отдай! — кипя сдерживаемым гневом, потребовала мама. — Я же сказала — это для Нока!

— Ма!.. — умоляюще проговорил тот. Да что с ней такое? Всегда любой ценой избегала конфликтов, а теперь вдруг готова сцепиться с пьяным в стельку Люком. Разве не поняла до сих пор, что его в таких случаях лучше вообще не трогать? — Я не голоден. Пусть ест.

— Слышишь? — Люк снова оскалился в отвратительной пародии на улыбку. — Он не против.

Наклонившись над тарелкой, он зачерпнул пасту прямо рукой и отправил себе в рот.

— Ну все, хватит! — сорвалась на крик мама.

Нок не слышал от нее такого со смерти Патрика — даже когда в «Охотниках» эксперт по игрушкам восемнадцатого века до неприличия низко оценил одну куклу. В каком-то смысле это было даже неплохо — значит, пылкий нрав женщины, вырастившей восемь детей, до сих пор при ней, спрятанный где-то глубоко. Перегнувшись через стол, она выхватила тарелку у Люка из-под рук. Тот вскочил на ноги, все еще жуя; спагетти свисали у него изо рта, словно чьи-то кишки. Действуя так же точно и безжалостно, развернулся и дернул обратно. Нок с отцом застыли, глядя, как миниатюрная Джуди, все еще в своей лиловой юбке для воскресной службы, и пьяный здоровяк Люк, со слегка оплывшим от выпивки пузцом, но все еще бугрящимися на плечах мышцами, борются за тарелку пасты «болоньезе». Секунда все тянулась и тянулась, потом он вдруг схватил маму за плечо, сжав большим пальцем ключицу, и отшвырнул прочь со всей жестокостью и пренебрежением, на которые только была способна темная сторона брата. Та отлетела назад, тарелка следом за ней. Перевернувшись, она ударилась о твердую древесину пола и раскололась пополам. Выцветшие обои с цветами забрызгало соусом, словно кровью. Сверху на тарелку с глухим болезненным звуком упала Джуди.

— Мама!

Нок бросился к ней, шлепая коленями по холодным спагетти. Та силилась вдохнуть. Из Люка будто выпустили весь воздух, гнев, лишившись своего источника, моментально ушел. Брат вдруг словно съежился, выглядя маленьким и жалким. Ужаснувшись тому, что наделал, он, кажется, почти протрезвел.

— Ма… — прошептал он.

Она хватала ртом воздух, барахтаясь, словно пойманная рыба. Ноги месили красную жижу, руки молотили по полу, мясной соус застывал в волосах. Если бы это не было так ужасно и унизительно, то выглядело бы почти смешно. Наконец дыхание начало восстанавливаться, за первым жадным глотком воздуха последовал второй. Мама затихла, слегка постанывая, лежа щекой на мокром полу.

— О господи, ма, я не хотел!

Люк упал на колени с другой стороны и простерся на полу, лицом к лицу с матерью.

— Пожалуйста, мам! Я не хотел!

— Убирайся, — негромко проговорил отец, вставая между женой и сыном. — Ты здесь больше не живешь. Забирай свои вещи и вон из дома.

— Мама! — просил Люк, никого, кроме нее, не видя.

— Вон! — проревел отец.

— Нок… — Брат поднял глаза, не вставая с пола. Голос звучал так же умоляюще, как тогда, на крыше, в ночь, когда был сделан снимок. — Скажи им…

— Что сказать?! — Сам себя ненавидя за это, Нок заплакал.

— Не ввязывай его! — рявкнул отец. — Что бы там ни было, я не стану слушать!

— Пап… — проговорил Нок.

— Нет! — Тот поднял дрожащую руку, отгораживаясь. — Пусть убирается отсюда к черту!

— Простите меня, — прошептал Люк, медленно поднимаясь на ноги. Его джинсы и футболка спереди были измазаны красным, будто он только что совершил жестокое убийство. — Простите…

Он обвел все вокруг диким взглядом — отца, Нока, сжавшуюся на полу, тихо дышавшую маму, — в три огромных прыжка выскочил в кухню и пнул дверь так, что отлетела верхняя петля.

— Простите! — взвыл Люк. В его голосе было столько горя и муки, что Нока, которому казалось, будто он знает кое-что о боли, буквально ошеломила эта темная бездна. — Простите!!!

Согнувшись пополам, брат ринулся наружу, сшиб и вторую петлю, так что дверь загромыхала по веранде, выбежал в освещенный с улицы двор и исчез в проулке.

Форма: очертания трехмерного объекта, который можно рассмотреть с разных сторон

Глава 20

Назавтра началась неделя экзаменов — по два ежедневно четыре мучительных дня подряд, как будто школьной администрации нравилось продолжать эту пытку как можно дольше. Утро выдалось чудесным, на небе ни облачка, однако Нок плелся в школу с ватной головой, думая обо всяких ужасах. Он почти всю ночь не спал, прислушиваясь, наполовину с надеждой, наполовину со страхом, не раздадутся ли на лестнице неверные шаги Люка. Когда провалился, сам не заметил. И никаких сновидений, как обычно. Когда спустился утром, Джуди хлопотала на кухне как ни в чем не бывало, только, наклоняясь или поворачиваясь, каждый раз морщилась от боли.

— Мам, ты в порядке? — спросил Нок, доставая ей из шкафчика коробку овсяных хлопьев.

— Да, все нормально, милый, — ответила та, стараясь не дышать глубоко, взяла коробку и осторожно повернулась к плите. — Просто неудобно спала сегодня, на руке.

— Мам, ты серьезно?! Ты же знаешь, что я был при том, что случилось!

Та, избегая взгляда сына, отвернулась и принялась сыпать хлопья в кастрюлю. Потом проговорила тихо:

— Я не хочу сделать еще хуже.

— Тебе больно?

— Все будет хорошо. И, пожалуйста, не говори Аннмари и другим сестрам. — Налив воды и включив горелку, мама вдруг закрыла лицо руками. — Нельзя, чтобы стало еще хуже!

— Ладно, мам. Ладно… — Нок подошел обнять ее, но едва прикоснулся, как она вскрикнула от боли и отступила назад.

— Прошу тебя! Если спросят, просто скажи, что я споткнулась о резинового жирафа Эдалин.

Нок согласился без малейших колебаний. Он так привык покрывать Люка, что это даже уже не казалось враньем.

Только влившись в поток учеников, двигающийся через главный вход школы перед первым экзаменом, Нок вспомнил, что даже не открывал учебник. Впрочем, сейчас это казалось наименьшей из проблем. Как обычно, прошел через раздевалку, однако остаток пути до кабинета испанского пришлось проделать бегом — сеньора Перес придерживалась политики не пускать опоздавших,

— Вот он где! — Она дружески закинула ему руку на плечо. — Победитель конкурса искусств штата и покоритель женских сердец!

— А? — с недоумением взглянул Нок. О чем речь? Услышала, что он ходил на вечеринку Абрихей, а слухи дорисовали остальное?

— Ну как же! Броуди все мне рассказал про вас с Майей!

— Подожди… про нас с Майей? Про Майю — и меня?!

— Честное слово, я очень рада, Нок! — Она хлопнула в ладоши, как миссис Баррера, когда кто-то из группы поддержки добивался серьезных успехов. — Так вы двое теперь встречаетесь? Ты ей позвонишь? Или это была просто случайная интрижка?

Нок аккуратно сунул карандаш, который забыл вернуть, за ухо.

— Иззи, у нас с Майей ничего не было.

— Нет?..

— Нет. Это случилось между ней и Броуди.

Иззи отступила назад. Ее улыбка увяла.

— Но он сказал мне…

— Прости, — быстро вставил Нок. — Нужно было позвонить тебе вечером. Я просто хотел дать ему шанс поступить правильно и самому все рассказать. Вообще-то у меня вчера других забот хватало. Мой брат…

— Но этого не может быть!

— Я видел своими глазами. Как они… делали это. Ну, точнее, она ему делала. Потом я ушел. Мне правда очень жаль, Из. Он просто мудак.

— Нок… — Глаза девушки вдруг наполнились слезами. — Я тебе не верю.

— Что?!

— Знаю, тебе никогда не нравилось, что мы с Броуди вместе. Не страшно, это я могла пережить. Но стоять передо мной и врать мне в лицо?! Пытаться нас поссорить?!

— Иззи, я не вру! Зачем мне это?!

— Ты сам знаешь зачем! — повысила она голос. Стайка девушек, учившихся на год младше, почуяв драму, начала придвигаться ближе, словно стервятники. — Броуди не стал бы мне изменять! Тем более лгать мне!

— Еще как стал бы! И так оно и было! Потому что он полный…

— Прекрати! — Иззи подняла руку. — Лучше остановись. Хочешь быть героем, рыцарем в блестящих доспехах, который спасет меня от моего ужасного парня, чтобы я упала в твои объятия? Я в курсе, как ты к нему относишься. И ко мне тоже!

— Иззи, ты ведь меня давно знаешь! Я бы никогда…

— Да, еще бы! Ты за мной с первого года тут таскаешься, как какой-нибудь брошенный несчастный щеночек. Даже на минуту не можешь прекратить меня обожать и просто побыть мне другом! Ты жалок!

— Иззи, подожди секунду… — Нок протянул к девушке руку, но та отпрянула.

— Не прикасайся ко мне! И не звони мне больше, ясно?

В этот момент из-за угла ленивой походкой вышел Броуди, грызя чуррос из столовой. Верхняя губа у него была в сахарной пудре. Иззи, подбежав к нему, рухнула в его объятия. Стервятницы из младшего класса, видя, что все интересное закончилось, разбрелись по коридору. Броуди, взглянув на Нока поверх вздымающегося плеча Иззи, широко ухмыльнулся.

Глава 21

С грехом пополам преодолев экзамен по английскому, Нок удрал из школы, едва прозвенел звонок. Дегустация свадебного торта с Аннмари и Сэл привлекала сейчас меньше всего, но обещание было дано много недель назад, к тому же внезапный отказ от бесплатных сладостей вызвал бы подозрения.

Нок оказался у кондитерской за несколько минут до того, как обе подъехали, и успел полюбоваться на разложенные в витринах аккуратные подносы с эклерами, ряды крупных красных клубничин в белом шоколаде, миниатюрные крем-брюле в золотистой сахарной корочке и трубочки с кремом, обсыпанные ярко-зелеными фисташками. В животе заурчало — Нок не относился к тем, кто теряет аппетит из-за переживаний.

— Джанин, мне пора! — проговорила Аннмари, выбираясь с водительского места. Последовавшая за ней Сэл со стаканчиком кофе в руке подмигнула Ноку, изобразив рукой «бла-бла-бла». — Да… Я его спрошу… Да, да! Перезвоню… Не знаю когда. Позже.

Нажав кнопку сброса, Аннмари кинула телефон обратно в сумочку.

— Господи, до чего я рада тебя видеть! — Сестра коротко обняла Нока. — Какого. Черта. Происходит. А?!

У него немедленно вспотели ладони.

— Ты о чем?

— О том, что я провела все утро с родителями в травмпункте. У мамы, судя по всему, вывих плеча. Тебе что-нибудь об этом известно?

— Насколько я знаю, она споткнулась и упала. Через резинового жирафа Эдалин.

«Нок Флэнаган, неизменно послушный сын».

— Это она так говорит. А я хочу знать, что случилось на самом деле.

— Меня не было дома вчера вечером, как ты помнишь. — Он сунул мокрые руки в карманы. — Но, наверное, раз она говорит, значит, именно так все и произошло.

— То есть, когда ты вернулся, это уже случилось?

— Д-да.

— Ты ее видел?

— Э-э, нет. Она уже спала.

— Тогда откуда тебе знать, когда она упала?

— Потому что мы виделись за завтраком, и она сама мне сказала! Господи, я думал, что пришел на дегустацию торта, а не на допрос с пристрастием!

— А Люк был дома, когда ты вернулся? — спросила Сэл. — Извини за настойчивость, Нок, но… был или нет?

— Люк?.. — повторил он, переводя взгляд с нее на сестру и обратно. — Нет…

Он надеялся, что это совпадет с версией матери.

— Ты с ним говорил?

— Отправил сообщение сегодня утром. Он не ответил.

Первые правдивые слова за все время. Нок написал: «Не хочу с тобой разговаривать. Просто маякни, что ты живой». Реакции не дождался.

К их столику подошел официант, неся чай и большой серебряный поднос с кусочками разных тортов, к которым были прикреплены маленькие карточки: «Ванильный с масляным кремом», «Шоколадный без муки с соусом из свежей малины», «Соленая карамель с обсыпкой из раскрошенных крендельков», «Бананы и грецкий орех», «Красный бархат с ромом».

— Выглядит великолепно, — улыбнулась Сэл.

— О, на вкус они не хуже! — Официант слегка поклонился. — Наслаждайтесь!

— Спасибо! — весело отозвались все трое, глупо скалясь друг другу, пока тот не ушел.

— У нее рука на перевязи, черт возьми! — Улыбка Аннмари исчезла, едва официант скрылся за распашными дверьми кухни.

Взяв вилку, Сэл отломила кусочек шоколадного без муки и подала невесте.

— Ну хватит, милая. Мы здесь по более приятному поводу.

Та, смягчившись, попробовала.

— М-м! Как вкусно!

Нок принялся за ванильный с масляным кремом, надеясь, что допрос

— Я хочу знать только одно, — проговорила она, когда они прикончили бананово-ореховый. — Травма мамы имеет что-то общее с тем, что Люка выгнали вчера из дома?

Нок помедлил.

— С чего ты взяла, что его выгнали?

— Он в три часа ночи заявился к Норин. Пьяный до невменяемости, разумеется, вся одежда в какой-то оранжевой дряни… Барабанил в дверь, пока не перебудил всех детей, включая Эдалин, которую едва удалось уложить.

— Он плакал, — продолжила Сэл, — нес что-то несвязное. Норин удалось вытянуть из него только, что у него вышла серьезная стычка с родителями, и они его выставили. Дилан не хотел его пускать, но Норин пожалела, дала спальный мешок и отправила ночевать в гараж.

— В гараж?!

— Да, я тоже так отреагировала, — кивнула Сэл. — Ну, то есть… пьяный или нет, но это же брат!

— А знаете что? — Аннмари соскребла немного глазури с кокосового и попробовала. — Я их не виню. Во-первых, сейчас не зима. А во-вторых, последний раз, когда они разрешили ему переночевать у них на диване, Люк проснулся посреди ночи и обмочил все детские конструкторы «Лего».

Нок тут же вспомнил о происшествии с бельевой корзиной пару недель назад, однако решил, что лучше промолчать.

— Так где Люк сейчас? — спросил он как бы между прочим. Проявив озабоченность, он бы выдал, насколько плохо все было вчера вечером.

— Никто не знает. Норин утром пошла отнести ему чашку кофе, но он уже исчез. Спальный мешок, аккуратно сложенный, лежал на полке. Не факт, что Люк там вообще ночевал.

— А что насчет остальных? Элизабет, Джанин, Мэри?

— Поверь, я весь день только и отвечаю на звонки старших сестер. Ни одна, кроме Норин, его не видела.

— Но если никто не знает, где Люк… значит, он пропал без вести?

— Никуда он не пропал. Можно подумать, ты раньше не видел Люка в загуле. Он может не показываться еще три, а то и четыре дня.

— Да, но в этот раз все хуже, чем обычно. В смысле, — поправился Нок, поймав подозрительный взгляд сестры, — судя по тому, что ты рассказываешь. Если он не у Норин и не у Кэрри, и никто о нем не слышал, то где же он может быть? Разве ты не хотела бы знать?

— Я хотела бы, чтобы он пришел в себя, — откликнулась Аннмари. — А пока этого не случилось, меня не волнует, где он находит ночлег. У него куча друзей, есть кому приютить. Лично я его видеть не хочу. У тебя другое отношение? Разве я тебе не сказала только что — наша шестидесятипятилетняя мать ходит теперь с рукой на перевязи?

— Говорю же, — промямлил Нок, — она споткнулась о резиновую обезьяну Эдалин.

— Ага! Ты ведь раньше упоминал жирафа!

— Обезьяна, жираф — какая разница? Ну извини, что плохо разбираюсь, кого там она жует, когда у нее режутся зубы!

Аннмари посмотрела на брата долгим взглядом.

— Посадить бы тебя на свидетельское место хоть на пять минут… — проговорила она. — Без обид, Нок-Малышок, но я бы тебя просто на куски порвала.

— Нок, — мягко сказала Сэл, кладя вилку на свою пустую тарелку, — когда ты отправлял ему сегодня сообщение, тебе пришло извещение, что оно доставлено?

Тот, вытащив из кармана телефон, отыскал нужное.

— Да. И что?

— Значит, Люк их читает и следит за уровнем заряда. Никуда он не делся.

— Ничего подобного. Просто аккумулятор еще не сел, вот и все. Он может лежать где-нибудь мертвый, с включенным телефоном!

— Нок! — Аннмари сложила руки на столе. — Послушай меня. Я пока не знаю точно, что случилось, но обязательно это выясню, поверь мне. Только думаю, что для тебя, для мамы и папы и даже для самого Люка будет лучше, что он побудет вне дома. Он не какой-нибудь глупый ребенок, который не сумеет выжить в одиночку, а взрослый мужик. Так что дыши глубже, ладно? Уверена, с ним все в порядке.

— Ты так и в прошлый раз говорила.

— В смысле?

— Насчет Пата. — Нок смотрел сестре прямо в глаза. — Когда Джек Ринард позвонил, мама с папой тут же бросились к машине и рванули в Шампейн, едва повесив трубку. Я тогда первым делом набрал тебе. И ты сказала: «Дыши глубже. Уверена, с ним все в порядке». Я так и сделал. А с ним все было плохо.

— Ну, друзья мои? — Все чуть не подпрыгнули — у стола вдруг материализовался официант. — Решаем, решаем!

— Да, конечно, — натянуто улыбнулась Сэл. — Извините, нам нужна еще минутка, чтобы выбрать.

— Разумеется, думайте, сколько понадобится!

Официант обвел взглядом их лица, чуть дернув уголком рта, и поспешил обратно в кухню.

— Ты прав. — Аннмари, побледнев, подняла руку ко лбу, будто отгоняя головную боль. — Ты прав. Я тогда так сказала. Прости, Нок. Мне очень жаль. Но сейчас другое… Иная ситуация. Речь о разных людях.

— Мне пора. — Резко отодвинутый стул заскрежетал по деревянному полу.

— Нок, подожди! Пожалуйста!

Однако тот уже бежал к автобусной остановке, сопровождаемый веселым перезвоном колокольчиков над дверью кондитерской.

Глава 22

Нок сидел, держа камеру и телефон на коленях, пока автобус медленно и утомительно плелся через дневные пробки.

«Ответь мне. Пожалуйста. Я просто хочу знать, что ты в порядке». Ноль реакции.

Нок нетерпеливо потряс коленом, наконец не выдержал и решил, что быстрее доберется бегом. Он дернул шнур, предупреждая, что намерен сойти, подхватил рюкзак и вышел на следующей остановке. До места оставалась еще пара миль, однако движение принесло хоть какое-то облегчение. Нок несся по Лоуренс-авеню, солнце светило в спину, позади оставались торговцы фруктовым льдом и подержанными коврами, пара сестер, продававших апельсины и арбузы прямо из кузова пикапа, мамы с колясками, спорящие о чем-то на урду усатые мужчины, скейтбордисты и велосипедисты, обдолбанный наркоман, клянчащий мелочь у входа в стрип-клуб «Адмирал»… Добравшись наконец до пиццерии «Мэрилу» и войдя в полумрак бара перед основным залом, Нок еле дышал, по спине у него текло. Он перевел дух, на секунду опершись руками о колени, потом прошел дальше и сел на свое обычное место в первой кабинке с красными диванами. Роналдо, растягивавший тесто для пиццы за стеклянной перегородкой слева, приветственно кивнул, потом мастерски подкинул круглую лепешку в воздух и исчез за мучным облаком.

Кэрри стояла, опершись на стойку, с блокнотом для заказов в руках. Густые черные волосы были забраны назад и повязаны косынкой, на ногах красовались розовые кроссовки «Найк» с высоким верхом — подарок от Люка на Рождество. У

Кэрри трудилась здесь, сколько Нок ее знал. Так она смогла купить платье, в котором пошла на школьный выпускной Люка, потом на эти средства училась в колледже, а сейчас подрабатывала летом в дополнение к зарплате воспитательницы детского сада. Когда бы Нок ни приходил, Кэрри ни разу не взяла с него денег. Сейчас она стояла к нему спиной, болтая с барменшей, Бернис. Та была единственной женщиной за семьдесят, кого он знал, которая все еще продолжала носить накладные ресницы и мини-юбки. Заметив его в кабинке, она шепнула что-то Кэрри. Девушка напряглась, однако не обернулась. Вынув из бумажника несколько купюр, Нок положил их на столешницу, желая показать, что не рассчитывает на бесплатную еду. Через некоторое время Кэрри, возникнув рядом, поставила перед ним высокий стакан «Спрайта» с гренадином на картонный кружок.

— Убери деньги.

— Нет. Не хочу, чтобы ты решила, будто я здесь ради этого.

— Я знаю, что нет. — Кэрри подала соломинку. — Но денег с тебя все равно не возьму. Тебе как обычно?

— Это вообще-то необязательно… Я только что тортов наелся.

— Я уже передала заказ Роналдо. Отменить?

— Нет, ну если ты уже передала…

— Отлично, а то на тебя это как-то непохоже — отказываться от еды. Сейчас вернусь.

Она отошла обслужить еще один столик. Нок потянул коктейль «Ширли Темпл» через соломинку, потом, чувствуя на себе взгляд Бернис, достал телефон и сделал вид, что очень занят.

Кэрри вернулась через несколько минут с бумажным контейнером, в котором лежали шесть хорошо прожаренных сырных палочек из моцареллы, и дополнительной мисочкой с соусом «маринара». Поставив все на стол, девушка скользнула в кабинку и села напротив.

— Я должна спросить. Как там твой брат?

— Вообще-то я именно поэтому пришел. Думал, что, может быть, ты знаешь.

Нок откусил от палочки, горячий жир брызнул на подбородок.

— Я? — Кэрри протянула салфетку. — Мы не разговаривали с тех пор, как в прошлом месяце расстались.

— Вообще?

— Ни звонков, ни сообщений, ни малейшего словечка. Да, конечно, это я с ним порвала, и он вправе не разговаривать теперь со мной до конца жизни… И все-таки после восьми лет вместе мог бы хоть попытаться за меня бороться. Попросить передумать. Или обещать, что изменится. Нет, он просто позволил мне уйти. — Девушка отвернулась к окну, выходившему на плотно забитую машинами Лоуренс-авеню. — Кажется, даже… не знаю — с облегчением?

— Выходит, ты не в курсе, где он сейчас мог остановиться?

— Разве дома он больше не живет?

Нок покачал головой.

— Почему?

Он чувствовал на себе взгляд Кэрри, но не мог поднять глаза в ответ. Она всегда нравилась Ноку — добрая, сердечная, терпеливая. У нее была золотистая, будто светящаяся изнутри кожа, длинные ногти с блестками, и от нее неизменно приятно пахло — даже после двенадцатичасовой смены в пиццерии.

— Нок, — мягко проговорила Кэрри. — Что случилось?

Тот обмакнул сырную палочку в соус.

— У него вышла стычка с родителями. Серьезная. И в итоге он… в итоге мама получила травму.

— Что?!

— И они выставили его из дома.

— Когда?

— Вчера вечером. Знаю, скорее всего, с ним все в порядке, но он не отвечает на наши сообщения. Ни мои, ни Аннмари, ни тем более старших сестер.

— Ты сказал, твоя мама получила травму…

— Это был несчастный случай, — оборвал Нок.

Кэрри тяжело вздохнула. На секунду она уронила голову на руки, разметав темные волосы на столе, а когда подняла ее, в глазах стояли слезы.

— Он был пьян. Так ведь?

— Да.

— Еще бы. Как всегда.

— Ну, не то чтобы прямо всегда…

Кэрри скрестила руки. Взгляд ее говорил: «Кому ты рассказываешь?!» Нок опустил глаза, уставившись на свои обгрызенные ногти.

— Порой мне кажется, он врет, когда говорит, что идет на семинар. По-моему, он просто отправляется в «Мишку». Не уверен, что он вообще еще готовится к экзамену в адвокатуру.

— Да нет, конечно. — Взяв салфетку, она бездумно крутила ее в руках. — Каким образом?

Нок взглянул на девушку. Вопрос буквально застрял у него в горле.

— О… — Салфетка упала на стол. — Так ты ничего не знаешь…

— Чего не знаю?

Сырная палочка во рту вдруг превратилась в противную студенистую массу, которую едва удалось проглотить.

— Нок, Люк вылетел с юридического еще в прошлом году. У него осталось несколько тысяч от займа на учебу, которые он теперь пропивает. Неужели ты не… в смысле, как он мог… Как ему удалось скрыть?..

— Не может быть! — Нок затряс головой. — Он весь семестр вставал вместе со мной по утрам каждый вторник и четверг! Подвозил до школы, потом отправлялся в университет на курс по наследству и трастам…

Кэрри печально улыбнулась.

— Каждый вторник и четверг он был слишком занят тем, что напивался в «Мишке», чтобы думать о таких вещах.

— В восемь утра?!

— Почему бы и нет, если нет никаких дел, зато есть куча заемных денег, которые не нужно больше тратить на учебу. Его не волновало, что будет, когда их потребуют вернуть — с процентами. Это была одна из тем наших бесконечных споров…

— Господи… — Палец Нока полз по выпуклостям и впадинам столешницы, вырезанным именам, датам и признаниям в любви. — Чувствую себя полным идиотом.

— Нок. — Кэрри протянула руку и положила свою теплую ладонь поверх его. — Ты не идиот. Мне очень жаль, что так вышло. Я люблю всю вашу семью, ты же знаешь. И любила Люка. До сих пор люблю.

Голос ее прервался.

— Но его пьянство… оно слишком далеко зашло. Слишком. А родные… вы все упорно старались этого не замечать. Только я больше не могла смотреть, как он губит себя. Может, я недостаточно сильная. Недостаточно предана ему. Я знала Патрика и любила его. Но он не был моим братом. Мне не понять, что чувствовал Люк — что чувствовал любой из вас… — Она подняла взгляд, и слезы, стоявшие в глазах, потекли по лицу двумя ручейками. — Его как будто переполняют гнев и злость, и он за пределами моей досягаемости. Отдалился от меня. Что еще я могла сделать? Я ненавидела себя за то, что бросила его. За то, что сдалась. Но я просто не могла

— Это был не несчастный случай — с мамой, — негромко произнес Нок, обводя пальцем сердечко, проткнутое стрелой. — Ну, не совсем.

Кэрри покачала головой.

— Я и помыслить не могла, что все обернется так плохо. Что он причинит вред тому, кого так любит. Собственной матери. Так что, наверное, я была так же слепа, как и все остальные.

— Кэрри, помоги мне его найти. Мне просто нужно знать, что с ним все в порядке.

Та пожала плечами.

— Это как раз несложно. Где же еще ему быть, как не в «Мишке»?

Глава 23

Нок раньше никогда не заходил внутрь бара, хотя, сколько себя помнил, тот всегда стоял на одном и том же углу у края границ Флэнландии. Это было приземистое здание, украшенное навесом в голубую полоску, за годы выцветшую от солнца до серой. Вместо вывески в окне мигал старомодный неоновый знак. Открывая металлическую дверь во вмятинах и впервые в жизни перешагивая порог заведения, Нок подумал — может, «Мишка» вообще ненастоящее название, просто прозвище, как его собственное, данное много лет назад, да так и приставшее?

Когда глаза привыкли к полутьме, он разглядел длинную барную стойку из полированного дерева с рядами бутылок по одну сторону и мужчинами примерно отцовского возраста, пьющими пиво из стеклянных кружек, по другую. Стены украшали выцветшие фото давно умерших чикагских знаменитостей, музыкальный автомат был из древних — там, где нажимаешь на большую металлическую кнопку, и внутри за стеклом переворачивается толстый пластиковый лист. Пол покрывал липкий коричневый ковер, заворачивавшийся по краям, где отлетели скобки. Воняло застарелым табачным дымом и мокрой псиной. Источником последнего запаха была паршивого вида шавка со шкурой в пестрых подпалинах, растянувшаяся позади автомата и едва поднявшая шишковатую голову, когда Нок осторожно прошел мимо.

У медлительно двигавшейся барменши были обвисшие бицепсы, крашеные рыжие волосы и футболка с низким вырезом, открывавшим загорелую грудь, и надписью «КОРОЛЕВА ДОЛБАНОГО МИРА». Завидев подходящего к стойке Нока, женщина опустила бутылку водки с ванильным вкусом, которую протирала грязной тряпкой, и решительно качнула головой.

— Ну нет! Разворачивай свою тощую задницу и выметайся! До двадцати одного года не обслуживаем!

Несколько клиентов развернулись на своих табуретах, ухмыляясь.

— Я ищу брата, — сказал Нок.

— Да? Как его зовут?

— Люк Флэнаган.

Один из посетителей негромко присвистнул, другой усмехнулся. Барменша, поставив бутылку на стойку, скривилась.

— Ну, здесь ты его не найдешь.

— Вы уверены? — переспросил Нок. — Я знаю, что он постоянно здесь зависает…

— Раньше так и было. Теперь нет. В этом заведении ему больше не рады, если хочешь знать правду.

— В драку полез, — пояснил скрипучим голосом старик в конце стойки. С шеи у него свисали к воротнику две кожные складки.

— О… — только и смог выговорить Нок.

Барменша поставила бутылку обратно на полку, взяла другую, со вкусом жевательной резинки, и принялась протирать горлышко.

— Когда найдешь его, скажи, что он должен мне три сотни за разбитое зеркало в мужском туалете.

Выйдя из провонявшего, как старая пепельница, бара в вечернюю свежесть, Нок взглянул на руки. Они дрожали. Люк пропал. Исчез. Сразу представилось, как все повторится снова: опять стоять у гроба с наворачивающимися слезами и в тесных ботинках, пока мимо тянется бесконечная вереница людей. Мужчины пожимают тебе руку, женщины обнимают. Некоторые заглядывают прямо в глаза, другие смотрят в сторону, и все говорят одно и то же: «Соболезнуем… Соболезнуем… Соболезнуем…» Нет, еще раз Нок такого не выдержит, не сможет смотреть, как его семья снова проходит через это. Невыносимо будет остаться единственным сыном…

Начинался час пик. Стоя посреди тротуара, Нок выудил из кармана телефон. Мимо, погруженные в собственные заботы, шагали люди в деловых костюмах, закончившие на сегодня работу, занятые своей жизнью…

«Напиши хотя бы просто да или нет. Пожалуйста. Ты жив?»

Уже у автобусной остановки телефон загудел.

«ДА».

Тут же нахлынула волна всепоглощающего облегчения. Привалившись к павильону, Нок дрожащими пальцами набрал: «Где ты?» Никакой реакции. Он попытался снова: «С тобой все в порядке?» Ничего.

Нок вдруг разозлился на себя. Зачем начал писать дальше? Ответ получен, так ведь? Ничего больше и не нужно. Главное, брат жив. А в порядке он или нет, плевать. И так ясно, что нет. Наброситься на собственную мать, вывихнуть ей плечо, швырнуть так, что дух вышибло!.. Мог и убить!

Не на всех алкоголь так действует. Отца от виски клонит в сон. Сестры после вина становятся смешливыми. Иззи и Броуди с пива еще больше тянет друг к другу. Никого из них спиртное не делает жестокими, не заставляет разбивать зеркала, мочиться на пол, походя вмазать брату или вылететь из юридического. Нок вспомнил, как мама лежала на полу посреди разбросанных спагетти и хватала ртом воздух, пытаясь вдохнуть. Как задралась ее юбка, показав сеточку тонких фиолетовых вен на бедрах, и разлохматились волосы, скрученные в тугой узел. Как мама пыталась подняться с искаженным от боли лицом и неестественно вывернутой рукой. И полный страдания вопль Люка, от которого мурашки пробежали по коже. В тот миг Нок одновременно и любил, и ненавидел брата больше, чем когда-либо…

Нет, надо забыть о нем. Сам приползет, когда готов будет стать из пьяного урода нормальным человеком и попросить у мамы прощения. А если этого не случится, значит, так тому и быть. И без него обойтись можно — в конце концов, у Нока еще пять сестер.

Выключив телефон, он сунул его обратно в карман.

Глава 24

Нок кое-как преодолел оставшиеся экзамены, перебегая с одного на другой самыми глухими школьными коридорами. Это позволило ему до последнего звонка избегать встреч с Иззи или Броуди. Первую неделю каникул Нок провел, глядя на мир через объектив фотокамеры. Днем и ночью рыскал по окрестностям, отщелкивая пленку за пленкой. Снимал беспрестанно, с какой-то одержимостью, с головой уйдя в создание портфолио. Такая целеустремленность впечатлила бы даже самого упорного заучку. В семье не знали что и думать. Им не особо нравилось, когда Нок вдруг возникал из ниоткуда, выдавая свое бесшумное появление только щелчком затвора, однако они были приятно удивлены, что младший вдруг заинтересовался чем-либо, помимо матчей «Кабс», и потому мирились с этим. Даже когда он не снимал, то думал о фотографии, читал о ней или обсуждал с Абрихей. Долгие полуночные разговоры, насыщенные и удивительные, позволяли хотя бы на время забыть об унизительном завершении отношений с Иззи и страхе, начинавшем глодать душу, стоило только задуматься над тем,

Мистер Хьюз получил у директора специальное разрешение для Нока и Абрихей пользоваться школьной фотолабораторией во время каникул, чтобы они могли работать над своими портфолио. Они договорились встретиться там утром в субботу на второй неделе, и Нок с нетерпением ждал, когда они встанут плечом к плечу в крохотной каморке в глубине опустевшего на лето здания, будут в полной темноте проявлять пленки, потом погружать в кюветы фотобумагу, слегка покачивая ее так, чтобы по поверхности пошли легкие волны, и следя, как снимки оживают. Каждая химическая реакция казалась чудом, когда ты собственными руками превращаешь пустой лист в маленькое отражение жизни, переводя ее на язык изображений. Впервые Нок чувствовал себя так, будто он возносил молитву — и она была услышана.

Нок появился у школы, как договаривались. Камера и катушки с пленкой оттягивали рюкзак. Не терпелось приняться за работу и забыть обо всех невзгодах. Махнув Энтони, охраннику, который, подняв взгляд от журнала о знаменитостях, ответил тем же, Нок направился к лестнице в подвальный этаж и прошел по длинному пустому коридору к классу искусств и фотолаборатории.

Однако едва дверь открылась, вид Абрихей в тусклом красном свете тут же подсказал: что-то не так. Она с безразличным видом покачивала кювету с листком фотобумаги: голова слегка наклонена, взгляд устремлен куда-то вдаль. К вошедшему девушка даже не повернулась.

— Абрихей? — окликнул Нок, замешкавшись у двери, не уверенный, что вообще стоило входить.

— А, привет.

— С тобой все в порядке?

Повисшее молчание усугублялось тем, что во всем огромном здании они были совсем одни.

— Мама не приедет, — наконец едва слышно проговорила девушка.

— Ох… — Нок мягко притворил за собой дверь. — Почему?

Абрихей не ответила, водя зажатый в щипцах снимок взад-вперед.

— Что-то не так с визой?

Она покачала головой.

— Я сперва думала — это из-за папы. Начала кричать на него — первый раз в жизни, — кричала и кричала, а потом вошла тетя и сказала, что он здесь ни при чем. Дело не в нем, и не в деньгах, и даже не в правительстве, документах или разрешении. А в самой маме. — Девушка вдруг обернулась, в глазах у нее стояли слезы. — Единственная причина, по которой она не приедет, — она не хочет! Не хочет жить здесь! Она сказала, что одним уезжать, а другим — оставаться. Что знает: я в надежных руках, и пусть я буду к ней приезжать каждый год, а она не хочет бросать свой дом, свою страну, оставшуюся там родню и горы. Слышишь, Джеймс, — горы! Кому больше по душе какая-то там гора, чем собственная дочь?!

Нок стоял, не зная, что ответить. Ему хотелось сделать два шага вперед и обнять Абрихей, но его удерживало воспоминание о реакции Иззи тогда, в коридоре, после экзамена по испанскому. Как она с отвращением отшатнулась от него: «Не прикасайся ко мне!»

— Сама не знаю, зачем пришла сегодня сюда. — Пальцы смахнули бегущую по щеке слезинку. — Я все равно не поеду на региональный конкурс.

— Что?! Но это же бред! Почему?

— Я хотела показать ей, каких успехов смогла здесь достичь. Как упорно работала, чему научилась. Показать, что жертвы стоили того. — Уронив щипцы, девушка потянулась за рюкзаком. — Теперь, раз она не приедет, это все не имеет значения.

— Чушь!

Девушка застыла с рюкзаком в руке.

— Извини, что?

— Это просто чушь, Абрихей! Думаешь, у меня нет никаких проблем? Мой брат только что… и моя семья не… а Иззи вообще…

— Иззи?! Ты говоришь мне сейчас про Иззи?! Это не какая-то глупая школьная драма, Джеймс! Речь идет о всей моей жизни! О моей матери!

— Да, я знаю. Я не то имел… — Нок запустил руку в непослушные волосы. — А как же слова мистера Хьюза? Про «выразить то, что не могу держать в себе»?

— Не все такие, как Леонард Коэн, Джеймс. Я сейчас ничего не хочу выражать. Я просто хочу выплакаться, понятно?

Закинув рюкзак на плечо, девушка стремительно прошагала мимо и распахнула дверь.

— То есть ты хочешь все бросить? И правда думаешь, что от этого будет лучше?

— Знаешь что, Джеймс? — Абрихей обернулась, но в лившемся из коридора ярком свете выражение ее лица нельзя было разобрать. — Ты понятия не имеешь, каково это! Из твоей жизни мама никуда не делась!

— А из твоей — брат. Думаешь, мне неизвестно, что значит тосковать по кому-то?

— Я думаю, — тихо проговорила она, — что ты не знаешь по-настоящему ни меня, ни мою семью, ни мою жизнь. Глупо было вообще думать, что ты сможешь когда-нибудь понять.

Абрихей шагнула в коридор и захлопнула за собой дверь. Нок остался один в тускло освещенной красным комнате. Взгляд упал на снимок, плававший на колышущейся поверхности проявочной жидкости, словно увядающий листок. Фото было сделано на автобусной остановке, пока они стояли там вместе после вечеринки. В центре кадра, через улицу, высился краснокирпичный дом с рядами зарешеченных окон — первое пристанище семьи Абрихей на новом месте. Там она ворочалась по ночам без сна, в кухне на надувном матрасе, не в силах привыкнуть к яркости американских ночей, повторяя про себя слова на другом языке, чтобы воздвигнуть стену отчуждения между собой и мамой…

Нок взял щипцы и вытащил фотографию, пытаясь спасти ее, но было уже поздно. Передержанная, она вновь вернулась к исходному состоянию — пустому белому листу бумаги.

Текстура: создает впечатление реальной поверхности

Глава 25

Встречать кого-либо из учителей вне занятий всегда было как-то странно. В самом начале старшей школы Нок однажды наткнулся на мисс Коул, которая вела у них английский, в общественном бассейне — та, в коричневом купальнике, догоняла одного из своих детей. Весь остаток года, когда она стояла перед классом в розовом кардигане и рассказывала про Эдгара Аллана По или еще что-нибудь, из мыслей никак не шло, какой формы у нее пупок. Очень неловко. Однако с мистером Хьюзом все было иначе — он и в школе не одевался и не вел себя как обычный учитель. Поэтому Нок не особо волновался, отправляясь как-то днем, в середине июня, на встречу с ним в кафе. Мистер Хьюз стоял, облокотившись на стойку с напитками, и выглядел так, будто только что сошел с

— Флэнаган. — Опустив газету, мужчина пожал Ноку руку. — Что будешь?

Тот взглянул на меню позади головы учителя, с нарастающей паникой пытаясь найти хоть что-то знакомое. Американо, моккачино, капучино…

— Горячий шоколад! Вот что!

— Ты серьезно? На улице плюс тридцать!

— А, ну да… А вы что пьете?

— Кофе со льдом.

— Хм… Ну, тогда я буду горячий шоколад со льдом.

Мистер Хьюз замер в изумлении, уголки губ тронула усмешка.

— Странный ты, Флэнаган. Но мне это нравится. Один горячий шоколад со льдом, получите и распишитесь.

Забрав напитки, они выбрали столик у окна на улицу и сели. Мистер Хьюз бросил взгляд на часы.

— Подождем еще немного Эбби, прежде чем начать. На нее это не похоже — опаздывать.

— Не думаю, что она появится, — проговорил Нок, вставляя соломинку между быстро тающими кубиками льда.

— Нет? Почему?

— А она вам разве не сказала?

Мистер Хьюз скрестил руки, и на Нока уставились два ярко-зеленых попугая с его рукавов.

— Чего не сказала?!

— Что не поедет на региональный конкурс.

— Какого черта?! Почему?!

— Ну, у нее… кое-какие проблемы в жизни.

— Проблемы в жизни? — рассмеялся мистер Хьюз. — Что это значит? Вся жизнь — одна большая проблема!

— Да, согласен. — Нок потянул шоколад через соломинку.

— И что, ты не пытался ее переубедить?

— Пытался. Когда мы встретились в лаборатории, мы сильно поспорили из-за этого. В итоге она просто ушла.

— Ушла?! Почему ты ее не догнал?!

— Потому что она не хотела со мной разговаривать!

— Да, но ты не пробовал ей звонить? О, извини, я забыл, что вы сейчас по-другому общаетесь. Ты не пробовал ей писать?

— Пробовал. — Нок не поднимал взгляда от кружки.

— Ну и? Она ответила?

— Нет. Кстати, для протокола, я и звонил тоже. Четыре раза, если быть точным.

— И?

— Она не взяла трубку.

— А на голосовую почту не оставлял сообщений?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это для стариков!

Мистер Хьюз сорвал очки и сжал переносицу, потом водрузил их обратно. Просто чудо, что при таком обращении он за год не по двадцать пар менял.

— Хорошо. Ладно. Я подумаю, что можно сделать. Обсудим это позже. А сейчас давай взглянем, что у тебя есть.

Нок вытащил из рюкзака папку и подвинул через стол. Мистер Хьюз открыл на первой странице, еще несколько раз сорвал и вновь надел очки и начал просматривать всю кипу снимков подряд. Нок сидел напротив, тянул горячий шоколад со льдом и ждал. Учитель не торопясь изучал каждое фото, то откидываясь назад, то наклоняясь над ним, попеременно прищуриваясь, ухмыляясь и хмурясь. Потом даже залез в свою сумку через плечо и вытащил увеличительное стекло, чтобы разглядывать мелкие детали. Наконец, когда Нок уже высасывал со дна последние гранулы какао, мистер Хьюз закрыл папку и поднял глаза.

— Итак… — проговорил он, сдергивая очки жестом, в котором ощущалась окончательность.

— Итак… — повторил Нок.

— Любопытно знать, Флэнаган, что ты сам думаешь о своем портфолио?

Ох уж этот ненавистный учительский трюк — поменяться ролями, спрашивая, как бы ты оценил свою работу, если бы это зависело от тебя. Однако поскольку на деле ничего подобного, весь смысл в том, чтобы ты сам себя опустил, а им не пришлось даже утруждаться.

— Ну, э-э, в смысле, я не эксперт, конечно, так что даже не знаю… По-моему, некоторые вышли совсем неплохо.

— Неплохо, значит… — повторил мистер Хьюз, скептически потирая подбородок.

— По-моему, да.

— Что ж… Мне так не показалось.

— А, ну, само собой, — быстро проговорил Нок, пытаясь скрыть разочарование. — Понятно.

— По-моему, они замечательны.

— Что?! — Он оторвал взгляд от линолеума с повторяющимся узором и посмотрел учителю в глаза.

— Ты отлично умеешь подмечать детали и запечатлеть момент во всем его напряжении! Мастерски выбираешь композицию и освещение! А фактура снимка, его каркас! То, какими ты видишь этих людей! — Мистер Хьюз покачал головой, но не так, как это обычно делали учителя Нока. Не с разочарованием, а… почти с восхищением? — Герои фото ведь все твои близкие, верно?

— Да. Большей частью.

— Тебе как будто удалось почтить их всех. Показать обыкновенное выдающимся. Вот, например, это…

Мистер Хьюз пододвинул через стол фото матери Нока, на котором она сидела в кухне вечером, когда все тарелки наконец вымыты, а стойка протерта чистящим средством. Голова слегка наклонена, седые волосы собраны в небольшой пучок на затылке, цветные карандаши аккуратно разложены на столе, и рука заштриховывает рыбью чешую в раскраске, которую Нок купил в книжном магазине университетского кампуса.

— То есть, боже мой, кому еще удавалось так запечатлеть одиночество материнства?!

Одиночество материнства? О чем вообще речь?! Да мама не оставалась наедине с собой больше чем на десять минут добрых лет сорок, если не больше!.. Впрочем, спорить Нок не собирался. К тому же ему и самому фото нравилось, хоть он и не смог бы объяснить почему.

— А вот это? — Учитель постучал пальцем по уголку снимка, запечатлевшего Люка и родителей в начале той ужасной ссоры. — Здесь столько личных, интимных эмоций, что почти больно смотреть!

Перелистав еще раз остальные, мистер Хьюз закрыл папку.

— У тебя ведь большая семья, так?

— Я младший из восьми детей.

— Привык больше слушать, чем говорить?

Нок улыбнулся.

— Я давно понял, что если даже раскрою рот, никто не обратит внимания.

— Что ж, именно эта привычка молчать, наблюдать, слушать и научила тебя видеть как настоящий художник. Другим я пытаюсь привить такое годами.

Учитель подтолкнул папку обратно.

— Я хочу, чтобы ты продолжал, Нок. Даже после регионального конкурса. Это пригодится тебе на следующий год, для углубленного курса по искусству.

— Углубленного?

— Да, Нок. Знаешь, есть такая штука, как колледж. И в качестве специализации можно выбрать искусство.

«Джеймс Флэнаган — студент университета. Джеймс Флэнаган — бакалавр искусств»! Ноку пришлось прикусить щеку, чтобы остановить расползавшуюся по лицу глупую улыбку.

— Только не слишком-то почивай на лаврах, — погрозил пальцем мистер Хьюз. — У тебя есть еще одна важная задача.

— Правда?

— Именно. Убеди Эбби изменить свое решение.

Глава 26

Нок возвращался со встречи с мистером Хьюзом, держа портфолио под мышкой и уткнувшись в телефон — составлял сообщение за сообщением для Абрихей, но ни одно так и не отослал. Слова Ноку никогда особо не давались — отчасти поэтому он полюбил фотографировать. Иногда ему казалось, что удалось придумать что-то стоящее, из-за чего она может передумать, однако стоило перечитать, и он все стирал. Погруженный в свое занятие,

— Иззи?! — Отшатнувшись, Нок едва не упал, но успел схватиться за металлические перила.

— Прости, — подняла та глаза — красные, с растекшейся к вискам тушью. — Нужно было сперва позвонить…

— Давно ждешь?

— Угу. — Девушка показала пустой стакан. — Твоя мама вынесла мне лимонада.

— Ясно…

Она постучала пальцами по свободному месту рядом с собой.

— Присядешь на минутку?

Нок заколебался. Боль от унижения тогда, в коридоре после экзамена по испанскому, еще не прошла. И, наверное, не скоро пройдет.

— Я пойму, — кивнула Иззи, — если ты не захочешь со мной разговаривать. И пошлешь меня к черту с вашего крыльца. Я только пришла сказать, что порвала с Броуди.

Она разрыдалась, закрыв лицо руками. Слезы растопили решимость Нока, и он сел рядом, пристроив папку на коленях.

— Мне жаль, Из.

— Неправда. — Девушка шмыгнула носом. — Тебе он никогда не нравился. Я тебя не виню, но это так.

— О чем ты говоришь? — возразил Нок. — Да я обожал его! У него же столько прекрасных качеств! Он ленивый. Озабоченный. Лживый. У него отвратительные ногти и вечно пахнет изо рта. Продолжать?

— Нормальные у него ногти! И дыхание тоже!

— Ничего подобного. С чего мне выдумывать?

— Не знаю!

— Можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что, когда целовалась с ним, не чувствовала каждый раз вкус кукурузных чипсов?

Уголки губ Иззи дрогнули, она почти улыбнулась.

— Ну ладно, хорошо. Иногда. Хватит пытаться меня рассмешить. — Она еще крепче обхватила колени. — В любом случае это уже не важно. Между нами все кончено. Он мне изменил. Мы были на вечеринке у Кори Майер, и он вдруг куда-то исчез. Потом я пошла в туалет, и когда уже собиралась нажать на смыв, услышала какие-то звуки за занавеской в душе. Я отдернула ее, и угадай, кто там был? Мой парень и Майя Алрич топлес, обжимающиеся на коврике для ванной!

— Ого. Круто.

Иззи кивнула с несчастным видом. На другой стороне улицы у Николсонов включились автоматические поливалки. Косые лучи клонившегося к вечеру солнца, прорезав водяные арки, рассыпали по газону маленькие радуги.

— Эй, смотри! — показал Нок. — Призрак мамы Кэйлин!

Иззи взглянула через улицу на работающие разбрызгиватели.

— Не стоит над этим смеяться, Нок. Как говорит миссис Баррера, у каждого свой способ справляться с горем.

— Точно. Кэйлин видит радуги, ты находишь себе ужасных парней…

— Ну, это и правда неплохо отвлекало. Мне некогда было даже грустить в годовщину смерти Тедди — Броуди занес себе инфекцию, делая пирсинг, и я за ним ухаживала.

— Это когда он заморозил язык фруктовым льдом и проткнул канцелярской кнопкой? — вспомнил Нок. — Надо же — и что могло пойти не так?

Иззи рассмеялась, потом умолкла.

— Мне следовало поверить тебе. — Она стиснула руки на коленях. — После всего, через что мы прошли вместе, я должна была знать, что ты не станешь врать.

— Да, Из. Должна была.

Повисла долгая тягостная пауза.

— А что у тебя в папке, кстати?

— О, это… — Нок провел рукой по гладкой обложке. — Фотографии для конкурса, где я участвую.

— Того, для которого ты ездил в Шампейн?

— Ага.

— Это же просто здорово, Нок! Правда! Не хочу говорить как моя мама, но чудесно, что у тебя появился какой-то интерес в жизни. Можно взглянуть?

— Ну, я не знаю… Это вроде как… личное.

— Личное? — Зеленые, все еще мокрые от слез глаза моргнули. — Ты ведь только что сказал, что они для конкурса. Значит, другие их все равно увидят.

— Да, но… — Нок смолк, не договорив. Он не знал, как это объяснить. Первым его портфолио видел мистер Хьюз, и только Абрихей — которая все время была рядом, учила, помогала, критиковала — могла стать второй. — Прости, Из, я правда не могу.

Улыбка девушки слегка увяла, уголки губ опустились.

— Даже одним глазком нельзя?

— Нет. Извини.

— Ну ладно. — Она достала бумажный платок из заднего кармана джинсовых шорт и вытерла расплывшуюся вокруг глаз тушь. — Наверное, я это заслужила.

— Никто ничего не заслуживает, — напомнил Нок. — Мы просто получаем то, что получаем.

— Да, очередная знаменитая крупица мудрости от миссис Барреры. — Иззи поднялась и сунула платок обратно в карман. — В любом случае я хотела только рассказать о Броуди. И попросить прощения. А еще я надеюсь, что ты выиграешь свой конкурс.

— Спасибо, Из.

— Значит… друзья?

— Друзья.

Она протянула руку. Нок принял ее, и теплые пальцы охватили его ладонь. Однако он ничего не почувствовал — разве что сдержанное ощущение горько-сладкой грусти. Он понял, что в следующем учебном году — последнем в старшей школе — их отношения станут такими же, как с другими членами группы поддержки: будут иногда перебрасываться парой слов, встречаясь в коридоре, и не более того. Прежней близости не вернуть.

Ну и не страшно.

Иззи, махнув на прощание, спустилась по ступенькам и пересекла улицу. Проходя мимо лужайки Николсонов, ушла с жары на газон, к разбрызгивателям. Вокруг фигуры девушки струились каскады воды, и радуги рассыпались искрящимися фракталами света. Кадр мог бы получиться великолепный, однако Нок уже не смотрел в ту сторону. Вместо этого он раскрыл папку и отыскал снимок Абрихей, сделанный в университетской гостинице. «Сепия», — вспомнилось вдруг слово. Теплый коричневый цвет, хорошо известный по применению в цифровой фотографии. О нем у них с Патриком как-то вышел разговор, про который Нок совсем забыл, а сейчас почему-то вспомнил. Брат объяснял, что первоначально это была краска, которую еще древние греки получали из чернил каракатицы. На протяжении веков художники использовали сепию. Сам Леонардо создавал с ее помощью свои знаменитые рисунки человеческого тела.

— Подожди, — перебил Нок. — Ты про Леонардо из «Черепашек-ниндзя»? Или про какого?

Патрик рассмеялся и обнял младшего брата за плечи.

— Ох, Нок, тебя еще учить и учить…

Итак, сепия. Он закрыл папку и поднял голову. Иззи исчезла. А он наконец-то знал, что делать, — теперь, когда смог подобрать название для цвета глаз Абрихей.

Глава 27

После поездки на двух автобусах Нок оказался в Аптауне и зашагал по Бродвею, нервно жуя мятную резинку. Абрихей говорила, что иногда помогает тете в ресторанчике, когда там открывается летняя веранда во дворике и количество столиков удваивается. Нагрянуть туда без пре-дупреждения казалось отличной идеей у автобусной остановки на Лоуренс-авеню, однако сейчас, уже на месте, стоя на тротуаре и глядя через витрину, какамоуиналивает чай единственным клиентам — пожилой паре, — Нок почувствовал, что его решимость исчезает. Тете, по

«У меня встреча, извини. Подождешь минут десять?»

«Ладно».

Нок остался торчать в узком проходе. Стена выходила на запад, и от клонящегося к закату, предвечернего солнца кирпичи буквально пылали жаром. Нок закинул в рот еще одну резинку и вытер мокрое лицо краем футболки. Прошла минута. Две. Пять. На восьмой из-за угла послышался звук открывающейся и закрывающейся двери ресторанчика, затем приближающиеся шаги. В панике Нок уже хотел бежать или перемахнуть через изгородь и бесшумно скрыться в проулке. Однако не успел сунуть даже одну неуклюжую ногу в звено сетки, как появиласьамоуиАбрихей.

— Ну? Ты заходишь или как?

Со звонящим в кармане телефоном — видимо, у Аннмари закончилась встреча, — Нок последовал за женщиной внутрь, слегка споткнувшись о красный узорчатый коврик у входа. Они прошли через почти пустой ресторанчик к стойке. Пожилая пара подняла глаза от своих тарелок, прихлебывая чай и рассматривая новое лицо.

— Пришел поесть? —Амоуиуказала на аккуратную стопку меню в пластиковых обложках у кассового аппарата.

— Нет, спасибо, мэм. Вообще-то я… э-э… Абрихей здесь?

— На кухне. — Та кивнула в сторону распашной металлической двери.

— Можно с ней поговорить? Буквально минуточку.

— Нет.

— Нет? Ну ладно… — Нок попятился прочь, отчасти с разочарованием, отчасти с облегчением. — Все равно спасибо. Я просто…

— Подожди.

Выйдя из-за стойки, женщина вытащила несколько салфеток из держателя на ближайшем пустом столике. Неодобрительно цокнула языком и принялась вытирать лоб и щеки Нока.

— Почему ты такой потный? Нельзя разговаривать с девушкой в таком виде.

Тот, слишком изумленный, чтобы отвечать, застыл на месте, безропотно позволяя промокнуть влагу, выступившую на верхней губе.

— Вот теперь… — удовлетворенно проговорила женщина, выбрасывая мокрые салфетки в мусорный контейнер у стойки, — теперь — можно.

Кухня оказалась маленькой, тесной и удушающе жаркой. На полках громоздились мешки с рисом, чечевицей, мукой, кофейными бобами и большие контейнеры из прозрачного пластика с красными, бурыми и желтыми специями. Два маленьких окошка в задней стене были распахнуты настежь, в одном углу работал здоровенный вентилятор, гоняя по комнате влажный горячий воздух. Посередине располагалась плита с шестью конфорками. Абрихей стояла за ней, помешивая что-то в большом металлическом сотейнике. Лицо ее блестело от пота, волосы были убраны в сетку.

— Джеймс? — подняла глаза девушка, услышав звук открывающейся двери. Деревянная ложка на длинной ручке плюхнулась в сотейник. — Что ты здесь делаешь?

— Абрихей, нам нужно поговорить.

Та, выудив ложку, снова опустила взгляд к стряпне.

— О чем?

— Это у тебядорхо?

— Ага. Хочешь попробовать?

— Еще бы!

Нок шагнул ближе. Абрихей зачерпнула немного содержимого кускомынджерыи протянула ему. Нок, сложив, отправил в рот и проглотил, ощутив жар и богатый, насыщенный вкус курицы, тушенной на медленном огне с томатами и специями. По спине немедленно побежал ручеек пота.

— Потрясающе!

— Спасибо. — Девушка кашлянула. — Так что у тебя за разговор?

— Я пришел, — произнес Нок, глядя ей в глаза, — чтобы сделать признание.

— Признание? — напряглась девушка, осторожно кладя ложку на стойку. — В чем?

— Ну, в общем… я тебе соврал.

Абрихей уперла руку в бедро.

— И о чем же?

— Про свой костюм к дню греческой мифологии.

— Про что?!

— Помнишь, мы разговаривали в фотолаборатории, и я сказал, что сделал козлиные ноги для костюма Пана из старого коврика для ванной?

— Э-э, ну да…

— Вот тут я и соврал. Наполовину, если быть точным.

Девушка пристально смотрела, ожидая продолжения.

— Это был не старый коврик, а совершенно новый. Я нашел его в бельевом шкафу, на нем еще оставался ярлык из магазина.

— Ох, Джеймс… — Абрихей вздохнула и снова взяла ложку. — Если это худшее, о чем ты соврал в жизни, то ты даже лучше, чем я о тебе думала.

— Дай мне объяснить, ладно?

Девушка взяла контейнер сбербере[5] и высыпала немного в сотейник, затем попробовала с краешка ложки.

— Что ж, давай.

— Понимаешь, там, в шкафу, была куча старых полотенец и прочего. Я мог бы взять любое из них. Но я специально вытащил совершенно новую вещь, потому что хотел, чтобы мама это заметила. Чтобы она разозлилась. Чтобы прямо вышла из себя. Наорала на меня и все такое, понимаешь? Заставила бы поехать на велосипеде в супермаркет и купить такой же коврик за свои деньги.

Абрихей взяла соль, бросила щепотку вдорхои снова попробовала, ни слова не говоря. Однако по напряженной позе чувствовалось, что девушка внимательно слушает.

— Понимаешь, это было через два месяца после смерти брата, и мама буквально таяла у меня на глазах. Не то что вес теряла — рост. У нее даже голос стал тише. Она больше не смотрела со мной документальные детективы вечером в субботу. Бросила боулинг. Перестала ходить по магазинам, красить волосы и готовить. Воскресными ужинами теперь занимались сестры. Мама не делала практически ничего. А у нас в семье нельзя просто спросить кого-нибудь — все ли в порядке, — нельзя просто поговорить. Нет, во Флэнландии ты можешь только стащить новенький зеленый коврик для ванной из бельевого шкафа в надежде, что это спровоцирует конфликт. А уже он, возможно, поможет начать диалог.

— Сработало? — негромко спросила Абрихей, помешивая и пробуя. — В смысле, вы все же поговорили?

Нок опустил глаза к своим кроссовкам.

— Мама даже не заметила, что коврик пропал.

Он оглянулся на дверь кухни, надеясь, что успеет сказать все, что хотел, прежде чем войдетамоуиАбрихей. И поспешно продолжил:

— Ты была права в прошлый раз. Я не так уж хорошо тебя знаю — ни твою жизнь, ни твою семью. Зато я знаю твои работы, твой талант! И мне известно, каково чувствовать себя невидимкой, на которого никто не обращает внимания — иногда даже собственная мать. И пусть фотография не исправила этого ощущения, все

Девушка молча смотрела, не сводя с него глаз. В повисшей тишине слышалось только негромкое побулькиваниедорхо.

— Я хочу сказать, что мы должны и дальше работать над этим вместе. Мне все равно, выиграю я или приду последним. Главное, чтобы с тобой. Вдвоем. Я хотел бы… Извини, секунду…

Нок сбросил с плеч рюкзак, расстегнул молнию и, вытащив обыкновенную коричневую папку, положил на стойку перед Абрихей. Она вытерла руки о джинсовые шорты, взяла и открыла на первом снимке, специально помещенном поверх остальных. Это был ее портрет, сделанный в фойе отеля в Шампейне, у стеклянных дверей. Взгляд скользнул по фото и остановился — она увидела себя такой, какой видел ее Нок. Абрихей — «та, что несет свет». Прекраснее любой горы.

Девушка долго смотрела на снимок, потом наконец подняла глаза.

— Я и не знала, что ты сфотографировал меня тогда… — прошептала она. — Это прекрасно! — Она положила фото обратно в папку, осторожно держа за края, чтобы не оставить отпечатков. — Ты правда так считаешь?

— Как?.. — Воздух в кухне был горячим от плиты, наполненным благоуханным паромдорхо, однако Нок вдруг перестал потеть. Вместо этого вся его нервозность сосредоточилась в груди, сердце прыгало и трепыхалось. — Я ведь ничего не сказал.

— Нет, Джеймс. — Абрихей стянула сетку с волос, черными волнами рассыпавшихся по плечам. — Еще как сказал.

На щеку Нока легла одна ее рука, на другую — другая. Держа его лицо в ладонях, девушка приподнялась на цыпочки и подалась к нему, а он к ней, коснувшись мягкого изгиба там, где ее талия переходила в бедра. Их губы соприкоснулись, и это было совсем не так, как с Иззи за игрой в «бутылочку». Тот поцелуй ничего не значил, теперь Нок знал точно. Сейчас все было иначе. Сердце, перестав выпрыгивать из груди, успокоилось, потом замерло. Он не смог бы сказать, сколько это продолжалось — минуту или час. В груди будто стояла темная вода, и Абрихей единственная смогла пробраться внутрь, коснуться пальцами мягкого песчаного дна и озарить своим светом все, что было там похоронено.

Глава 28

— Тебе лучше уйти, — проговорила она ласково, отстраняясь и опуская руки Ноку на плечи. — Если тетя нас застукает, мне конец.

— Когда мы снова увидимся? — Он наклонил голову, положив ее на ладонь девушки.

— Помнишь, мы договаривались — если я помогу тебе не завалить ИЗО, то ты у меня в долгу? Думаю, пришло время расплачиваться.

Нок был только рад. Наклонившись, он поцеловал ее на прощание.

Следующую неделю они провели в глубине пустого школьного здания, проявляя пленки Абрихей, печатая фотографии, складывая их стопками и отбирая лучшие в другие, поменьше. Работа шла в не тяготящем обоих молчании, бок о бок, так что они то и дело касались друг друга. Они не целовались, хотя постоянно были рядом, — торопиться некуда, для этого найдется еще много времени, когда все будет сделано.

Для своего портфолио Абрихей сняла несколько серий фото в Аптауне — районе, ставшем домом для многих иммигрантов не только из Эритреи и Эфиопии, но и из Индии и Пакистана, Ганы и Нигерии, Вьетнама и Камбоджи. Обошла весь целиком, запечатлевая уличные фестивали, церковные пикники, торговцев кебабами, вечеринки с барбекю на берегу озера, хипстеров, выстроившихся в очередь перед концертным залом, пожилых женщин, возвращавшихся на метро с ночной работы по уборке в офисах с красными, шелушащимися руками… Великолепные, насыщенные снимки Абрихей дышали энергией и движением, их переполняла жизнь. Самое сложное было отобрать из них всего дюжину.

Лихорадочно работая вместе, они успели как раз к сроку. В конце недели мистер Хьюз встретился с ними в кабинете ИЗО, чтобы просмотреть портфолио Абрихей и зарегистрировать их обоих как участников регионального конкурса. Пока учитель, раскрыв увеличительное стекло, хмурясь и строя гримасы, двигался от снимка к снимку, Нок и Абрихей держали пальцы сплетенными под столом.

— Что я могу сказать, Эбби? — проговорил наконец мистер Хьюз, срывая очки и вновь водружая их на переносицу. — Это великолепно! Если вы двое не попадете на национальный конкурс, значит, в мире нет справедливости!

Он захлопнул папку.

— Однако не думайте, что победа у вас уже в кармане! Если вы вдруг сами еще не поняли, справедливости действительно не существует!

— Не волнуйтесь, мистер Хьюз, — откликнулась Абрихей. — Это мы оба уже усвоили.

— Что ж, хорошо. — Глаза учителя скользнули по снимку собаки странного вида, прилепленному скотчем к классному журналу. — Чем раньше это узнаешь, тем лучше, наверное, — горько добавил он.

— Вам не удалось получить опеку над Поцелуйчиком, да? — мягко спросила девушка.

— Моя бывшая жена не знает даже, как правильно за ним ухаживать! — вскричал мистер Хьюз, срывая очки и бросая их на стол. — Ни разу как следует подшерсток ему не вычесала! А он из-за этого сваливается и раздражает кожу!

— Что такое подшерсток? — поинтересовался Нок.

— Мистер Хьюз, вы замечательный человек, — с нажимом произнесла Абрихей. — Если она этого не видит, значит, просто недостойна вас.

— Спасибо, Эбби. — Тот откашлялся. — Я ценю твои слова.

Нок был озадачен — речь ведь вроде бы шла про собаку… Видимо, ему еще многое предстоит узнать о любви. Он сжал пальцы Абрихей под столом, в то время как мистер Хьюз вернулся к своему ноутбуку.

— Ну, довольно о моих проблемах. Сейчас важнее всего то, что через пару недель, если повезет, я буду поздравлять вас двоих с выдвижением на национальный конкурс. Осталось вас только зарегистрировать. — Пощелкав кнопками, учитель перешел на нужную веб-страницу. — Эбби, как заявить твой проект?

— Я называю его «Аптаун».

— Заголовок в одно слово — всегда удачный выбор. — Набирая двумя пальцами, он заполнил строку в форме регистрации. — Например, «Герника». Просто, минималистично, емко. Что насчет тебя, Флэнаган?

Нок моргнул. Он как-то не думал о названии. Нужно было что-то придумать…

— Э-э… может, «Флэнландия»?

— Что это еще за хреновина?

— Мой район, — объяснил Нок. — Ну, как бы такой район в районе. Вся наша семья — двадцать семь человек — живет там. Поэтому мы его так называем.

Мистер Хьюз задумчиво намотал на палец один из своих дредов.

— Твои снимки не совсем о нем. Во всяком случае, не так, как у Эбби. У нее фото улиц, платформ метро, джаз-клубов, ресторанов… В общем, конкретных мест. А у тебя в основном портретная съемка.

— Но так или иначе вся серия посвящена моей семье, правильно?

— И да и нет. Раз так, то

— Я понимаю, что вы хотите сказать… — Нок пролистал все двенадцать фото своего портфолио. — Но о чем же они, если не о Флэнландии?

— Ты меня спрашиваешь? — Пальцы мистера Хьюза в нетерпении зависли над клавиатурой. — Это твой проект, Флэнаган!

Не зная, что ответить, Нок поднял ногу и почесал комариный укус на лодыжке.

— Мне всегда казалось… — начала Абрихей, повернувшись. И замолчала.

— Что?

— Нет, ничего, — поспешно откликнулась та.

— Выкладывай, Тесфайе, — приказал мистер Хьюз. — У нас мало времени.

— Ну… — Она взглянула Ноку в глаза. — Мне всегда казалось, что все это о Патрике.

Едва она произнесла это, как тот вдруг осознал, что так и есть. Все снимки в портфолио рассказывали о брате — о его смерти, об оставленной ей пустоте. Она ощущалась и в опущенных плечах отца, который, стоя на коленях, выдергивал одуванчики в огороде на заднем дворе. И в рассеянной улыбке Аннмари, прильнувшей к Сэл на веранде после воскресного ужина. И в том, как Элизабет, лежа на диване в гостиной, крепко прижимала к груди своего новорожденного малыша, Оливера, будто заранее опасаясь, что однажды может его потерять. Это проглядывало в лице пьяного Люка, искаженном яростью, перед тем как он сбил маму с ног, и закрытом, непроницаемом, когда он спал, похмельный, на крыше. Отсутствие Патрика сквозило во всем. Даже в селфи, которое Нок сделал однажды в предвечернее время под своим баскетбольным кольцом. Он вспомнил, как проявлял тот снимок, один в лаборатории — как раз в день ухода Абрихей. Кювета словно превратилась в зеркало, где на фотобумаге постепенно проступали контуры лица. Когда все закончилось, Нок в изумлении отшатнулся, на один безумный миг поверив, что наконец увидел тот самый знак, встретил призрак брата.

На самом деле нет. Просто Люк был прав — становясь старше, Нок все больше и больше походил на Патрика.

Яркость: это соотношение темного и светлого

Глава 29

Вернувшись домой после встречи с мистером Хьюзом, Нок обнаружил на диване в гостиной маму — в белом брючном костюме с накинутым на плечи пиджаком, рука на перевязи прижата к блузке в цветочек. Седые волосы уложены волнами, щеки нарумянены, губы накрашены… Джуди сидела очень прямо, держа на коленях сумочку, не спуская глаз с двери и промокая глаза платком.

— Мам?.. — Нок обеспокоенно огляделся. — Ты что, ждешь кого-то?

— Я купила этот костюм в прошлом месяце для выпускного Люка. — Мать разгладила кремового цвета ткань свободной рукой. В воздухе пахло парфюмом — тем пряным цитрусовым ароматом из запыленного конического флакона, стоявшего на комоде и использовавшегося только по особым случаям, так что содержимого хватало не на один год. — Церемония начинается через час. Мы еще можем успеть, если он появится в ближайшие десять-пятнадцать минут.

Она выглянула в большое панорамное окно, за которым отец огораживал свои помидоры проволочной сеткой с мелкими ячейками.

— Твой папа считает, что я сошла с ума. — Пальцы сняли невидимую ниточку с лацкана. — Может, он и прав.

— Нет, мам, ничего подобного, — заверил Нок, хотя странно блестящие глаза матери и яростные мазки румян на щеках не прибавили его голосу убедительности.

— Я просто знаю, что Люк ни за что бы не пропустил свой выпускной. И не отправился бы туда без нас. Думаю, он будет с минуты на минуту. Костюм уже готов и отглажен, ждет его наверху в пластиковом чехле.

— Мам… — Нок сел рядом и взял ее за руку, холодную и дрожащую, несмотря на дневную летнюю жару. — Мне нужно тебе кое-что сказать…

Сзади скрипнула половица. Обернувшись, он увидел в дверях из столовой в гостиную старшую из сестер, Джанин, которая остановилась с двумя стаканами холодного чая в руках и внимательно слушала.

— Извините, я помешала?

— Да, — кивнул Нок.

— Нет, — одновременно с ним откликнулась мать.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, потом та продолжила:

— Нок говорит, что должен мне кое-что сказать. Но я, кажется, и так уже знаю. — Она провела тщательно накрашенными ногтями по деревянной ручке сумочки. — Джанин сообщила мне сегодня утром: Кэрри порвала с Люком. Видимо, милая, ты единственная из моих детей считаешь, что у меня есть право знать.

— Ты был в курсе? — Джанин уставилась на Нока своим лучшим взглядом старшей сестры.

— Да.

— И давно?

— Не знаю… С месяц, наверное.

— И никому не сказал?!

— Я говорил Аннмари.

— Ну да, еще бы! Вы ведь с ней неразлейвода. — Она осуждающе покачала головой.

— Тебе она сказала?

— Шутишь? Нет, конечно. Мы же всего лишь сестры, с чего бы мне что-то рассказывать? Мэри столкнулась с матерью Кэрри в сырном отделе супермаркета вчера днем. Пришлось делать вид, что все знала. Говорит, чувствовала себя полной дурой.

— Ну, в общем, не важно, — перебил Нок. — Я тебе все равно не это хотел сказать, мам.

— Нет? — В покрасневших глазах Джуди блеснул страх, однако она решительно моргнула, отгоняя его. — Ну? Тогда что же, милый?

— Люк не пойдет на выпускной, потому что он не закончил. Вылетел еще в прошлом году.

Мама слабо вскрикнула. Уронив сумочку на колени, она закрыла лицо руками.

— Я так и знала! — Джанин грохнула стаканы на кофейный столик, пролив чай на журнал по садоводству. — Как чувствовала, что здесь что-то нечисто!.. Кто тебе сказал?

— Кэрри.

— Так ты с ней разговаривал?! Воображаю, что она тебе напела! Боже, убить его готова! С его мозгами, его потенциалом такие возможности открывались! И все пустить коту под хвост! Выбросить на помойку!

У мамы вырвалось прерывистое рыдание.

— Господи, Джанин, может, уймешься?! — Нок осторожно обнял маму, изо всех сил стараясь не трогать травмированное плечо. — Ты не слишком сейчас помогаешь!

— Не слишком помогаю?! Это я-то?! У меня, между прочим, и своя семья есть, если ты вдруг забыл! Ты хоть представляешь, каких ухищрений мне стоило сегодня утром и детей развезти по спортивным лагерям, и маму на физиотерапию?

— Ну, ты ведь доставила ее туда и обратно? — Нок промокнул большим пальцем лужицу от чая. — Так что, может быть, теперь тебе пора?

— Ты хочешь, чтобы я ушла?! — с гримасой одновременно обиды и удивления на лице вытаращилась Джанин.

Она и Нок были полными противоположностями по месту в семье. Их разделяли еще шесть братьев и

Джанин постояла немного, ожидая, что Нок извинится или, по крайней мере, передумает. Потом взяла со столика свой стакан, промокнула глаза платком, извлеченным из крошечного кармашка на поясе штанов для йоги, и молча вышла из комнаты. Послышался шум закрывающейся задней двери. Мама, повернувшись, схватила Нока за руку.

— Я все это время думала, что он живет у Кэрри! Никогда бы не позволила отцу выгнать Люка, если бы знала, что ему некуда идти! Ни за что!

— Мам, но нужно же было что-то сделать! В смысле, твое плечо…

— Плечо заживет. А вот Люк… Это у него что-то сломалось внутри. И когда такое случается с твоим ребенком, его не выгоняют на улицу. Потому что именно тогда ему больше всего нужна забота.

Она прижала платок к лицу, а когда отняла, на ткани остались маленькие черные полумесяцы от туши для ресниц.

— Надо было сказать мне, Нок, — обвиняюще проговорила мама.

— Не хотел тебя расстраивать. Ты же знаешь.

— Я не какая-нибудь хрупкая ваза эпохи Мин из «Охотников», милый! Я вырастила восьмерых детей, помнишь? И одного похоронила…

Нок вскочил на ноги, вдруг разозлившись.

— Да, и едва придя домой с похорон, сняла его фотографию и повесила взамен жирного ангелочка с мертвым взглядом! И никогда больше даже не заговаривала о нем!

— Между прочим, этот «жирный ангелочек», — крикнула мама в ответ, — религиозное изображение из самой Италии! Отец Гамбера подарил его мне для утешения в моих страданиях! И чтобы ты знал, оно благословлено самим папой Франциском!

— Какая разница?! Почему ты хочешь стереть Патрика из нашей жизни?! На седьмой ступеньке должно быть только его лицо и ничье больше! Патрика! Так его звали! Ты даже имя его никогда вслух не произносишь!

— Потому что мне это ни к чему! Оно всегда в моем сердце, каждую секунду моей жизни, мне не нужно произносить его вслух!

Они были одни в гостиной — и в то же время разделены огромным расстоянием. В любой другой раз, стоило Ноку упомянуть Патрика, слезы мамы, разрывая душу, заставляли уступить и поскорее вернуться к установившемуся замалчиванию темы. Только не сегодня. После всего, что случилось и что Нок узнал, они лишь подливали масла в огонь.

— Знаешь что, ма? Может быть, мне нужно! Это тебе не приходило в голову?! Ты хоть представляешь, каково жить в семье, где никто никогда ни о чем не говорит?! Где любая болезненная тема загоняется внутрь и, не знаю… гниет там, отравляя тебя?!

— Ладно, Нок! Хорошо!

Мать отшвырнула сумочку, рыдая уже по-настоящему, однако он не чувствовал себя виноватым. Наоборот, ему стало легче. Мама наконец-то боролась.

— Ты выиграл! Я произнесу его имя. Патрик! Патрик! Патрик, Патрик, Патрик! Патрик Майкл Флэнаган, мой сын, который мертв вот уже девятьсот восемьдесят дней и… — Она бросила взгляд на запястье, — …шесть с половиной часов. Вот! Я сказала это! Теперь ты доволен?!

— Да, — негромко ответил Нок.

И не соврал. В конце концов, она подтвердила, что еще полна энергии и жизни.

Под взглядом Нока мама отвернулась к окну, выходящему на кусты помидоров. Слезы текли по ее лицу.

— А теперь я и другого сына потеряла, сама выгнав на улицу…

Нок снова опустился рядом, на истертые подушки дивана.

— Мам, это не так.

— Тогда где же он? От него никаких вестей уже три недели. Где он может быть?!

— Я не знаю. Но он никуда не делся. Я каждый день отправляю ему сообщения. Он хоть и не отвечает, но подтверждение о доставке всегда приходит.

— И что это значит? — с несчастным видом спросила она.

— Что он где-то рядом. И заряжает свой телефон. Мы его не потеряли. Во всяком случае так, как Патрика.

— Ну тогда, — прошептала мама, глядя на сына мокрыми голубыми глазами, — иди и найди его.

Глава 30

Медленно поднимаясь по ступенькам, Нок с еще большей, чем обычно, злостью показал средний палец ангелочку на седьмой ступеньке. В спальне на втором этаже было жарко и душно, стены буквально давили. Распахнув полукруглое окно, Нок вылез на крышу. Солнце садилось, закатное небо горело огнем. Кадр, о котором фотограф может только мечтать, — однако Нок едва обратил внимание. Вытащив телефон из кармана, он набрал сообщение:

«То, что ты сделал, было очень плохо. Возможно, это худший твой поступок в жизни. Но я и остальные все равно любим тебя, так что просто вернись домой. Пожалуйста».

Глубоко вдохнул и нажал «Отправить». И тут же получил автоматическое уведомление: «Не доставлено».

Все звуки вдруг исчезли. Нок не видел ничего вокруг, только надпись на экране. Внутри разливался знакомый ужас, как в прошлый раз, когда такой же оглушительный эффект произвели другие два слова: «бактериальный менингит».

Нок впервые услышал их, когда поспешно заталкивал сумку со своими вещами в багажник машины Аннмари тем дождливым октябрьским днем почти три года назад, и решил тогда, что это что-то вроде гриппа. Серьезного, наверное, но уж точно не настолько, чтобы не могла справиться современная медицина. Однако потом, пока их караван из трех автомобилей мчался по шоссе, капли барабанили о стекло, а по обеим сторонам лежали скошенные, мертвые стебли кукурузы, решил погуглить. «Острая инфекция головного и спинного мозга… Грозит серьезными осложнениями… Высокий уровень летальности при отсутствии немедленного вмешательства…» Медицинские объяснения о телесных жидкостях, клеточных мембранах и штаммах бактерий перемежались суровыми эпитетами из языка трагической поэзии: «гибельный», «бедственный», «катастрофический»…

Аннмари резко затормозила, и они вместе с Сэл, Люком и Кэрри побежали под дождем через парковку. Все пока знали только то, что сообщил матери сосед Патрика по комнате: тот неважно себя чувствовал, ушел наверх спать, а когда несколько часов спустя они поднялись к нему, то не смогли разбудить.

Только после того, как в регистратуре их пятерых отправили в отделение интенсивной терапии и они встретили в длинном белом коридоре отца с безжизненными глазами, стало известно, что Патрик в коме. «В коме? — переспросил тогда Нок, ни к кому конкретно не обращаясь. — Но это ведь только в мыльных операх бывает! С обычными людьми такого не случается!»

Отчасти он оказался прав — на слезливый сериал происходящее никак не походило. Иначе Патрик, погруженный в далекие

Однако жизнь — не сериал и не бейсбол, и Патрику не суждено было открыть глаза. Нок понял это, едва увидел его лежащим в кровати: лицо как непроницаемая маска, бледная грудь словно высечена из мрамора, повсюду какие-то провода и трубки… И все поняли, даже мама, хотя понадобилось еще два дня, прежде чем она согласилась отключить систему жизнеобеспечения.

Сунув телефон в карман, Нок забрался через окно обратно в комнату. Зашел в гардеробную и пошарил в самом дальнем углу, за той свалкой, где Люк раскопал протеиновый коктейль Патрика. Там, в глубине, на гвоздике висела выцветшая, в пятнах бейсболка умершего брата с символикой «Кабс». Аккуратно, кончиками пальцев сняв ее, Нок пролез под висящей на вешалках одеждой и выбрался наружу. Держа все так же бережно, сложился пополам и снова протиснулся в маленькое окошко. Там, на крыше, лег на спину и осторожно положил бейсболку на лицо. Просачивавшийся сквозь нее свет становился приглушенным, теплого серо-голубого оттенка — цвета моря.

Нок просто лежал и дышал. Он уже делал так раньше, раз или два. Только в самые тяжелые дни. Чаще было нельзя, иначе бы весь эффект разрушился. Бейсболка до сих пор хранила слабый, едва заметный запах Патрика — его шампуня, дезодоранта и еще чего-то невыразимого, что нельзя воссоздать и что оставалось только здесь, в волокнах этой ткани. Она походила на поднятый со дна моря редкий свиток или потерянную страницу древнего манускрипта — если слишком часто прикасаться, то испортишь, и самая сущность драгоценного сокровища будет утеряна.

Закрыв лицо бейсболкой, Нок не пытался говорить с Патриком — слишком часто прежние попытки ни к чему не приводили, и ответом было только молчание. Просто лежал и дышал, и через несколько мгновений пришло воспоминание, мягко опустившись сверху, словно прохладная простыня в жаркую ночь.

Август. Две недели до начала старшей школы. Два месяца до смерти Патрика. Первая из трех игр серии «Кабс» против «Питтсбург Пайрэтс». Места были ужасными — вид частично закрывали более дорогие, — зато достались бесплатно: подруге Норин в последний момент пришлось уехать из города, и билеты пропадали. Игра выдалась почти такой же кошмарной — восемь иннингов, проигранных «всухую», потом одиночный хоум-ран Эндрю Маккатчена, и «Кабс» продули. И все же это было лето, Чикаго, стадион «Ригли», и, хоть места попались не очень, Нок провел весь день с братьями, поедая начос и заполняя игровую таблицу. Так что в целом время прошло отлично. Когда матч закончился, Люк решил, что надо протрезветь от выпитого пива перед воскресным ужином, и предложил пройти пешком три мили до метро. Патрик пожал плечами — почему бы нет? — и они двинулись по городу на запад.

До станции оставалась пара кварталов, когда по дороге им попался бар — унылая старая дыра с почти черными окнами, кирпичным фасадом, который тоже не мешало бы отмыть как следует, и заплеванным окаменевшей жвачкой тротуаром. В дверях стоял старик в грязной зимней куртке и заклеенных изолентой кедах и клянчил мелочь. Увидев подходящих парней, он шагнул вперед и перегородил им путь.

— Дайте-ка угадаю, — прошамкал он. — Братья?

— Верно, дружище, — улыбнулся ему Патрик. — Как определил?

— По глазам. Они у вас одинаковые.

Бродяга приблизился почти вплотную, по очереди впиваясь взглядом во всех троих. Было в нем что-то гипнотическое, так что даже Люк покорно стоял, позволяя себя осматривать. Нок видел теперь, что незнакомец вовсе не старик, как сперва показалось. Может, на пару лет старше Аннмари — то есть еще даже тридцати нет. Однако выпивка и наркотики испещрили его кожу глубокими морщинами, а руки тряслись так, будто он приплясывал.

— Выручите, парни, а? — Он протянул стаканчик с едва заметной эмблемой «Данкин Донатс», в котором зазвенели монетки.

— Извини, чувак, — откликнулся Люк. — Я всю наличку на игре спустил.

Он шагнул вперед, но бродяга ухватил его сзади за футболку.

— Эй! — Брат резко высвободился и с силой оттолкнул его. — Отвали!

— Отвалить?! — выкрикнул тот. Куртка распахнулась, показав голую желтоватую грудь и раздутый, как у беременной, живот. Под ребрами выделялись два фиолетовых кружка — то ли синяки, то ли ожоги от сигареты, то ли еще что-то. — С чего бы это?! У тебя есть семья! Два брата! А у меня ничего нет! Ни семьи, ни братьев! И ты мне тут такой говоришь, что все спустил на игре?!

— Вот, дружище. — Патрик, наскоро порывшись в бумажнике, сунул бродяге в руку пачку купюр. — Купи себе чего-нибудь поесть.

Тот, взяв деньги, сунул в карман куртки, в последний раз злобно зыркнул на Люка и шагнул к бару. Сетчатая дверь открылась и закрылась.

— Преподобный Патрик! — закатил глаза Люк, отряхивая футболку. — Думаешь, он правда купит себе на них сэндвич?

— Это его дело, на что он их потратит, — тихо проговорил тот. Через сетку было видно, как бродяга, подойдя к стойке, заказал что-то коричневое в низком стакане. — Там все равно в основном мелочовка, по одному доллару.

Тем не менее день был испорчен. Остаток пути до метро прошел в угрюмом молчании. Никто из троих не проронил ни слова ни в поезде, ни по дороге от станции до дома. Только перед тем как уже войти в дверь, Патрик наконец произнес:

— Слушай, Люк, я не собираюсь тебя поучать. Но в следующий раз, когда бездомный попросит у тебя немного денег, вспомни, что всегда говорит мама.

Нок сразу же догадался, о чем он. «От тюрьмы да от сумы не зарекайся» — было любимой маминой фразой. Люк, видимо, тоже понял, потому что снова закатил глаза и вошел внутрь, захлопнув сетчатую дверь у Патрика перед носом.

Нок вдруг резко сел, сорвав с лица бейсболку. Солнце опускалось за многоэтажки западнее Флэнландии, отбрасывая длинные тени. Теперь он знал, где искать пропавшего брата.

Глава 31

Цикады

Бар располагался между обанкротившейся сетевой закусочной и бывшей страховой конторой с надписью «Аренда». Если бы Нок не видел его так ясно только что в воспоминании, то запросто прошел бы мимо. Место было из тех, которые и не должны бросаться в глаза, пока не причиняют проблем, вроде шустрых и наглых тараканов, обитавших на кухне в первой квартире Сэл и Аннмари. И точно так же, как те якобы единственные могли бы пережить атомную войну, невзрачный бар, уродливая, но необходимая часть городской экосистемы, продолжал стоять на месте, пока вокруг открывались и закрывались куда более модные и яркие заведения.

Сложно было сказать, открыт он или закрыт — изнутри не доносились ни музыка, ни другие звуки, а окна, замазанные мылом, не позволяли заглянуть внутрь. Однако, прежде чем Нок взялся за ручку двери, он увидел в переулке у закусочной знакомый белый силуэт. Припаркованный у запертого на замок мусорного бака, с усеивающими лобовое стекло оранжевыми штрафными талонами, там стоял джип Люка.

Когда Нок осторожно приблизился к машине, из-под нее выбралась огромная крыса с лоснящейся гладкой шерстью. Он отпрыгнул с колотящимся сердцем, и та прошмыгнула мимо, так близко, что слышен был шорох от волочившегося по асфальту хвоста. Под хор цикад Нок шагнул к окну с водительской стороны. Он видел достаточно документальных детективов, чтобы знать — если найдена машина пропавшего, скорее всего, он сам тоже обнаружится где-то неподалеку. Вопрос только в том, живой или мертвый. Словом, нужно заглянуть внутрь.

Возможно, Нок теперь единственный сын в семье… Затаив дыхание, он прижался к стеклу, однако увидел лишь ворох оберток от жевательной резинки на пассажирском сиденье. Ни пятен крови, ни раздувшегося тела с широко раскрытыми, мертвыми глазами, ни запаха разложения от трупа, гниющего в багажнике. Переведя дух, Нок подергал ручку. Заперто. Что ж, значит, он уже близко. И ему по силам справиться с этим. С возросшей решимостью он вышел из переулка, собрался и распахнул дверь бара, молясь про себя, чтобы Люк сидел там за стойкой, пусть пьяный в стельку, но живой.

Однако все надежды тут же рухнули. Люка за стойкой не оказалось, как и самой стойки. Память немного подвела Нока — заведение было вовсе не баром, а захудалым магазином по продаже спиртного. Внутри громоздился лабиринт прилавков с запыленными бутылками и стоял автомат по продаже лотерейных билетов.

На табурете за пуленепробиваемым стеклом кассы сидела чудовищных габаритов женщина с кожей цвета сырой индейки и крепко спала, похрапывая. Нок кашлянул, однако та даже не пошевелилась.

— Извините…

Всхрап.

— Простите…

Еще один.

Нок нерешительно опустил руку на маленький серебристый звонок. Женщина, вздрогнув, проснулась и мокро откашлялась. В следующее мгновение на Нока уже смотрело аккуратное черное дуло взведенного револьвера. Внутренности обратились в воду. Хозяйка заведения, однако, окинув взглядом ботанский рюкзачок посетителя и его тощие, как у богомола, ноги, решила, что угрозы тот не представляет.

— Извиняюсь. — Она убрала оружие обратно под стол. — Чем могу помочь?

— Да, мэм… — Нок взглянул вниз убедиться, что не намочил штаны. — Я… э-э… кое-кого ищу.

— В распивочной?

— Где?

— В распивочной.

— А… — Он взглянул на женщину — кажется, та была не в настроении отвечать на вопросы. — Э-э… Да?

— Ну, ты ведь в курсе что к чему? — Она подвинулась, усаживаясь поудобнее, будто курица на насесте. — У тебя есть пятнадцать минут на каждый потраченный доллар. Ключ от туалета — еще пять баксов. Плата только наличными, разумеется.

— Да, само собой, — энергично закивал Нок, компенсируя замешательство, которое наверняка отражалось на его лице. Он полез в бумажник и отделил купюру от тощей пачки однодолларовых банкнот, заработанных стрижкой газона у дяди Митча. — Я думаю, пятнадцати минут будет достаточно.

И подвинул бумажку через стойку. Женщина воззрилась сначала на деньги, потом на самого Нока.

— Парень, ты думаешь, я тут торгую, беря по одному-единственному баксу с человека?! Самое дешевое пойло обойдется тебе как минимум в пять. И пиво упаковками я больше не продаю, можешь даже не просить.

— Эм-м…

Нок огляделся по сторонам, отчасти ожидая увидеть список правил, приколоченный к заплесневелой стене, однако углядел только выцветшую рекламу «Будвайзера» с Суперкубка 1996 года, такую древнюю, что знаменитых лошадей-тяжеловозов, царственно гарцевавших на плакате, наверняка давным-давно пустили на клей.

— Мэм, я тут первый раз…

— Да что ты говоришь?

— …И на самом деле не особо понимаю… ну, правила.

Женщина зевнула, невероятно широко раскрыв рот и показав все его розовые закоулки, и слезла с табурета. Низенькая, почти круглая, она едва доставала подбородком до стойки.

— Правила такие… — Женщина принялась разгибать пальцы: — Первое. За каждый потраченный в магазине доллар получаешь пятнадцать минут в распивочной. Например, покупаешь бутылку бренди за двенадцать баксов — три часа. По четыре доллара час, понятно? Заказываешь пятнадцатидолларовый ром — получаешь три часа сорок пять минут. Ясно?

Нок кивнул, подсчитав на пальцах, — математика никогда не была его сильной стороной.

— Второе. Хочешь получить ключ от туалета — еще пять долларов сверху. А если у тебя их нет, это не значит, что можно облегчаться в проулке. У нас и так проблема с крысами, если ты вдруг не заметил. Третье. Что касается кроватей, то кто первый пришел, тот и занял. Простыни я стираю регулярно, но не в смысле — каждый день. Я женщина занятая. Клопы и прочее — на твой страх и риск. Тут распивочная, а не пятизвездочный отель. Ясно?

— Да, — тупо откликнулся Нок.

— Четвертое. — Женщина подалась вперед, ее грудь натянула футболку с выпуклым рисунком леопарда в прыжке. — Слушай внимательно, потому что это самое важное. Правило номер четыре — я тебя не беспокою, и ты меня тоже. Я не задаю вопросов, потому что ничего не хочу знать. Можешь там смеяться, можешь плакать, можешь танцевать голым или дудеть американский гимн — мне плевать. Чем ты там занимаешься — дело твое. Но! — Хозяйка заведения воздела палец, как учитель, втолковывающий особенно важный

— Да, — повторил Нок.

— Отлично. Далее. Ты с виду вроде ничего — славный парнишка, и за ушами вымыто, разве что скучный чуток. Так что, думаю, проблем с тобой не будет. Но если ты все же решишь мне их доставить — устроишь драку, перепихон или передоз, — я оставляю за собой право пожизненно отказать тебе в обслуживании. Другими словами, решишь там сдохнуть — я сама тебя и прикончу.

На нее вдруг напала ужасная икота, и Нок уже подумывал о приеме Хаймлиха, пока не сообразил, что это просто смех.

— Итак, — проговорила хозяйка, утирая слезы, собравшиеся в мешках под глазами, — что я могу тебе предложить?

— А сколько стоит один лайм? — Нок указал на унылого вида миску с краю стойки.

— Что? Понятия не имею. Сюда не продукты приходят покупать. Я вообще их только по привычке держу. Был один парень — мы его звали «Бильярд», у него один глаз поворачивался в глазнице, как бильярдный шар, — так он любил выдавливать их в текилу. Вот только он еще в прошлом году коньки отбросил — обширный инфаркт, — а я зачем-то до сих пор заказываю эти чертовы лаймы.

— Давайте я заплачу доллар вот за этот? — Нок выбрал из миски один посвежее, у которого еще проглядывала какая-то зелень на коричневой сморщенной корке. — Это даст мне пятнадцать минут, так?

Сдвинув брови, хозяйка все же взяла деньги.

— Ты просто долбаный маленький скупердяй, слышишь? — Она взяла таймер для варки яиц из ряда стоявших на верхней полке и завела; его тиканье присоединилось к хору других. — Иди, можешь делать там со своим лаймом все что хочешь, извращенец. У тебя пятнадцать минут и ни секундой больше. Время пошло.

Глава 32

Распивочная располагалась за металлической дверью в глубине магазина. Вниз шла невероятно длинная бетонная лестница, будто спускавшаяся в древние катакомбы, а не в обычный чикагский подвал-склад. С каждой ступенькой темнота сгущалась, а воздух становился все более спертым и холодным. На стенах по обеим сторонам нарастал зеленый налет. До слуха доносился слабый шорох крысиных коготков, на шею капал конденсат с какой-то трубы наверху. Нок спускался все ниже и ниже. Когда стало совсем темно, включил фонарик на телефоне. Наконец лестница перешла в неровный каменный пол с трещинами, в которых стояли лужицы черной воды. Внизу, почти у самых ступенек, была еще одна дверь, деревянная, из-за которой пробивался слабый свет. Постучать? Нет, не стоит. Нок заплатил за свои пятнадцать минут. Нравится это кому-то или нет, у него есть полное право войти.

В распивочной было так же сыро, как и на лестнице, стены поросли мхом. Кто-то попытался наспех придать месту немного уюта, бросив на пол большой квадратный ковер в восточном стиле, вытертый, в черных как смола пятнах — то ли засохшей крови, то ли желчи, то ли еще чего похуже. Посередине стоял длинный и низкий стеклянный кофейный столик, в центре которого красовалась перевернутая шляпа, наполненная забычкованными окурками. Из полуоткрытой двери туалета несло канализацией, внутри виднелся один-единственный унитаз под голой лампочкой, будто в допросной. У стены лежали два матраса с угадывавшимися на них человеческими фигурами, погребенными под грудой тонких, изношенных одеял, так что видны были только большие, грязные и заскорузлые подошвы босых ног. В другом углу на продавленном футоне, уронив руки на одутловатые ляжки, с полуоткрытыми глазами сидел Люк.

Он был в каком-то полузабытьи, у ног валялась почти пустая бутылка из-под виски. Даже если он услышал звук открывающейся двери и приглушенные шаги Нока по ковру, то ничем этого не показал. И никак не отреагировал на то, что тот вдруг появился здесь с телефоном в одной руке и лаймом жалкого вида — в другой. Нок осторожно обогнул брата, как аквалангист, приближающийся к какому-то новому и потенциально опасному обитателю глубин. Присел, оказавшись на одном уровне с коленями Люка, — если тот вдруг очнется и нанесет удар, он придется по воздуху.

— Эй, — негромко окликнул Нок. — Люк!

Веки брата дрогнули, однако он продолжал молчать.

— Люк! — Протянув руку, Нок потряс его за колено. Джинсы на ощупь были холодными и засаленными.

Ресницы затрепетали, и глаза раскрылись, уставившись невидящим взглядом.

— Люк! Это я.

Брат открыл рот, с трудом раздвинув сухие губы, растрескавшиеся и побелевшие.

— Уходи, — хрипло произнес он и закрыл глаза.

Нок снова потряс колено. Никакой реакции. Однако он недаром всю жизнь делил спальню с Люком. По намеренной неподвижности тела было понятно, что на самом деле тот пришел в себя и только притворяется.

— Без тебя я не уйду.

Молчание.

— Если надо будет, через плечо перекину и вытащу.

Это сработало — обветренные губы Люка сами собой раскрылись в полуухмылке, стоило ему представить, как тощий братец с руками-макаронинами прет его отяжелевшую от алкоголя стокилограммовую тушу по длиннющей лестнице.

— Значит, вот где ты торчал все это время? — проговорил Нок.

Люк снова улыбнулся, не открывая глаз.

— Ничего квартирка, а?

— Люк, пойдем домой. Пожалуйста. Просто вставай и пошли.

— Домой? — Люк медленно, как глубокий старик, наклонился вперед. — Мой дом здесь, пока я не прикончу это пойло. Или пока таймер не прозвонит и не придется покупать новое. Хозяйка там, наверху, женщина строгая.

Он потянулся за бутылкой, но Нок отпихнул ее ногой подальше.

— Мама на тебя уже не сердится. Клянусь. Да она простила, едва ты за порог вышел!

— Уйди! — Глаза Люка вдруг раскрылись, голубые, лихорадочно блестящие, но странно ясные. Это был взгляд не пьяного, а человека, раздавленного какой-то невыразимой мукой.

— Нет.

— Да!

— Нет! Без тебя я не уйду. — Нок бросил лайм на расставленные колени Люка. — Там, наверху, в миске у кассы этого добра гниет часов на двенадцать. И я куплю их все, один за другим, если столько времени понадобится, чтобы тебя переубедить.

— Отлично. — Люк медленно поднялся на ноги. Лайм, скатившись на пол, исчез в грязном углу. — Тогда уйду я.

Брат пошарил в карманах и вытащил ключи от машины.

— Даже не вздумай! — повысил голос Нок. Один из пьяниц на дальнем матрасе проснулся, повернулся к братьям и уставился на них сверкающими в темноте, как у зверя, глазами. — Не смей! Ты убьешь кого-нибудь!

— Вот и прекрасно. — Люк смотрел будто куда-то вдаль, белки его глаз были желтыми, в кровяных прожилках. — Хорошо бы самого себя.

Пошатываясь, он двинулся к двери. Нок

— Если ты сядешь за руль, я тебя заложу! Вызову копов!

— Давай. Вот вы все порадуетесь! — Лицо Люка приблизилось почти вплотную к Ноку — заросшее густой черной щетиной, нечищеные зубы покрыты желтым налетом. — И ты, и мама, и папа. Сестры, Кэрри — все. И это вы еще не знаете худшего обо мне. Никто не знает. Но вам все равно доставит удовольствие, если меня закроют, так ведь?

— Да, чтоб тебя, да! — Нок рванул брата к себе, впившись в рубашку так, что побелели костяшки, и не обращая внимания на текущие слезы. — Я лучше тебя до конца жизни засажу, чем позволю умереть!

Люк попытался вырваться, что обычно не составило бы ему труда, однако сейчас он ослабел из-за запоя, а Ноку придавала сил жгучая ярость. Он все пытался выхватить ключи, и несколько секунд оба боролись. Потом Люк, воспользовавшись природной неуклюжестью брата, подставил ему подножку. Тот полетел на пол, по-прежнему не разжимая хватки. Послышался страшный треск, рубашка разорвалась, и Нок повалился ничком с клочком ткани в руках, упав прямо на острый угол стеклянного столика. Голову пронзила острая боль, из ободранной кожи на виске потекла теплая кровь. Нок попытался встать, хотя ноги подгибались, а перед глазами все плыло, но было уже поздно. Дверь хлопнула, с бетонной лестницы донеслись неверные, пьяные шаги.

Шатаясь и утирая заливавшую глаза кровь, Нок двинулся туда и распахнул створку. Череп сжимала пульсирующая боль, бежать по ступенькам было все равно что по качающемуся веревочному мосту. То и дело приходилось останавливаться, чтобы не упасть. К тому времени, как Нок добрался до верха, преодолел лабиринт магазинных прилавков и, миновав толстуху с револьвером, выбрался наружу, в переулок, Люк уже заводил мотор. Дернувшись назад, джип врезался в мусорный бак, из-под которого во все стороны хлынул поток потревоженных крыс. По какой-то безумной траектории машина вывернула на дорогу и, вильнув за угол, скрылась из виду.

Стоя посреди переулка, Нок прерывисто вдохнул, смахнул кровь со лба и вытащил телефон. Дрожащие пальцы набрали номер, пачкая экран красным.

— Девять-один-один, — раздался голос оператора. — Что у вас случилось?

Когда Нок добрался до автобусной остановки, вдали уже слышались приближающиеся сирены.

Глава 33

Слишком возбужденный и напуганный, чтобы стоять и ждать автобуса, Нок полурысцой, полубегом преодолел две мили до дома Сэл и Аннмари. По спине градом катил пот, а волосы выглядели будто после удара электрическим током. Обе уже ждали на крыльце.

— Молодец, что позвонил мне, — проговорила Аннмари, встречая брата посреди тротуара и крепко прижимая к себе. — Ты все правильно сделал.

Нока завели в дом. Сэл промокнула рану теплой тканью, наложила кусок марли и залепила пластырем, потом сделала сэндвич с ветчиной и налила большой стакан чая со льдом. Обе сели рядом и смотрели, как Нок ест. Когда он закончил, пальцем собрав со стола все крошки, то рассказал обо всем, что случилось за день. О том, как Джуди при параде ждала Люка домой к выпускному. О спуске в недра распивочной. О пустой бутылке из-под виски, о драке, о звонке в 911… Про то, как понял, где искать Люка, как лежал с бейсболкой Патрика на лице и в полусне-полувоспоминании увидел место, Нок рассказывать не стал. Это было слишком личное, к тому же практичная и рациональная Аннмари все равно вряд ли бы поверила.

— Ты все правильно сделал, — повторила она.

— И для такого нужно настоящее мужество, Нок, — добавил Сэл. — Тебе есть чем гордиться.

— Только вот никакой гордости я не ощущаю, — откликнулся он. — Наоборот, чувствую себя полным дерьмом.

— Так бывает после большинства трудных решений в жизни.

— И что мы теперь будем делать?

— Ждать, — ответила Аннмари. — Кому-то придется внести за него залог. Старшим сестрам Люк звонить не будет. Маме с папой тоже. Как и Кэрри, и тебе. Остаюсь только я. — Она постучала пальцем по экрану телефона.

— Но откуда нам знать, что его вообще арестовали? Те сирены — это могла быть не полиция, а «Скорая», например. А если он… — Нок не смог заставить себя произнести вслух то, что разрасталось и разрасталось в голове, пока он бежал сюда. Мелкая авария постепенно превратилась в лобовое столкновение, в груду горячего металла, сплющенного о кирпичную стену. Множественные внутренние повреждения — «гибельные», «бедственные», «катастрофические»…

— Если тебя это успокоит, — проговорила Аннмари, — я могу позвонить Мэри. Она как раз сегодня дежурит и скажет, передавали ли что-нибудь по рации.

— Давай лучше я позвоню, — мягко предложила Сэл. — А вы посидите и поболтайте.

Сестра кивнула. Сэл, взяв телефон со стола, ободряюще сжала Ноку плечо и вышла в спальню.

— Люк вылетел из юридического, — проговорил он, едва дверь захлопнулась. — Еще в прошлом году. Только вид делал, что ходит на занятия и семинары. А в основном просто пил. Ты знала?

— Нет. — Аннмари взяла пустую тарелку и отнесла к раковине. — Не знала. Теперь понятно, почему Джанин весь день мне названивает.

— Патрик умер через месяц после того, как Люк поступил. Но в тот год он справился, и даже средний балл у него был «отлично». Что случилось? Почему так вышло?!

— Необязательно что-то должно было случиться. — Сестра ополоснула тарелку горячей водой и уставилась через окно в кухню соседей через двор. — Горе каждый переносит по-разному, Нок. Кто-то просто не может двигаться дальше.

— А другим нужно больше времени, чем некоторым.

Тон был нейтральным, однако стоило произнести эти слова, как сестра тут же резко развернулась, с дребезгом уронив тарелку в раковину.

— Что ты хочешь этим сказать?!

Нок пожал плечами.

— Ничего.

— Ну нет! Этим ты от меня не отделаешься! Когда обвиняешь в чем-нибудь, будь готов представить доказательства!

— Отлично! Хочешь доказательств? Как насчет того, что вы с Сэл избавились от всех вещей Патрика, едва его успели похоронить?!

— Мы не «избавились от всех вещей Патрика». Мы всего лишь пожертвовали его учебники организации, которой они были нужны. В надежде, что из этого непоправимого горя может вырасти хоть крупица добра.

— Могли бы и подождать немного.

— Чего, Нок? Что он воскреснет и вернется к учебе?

— Вот видишь! — крикнул тот. — Даже сейчас у тебя какой-то сарказм! И ты такая же, как родители! Ты никогда о нем не говоришь! Никогда! Ты ненавидишь Люка за то, что он превратился в алкоголика… а знаешь что? Это по крайней мере доказывает, что не я один в этой семье переживаю из-за Патрика! Что хоть еще кому-то не все равно!

— По-твоему, мне все равно? —

Она вдруг шагнула вперед с поднятой рукой. На миг Ноку показалось, что сестра его ударит, но вместо этого она провела пальцами по собственному лицу, коснувшись испещрявших щеки тонких фиолетовых прожилок.

— Ты знаешь, что это?

— Сосудистая сетка. У папы такая же.

— Да, только у него из-за возраста. Знаешь, откуда она у меня? — В глазах у Аннмари стояли слезы, руки безвольно упали. — Я занималась членовредительством. Била себя по щекам, если точнее. Так часто и сильно, что повредила сосуды под кожей.

Сидевший за столом Нок вытаращился в изумлении. Его вдруг затошнило.

— Когда Патрик умер, вокруг будто темнота опустилась. Мне стало казаться, что я тоже мертва, только застряла в каком-то переходном состоянии — не совсем в аду, но и не в своей настоящей жизни, потому что та просто не могла быть такой. Я шла в ванную, вставала перед зеркалом и била себя по лицу, снова и снова, пока как будто не пришла в себя, не доказала себе, что все еще, черт побери, жива, раз испытываю боль. Что Патрика больше нет и никогда уже не будет, а у меня только два варианта — либо сдаться черноте, либо собрать все силы и двигаться, на хер, дальше. Угадай, что я выбрала?

Оба молча смотрели друг на друга, не шевелясь, не дыша. Стоявшие в глазах Аннмари слезы потекли по щекам.

— Эй? — Дверь скрипнула, в кухню заглянула Сэл. Сестра поспешно отвернулась к раковине, пряча лицо. — Я дозвонилась до Мэри. Полиция остановила машину Люка с полчаса назад и арестовала его. Без происшествий.

У Нока от облегчения подогнулись колени.

— Она на линии. Хочет поговорить с тобой, Нок. Просто с ума сходит. Спрашивает, какого черта творится.

Аннмари обернулась, успев за это время утереть слезы, и взяла телефон из протянутой руки Сэл.

— Я все улажу, Нок, ты отдыхай. Допей чай. Прими душ, если хочешь. Кровать для тебя в гостевой спальне уже постелена. Я разберусь с Мэри и позвоню маме. Сообщу, что ты останешься ночевать у нас. Идет?

— А насчет Люка что ей скажешь?

— Не знаю… — Сестра шагнула в комнату, берясь за ручку.

— Аннмари…

— Да?

— Скажи все как есть.

Та кивнула и мягко прикрыла за собой дверь. Сэл поставила перед Ноком печенье, подлила чаю и исчезла на балконе, оставив одного. Деликатности ей было не занимать — отчасти поэтому они так ладили с Аннмари. Нок съел печенье и прикончил чай. Потом, слишком уставший даже для того, чтобы смыть с себя вонь распивочной, отправился в гостевую спальню, сбросил одежду в пятнах пота и забрался под покрывало. Коснувшись все еще болезненного места на голове, вытащил телефон и положил рядом с подушкой.

«Абрихей?»

Минуту спустя та ответила:

«Джеймс?»

В мозгу проносилось множество слов, столько хотелось рассказать ей о Люке, о том, что случилось сегодня, и о том, что происходило все эти годы и чего семья изо всех сил старалась не замечать. Однако Нок был слишком обессилен. И подавлен.

«Спокойной ночи», — наконец написал он.

И только когда Абрихей ответила несколько минут спустя «Спокойной ночи», позволил усталости взять верх и погрузился в очередной прерывистый сон без сновидений.

Глава 34

Много часов спустя Нок проснулся от легкого стука в дверь.

— Да, — пробормотал он.

Во рту было сухо, лоб пульсировал тупой болью. Рука потянулась к пластырю на виске, и пальцы нащупали шелушащуюся корочку запекшейся крови.

— Доброе утро, — проговорила Сэл, просунув голову внутрь. — Как насчет яичницы?

Нок натянул одежду, которую вечером бросил у кровати прямо на пол, и вышел в кухню. В лучах солнца та сияла чистотой. Сэл открыла балкон, впустив теплый утренний воздух. Нок сел, и она поставила перед ним на стол стакан апельсинового сока, положила две таблетки аспирина и захлопотала у плиты, жаря яйца и переворачивая ломтики органического бекона серебристыми щипцами.

— Аннмари на работе?

— Нет. — Сэл выложила все на тарелку, пододвинула ее через стол и уселась напротив с кружкой кофе. — Отправилась разбираться с твоим братом. Он позвонил прямо перед рассветом.

— И что у него?

— Ему предъявляют вождение в нетрезвом виде с отягчающими. Заседание суда на следующей неделе. Пока Аннмари внесла за него залог и отвезла в больницу. Сейчас они там. Когда доешь, я могу подкинуть тебя домой, а потом отправлюсь к ним.

— В больницу? — повторил Нок.

— Не переживай. С ним все будет в порядке. Просто последние несколько недель Люк слишком сильно испытывал свой организм на прочность, и Аннмари хочет, чтобы он обследовался. Потом, если все окажется в порядке, мы привезем его сюда, накормим и уложим. А завтра… Завтра приступим к неприятным разговорам, которых ваша семья — только без обид — так долго с успехом избегала.

— Он меня ненавидит?

Нок опустил глаза в тарелку, заранее сжавшись в ожидании ответа. Сэл не из Флэнаганов, она скажет все как есть. У нее была нормальная современная семья, с золотистым ретривером, высокоскоростным интернетом и приемлемым числом детей. Семья, где не закрывают глаза на что-то плохое.

— Нет, Нок. Он тебя не ненавидит. — Сэл протянула руку и положила на его ладонь. — Наоборот, любит больше всех остальных.

Глава 35

Мама ждала Нока там же, где он оставил ее вчера, — на диване, только переоделась и смыла макияж. Завитые к выпускному Люка волосы уже начинали раскручиваться.

— Ты нашел его, Нок! — Она поднялась, опершись на здоровую руку. — Я знала, что ты сможешь. Только ты, и никто другой.

Тот кивнул.

— Аннмари сказала тебе, где он был?

— Да. Она ничего не стала утаивать.

— Это хорошо.

— Иди сюда, милый, дай мне на тебя взглянуть.

Нок сделал несколько шагов по выгоревшему голубому ковру в восточном стиле. Подняв руку, мать легонько коснулась пореза на лбу.

— Ты в порядке? Не забыли помазать неоспорином?

— Все нормально, мам, не волнуйся.

— Мы с папой едем в больницу, твои сестры тоже будут там… — Джуди отлепила от лба сына присохший с кровью клок волос. — Хочешь с нами?

— Нет, мам, — покачал тот головой. — Я здорово устал. Лучше, наверное, пойду наверх и лягу.

— Ладно… — Голубые глаза на секунду недовольно блеснули, но и только. — Принести тебе чего-нибудь?

— Нет, спасибо. Я просто хочу спать.

По ступенькам Нок взбирался медленно, как старик. Он так устал, что даже забыл показать ангелочку средний палец.

Позже голоса сократились до двух — мамы и папы, — а со двора донесся запах жарившихся на гриле хот-догов и, возможно, маленьких желтых луковичек, которые отец выращивал в саду и любил запекать в фольге, сбрызнув оливковым маслом. В желудке заурчало: Нок ничего не ел с завтрака, который приготовила ему Сэл много часов назад. Однако даже соблазнительные ароматы ужина, который, скорее всего, будет дополнен домашним картофельным салатом, не могли заставить вылезти из постели. Стоило только вспомнить о Люке в распивочной, о том, как от него несло, пока они боролись за ключи, о желтом налете на его зубах и страдании в глазах, как Нока начинало тошнить. Он просто не представлял, как сможет выдержать, если близкие начнут сейчас задавать вопросы — или, что еще хуже, промолчат.

Позже снаружи раздался скрип ступенек под медленными шагами матери. Она застыла у двери, подняв руку, однако не решилась постучать и спустилась обратно. Донеслись звуки включенного телевизора и возбужденные голоса оценщиков из «Охотников за антиквариатом». Только когда все в доме стихло и прошло достаточно времени, чтобы родители успели заснуть, Нок на цыпочках сошел вниз. Первое, что он увидел на кухне, — оставленную для него матерью на стойке тарелку под полиэтиленовой пленкой с двумя хот-догами, запеченными луковичками и картофельным салатом. Сердце защемило. Стоя в залитой лунным светом тишине дома, которая, как всегда казалось, шептала о чем-то, хоть слов было и не разобрать, Нок съел холодный ужин. Потом смахнул крошки в раковину, вымыл тарелку и, тихонько прикрыв за собой сетчатую дверь, вышел во двор побросать мяч в кольцо.

Когда с разминкой было покончено, в проулке появилась чья-то фигура — несмотря на теплую ночь, в кофте с капюшоном, руки глубоко в карманах, походка шаркающая и неуклюжая.

— Привет. — Свежевыбритое лицо Люка без черной бороды выглядело бледным и мягким — кажется, ткни пальцем и останется ямка. — Аннмари сказала, что ты, скорее всего, здесь.

— Угу. — Нок ударил мячом об асфальт — раз, два, примерился… — Да, вот он я.

— У меня суд через пару недель. Аннмари хочет попытаться свести обвинение к простому правонарушению. Посмотрим… В любом случае хорошего мало.

— Хочешь, чтобы я тебя простил или что?

Нок бросил мяч. Тот ударился о щит и отлетел Люку в руки.

— Нет, не хочу.

— Тогда зачем пришел?

— Поговорить.

— О чем? Дай сюда.

— Нет. — Люк прислонился к гаражу и сполз вниз, на корточки, держа мяч на коленях. — Присядь со мной на секунду, ладно?

— Зачем? Почему я должен тебя слушать?

— Ты не должен. Но мне это нужно. — Люк сглотнул, беззащитный, чисто выскобленный кадык двинулся вверх-вниз. — Пожалуйста.

Нок, вздохнув, опустился рядом с братом.

— Мне надо рассказать тебе кое-что, о чем я еще никому не говорил.

— Я уже знаю — от Кэрри. Ты только притворялся, что ходишь на учебу.

— Да, верно. Но я не об этом.

— Нет?..

— О Патрике.

Нок бросил взгляд в его сторону. Люк не поднимал глаз от асфальта.

— Я был последним, кто с ним говорил.

Нок моргнул.

— Когда он?.. В последний день?

— Да. Он позвонил мне утром, сказал, что паршиво себя чувствует. Голова болит, все тело, шея онемела, рвота… Я спросил: «А вчера ты где был?» Он ответил — ну да, на вечеринке братства. И я сказал… — Люк снова сглотнул, будто во рту у него было слишком много слюны. — …Сказал: «Ну так у тебя похмелье, болван! Сходи перекуси чем-нибудь поострее и перезвони мне». Он ответил: «Нет, Люк, мне правда по-настоящему хреново». Я спросил: «А сколько ты выпил?» Он сказал: «Одну бутылку пива. Неужели с этого может быть похмелье?» Я начал над ним потешаться. Говорю ему… — Люк уронил голову, прижавшись лицом к холодной резиновой выпуклости мяча и опустив веки. — …Говорю: «Ну, что тут скажешь, Пат? Значит, ты просто чертов слабак!»

Брат поднял взгляд на Нока — голубые глаза смотрели из запавших, темных ям.

— Я велел ему пойти купить витаминный напиток, принять пару таблеток аспирина и лечь спать. Он все так и сделал, как я советовал. А потом, через несколько часов после нашего разговора, Ринард позвонил маме и сказал, что они не могут его добудиться. Только к тому времени было уже поздно. Если бы я только прислушался, а не отмахнулся от него, как последний мудак, Пат все еще мог бы… мог бы быть… — Не в силах продолжать, Люк снова уткнулся лицом в мяч.

Нок застыл. Он помнил тот звонок Джека Ринарда: как раз сидел за кухонным столом, делая уроки — спрягал испанские глаголы. Трубку взяла мама, секунду послушала, потом как-то осела, привалившись к стойке и уронив губку, которую держала. Нок до сих пор слышал мокрое «шмяк», с которым та упала. Замерев с карандашом в руке над тетрадью, он чувствовал, что в воздухе разливается какая-то чернота, хотя мама еще не произнесла ни слова, и что говорили на том конце тоже слышно не было. Потом она велела Джеку срочно вызвать «Скорую» и перезвонить, как только та приедет. «Только не оставляй его одного. Даже на секунду. И не слушай, если скажут, что тебе с ним ехать нельзя». Голос у мамы был спокойный, уверенный, даже властный, однако едва она дала отбой и обернулась, как на ее лице разлился ужас.

«Пат заболел», — сказала она. И повторила: «Пат заболел». Прежде чем Нок успел спросить, что имеется в виду — это слово могло значить все что угодно, от насморка до четвертой стадии рака, — она схватила со стойки ключи от машины и забегала по дому, разыскивая отца, который, как обычно, дергал сорняки в огороде. Когда, наконец, нашла, слова через стекло не доносились, но видно было, как мама размахивает руками. Отец пошатнулся, едва не упав, потом оба бросились к гаражу — она без куртки, несмотря на октябрьский холод, а папа даже не сняв наколенники. Все еще с карандашом в руке, Нок опустил глаза на тетрадь. Сейчас, оглядываясь назад, он вдруг понял, что заранее знал,

— Теперь ты знаешь, — прошептал Люк в баскетбольный мяч, — что это из-за меня Пат умер. Если бы я посоветовал ему пойти в медпункт… или в больницу… Если бы просто спустился и спросил у мамы… Если бы я хоть чуть-чуть вышел из своего всегдашнего образа крутого и опытного старшего брата, он бы остался жив. Ему было бы сейчас двадцать три, и он бы тоже играл тут с нами, паршиво изображая Джоакима Ноа, и мы смеялись бы над ним, но он все равно бы нас обставлял. А вместо этого он лежит в могиле, и убил его я.

— Люк, — тихо произнес Нок, — ты никого не убивал. Патрик просто умер. От инфекции. Такое случается иногда. Даже с молодыми. Заболевают и умирают.

— Ни с кем такое просто так не случается! Ты знаешь хоть кого-нибудь, кто умер в двадцать? Знаешь?!

— Брат Иззи Тедди, — ответил Нок. — Ему и двадцати не было. Всего восемь.

— Это другое. У бедного парнишки был тяжелый рак, неизлечимый случай. С Патриком все совсем иначе. Его могли спасти, будь у врачей больше времени. И, возможно, им его хватило бы, если бы не я! — Люк весь дрожал, несмотря на кофту и теплую ночь. — Лучше бы он тогда позвонил тебе! Был бы сейчас с нами! То, что ты сделал вчера — отыскал меня, вызвал копов… Думаешь, я тебя за это ненавижу? Ты спас мне жизнь, Нок. Уберег меня. Потому что так поступают братья. И даже незнакомые люди. Только не я.

Он медленно покачал головой.

— Только не я. Брат просил меня о помощи. Он умирал. И что я сделал?! Велел ему не распускать нюни и выпить аспирину! — Люк уже рыдал, так, что из носа у него текло, но даже не пытался утереть лицо. — Нок, я тебя люблю! Очень люблю! Я так тебя люблю, и мне так жаль, что ты меня теперь ненавидишь. Но я рад этому, потому что не заслуживаю тебя. И вообще ничего не заслуживаю! Ни семьи, ни успеха, и уж точно — любви. Я потерял право на все в ту минуту, когда повесил трубку и дал Пату умереть.

— Нет, — мягко проговорил Нок. — Нет, нет и нет. Нет.

Этот спор нельзя было проиграть, и он повторял одно и то же слово снова и снова, пока оно не превратилось в заклинание, в колыбельную, в успокаивающий, утешающий звук. Нок вспомнил, как готовился, чтобы попасть в школьную баскетбольную команду, и совет, который дал ему Патрик. «Тебе не нужно быть лучшим, — сказал он, передавая пас во время, наверное, сотой за утро тренировки. — Просто будь самым настойчивым. Переупрямь их всех».

— Нет, — еще раз повторил Нок.

Он переупрямит Люка своим заклинанием, своим «нет».

И в конце концов это сработало. Голова брата упала Ноку на плечо, прерывистое дыхание выровнялось, баскетбольный мяч выскользнул из рук и покатился по асфальту…

Цвет: один из самых главных элементов; он создается освещением

Глава 36

Через неделю после возвращения Люка мама приняла беспрецедентное решение — перенести воскресный ужин на вечер вторника. Это был канун 4 июля, Дня независимости, и пока старшие сестры с Кэрри крошили томаты и разрезали арбуз на кухне, Нок с Декланом ходили по двору, следя за ребятней помладше, бросавшей друг другу под ноги «бахалки» на бетонной дорожке к гаражу. Джанин и Мэри приняли ответственное решение, что для спагетти «болоньезе» слишком жарко, и съездили в супермаркет за упаковками замороженных булочек для гамбургеров и огромными пакетами кукурузных чипсов. В доме муж Норин Дэн исходил потом у плиты, помешивая бобы, тушившиеся с медом и беконом в большой кастрюле. Майк и Фрэнк, двое других зятьев, вытащили на веранду пару огромных холодильных контейнеров, забив их льдом и напитками — впрочем, ничего крепче газировки, бутилированной воды и пакетиков сока для детей. Мама, обычно в одиночку готовившая еженедельный семейный ужин, на этот раз праздно сидела на веранде в прописанных врачом темных очках, прижав к груди, как раненую птицу, руку на перевязи, и наблюдала за играющими внуками. Отец, устроившийся рядом, тоже в основном молчал, лишь изредка напоминая детям не топтать грядки. Оба с озабоченным видом то и дело бросали взгляды на калитку, ожидая прибытия приглашенной гостьи.

Люк находился в реабилитационном центре. Месяц в стационаре, потом еще столько же амбулаторное наблюдение и затем запись на восстановительную программу. Прошло уже шесть дней, и никто не знал, что там и как, — общение с внешним миром исключалось. Известно было одно: Люк по-прежнему там, не выписался и не сбежал среди ночи. В отсутствие другой информации семья считала и это хорошим знаком.

Семейный ужин был не совсем обычным, и дело не только в измененном меню, переносе на вторник и присутствии Кэрри без Люка. Услышав его историю, консультант центра порекомендовала в качестве важной составляющей реабилитации семейную терапию. Родители немедленно воспротивились.

— Не хватало, чтобы у нас в доме появился посторонний человек и принялся совать всюду нос! — возмутилась мама.

Отец поддержал ее, так же как и Джанин с Мэттью. На этом, вероятно, все и кончилось бы, если бы Ноку не пришла одна идея.

— А что, если… — неуверенно предложил он на следующее утро после того, как Люк раскрыл ему свой страшный секрет, — …если это будет не посторонний?

Вот так и вышло, что специальным гостем воскресного-ужина-во-вторник стала миссис Баррера. Она кое-как пристроила на коленях бумажную тарелку, пока со всех сторон сыпалось — еще бобов? фруктового салата? маринованный огурчик? газировки?

Первый сеанс семейной терапии оказался вовсе не таким уж болезненным, как боялся Нок. Пока над кварталом заходило солнце, а дети помладше бегали по двору, размахивая бенгальскими огнями, рассыпавшими искры в сумерках, остальные — Нок, сестры с мужьями, Кэрри, даже Деклан и четырнадцатилетняя Клэр — уселись, поставив садовые стулья кружком на веранде, и принялись обсуждать, что они могут сделать для Люка, когда он вернется к обычной жизни, как помочь ему справиться, избежать искушения, которое, как без обиняков предупредила миссис Баррера, будет поджидать повсюду. Давно назревший разговор вышел непростым. Хорошо, что она догадалась принести «палку оратора» — ручку от старой метлы, оклеенную блестками, — иначе Джанин и Мэттью слова бы не дали другим сказать.

После этого, мягко подталкиваемые миссис Баррерой, поговорили о Патрике. Немного о его смерти, потом куда больше —

Было уже совсем поздно, когда первый сеанс семейной терапии завершился. Все по очереди обняли на прощание миссис Барреру, старшие сестры одна за другой собрали детей и, толкая коляски или усевшись в свои минивэны, разошлись и разъехались по своим уголкам Флэнландии. Родители, как обычно, уснули через пять минут после начала «Охотников за антиквариатом». Выключив телевизор, Нок набросил им на ноги легкое покрывало, висевшее на кресле-качалке, и тоже отправился спать.

На седьмой ступеньке он механически поднял руку, чтобы показать средний палец ангелочку в рамке, и застыл: тот исчез. Кто-то — мать или отец — убрал картинку. Вместо нее висела фотография Патрика со школьного выпускного. Брат на ней сменил свою обычную бейсболку «Кабс» на жесткую черную академическую шапочку, лихо заломленную набекрень, и улыбался во весь рот, нимало не волнуясь из-за кривого переднего зуба. Густые черные брови нависали над голубыми глазами, пылко устремленными в будущее, наверняка веря (и с полным на то правом), что впереди многие годы и десятилетия — как минимум полвека.

Нок отступил назад, вглядываясь в лицо брата. Потом, прижавшись лбом к стеклу, посмотрел своими живыми глазами в невидящие, отпечатанные на бумаге. Дыхание затуманило поверхность. Когда-то Нок боялся, что его память тускнеет и однажды он не будет помнить Патрика так, как хотелось бы, — однако сопротивлялся этому изо всех сил и продолжит сопротивляться. И все они, все Флэнаганы, поступали и будут поступать так же, каждый на свой лад. Один за другим пройдут годы, но, стоя перед портретом брата на седьмой ступеньке, Нок поклялся себе сделать все, чтобы сократить разрыв между уходящим вдаль руслом времени и тем его ощущением, которое не линейно, но движется волнами — иногда к исцелению и счастью, а иногда к боли, которая вдруг охватывает с новой силой, будто все было вчера. И все, что ты можешь сделать, — продолжать плыть и плыть.

Глава 37

Комната ожидания для участников конкурса была длинной и узкой, с желтыми стенами и белым плиточным полом. В одном конце стоял стол, заставленный подносами с печеньем, рулетиками с разной начинкой и фруктовым салатом; сюда уже выстроилась очередь школьников, наполнявших бумажные тарелки. В другом — ряд пустовавших раскладных стульев: все слишком нервничали, чтобы сидеть. Нок впервые в жизни не в состоянии был есть. Он мерил шагами комнату, то и дело одергивая душащий его галстук с эмблемой «Чикаго Кабс» и прислушиваясь к негромкому гулу голосов за стеной, усиливавшемуся по мере того, как аудитория наполнялась.

— Нервничаешь?

Нок едва узнал К’урта, соседа по экспозиции на конкурсе штата, — тот сбрил свои усики, и глаза у него выглядели как-то по-другому.

— А, привет, К’урт. Как проходят каникулы?

— Невыносимо скучно, как и все прошлые и будущие — до следующего года, когда я наконец вырвусь из своего дерьмового городишки и уеду в Париж. — Он приподнял двумя пальцами галстук Нока и повернул туда-сюда, изучая. — Смотрю, ты по-прежнему одеваешься как папик средних лет?

— Эй! — Рядом появилась Абрихей с подносом мини-десертов. — Это я ему купила!

Она приобняла Нока свободной рукой за пояс, и тот почувствовал, что заливается краской от шеи и выше. Хотя они официально встречались уже три недели, он до сих пор не привык к тому, что у него теперь есть девушка. Всякий раз, как Абрихей касалась его, это походило на чудо. Она была в своем красном платье с цветочным узором и с теми крупными серьгами в ушах, на ногах кожаные сандалии со множеством ремешков, охватывавших щиколотки. Держась, как всегда, просто, она чувствовала себя здесь как рыба в воде. В отличие от Нока в мятой белой рубашке из хлопка с полиэстером и не подходящим к ботинкам ремнем.

К’урт стрельнул глазами на место, куда легла рука девушки, потом обратно. Кажется, он был впечатлен — по крайней мере, на секунду.

— Что ж, — признал он, — возможно, это неплохая стратегия. Если одеться, как будто ведешь дочек на танцы в местный торговый центр, судьи будут смотреть на твои работы, а не на тебя. Мне самому надо было до этого додуматься.

— Тогда тебе пришлось бы отказаться от своей великолепной лиловой накидки, — заметила Абрихей. — А она идеально подходит к твоим глазам.

— Нет, — поправил ее К’урт, — это мои глаза подходят к накидке.

Он поднял к лицу ладони и двумя пальцами сдвинул в стороны контактные линзы, показывая обычные карие радужки под ними.

— Потрясающе.

— Да, знаю, — улыбнулся К’урт, возвращая лиловые линзы на место. — Ну, пойду, наверное, зацеплю себе рулетик с салатом «Цезарь» и курицей, пока не кончились. Удачи вам двоим!

Он повернулся, взмахнув каскадом атласной ткани, свисавшим со спины, и исчез в толпе.

— Меня, кажется, сейчас вырвет, — пожаловался Нок, проводя рукой по уложенным с помощью геля волосам. — Что-то с желудком.

— Дело не в этом. — Абрихей взяла со своей тарелки мини-брауни со сливочной помадкой и отправила в рот. — Просто ты слегка нервничаешь.

— И зачем я только съел тот сэндвич с беконом?

— Эй, мистер Хьюз ведь говорил тебе не покупать еду на заправке!

— Я подумал, что это его закидоны против корпораций…

— Скорее против диареи!

Нок вздрогнул.

— Джеймс. — Абрихей, сунув ему свою тарелку, положила обе руки парню на плечи. — У тебя прекрасные фотографии, и ты здесь по праву. Ясно?

— Да, — вздохнул он. — А ты как, кстати? Справляешься?

Девушка пожала плечами.

— Сегодня утром говорила с мамой. Конечно, я хочу, чтобы она передумала. Чтобы была здесь. — Она взяла с тарелки еще кусочек. — Но ничего, я в порядке. Шоколад отчасти помогает.

— Но остальная твоя семья приедет сюда, так ведь?

— О да. И обязательно усядутся в первом ряду. Они такие. — Абрихей взглянула на Нока. — А твои приедут?

— Не-а. — Он опустил взгляд на начищенные до блеска выходные ботинки, которые уже начинали жать. — Они мной гордятся и все такое, но им, кажется, не совсем по душе, что я выкладываю наши частные семейные дела на публику.

— Ну, их можно понять. — Она

Нок кивнул. Вчера вечером они с родителями сели в кухне у открытого окна, из которого струился летний ветерок, и те, надев очки для чтения, перебирали снимки один за другим под молчаливым взглядом сына. Прежде чем мягко захлопнуть папку, мама смахнула слезы.

— Ох, Нок! Мы так тобой гордимся!

— Хорошими или плохими, — добавил отец слегка хрипловатым голосом, — ты нас показал такими, какие мы есть, парень.

Дверь отворилась, и почти все в комнате выжидающе обернулись. Однако это был всего лишь мистер Хьюз в своей лучшей гавайской рубашке.

— Мне вообще-то сюда нельзя, — сообщил он, спеша к своим подопечным и разливая по дороге кофе. — Но я просто обязан был проверить, как вы двое справляетесь.

— Меня, кажется, сейчас стошнит. — Нок потянул за галстук. В желудке бурлило.

— Говорил я тебе не есть тот сэндвич на заправке!

— А я думаю, это просто нервы, — возразила Абрихей.

— Нервы?! Из-за чего вам волноваться, черт побери?! Пусть остальные переживают — они вам двоим в подметки не годятся!

Мистер Хьюз даже не попытался понизить голос, и парочка других участников посмотрела на них косо.

— В общем, я хотел вас предупредить. — Учитель выудил из заднего кармана буклет. — Вот, прихватил программу. Подумал, что вам будет интересно знать свою очередь. Абрихей, ты идешь восьмой. Нок — первым.

— Первым? — слабым голосом переспросил тот. Во рту начала скапливаться слюна. Кажется, сейчас и правда стошнит.

— Так это же отлично! — ободряюще улыбнулась Абрихей. — Побыстрее покончишь со всем и дальше будешь просто смотреть чужие работы в свое удовольствие! А мне ждать целых семерых до своей очереди…

— Занервничаешь во время презентации — поищи в зале мою большую нескладную голову. Я буду в первом ряду. — Нок подмигнул. — Твой папа обещал занять мне место.

— Говорила я тебе — они усядутся впереди всех! — Абрихей недовольно закатила глаза.

— Они еще и плакаты с собой принесли, — добавил мистер Хьюз. — И, кажется, дуделки.

— Боже! — Она закрыла лицо руками, но видно было, что отчасти ей приятно. Близкие изо всех сил старались компенсировать отсутствие матери, чтобы Абрихей чувствовала себя любимой и защищенной.

Сердце Нока вдруг наполнил ужас. Как же можно выставить перед чужими людьми историю собственной семьи, историю потери, от которой разошлись волны боли и страдания?! К горлу подкатило, и Нок уже был готов метнуться в туалет и избавиться от сэндвича с беконом, когда в дверях, перекрыв путь к отступлению, появилась женщина в черном блейзере, с коротко стриженными розовыми волосами и планшетом с зажимом для бумаги в руках.

— Итак, участники, мы начинаем! Ожидайте здесь, пока вас не вызовут. Всем удачи!

Опустив глаза, женщина скользнула глазами по списку.

— Сейчас мне нужен Джеймс. Есть здесь такой?

Нок сглотнул омерзительный комок, вставший в горле, и поднял дрожащую руку. Идти на попятный было поздно.

Пальцы коснулись бархатного угла занавеса, и в следующее мгновение Нок оказался на сцене. Увидев небольшую кафедру, за которую ему было сказано встать, он заспешил к ней. Подошвы тесных ботинок гулко шлепали по дереву. Нок рассчитывал, что это будет такое массивное деревянное сооружение, как те, откуда говорили учителя в школе, и оно хотя бы наполовину закроет от сотен глаз в переполненном зале, но — не повезло. Кафедра была в современном стиле и больше напоминала пюпитр для нот. Все, что отделяло Нока от зрителей, — тонкий металлический шест да пара шагов до края сцены. Позади с колосников свисал большой, два с половиной на три метра, экран, на который будут проецироваться фотографии. Прожектора жарко били в лицо, однако Нок все же мог разобрать мистера Хьюза в его гавайке с попугаями в переднем ряду. Там же были отец Абрихей, ееамоуи, брат и толпа других родственников. Про плакаты оказалась не шутка — они, с написанным на них именем девушки, были у всех, свернутые и поставленные за сиденье или разложенные на коленях. И как бы она ни отнекивалась, ей будет приятно их увидеть. Ноку от этого тоже стало чуточку полегче.

Он вытащил из нагрудного кармана рубашки свои записи. Шелест разворачиваемой бумаги, подхваченный микрофоном, разнесся по всему залу.

— Мой проект, — начал Нок, переждав последовавший пронзительный звук, — называется «Не могу держать в себе»…

Аудитория выжидающе молчала. Мистер Хьюз и родные Абрихей с плакатами на коленях смотрели с переднего ряда. Нок Флэнаган, которому не удавалось привлечь внимание собственной семьи за воскресным ужином, стоял сейчас на сцене, и все в огромном, заполненном людьми зале ждали продолжения. Это было слишком. «Я не смогу», — мелькнуло в голове. Все происходящее — просто какой-то обман, анекдот. Несколько месяцев назад, спроси кто-нибудь, что такое галоидное серебро, Нок решил бы, что это какой-нибудь новомодный наркотик, которым закидываются крутые ребята в школе. Судя по разговорам в комнате ожидания, некоторые участники занимались фотографией с начальных классов. У Нока просто нет права здесь находиться. Он вновь сложил записи — дурацкий сверхчувствительный микрофон опять многократно усилил шорох — и повернулся к спасительному занавесу. Однако не успел сделать даже первый шаг, как тишину нарушил громкий скрип где-то в глубине зала.

Одна из двойных дверей открылась, но бивший в лицо свет позволил увидеть только чей-то неясный силуэт, пробирающийся по рядам в поисках свободного места. Створка захлопнулась с металлическим лязгом, тут же со скрипом распахнулась снова, и еще двое опоздавших, пригнувшись и держа друг друга под руку, поспешили по проходу вслед за первым. Следом протиснулась целая семья с маленькими детьми. На руках у женщины ревел младенец. Теперь уже весь зал обернулся взглянуть, кто так грубо прерывает конкурс. Нок застыл на месте, вцепившись в стойку кафедры. Он узнал бы это верещанье где угодно — плакала его племянница Хлоя. Приложив ладонь ко лбу и сощурившись, он всмотрелся в зал. Переступая через чужие ноги, шепотом извиняясь и утихомиривая детей, с гордостью приветствуя стоящего на сцене взмахами рук, по стульям рассаживались все члены семейства Флэнаган — двадцать шесть человек. Двадцать семь, считая Кэрри, а ее, разумеется, никак нельзя было исключать. Та слегка улыбнулась Ноку, спеша к своему месту, и он понял, почему она тоже приехала — потому что Люк, которому оставалась последняя неделя в реабилитационном центре, не мог.

Теперь со всего зала, рассеянные среди толпы, смотрели знакомые бледно-голубые глаза. Как семья сюда добралась? Арендовали автобус? Приехали на веренице машин? Родители планируют ночевать

Однако, скользя глазами по рядам и встречая внимательные взгляды Аннмари, обоих родителей и даже старших сестер, Нок понял — раз они все здесь, значит, считают, что это правильно. Глубоко вдохнув, он начал.

Сперва он заговорил о морском дне. Океанские глубины — самое неизведанное, опасное и чуждое человеку место нашей планеты. Менее исследованное и пригодное для обитания, чем даже поверхность Луны. Место, которое Патрик мечтал однажды увидеть собственными глазами.

Там, рассказывал Нок, тебя окружают создания, состоящие в основном из слизи, сверху давит невообразимая толща воды, а вокруг царит кромешная тьма. Ты вынужден пробираться на ощупь. Ты напуган и отчаянно желаешь уцепиться взглядом хоть за что-то знакомое. Но чуждо здесь все, и, чтобы отогнать страх, ты начинаешь делать хоть что-то.

Нок нажал кнопку на небольшом пульте, полученном от женщины с розовыми волосами.

Ты можешь пытаться отвлечься чем-то однообразным и успокаивающим. На экране появилась первая фотография: мама, раньше времени состарившаяся, заштриховывает картинки в раскраске для взрослых.

Или превратить трагедию в пошлую и глупую историю про призрака. Нок щелкнул снова, показывая картину заброшенной комнаты в доме братства: пыль на пустом столе и пол, усеянный битым стеклом.

Или пить. На экране, таком большом, что видно было даже с дальних рядов, возник Люк, отрубившийся на крыше и лежащий в лучах рассветного солнца.

Однако все это, объяснил Нок, лишь уловки — на самом деле они не работают. Стремясь выбраться отсюда поскорее, ты начинаешь торопиться, что чревато кессонной болезнью. Если не будешь осторожен, у тебя начнется кровотечение из носа и ушей — возможно, даже из внутренних органов. Безрассудство тут не поможет. Подниматься к поверхности нужно медленно и постепенно, не ожидая каких-то чудес. И вооружиться всем необходимым.

Первое, что понадобится, если хочешь выбраться живым, — сила. Найди кого-то, у кого она уже есть, и пусть этот человек тебя научит. Нок щелкнул кнопкой — на экране появилось фото сидящей за столом в своем кабинете на двадцать третьем этаже и смотрящей в камеру Аннмари в деловой блузке с короткими рукавами, из-под которых виднеются обвивающие предплечья татуировки.

Следующее необходимое качество — надежда. Нельзя продолжать плыть, если утратил цель. Изображение сменилось: на снимке был мистер Хьюз — напористо подавшийся вперед, со сползшими на нос очками, увлеченно рассказывающий родственникам Абрихей о «Гернике» на фоне исходящих паром тарелок сдорхои рисом. Человек, который поверил в него, Нока, и, целый год получая от ученика работы одна хуже другой, дал шанс из-за единственной фотографии.

Третье, что нужно — и это очень важно! — любовь. На экране возникла Абрихей в красном платье, стоящая в средоточии света посреди фойе отеля. Нок украдкой покосился влево, откуда та смотрела на него, укрывшись в небольшом пространстве между стеной и занавесом. Девушка застыла, ее рука крепко сжала бархатную ткань. Возможно, говорить о своей любви было еще рано, но какая разница? Патрик одобрил бы, а он был философом и знал в этом толк.

И последнее, что ты должен искать, — прощение. Нок переключил на момент ссоры, тот ужасный портрет родителей, противостоящих Люку. Они все простили тогда сыну, но это что-то значило, только если он сам найдет в себе силы простить себя. Если сможет пройти реабилитацию и встать рядом с чистым взглядом. Тогда любовь близких, всегда остававшаяся неизменной, поможет Люку пройти и остальной путь.

И рано или поздно, добавил Нок, если много трудиться и бороться, при определенном везении однажды ты увидишь тусклый свет в конце длинного водяного туннеля. Не жди чудес. Твое останется с тобой, и того, что случилось, уже не изменить. Теперь это исходные твоей жизни, — научись с ними работать, найди способ остаться собой.

Нок щелкнул, выведя на экран последний снимок — свой автопортрет в проулке за двором. Все вдруг стало легко и просто. Каждая фотография была историей без слов, но помогала сложить слова в историю.

Нок откашлялся. Осталось совсем немного. Он заглянул в свои записи и понял, что почти не пользовался ими. Они были ему не нужны.

И потом ты вдруг почувствуешь. Ничего определенного в этом ощущении не будет, конечно. И ничто — ни время, ни семья, ни даже любовь — тебе его дать не смогут, надеяться глупо. Просто внезапно будто вся энергия мира сойдется здесь и сейчас, в этих волнах и небе, в этих тьме и свете — в тебе.Онснизойдет внутрь тебя, скрытый в твоем сердце, тикающий, как часовой механизм. И подтолкнет тебя, плывущего, вперед, — горя в твоих легких, качая твою кровь. Движимый энергией, сгустившейся вокруг тебя и в тебе, ты рванешься вверх, вверх, и скоро вода из черной станет зеленой, а потом голубой — там, где свет наконец начнет пробиваться сквозь ее толщу. И все же ты пока очень глубоко, и сделать нужно еще так много… Как бы ни продвинулся, дышать сам ты не можешь — ты не рыба и не рожден для этой стихии. Одно ты точно знаешь: над головой у тебя голубеет свет, и именно к нему тебе и надо. «Видишь? — услышишь ты голос того, кто подталкивает тебя туда. — Видишь?» — «Да», — ответишь ты, теперь уже не пытаясь обмануть себя. Потому что это правда. В последнем отчаянном рывке ты протягиваешь руку и, вырвавшись на поверхность, хватаешься за небо. Ты хочешь сказать, какое оно невероятно яркое, хочешь его описать, но у тебя нет слов. А потом понимаешь, что они не нужны —они так знает. После стольких лет, когда ты искал, и жаждал, и надеялся на какой-то знак, он вдруг нашелся — все это время чудесный запечатленный образ был скрыт в тебе самом и только ждал, когда его проявят.

Сноски

Сэр Дэвид Аттенборо (р. 1926) — британский телеведущий и натуралист, создатель и ведущий документальных сериалов о природе на канале «Би-би-си» (с конца 1970-х по настоящее время). Озвучил закадровый комментарий к сериалу «Голубая планета 2» (2017). (Здесь и далее прим. перев.)

В 2016 году «Чикаго Кабс» одержали сенсационную

Корневое пиво (рутбир) — безалкогольный газированный напиток, традиционно изготовлявшийся из коры корней сассафраса (сейчас в основном из искусственного заменителя) с добавлением различных пряностей.

Перефразированная строка из стихотворения уэльского поэта Дилана Томаса «Не уходи покорно в сумрак ночи» (пер. А. Аносова).

Смесь специй в кухнях Эфиопии и Эритреи, обычно включающая красный перец, имбирь, гвоздику, кориандр, душистый перец, руту и ажгон.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге